Евгения Марлитт

Дама с рубинами. Совиный дом

Дама с рубинами

Глава 1

Надев рабочий фартук, тетя Софи принялась снимать белье с высоко натянутых веревок. Сердце ее радовалось: скатерти, полотняные простыни и наволочки были белее свежевыпавшего снега. Надо сказать, что погода с незапамятных времен благоприятствовала отбеливанию полотняных сокровищ почтенного дома «Лампрехт и сын». В главном здании, фасад которого выходил на самую лучшую часть рынка, было достаточно и комнат, и залов, обитателей же было немного, так что в верхнем этаже восточного флигеля не было никакой нужды.

Но люди говорили другое. Несмотря на то, что пристроенная часть, ярко освещенная солнцем, со своими высокими, задернутыми гардинами окнами, казалась такой мирной, она была местом таинственной, постоянной и давней борьбы привидений. Так гласила молва в близлежащих улицах и переулках, и обитатели дома ее не опровергали. Да и к чему: ведь с 1795 года, когда в боковом флигеле скончалась после родов красавица Доротея, госпожа Лампрехт, не было ни одного из слуг, кто хотя бы раз не видел длинного шлейфа белого пеньюара, волочившегося по полу коридора. Потому-то никто и не жил в этом доме, считали люди. Причиной же всей этой чертовщины было нарушение клятвы.

Юстус Лампрехт, прадедушка нынешнего главы семейства, торжественно поклялся своей умирающей жене, госпоже Юдифи, что не женится вторично. Она потребовала этой клятвы будто бы ради двух своих сыновей, но на самом деле из-за безумной ревности не хотела уступать другой своего места рядом с овдовевшим мужем. Однако у господина Юстуса было горячее, страстное сердце, и такое же сердце билось в груди его воспитанницы, жившей у них в доме. Та не желала отказываться от своего возлюбленного и готова была идти за ним хоть в ад, тем более выйти за него замуж назло ревнивой покойнице. Они жили как два голубка, пока в один прекрасный день прелестная молодая госпожа Доротея не удалилась в боковой флигель, где в убранной с княжеской роскошью комнате произвела на свет дочку. Господин Юстус Лампрехт чувствовал себя на верху блаженства.

Была суровая зима, и на дворе трещал жестокий мороз, когда в ночь под Рождество, с последним ударом часов, дверь из коридора в комнату роженицы медленно, торжественно отворилась, и покойница влетела, вся точно окутанная паутиной. Облако в сером платье и кружевном чепце проскользнуло под шелковый балдахин и улеглось на роженицу, словно покойница хотела высосать кровь из ее сердца. У сиделки отнялись со страху руки и ноги, и, вся оледенев от смертельного холода, который исходил от привидения, она лишилась чувств и пришла в себя только когда закричала новорожденная.

Нечего сказать, хорош был рождественский подарок! Дверь в холодный коридор стояла широко открытой, госпожи Юдифи и след простыл, а госпожа Доротея сидела, выпрямившись в постели, вся дрожа от ужаса и стуча зубами; лихорадочный взор ее был прикован к ребенку в люльке. Потом она впала в безумие и через пять дней уже лежала в гробу с мертвым младенцем на руках. Доктора говорили, что мать и дочь умерли вследствие сильной простуды: сиделка по небрежности плохо затворила дверь. Сама же она заснула и видела страшный сон…

Предметом торговли предприятия «Лампрехт и сын» вплоть до конца прошлого столетия было полотно. Торговый дом нередко называли «Тюрингский фуляр»[1], что как нельзя лучше этому соответствовало.

Внутри дом на рынке походил в те времена на пчелиный улей: там царило постоянное движение. Тюки полотен громоздились до самой крыши, тяжело нагруженные фуры вывозили их со двора, и они отправлялись во все стороны света.

Как все меняется! Торговля полотном давно была заменена производством фарфора на фабрике, находящейся в близлежащей деревне Дамбах.

Теперь главой дома «Лампрехт и сын» был вдовец с двумя детьми. Тетя Софи, последняя представительница боковой линии Лампрехтов, вела хозяйство, соблюдая строжайший порядок и бережливость и ни в чем не роняя чести фамилии. Госпожа советница и ее супруг, господин советник, – родители покойной жены господина Лампрехта – жили на третьем этаже главного дома. Старик сдал в аренду свое дворянское поместье, уйдя на покой, но не мог подолгу выносить городской жизни, а потому часто покидал жену и единственного сына и больше проживал в Дамбахе, на деревенском воздухе, где к тому же и лес, и охота были под рукой; здесь в его распоряжении был довольно большой, примыкавший к фабрике зятя павильон, в котором он мог жить сколько угодно.

Поблизости, на ратуше, пробило четыре часа: это было время послеобеденного кофе, которым заканчивалось беление. Огромные корзины мало-помалу наполнились белоснежным бельем, и тетя Софи стала осторожно укладывать в ящики драгоценные старинные полотна. Вдруг ее как ножом полоснуло по сердцу.

– Вот так дела! – вскрикнула она испуганно и смущенно, обращаясь к своей помощнице, старой служанке. – Посмотри-ка, Бэрбэ! Скатерть с «Браком в Кане» порвалась, смотри, какая дыра! Конечно, это же старая вещь. Ее принесла в приданое еще госпожа Юдифь.

Бэрбэ громко кашлянула и украдкой покосилась на окна восточного флигеля.

– Ах, людей, которые не лежат спокойно в могилах, не надо называть вслух по имени, фрейлейн Софи, – упрекнула она ее, понизив голос и неодобрительно покачав головой. – Особенно теперь, когда они опять начали появляться. Кучер видел вчера вечером, как в углу коридора мелькнуло белое платье.

– Белое? Ну так это не было привидением в сером паутинном платье. Толстяк кучер просто дурачит вас там, в людской. Погодите, вот узнает хозяин! Из-за вашей трусости опять начнут болтать бог знает что о его доме. – Она пожала плечами и сложила скатерть. – Мне-то, собственно, все равно. Я даже люблю, когда люди говорят: «Белая женщина в доме Лампрехтов!» Да, Лампрехты настолько древняя и знатная фамилия, что могут позволить себе такую роскошь, как привидение, подобное тем, что живут в замках.

Последние слова, очевидно, были сказаны уже не для служанки. Карие глаза тети Софи весело посмотрели в направлении нескольких лип перед ткацкой – там блестели очки на тонком носу советницы. Старая дама вынесла своего попугая на свежий воздух и охраняла его от кошек; она вышивала, а около нее сидел за выкрашенным белой краской садовым столом ее внук Рейнгольд Лампрехт и писал что-то на грифельной доске.

– Вы, конечно, говорите это несерьезно, милая Софи, – сказала советница, слегка покраснев и строго глядя на нее поверх очков. – Такими священными привилегиями шутить нельзя, это неприлично, более строгие люди сказали бы – демократично.

– Ну да, это похоже на ваших строгих людей, – засмеялась тетя Софи. – Им бы только опять бродить по свету с огнем и мечом. Но почему же, если человек не хочет ползать по земле, как червяк, то он демократ? Выходцы с того света наводят ужас равно на всех людей, не делая никаких различий, и «белая женщина» в любом замке выходит из тлена, как и красавица Доротея, жена прадеда Юстуса.

Старая дама от возмущения сморщила свой тонкий нос. Она отложила пяльцы с вышивкой и подошла к Бэрбэ.

– Как, и кучер тоже видел что-то вчера в коридоре? – спросила она с любопытством.

– Видел, госпожа советница, и даже сегодня не может опомниться от испуга. Он до сумерек натирал полы в парадных комнатах, а когда стал уходить, ему показалось, что позади него тихонько отворилась дверь в коридор, где, госпожа советница, никогда не бывает живой души! Ноги у него как свинцом налились, и он весь похолодел, но все-таки еще нашел силы отойти немного в сторону и оглядеться, когда мимо него по длинному коридору пронеслась тонкая-тонкая фигура, вся в белом с головы до ног.

– Не забудь черных лайковых перчаток, Бэрбэ, – вставила тетя Софи.

– Что вы, фрейлейн Софи, на привидении не было ни одной черной нитки! Долетев до конца коридора, оно превратилось в туман и исчезло, кучер говорит, «как дым, развеянный ветром». Его теперь не затащить туда в сумерки и десяти лошадям.

– Никому и не нужно испытывать его мужество: это настоящая баба со своими россказнями! – сказала тетя Софи, не то смеясь, не то сердясь, и взялась за салфетку, чтобы снять ее с веревки, но бросила и повернулась, пораженная. – Тьфу, пропасть, что это мчится там? Ты вечно шалишь, Гретель!

Под высокий свод ворот въезжала хорошенькая детская коляска, запряженная парой козлов, ими управляла, туго натянув вожжи, девочка лет девяти. Круглая соломенная шляпка с широкими полями слетела у нее на затылок и держалась на лентах, подвязанных под подбородком, образуя венец, какой рисуют на образах, вокруг ее темных локонов, разметавшихся во все стороны от ветра.

Экипаж докатился до лип, под которыми сидел маленький Рейнгольд, и остановился, напугав громко закричавшего попугая; мальчик соскользнул со скамейки.

– Грета, ты не умеешь ездить на моих козлах. Я этого не хочу! – проворчал он слезливо, и его худенькое личико покраснело от гнева. – Это мои козлы, мне их подарил папа!

– Не буду больше, никогда не буду, Гольдхен, – стала уверять его сестра, выходя из «экипажа». – Не сердись! Ведь ты меня любишь? – Мальчик опять влез на скамейку и неохотно позволил ей обнять себя с бурной нежностью. – Ведь Гансу и Вениамину тоже хочется погулять! Бедняжки так долго были заперты в конюшне в Дамбахе.

– И ты в самом деле приехала одна из Дамбаха? – спросила госпожа советница, и в ее голосе послышались страх и негодование.

– Конечно, бабушка! Не может же толстый кучер сесть со мной в детскую коляску! Папа поехал домой верхом, а я должна была ехать в большой повозке с факторшей[2], но я не могла дождаться, пока она кончит торговать.

– Какое безумие! А дедушка?

– Он стоял у ворот и держался за бока от смеха, когда я промчалась мимо него.

– Да, ты и дедушка… Вы оба… – Старая дама вовремя спохватилась, не докончив своего резкого замечания, и указала на платье внучки. – И на что ты похожа? Ты же по городу ехала в таком виде!

Маленькая Маргарита теребила ленты своей шляпки, пытаясь их развязать, и совершенно равнодушно взглянула на вышитый подол своего белого платья.

– Пятна от черники! – сказала она хладнокровно. – И поделом вам: зачем всегда надеваете на меня белые платья? Бэрбэ говорит, что лучше всего носить дерюгу.

Тетя Софи смеялась, ей вторил мужской голос. Почти одновременно с маленьким экипажем во дворе появился красивый девятнадцатилетний юноша, сын советницы, ее единственный ребенок (она была второй женой своего мужа и мачехой покойной госпожи Лампрехт). Молодой человек нес под мышкой связку книг – он возвращался из гимназии.

Девочка бросила на него мрачный взгляд.

– Нет ничего смешного, Герберт, – проворчала она сердито, берясь за вожжи, чтобы ехать к конюшне.

– Хорошо! Слушаю, барышня! Не смею спросить, готовы ли ваши уроки. Кушая чернику, вы вряд ли изволили повторить французский, и могу себе представить, сколько клякс будет в тетради, когда придется второпях писать вечером.

– Ни одной! Я буду внимательна и постараюсь писать хорошо назло тебе, Герберт.

– Сколько раз нужно тебе повторять, непослушное дитя, чтобы ты называла его не «Герберт», а «дядя», – сердито заметила госпожа советница.

– Ах, бабушка, какой он дядя, хотя бы был десять раз папин шурин! – возразила упрямо малютка, нетерпеливо встряхивая густыми темными кудрями, которые падали ей на лоб. – Настоящие дяди должны быть старыми! Я же хорошо помню, как Герберт ездил на козле и бросал мячиком и камнями в окна.

При этой бесцеремонно высказанной детской критике молодой человек покраснел и принужденно засмеялся.

– По тебе плачет розга, дерзкая девчонка, – проговорил он сквозь зубы, смущенно взглядывая на находившийся как раз напротив пакгауз. Несколько покосившаяся внешняя деревянная галерея, которая шла вокруг старого дома перед окнами верхнего этажа, вся заросла густо сплетенными ветвями жасмина, местами образовавшими круглые своды, через которые в комнаты проникали свет и воздух. В одной из таких зеленых ниш мелькало иногда что-то золотым матовым блеском, над балюстрадой поднималась нежная белая рука и задумчиво проводила по золотистым волосам. Но в данную минуту там все было тихо и неподвижно.

Госпожа советница одна заметила взгляд, украдкой брошенный ее сыном. Она не сказала ни слова, но насупилась и демонстративно повернулась спиной к пакгаузу и въезжавшему во двор всаднику. Фигура на коне была весьма величественной. Господин Лампрехт был очень красив: стройный, с густыми черными бровями и небольшой черной бородкой, он был полон достоинства, несмотря на то что каждое его движение выдавало пылкость характера.

– Папа, вот и я! Я приехала на целых десять минут раньше тебя. Мои козлы бежали намного быстрее твоего Люцифера! – торжествовала Маргарита, которая выскочила из конюшни, заслышав цокот копыт по мостовой.

Стук отворяемых ворот вызвал движение и за зеленым трельяжем деревянной галереи над проездом: из-за жасмина выглянула белокурая головка; молодое лицо, сияющее весенней свежестью, и светлое платье девушки так ярко выступали на зеленом фоне листьев, что невольно должны были привлечь к себе все взоры.

Она выглянула из зеленой ниши, будто хотела посмотреть, кто едет; две толстые косы упали на балюстраду, ветер развевал вплетенные в них голубые ленты. На балюстраде, вероятно, лежали цветы, так как при ее быстром движении несколько чудесных роз упали на мостовую к ногам лошади. Та отпрянула назад, но всадник успокоил ее, погладив по шее, и въехал во двор. Он снял шляпу и, глядя прямо перед собой, проехал по цветам, не обратив на них внимания и даже не подняв головы к галерее, чтобы посмотреть, откуда они упали, – господин Лампрехт был гордый человек, и советница сочувствовала жильцам заднего дома, что он мало обращал на них внимания. Но его маленькая дочь думала иначе. Она подбежала к пакгаузу и подняла цветы.

– Вы, наверное, плетете венок, фрейлейн Ленц, – крикнула она на галерею. – Две розы упали. Бросить их вам или принести наверх?

Ответа не последовало – молодая девушка ушла внутрь дома, видимо, испугавшись отпрянувшей лошади.

Лампрехт тем временем спешился и был достаточно близко, чтобы слышать, как советница с неприятным удивлением сказала тете Софи:

– Как могло случиться, что Гретхен познакомилась с этими людьми?

– Я ничего об этом не знаю, но думаю, что она ни разу не была в пакгаузе. У девочки доброе сердце и ничего больше, госпожа советница. Гретель готова услужить всякому – вот настоящая вежливость, не то что у тех, кто наговорит тысячу комплиментов, а в душе дурно думает о других людях. Но, может быть, ребенок просто любит все прекрасное, я сама в этом грешна: как увижу прелестную девушку на галерее, у меня просто душа радуется.

– Ну, это дело вкуса! – заметила небрежно советница. – Я никогда не любила блондинок, – прибавила она тихо. – Впрочем, я ничего не имею против любезности Гретхен, меня даже радует, что и она может быть вежливой. Я, конечно, не принадлежу к тем, кто плохо думает о других, мне этого не позволяет христианская кротость, но я придерживаюсь консервативных взглядов и считаю, что известные границы между людьми должны существовать. Хотя эта девушка и была воспитательницей в Англии, но здесь она только дочь человека, служащего на фабрике, и это должно определять наши отношения с ней, не правда ли, Болдуин? – обратилась она к своему зятю, который поправлял седло на лошади.

Тот поднял голову, и его темные глаза украдкой бросили на кроткую женщину взгляд, полный такой злости, как будто он хотел ее уничтожить.

Ей пришлось подождать, пока он наконец равнодушно ответил, точно думая о другом:

– Вы всегда правы, матушка. Кто бы посмел не согласиться с вами!

Господин Лампрехт надвинул шляпу на лоб и повел лошадь к конюшне, устроенной в бывшей ткацкой.

Глава 2

Под липами между тем происходил довольно громкий разговор. Маргарита положила подобранные ею розы на садовый стол. «Пока фрейлейн Ленц не придет на галерею», – заметила она, становясь коленями на скамейку около маленького брата.

– Посмотри, Грета, – сказал Герберт, показывая на грифельную доску. Лицо его все еще было красным, и говорил он слегка дрожащим, точно не своим голосом. «Вероятно, со зла», – подумала девочка и увидела, как Герберт, очевидно по рассеянности, спрятал одну розу в карман.

Всегда сдержанный молодой человек стал неузнаваем. Бледный, зло сверкая глазами, схватил он маленькую ручку, прежде чем она успела дотянуться до цветка, и отбросил ее, как вредное насекомое.

Девочка пронзительно закричала, а Рейнгольд, испуганный, вскочил со скамейки.

– Что у вас тут такое? – спросил господин Лампрехт, который только что передал лошадь подоспевшему работнику и подходил к столу.

– Он не смеет, это все равно что украсть! – закричала девочка, у которой еще не прошел испуг. – Розы эти принадлежат фрейлейн Ленц.

– Ну и что же?

– Герберт взял белую, самую красивую, и спрятал в карман!

– Что за шалости! Какие глупые шутки, Герберт, – сказала в сердцах советница.

Лампрехт казался разгоряченным от верховой езды, словно вся кровь бросилась ему в голову. Он молча подошел к Герберту, помахивая хлыстом, который все еще держал в руках. С оскорбительно высокомерной, насмешливой улыбкой смерил он покрасневшего, смущенного юношу взглядом прищуренных глаз, которые метали искры.

– Оставь его, малютка, – проговорил он наконец, небрежно пожимая плечами. – Герберт стянул розу для школы, завтра во время урока ботаники он представит своему учителю прекрасный экземпляр «Розы Альба».

– Болдуин… – Голос молодого человека прервался, как будто кто-то схватил его за горло.

– Что с тобой, мой мальчик? – обернулся к нему с иронической поспешностью господин Лампрехт. – Разве неправда, что лучший ученик школы, самый честолюбивый из всех, думает перед выпускным экзаменом только о школьных занятиях? – Он насмешливо рассмеялся, потрепал молодого человека по плечу и повернулся, чтобы уйти.

– Мне надо поговорить с тобой, Болдуин, – закричала ему вслед советница, берясь в который раз за стойку с любимым попугаем. Лампрехт почтительно остановился, хотя не смог скрыть своего нетерпеливого желания уйти. Однако он взял птицу из рук тещи и понес ее в дом, куда впереди них пробежал, как сумасшедший, Герберт: было слышно, что он в несколько диких прыжков очутился наверху каменной лестницы.

– Герберт опять выкрутился! – проворчала Маргарита, ударив в сердцах ручкой по столу. – Я не верю тому, что он должен принести учителю розу. Папа пошутил, это, конечно, глупости.

Она собрала остальные цветы, связала их стебли лентой, которую сняла с головы, и побежала к пакгаузу, чтобы забросить маленький букет на деревянную галерею. Он упал на балюстраду, но никто не протянул за ним руки, нигде не виднелось кисейное платье, и не произнес «благодарю» голос, который так приятно было слышать.

Девочка с недовольным видом вернулась под липы. Во дворе стало необыкновенно тихо. Тетя Софи и Бэрбэ, сняв последнее белье, отнесли доверху наполненные корзины в дом, работник, заперев конюшню, ушел с какими-то поручениями со двора, а маленький тихий мальчик опять сидел на скамейке и с завидным усердием выводил буквы на грифельной доске.

Маргарита села около него и, сложив на коленях худенькие загорелые ручки, стала болтать беспокойными ножками, следя глазами за полетом ласточек.

Между тем вернулась Бэрбэ, вытерла тряпкой садовый стол, постелила скатерть и поставила поднос с чашками. Затем начала снимать и сматывать веревки. Время от времени она бросала сердитые взгляды на девочку, которая, совершенно не стесняясь, упорно смотрела на окна верхнего этажа страшного дома: старой кухарке это казалось дерзким вызовом, который нагонял на нее легкую дрожь.

– Бэрбэ, Бэрбэ, обернись скорей, посмотри, там кто-то есть! – закричала вдруг малютка, спрыгивая со скамейки и указывая пальцем на одно из окон комнаты, где умерла Доротея. Невольно, как будто ее толкнула какая-то посторонняя сила, Бэрбэ быстро повернулась к указанному месту, выронив от страха из рук клубок веревок.

– Боже мой! Занавеска качается… – пробормотала она.

– Вздор, Бэрбэ, если б она только качалась, это было бы от сквозняка, – наставительно сказала Маргарита. – Нет, там, посередине, – она опять указала на окно, – занавеска раздвинулась и кто-то выглянул, но как же это могло быть, ведь там никто не живет?

– Видно, опять привидение взялось за свое… Та женщина, чей портрет висит в гостиной, – пробормотала Бэрбэ.

– Не смей рассказывать глупости детям, Бэрбэ, тетя Софи не велит! – закричала рассерженная Маргарита, затопав ногами. – Посмотри, как испугался Гольдхен! – Она обвила руками шею мальчика, слушавшего их с широко открытыми, полными страха глазами, и начала его успокаивать, как взрослая. – Поди ко мне, бедный мальчик, не бойся, не слушай того, что говорит глупая Бэрбэ. Привидений не бывает на свете, это все вздор!

В эту минуту пришла из дома тетя Софи, принесла кофе и поставила на стол большой круглый, посыпанный сахаром пирог.

– Гретель, дитя мое, что у вас тут такое? – спросила она, между тем как Бэрбэ побежала за укатившимся клубком веревок.

– Там, в комнате, кто-то был!

Тетя Софи, начавшая уже разрезать пирог, вдруг остановилась. Она обернулась и бросила быстрый взгляд на окна флигеля.

– Там, наверху? – спросила она, чуть улыбнувшись. – Да ты грезишь наяву, детка.

– Нет, тетя, там правда был кто-то. В том месте, где занавеси краснее, они раздвинулись, я видела даже белые пальцы, которые их раздвигали, и на мгновение мелькнула голова с белокурыми волосами!

– Это солнце, Гретель, ничего другого, – хладнокровно возразила тетя Софи, продолжая нарезать пирог. – Оно играет на стеклах и вводит в обман. Если бы у меня был ключ, мы бы сейчас же пошли туда с тобой и убедились, что там никого нет и тебе только показалось, глупышка. Но ключ у папы, с ним теперь бабушка, и я не буду им мешать.

– Бэрбэ говорит, что выглянула женщина, портрет которой висит в красной гостиной, что она бегает по дому и пугает людей, – пожаловался Рейнгольд плаксивым голосом.

– Вот оно что! – сказала тетя Софи и, положив нож, посмотрела через плечо на старую кухарку, которая старательно наматывала веревки на гигантский клубок. – Ну уж хороша ты, Бэрбэ, настоящая подколодная змея! Что тебе сделала бедная женщина в красной гостиной, что ты пугаешь ею правнуков? – строго сказала тетя Софи. Она налила детям кофе, положила им по куску пирога и пошла высвободить розовый куст от веревок, которыми его замотала рассвирепевшая Бэрбэ.

– Но, как Бог свят, никакое не солнце! Уж я разузнаю, кто там бродит по коридору и прокрадывается в комнату, – прошептала про себя скептически малютка, сидя за столом и уплетая пирог.

Глава 3

– Я хочу поговорить с тобой, Болдуин. Прошу тебя, удели мне несколько минут, – сказала советница, а с тех пор как господин Лампрехт имел честь назваться ее зятем, просьбы равнялись для него приказаниям, и он всегда почтительно их выполнял.

Советница направилась к одному из маленьких, стоявших в глубоких оконных нишах кресел, полускрытых складками и кружевами шелковых гардин. Она привыкла с этого места смотреть на зятя, когда он сидел за небольшим письменным столом с изящным чернильным прибором.

– Ах, это восхитительно! – воскликнула старуха, остановившись около стола и глядя на лежащий на нем портфель.

Действительно, на медальоне, украшавшем портфель, с изумительным искусством были изображены переплетающиеся между собой нежные ростки папоротника и просвечивающая сквозь них низкая лесная поросль.

– Оригинальная идея и прелестное исполнение, – прибавила советница, рассматривая рисунок в лорнет. – Вот колокольчик тянется из своей чашечки и ягода земляники… Удивительно мило! Вероятно, это работа женщины, не правда ли, Болдуин?

– Возможно, – сказал он, пожимая плечами. – Промышленность использует теперь многие тысячи женских рук.

– Так это придумано не лично для тебя?

– Скажите мне, кто из всех наших знакомых дам был бы в состоянии сделать такую художественную, требующую громадного терпения работу, к тому же для человека, сердце которого для них навсегда закрыто?

Он отошел к другому окну, между тем как старая дама удобно устраивалась в маленьком мягком кресле.

– Ну да, в этом ты, пожалуй, прав, – сказала она, улыбаясь, тем равнодушным тоном, которым говорят о давно известных, неоспоримых истинах. – Фанни унесла с собой в могилу твою клятву в вечной верности. Третьего дня опять зашел об этом разговор при дворе. Герцогиня вспомнила о том времени, когда моя бедная дочь была еще жива и возбуждала своим счастьем всеобщую зависть, а герцог заметил, что ни к чему превозносить доброе старое время и сравнивать с нашим, что теперь бывают люди еще более благородные. Например, уважаемый всеми Юстус Лампрехт, которого даже боялись за его строгость, открыто нарушил в молодости клятву верности, правнук же как бы пристыдил его, доказав свою верность и твердость характера.

При словах тещи Лампрехт опустил глаза. Казалось, он на минуту потерял почву под ногами, утратил свою гордую самоуверенность, смелость и сознание того, что он богат и силен, – он стоял, словно пристыженный строгим выговором, низко опустив голову и до крови кусая губы.

– Ну что же, Болдуин! – воскликнула советница и наклонилась, всматриваясь, будто пыталась понять, отчего он так тихо стоит в оконной нише. – Разве тебя не радует такое лестное мнение о тебе при дворе?

Шуршание шелковых гардин, когда он отходил от окна, заглушило вырвавшийся у него глубокий вздох.

– Герцог, кажется, больше ценит в других эти благородные качества, чем в себе самом, – он женился во второй раз, – произнес он с горечью.

– Подумай, что ты говоришь! – накинулась на него с испугом старая дама. – Слава Богу, что мы одни и нас никто не слышит! Нет, я просто не понимаю, как ты можешь позволять себе подобную критику, – прибавила она, качая головой. – Да и здесь совсем другое дело! Первая супруга герцога была очень болезненна.

– Прошу вас, не горячитесь, матушка, и оставим этот разговор.

– Оставим этот разговор! – передразнила она его. – Тебе хорошо говорить. Ты застрахован от искушения. После Фанни тебя никто не может заинтересовать. Что же касается герцогини Фредерики, то, напротив, она была…

– Зла и дурна.

Господин Лампрехт сказал это только для того, чтобы перевести разговор на другую тему, не касающуюся его лично.

Она опять неодобрительно покачала головой.

– Я бы не позволила себе таких выражений – блеск высокого происхождения украшает и примиряет со многим. Кроме того, как я уже сказала, здесь большая разница: герцога не связывало никакое обещание, он был свободен и имел право вступить во второй брак.

Сказав это, она опять откинулась на спинку кресла и спокойным, мягким движением руки отодвинула от лица кружева своего чепчика, потом сложила руки на коленях и задумчиво опустила глаза.

– Вообще, ты не можешь судить о подобных дилеммах, милый Болдуин. Фанни была твоей первой и единственной любовью, и мы с радостью отдали за тебя нашу дочь. Твои родители плакали от счастья, когда ты с нею обручился; они называли тебя своей гордостью, потому что сердце твое всегда стремилось ко всему высокому и никакие заблуждения молодости не могли заставить тебя увлечься чем-то низким. – Она вдруг замолчала, тяжело вздохнув, и устремила печальный взор в пространство. – Один Бог знает, какой заботливой, верной своему долгу матерью была я всегда, не хуже твоих родителей, и вот теперь должна быть свидетельницей того, как мой сын сбивается с пути. Герберт доставляет мне много огорчений в последнее время.

– Ваш примерный сын, матушка? – воскликнул Лампрехт.

– Гм-м, – откашлялась советница и даже приподнялась в раздражении. – Да, он еще остался примерным сыном во многих отношениях.

– Великая цель его жизни – при дворе, это я всегда говорил. Он будет подниматься все выше и выше, пока не обгонит всех других и не признает выше себя только главу государства.

– Ты этого не одобряешь?

– Боже сохрани! Я так не сказал, хорошо, если у него хватит на это сил. Но сколько людей отказываются от своих убеждений, лицемерят, льстят сильным мира сего, чтобы из низкопоклонствующих лакеев с довольно ограниченными умственными способностями превратиться впоследствии во влиятельных людей!

– Ты так презрительно отзываешься о верности, преданности и самоотверженности, – сказала сердито старая дама. – Но спрошу тебя: неужели ты можешь быть настолько зол и дерзок, чтобы не признавать достойным одобрения стремление к высшим сферам? Я ведь прекрасно знаю, как тебе приятны приглашения в аристократические дома, и не припомню, чтобы ты когда-нибудь противоречил господствующим там мировоззрениям.

На это резкое, но справедливое замечание господин Лампрехт ничего не возразил. Он упорно смотрел на висевший перед ним на стене пейзаж и спросил после короткой паузы:

– В чем же вы упрекаете Герберта?

– В унизительном волокитстве, – вспылила советница. – Не будь это слишком грубо и вульгарно, я бы сказала, чтоб эта Бланка Ленц провалилась в преисподнюю. Мальчик постоянно стоит у окон галереи и смотрит на пакгауз. А вчера сквозняк на лестнице принес к моим ногам розовый листок, который, вероятно, выпал из тетради влюбленного юноши и на котором был написан, как и следовало ожидать, пламенный сонет Бланке. Я просто вне себя!

Лампрехт стоял все в той же позе, повернувшись спиной к теще, но вдруг взмахнул сжатой в кулак рукой, словно стегнул кого-то воображаемым хлыстом.

– Молокосос! – проворчал он, когда теща в изнеможении замолчала.

– Не забудь, что этот молокосос еще и знатного происхождения, – тут же заметила она, подняв палец.

Лампрехт резко засмеялся:

– Простите, милая матушка, но я не могу, при всем моем желании, считать опасным обольстителем безбородого сына господина советника, несмотря на ореол его рождения.

– Предоставь об этом судить женщинам, – раздраженно сказала советница. – Я имею основание думать, что во время своих ночных прогулок он бродит под деревянным балконом этой Джульетты.

– Он осмеливается? – перебил Лампрехт, и его красивое лицо до неузнаваемости исказилось от гнева.

– Осмеливается по отношению к дочери маляра? Ты бог знает что говоришь! – воскликнула, в свою очередь, глубоко возмущенная старуха. Но зять не стал выслушивать потока ее раздраженных слов, который должен был за этим последовать, а отошел к окну и начал так сильно барабанить пальцами по стеклу, что оно зазвенело.

– Скажи мне, бога ради, Болдуин, что с тобой? – спросила советница несколько смягченным, но все же раздосадованным тоном, идя следом за ним.

– Как вы этого не понимаете, матушка? – спросил он вместо ответа. – В моих владениях, даже в моем собственном доме, мальчишка, школьник вызывает на свидания, а я, по-вашему, не должен возмущаться? Не будем сердиться, матушка! – сказал он спокойнее, презрительно пожимая плечами. – С подростком, который должен бы знать только свой греческий и латынь, нетрудно справиться. Разве я говорю неправду?

– Вот видишь, мы с тобой одного мнения, хотя ты слишком жёсток в выражениях, – с видимым облегчением воскликнула советница.

– Чтобы жениться на дочери живописца по фарфору… Возможно ли? Его превосходительство наш будущий министр… – рассмеялся Лампрехт.

– Карьера Герберта вызывает у тебя сегодня едкую насмешку. Но чему быть – того не миновать, – сказала она колко. – Оставим это, однако, теперь главное, чтобы он хорошо выдержал экзамен. И наша священная обязанность устранить все, что может его отвлечь, и, конечно, прежде всего надо удалить его от объекта этой несчастной любви в пакгаузе. Я вообще не понимаю, почему эта девушка так зажилась в Тюрингии, – продолжала советница. – Сначала говорили, что она вернется в Англию и приехала только на четыре недели к своим родителям отдохнуть. Но прошло уже шесть недель и я, как ни слежу, не вижу никаких приготовлений к отъезду. Таких родителей надо хорошенько проучить, Господи прости! Девушка буквально ничего не делает целыми днями: поет и читает, прыгает туда-сюда да втыкает цветы в свои рыжие волосы, а мать восхищается ею и в поте лица наглаживает каждый день на галерее ее светлые платья, чтобы принцесса была обольстительно-кокетливо одета. И к этому-то блуждающему огоньку устремлены все мысли моего бедного мальчика! Она непременно должна уехать отсюда, Болдуин!

Листы книги зашуршали под быстро переворачивающими их пальцами.

– Не отправить ли ее в монастырь?

– Убедительно прошу тебя оставить шутки, когда мы говорим о серьезном и даже оскорбительном деле. Мне все равно, куда она отправится, говорю только, что она должна уехать из нашего дома.

– Из чьего дома, матушка? Это, насколько мне известно, дом Лампрехтов, а не имение моего тестя, к тому же живописец Ленц живет довольно далеко, на том дворе.

– Да, вот это и непонятно, – прервала она его, делая вид, что не слышала предыдущего замечания. – Не помню, чтобы пакгауз когда-нибудь был обитаем.

– Но теперь там живут, милая матушка, – сказал он с хорошо разыгранным хладнокровием, небрежно бросая книгу на маленький столик.

Дама пожала плечами.

– К сожалению, да. И еще для этих людей там стены оклеили новыми обоями. Ты начинаешь баловать своих рабочих.

– Живописец – не заурядный рабочий.

– Какая разница? Он красит чашки и трубки и заслуживает, по-твоему, жить в доме хозяина, в отличие от других? Ведь в Дамбахе места достаточно.

– Когда год тому назад я нанимал Ленца, он поставил мне непременное условие, чтобы я позволил ему жить в городе, потому что у его жены хроническая болезнь, которая требует иногда немедленной врачебной помощи.

– Вот оно что! – Советница на минуту замолчала, потом заявила коротко и решительно: – Согласна, против этого ничего нельзя возразить. С меня было бы довольно, если бы эта кокетка перестала порхать по галерее и голос ее не раздавался бы во дворе. Ведь есть же в городе квартиры для бедных людей!

– Вы бы желали, чтобы я ни с того ни с сего выгнал Ленца из его тихого убежища только потому, что у него красивая дочь? – В глазах Лампрехта сверкнул мрачный огонь, когда он взглянул на старуху. – Все мои люди подумали бы, что Ленц в чем-то провинился, а я этого не желаю и ни за что не сделаю, выкиньте подобные мысли из головы, матушка!

– Но, боже мой, надо же что-то делать, так не может продолжаться! – воскликнула она почти с отчаянием. – Мне остается только пойти к ним самой и постараться уговорить девушку уехать. Я не постою даже за деньгами, если понадобится.

– Вы действительно думаете так сделать? – В его голосе послышался испуг. – Вы будете смешно выглядеть, а главное, подорвете этим странным поступком мой авторитет как хозяина. Можно будет подумать, что судьба моих служащих зависит от ваших частных интересов. Я этого не потерплю. – Он приостановился, почувствовав, что зашел слишком далеко в разговоре с чувствительной дамой. – Я всегда считал за счастье, что родители моей покойной жены живут у меня в доме, – прибавил он уже с бо́льшим самообладанием. – Ваша власть в нашем домашнем обиходе была всегда полной и безграничной, я остерегался в чем-нибудь ущемить ваши права, но требую, чтобы вы не вторгались в мою область. Простите, милая матушка, но между нами могут возникнуть по этому поводу неприятности, что было бы нежелательно для нас обоих.

– Ты горячишься понапрасну, мой милый, – холодно перебила советница, заставив его замолчать движением руки. – В сущности же ты отстаиваешь так упорно только свой каприз, потом тебе будет совершенно все равно, где и как живет живописец Ленц с семейством. Я тебя хорошо знаю. Но, как бы то ни было, я уступаю. Конечно, у меня не будет с этих пор ни минуты покоя, я всегда буду настороже.

– Вы найдете во мне самого верного союзника, будьте покойны, матушка, – сказал он с сардонической улыбкой. – Даю вам слово, что не будет больше ни ночных прогулок, ни высокопарных сонетов. Я как полицейский буду следовать по пятам за влюбленным юношей, положитесь на меня.

Дверь в галерею чуть слышно отворилась, в зале раздались быстрые, вприпрыжку, шаги.

– Можно войти, папа? – послышался голосок Маргариты, и пальчики ее что есть силы застучали в дверь.

Лампрехт отворил и впустил обоих детей.

– Дитендорфское печенье вы съели еще вчера, лакомки этакие, а теперь не осталось никаких сладостей.

– Нам ничего и не надо, папа. У нас внизу есть сладкий пирог, – сказала девочка. – Тетя Софи просит дать ей ключ от комнаты в конце коридора, которая всегда заперта.

– Оттуда только что смотрела во двор женщина из красной гостиной, – добавил Рейнгольд.

– Что за бессмыслица, и что должен значить этот вздор о женщине из красной гостиной? – сердито спросил Лампрехт, не сумев, однако, скрыть напряженного ожидания ответа.

– Это только рассказывает глупая Бэрбэ, папа! Она страшно суеверна, – ответила Маргарита и поведала о том, что видела, как в окне появился большой просвет посредине спущенных гардин и в образовавшейся широкой темной щели показались белые пальцы и голова со светлыми волосами. Тетя Софи уверяет, что это был отблеск солнца, но она, Маргарита, этому не верит.

Господин Лампрехт отвернулся во время рассказа и опять взял отброшенный было миниатюрный томик, чтобы поставить его на книжную полку.

– Конечно, это было солнце, глупышка, тетя Софи совершенно права, – сказал он и, поставив наконец с необыкновенной аккуратностью книгу на место, повернулся к девочке. – Рассуди сама хорошенько, дитя мое, – продолжил он и постучал, улыбаясь, пальцем по ее лбу. – Ты приходишь ко мне за ключом от запертой комнаты, и он действительно у меня, висит вон в том шкафу вместе с другими ключами. Как же могло попасть туда какое-нибудь существо, ведь не через дверную же щель?

Девочка стояла молча и задумчиво смотрела прямо перед собой. Видно было, что она не убеждена, на ее круглом упрямом личике было ясно написано: «Что ни говори, я это видела собственными глазами!»

Советница многозначительно покачала головой, бросив выразительный взгляд на зятя, и прижала руки к груди.

– Только бы за всем этим не скрывалось чего-нибудь между Гербертом и теми людьми! Одна мысль об этом приводит меня в бешенство.

– Черт возьми! Неужели вы думаете, что такое возможно? – сказал Лампрехт, поглаживая бороду. – Тут действительно понадобятся глаза и уши Аргуса. Вечные россказни нашей прислуги мне и так надоели до тошноты. О доме пойдет дурная слава. Я нахожу, что сделали большую ошибку, оставив флигель пустующим, из-за этого с годами и укреплялись бабьи слухи. Но я положу этому конец. Можно было бы поселить там сейчас же несколько рабочих с фарфорового завода, но им придется ходить по галерее мимо моих дверей, а я не выношу шума. Однако, чтобы скорее покончить с этим, я сам поселюсь на некоторое время в комнатах госпожи Доротеи.

– Это, конечно, было бы радикальным средством, – заметила, улыбаясь, советница.

– Надо сделать еще запирающуюся дверь, которая отделила бы коридор от галереи, тогда эти трусы, приходя наверх, не будут коситься за угол и выдумывать какие-то видения. Я этим обязательно займусь.

Лампрехт взял бонбоньерку с письменного стола.

– Ну, вот вам, все-таки вы получили конфеты, – сказал он, высыпая их в руки детям. – А теперь идите вниз. Папе надо много писать.

– А ключ, папа? Разве ты забыл? – спросила маленькая Маргарита. – Тетя Софи хочет там открыть окна. Она говорит, что дождя не будет, так пусть ночью хорошенько проветрится, а завтра будут мыть полы в комнатах и в коридоре.

Лампрехт покраснел от досады.

– Это вечное мытье становится просто невыносимым! – воскликнул он, нервно проводя рукой по густым волосам. – Недавно в галерее было настоящее наводнение, у меня еще и сейчас шумит в ушах, так там скребли мочалками. К чему все это? Пойди вниз, Гретхен, и скажи тете, что это еще успеется, я сам поговорю с ней.

Дети убежали, и советница натянула пелерину, намереваясь уйти. Она довольно холодно простилась с зятем – мучившая ее забота не исчезла, живописец тверже, чем когда-либо, сидел в пакгаузе, а всегда рыцарски вежливый зять оказался несносно упрямым. Вот и теперь, несмотря на почтительный поклон при прощании, в глазах его не было и тени раскаяния или сознания своей вины – они выражали только нетерпеливое желание поскорее остаться одному. Она вышла, шурша платьем, видимо рассерженная.

Лампрехт неподвижно стоял посреди комнаты, ожидая, когда хлопнет дверь галереи и маленькие ноги в золотистых башмаках протопают по ступеням. Когда наконец замер последний звук на лестнице, он одним прыжком очутился возле письменного стола, схватил миниатюру, прижал ее к груди, потом к губам, провел ладонью несколько раз по рисунку, словно хотел стереть с нее взгляд старой дамы, и запер в ящик стола. Все это было делом нескольких секунд, затем комната опустела, розовый свет погас, и она стала мало-помалу наполняться легкими вечерними тенями.

Глава 4

В общей комнате[3] тетя Софи привольно расположилась у окошка и занялась починкой поврежденной скатерти «Брак в Кане». Ей нелегко было привести в первоначальный вид черты лица распорядителя пира, чтобы не было заметно штопки. Рядом, с домашними уроками устроились Маргарита и Рейнгольд.

Под окном со стороны рынка подрались две маленькие нищенки. Маргарита достала из кармана полученные от отца конфеты, наклонилась через подоконник и высыпала их в подставленные фартучки нищенок.

– Умница, Гретель! – сказала тетя Софи. – Вы в последнее время и так слишком много едите сладкого, а для бедных детей это большая редкость.

Относительно того, что дети ели в последнее время слишком много лакомств, тетя была совершенно права. Им даже опротивели сладости.

Как переменился папа! Раньше они проводили целые часы у него наверху; он катал их на спине, показывал и объяснял картинки, рассказывал сказки, делал бумажные кораблики, а теперь? Теперь, когда они приходили, он все бегал взад-вперед по комнате, часто смотрел на них сердито, говорил, что они ему мешают, и отправлял вниз. Иногда он забывал о присутствии детей, хватался за голову, топал ногами, потом, опомнившись, совал им в руки и карманы сладости и приказывал уходить, так как ему надо писать, много писать. Глупое писание, уже от этого одного оно всякому опротивеет!

Вследствие неприятных мыслей и особенно полного ненависти заключения перо было глубоко всажено в чернильницу, и на бумаге появилась громадная клякса.

– Ах ты, несчастная! – побранила ее, поспешно подходя, тетя Софи.

Промокательная бумага была под рукой, но, когда стали искать перочинный ножик, прежде чем тетя Софи успела что-либо сообразить, девочка уже выбежала из комнаты, чтобы попросить у папы его ножик.

Через несколько мгновений она стояла в сильном смущении наверху, около его комнаты.

Дверь была заперта, ключ вынут, и через замочную скважину девочка могла видеть, что никто не сидел на стуле за письменным столом. Что же это такое? Значит, папа сказал неправду, что ему надо много писать? Он вовсе не писал, его даже не было дома!

Девочка осмотрелась в обширной галерее: она была ей хорошо знакома, но в эту минуту показалась какой-то новой, другой. Она часто бегала и играла тут с Рейнгольдом, но никогда не бывала здесь одна.

Теперь же Маргарита оказалась в одиночестве, около нее не было маленького брата, который оттаскивал бы ее назад за юбку или испуганно кричал, чтобы она вернулась.

Она шла все дальше по коридору и только хотела остановиться перед одним из шкафов, как вдруг явственно услышала, будто кто-то поворачивает дверную ручку совсем рядом с ней. Малютка прислушалась, с радостным удивлением приподняла плечи, тихонько рассмеялась и скользнула в темное место между двумя шкафами, откуда наискосок была видна дверь в противоположной стене. Интересно будет посмотреть, какие глаза сделает тетя Софи, когда она ей расскажет, что это было вовсе не солнце. Тогда наконец она поверит Гретель, что то была Эмма, – как она ни притворяется, что боится, а все ж таки это она была там, в комнате. Ее надо напугать, да хорошенько, ей будет поделом.

В эту минуту дверь неслышно отворилась и с ее высокого порога на пол коридора ступила маленькая ножка, потом кто-то весь в белом скользнул в узкую щель приоткрытой двери.

Правда, не было видно ни белого фартука с нагрудником, ни кокетливо подобранного платья горничной с оборками – фигура была с головы до ног окутана густой вуалью, обшитый кружевом край которой волочился даже по полу. Но это все же была Эмма, желавшая всех напугать, – у нее были такие маленькие ножки в хорошеньких башмачках с высокими каблучками и бантиками. Броситься на нее! Вот будет славно!

Ловко, как котенок, девочка выпрыгнула из своей засады, помчалась за поспешно удаляющейся фигурой, набросилась на нее сзади всей тяжестью своего тела и обхватила обеими руками, причем правая ручка сквозь вуаль попала в мягкие волны падающих ниже талии волос. Маргарита крепко вцепилась в них и так грубо дернула в наказание за глупую шутку, что закутанная голова пригнулась к спине.

Раздался испуганный и вслед за тем жалобный крик боли. Все случилось потом с такой поразительной быстротой, что малютка никогда впоследствии не могла дать себе в этом отчет. Она почувствовала только, что ее схватили, резко встряхнули, потом ее маленькое тельце было отброшено, словно мячик, на довольно большое расстояние, почти к началу коридора.

Здесь она лежала некоторое время, ошеломленная, с закрытыми глазами, и когда наконец подняла веки, то увидела смотревшего на нее отца. Но она едва узнала его, испугалась и опять невольно закрыла глаза, инстинктивно чувствуя, что может совершиться нечто ужасное, – вид у отца был такой, как будто он хотел задушить или растоптать ее.

– Встань! Что ты тут делаешь? – заговорил он с ней не своим голосом, резко схватив и поставив на ноги.

Она молчала, страх и неслыханно грубое обращение сковали ее уста.

– Ты слышишь меня, Грета? – спросил он, несколько овладев собой. – Я хочу знать, что ты тут делала.

– Я пошла сначала к тебе, папа, но дверь была заперта, и тебя не было дома.

– Не было дома? Что за вздор! – сердито сказал он, направляя ее к выходу. – Дверь вовсе не была заперта, ты просто не сумела ее открыть. Я был здесь, в красной гостиной, – он показал на дверь, мимо которой тащил ее, – когда услышал твой крик.

– Но ведь я не кричала, папа, – сказала Маргарита, подняв на отца широко открытые удивленные глаза.

– Не ты? А кто же мог кричать? Не будешь же ты меня уверять, что здесь был еще кто-нибудь, кроме тебя!

Он сильно покраснел от гнева и нетерпения и смотрел на нее с угрозой. Он думал, что она солгала! Правдивую девочку до глубины души оскорбило подобное предположение.

– Я ни в чем не желаю уверять тебя, папа. Я говорю правду! – храбро заявила она, глядя в его пылающие гневом глаза. – Это правда, здесь наверху кто-то был, какая-то девушка, она вышла из той комнаты, знаешь, где я видела в окне голову со светлыми волосами. Да, она вышла из той комнаты, и на ней были башмачки с бантиками, я слышала, как стучали ее каблуки по полу, когда она убегала.

– Какое-то безумие!

Он опять шагнул по коридору. Розовое вечернее облачко уплыло дальше, и в высокое маленькое окошко смотрело сразу поблекшее небо. Серые сумерки спустились в длинный коридор.

– Видишь ли ты там что-нибудь, Грета? – спросил он, стоя позади и тяжело надавливая обеими руками на плечи ребенка. – Нет? Опомнись же, дитя. Ведь девушка, о которой ты говоришь, не могла убежать через галерею – мы загораживали ей дорогу, а все двери заперты, я это хорошо знаю, потому что у меня от них ключи. Ей оставалось только вылететь через окошко там, наверху, но разве это возможно?

Видимо, успокоившись, он взял дочь за руку, подвел к одному из окон галереи и, вынув носовой платок, стал вытирать с ее лица слезы, вызванные предшествующим испугом. При этом взгляд его выражал сочувствие.

– Понимаешь ли ты теперь, какой была дурочкой? – спросил он, улыбаясь и заглядывая ей в глаза.

Она порывисто обвила его шею своими маленькими ручками.

– Я так люблю тебя, так люблю, папа! – уверяла она со всем жаром горячего детского сердца, прижавшись худеньким загорелым личиком к его щеке. – Но не думай, что я солгала. Я не кричала, это она! Я думала, что это Эмма, и хотела напугать ее. Но у Эммы не такие длинные волосы, я только сейчас сообразила. Рука моя еще пахнет розами от косы, которую я держала, – от девушки пахло, как от чудесной розы. Да, это была не Эмма, папа. Через маленькое окошко, конечно, никто не может вылететь, но, может быть, дверь на лесенку, знаешь, которая ведет на чердак пакгауза, была не заперта.

– Упрямая девчонка! – воскликнул отец в сердцах; его лицо становилось все мрачнее. – Бабушка права, говоря, что тебя плохо воспитывают. Чтобы настоять на своем, ты выдумываешь всякие небылицы. Кому нужно прятаться в полном крыс и мышей чулане только для того, чтобы напугать и подразнить такую маленькую девочку, как ты? Я знаю, ты проводишь слишком много времени с прислугой, и она забила тебе голову своими бабьими сказками, о которых ты потом грезишь целый день. Кроме того, ты ведешь себя как сорванец, а тетя Софи слишком мягка и снисходительна. Бабушка давно просила меня положить этому конец, и я исполню ее просьбу. Года два под чужим руководством сделают тебя кроткой и воспитанной.

– Я должна уехать? – воскликнула девочка.

– Только на два года, Грета, – сказал он мягче. – Будь благоразумна! Я не могу тебя воспитывать, бабушка, при ее расстроенных нервах, не может быть постоянно с тобой и выносить твой буйный нрав, а тетя Софи… На ней лежит все хозяйство, и ей некогда заниматься тобой как следует.

– Не делай этого, папа! – перебила она его с твердой решимостью, удивительной для ребенка. – Да это и не поможет – я вернусь!

– Увидим.

– Ах, ты не знаешь, как я могу бегать! Помнишь, ты подарил господину в Лейпциге нашего Волчка, и однажды утром добрый старый пес очутился у нас перед дверями, полумертвый от усталости и страшно голодный? Он истосковался, перегрыз веревку и убежал – я сделаю то же.

Надрывающая сердце улыбка мелькнула на дрожащих губах девочки.

– От тебя всего можно ожидать, настолько ты необузданна. Но ты должна будешь покориться, с такими упрямицами расправа коротка, – сказал отец строго, а сам отвернулся и, делая вид, что смотрит во двор, беспокойно поглядывал искоса на дочь, личико которой выражало страшное душевное волнение.

Вдруг, как бы повинуясь какой-то непреодолимой силе, он быстро наклонился и нежно погладил мягкую, лихорадочно пылающую щечку ребенка.

– Будь моей доброй девочкой! – уговаривал он ее. – Я сам отвезу тебя, мы поедем вместе. У тебя будут красивые платья, как у принцесс.

– Ах, подари их лучше какой-нибудь другой девочке, папа! – возразила малютка упавшим голосом. – Я не умею их беречь, запачкаю или разорву. Бэрбэ всегда говорит: «На этого бесенка жаль что-нибудь надевать», и она говорит правду. Да я и не хочу быть такой, как девочки в замке, – она вызывающе подняла голову и перестала теребить свои пальцы. – Я их терпеть не могу, потому что бабушка всегда так перед ними приседает…

По лицу Лампрехта скользнула саркастическая улыбка, тем не менее он сказал строгим тоном:

– Грета, вот такими-то словами ты и приводишь в отчаяние бабушку! Ты невоспитанная девочка с дурными манерами, тебя приходится стыдиться. Как раз пора увезти тебя отсюда.

Девочка подняла на него свои блестящие от слез выразительные глаза.

– Маму тоже увозили, когда она была маленькой? – спросила она, с трудом удерживаясь от плача.

Кровь бросилась ему в лицо.

– Мама всегда была благонравным, послушным ребенком, ее не надо было увозить. – Он говорил, понизив голос, как будто кроме него и дочери здесь был еще кто-то, кто мог их слышать.

– Как было бы хорошо, если бы мама не умирала! Она, правда, брала Гольдхена на колени чаще, чем меня, но никто не говорил тогда, что меня надо куда-нибудь отправить. Мамы всегда лучше бабушек. Когда бабушка уезжает на морские купания, то всегда так радуется, что даже забывает хорошенько проститься с нами. Она же не знает, как дети любят всех и все – и наш дом, и Дамбах.

Девочка остановилась, ее маленькое сердце готово было разорваться при мысли о разлуке. Прижавшись головкой к оконному стеклу, она с мольбой заглядывала в глаза высокого мужчины, барабанившего пальцами по подоконнику и, видимо, старавшегося побороть свое волнение.

Тот не отвечал на красноречивую жалобу ребенка, бесцельно блуждая взором по открывающемуся перед ним далекому ландшафту. Отведя от него глаза, он вздрогнул и перестал барабанить. Папа испугался, но чего?

Малютка подняла на него глаза с настойчивой мольбой:

– Ты еще любишь меня, папа?

– Да, Грета. – Но он не взглянул на нее, по-прежнему устремив взгляд в какую-то точку перед собой.

– Так же, как ты любишь Рейнгольда? Да, папа?

– Ну да, дитя мое!

– Ах, как я рада! Так ты меня оставишь здесь? Кто же будет играть с Гольдхеном? Кто будет его лошадью, когда меня не будет? Другие дети не захотят, потому что он так больно бьет кнутом. Ты не серьезно говорил это?

Лампрехт точно пробудился от мучительного сна, вздрогнув от прикосновения маленькой ручки, которая трясла его за руку.

– У тебя ложное представление, Гретхен, – сказал он наконец более мягким тоном. – Там, куда я хочу тебя отвезти, у тебя будет много веселых подруг, маленьких девочек, которые станут любить тебя, как сестры. Я знаю детей, которые горько плачут, возвращаясь домой. Впрочем, мы уже давно решили с бабушкой отдать тебя в пансион, только время еще не было назначено, потому что не знали, когда ты сможешь туда поступить. Я принял решение и не изменю его. Сейчас пойду к тете Софи и сделаю необходимые распоряжения.

С последними словами он направился к двери на лестницу.

– Пойдем, Грета, ты не должна оставаться здесь, наверху, – крикнул он неподвижно стоявшей у окна девочке.

Она медленно, с опущенной головой пошла по галерее. Пропустив ее вперед, отец запер дверь, вынул ключ и стал спускаться по лестнице.

Глава 5

Господин Лампрехт не обратил внимания, следовала ли за ним девочка. Он уже давно был внизу, а она все еще стояла наверху лестницы. Услышав, что он вошел в общую комнату, она стала медленно спускаться со ступеньки на ступеньку, держась за перила. Через отворенную дверь комнаты раздавался сильный, громкий голос Лампрехта и Маргарита слышала, как он рассказывал тете Софи о крике и беготне в коридоре бокового флигеля, о воображаемых привидениях среди бела дня, когда он сам был в красной гостиной. Мужчина остался при своем мнении, что девочка вообразила себе это в темном коридоре, в чем были виноваты, конечно же, россказни прислуги, и поэтому желал как можно скорее отвезти Маргариту в пансион.

Малютка тихонько прокралась мимо двери, бросив робкий взгляд внутрь комнаты. Маленький брат перестал строить башню и слушал, приоткрыв рот, а милое лицо тети Софи помертвело, она прижала руки к груди и ничего не говорила, потому что всякие возражения были бесполезны, подумала девочка, прошмыгнув мимо. Если папа с бабушкой что-нибудь решат вместе, то никакие просьбы и мольбы не помогут – бабушка уж настоит на своем. Правда, был человек, который мог бы помочь, если бы вступился и стал шуметь и спорить, – это дедушка из Дамбаха. Он не позволит увезти свою Гретель и тем более запереть ее в большую клетку, где «все должны петь на один лад», – так всегда говорил он, когда бабушка заводила речь о пансионе. Да, он поможет! «Замолчи, Франциска! Я так хочу, а я хозяин в своем доме!» – Тогда бабушка выходила из комнаты и все делалось, как он хотел. О, если б только попасть в Дамбах, она была бы спасена!

Маргарита выбежала во двор, чтобы вывести козлов из конюшни, но работник запер дверь, да и шум экипажа могли услышать, прийти и запереть перед ее носом ворота, тогда она была бы вынуждена остаться. Надо было положиться на свои собственные ноги и храбро бежать. Проходя мимо, она захватила оставленную на садовом столе шляпу, завязала ленты под подбородком и пустилась в путь.

«Им хорошо!» – подумала девочка и прошла по мостику в ближайший переулок, заканчивающийся проемом в городской стене, откуда шла через поля вверх, на пригорок, тропинка к Дамбаху.

Ах, сегодня после обеда все было так хорошо! Так весело было выезжать на козлах из ворот Дамбаха: дедушка смеялся и кричал ей вслед «ура!», а деревенские дети, верные товарищи ее игр, пробежали немного рядом с ней, и мальчишки удивлялись, что она может так ездить.

Теперь она возвращалась, чтобы спрятаться у дедушки. Ах, если бы он оставил ее у себя насовсем! Она бы с радостью ходила в деревенскую школу. Бабушка никогда сюда не приезжала, она говорила, что не выносит фабричного шума, на что дедушка замечал, смеясь, что живет здесь потому, что не выносит крика попугая.

Наконец узкая тропинка вывела Маргариту на поля с картофелем и репой, потом она поднялась на горку, на которой раскинулась тенистая дамбахская роща, а за ней лежала деревня. На одном дыхании взбежала она на гору, сердечко ее стучало, как молоток, а голова горела и была тяжелой, словно налитой свинцом. У дедушки в комнате теперь так прохладно; там стоит диван с мягкими подушками, на котором он спит после обеда, а она отдыхает, когда устает от беготни. Пройти еще немного за деревню – и все будет хорошо.

На обширном дворе фабрики было тихо и безлюдно, рабочие давно закончили работу. Примыкающий к фабрике сад с прекрасными аллеями и светлым прудом, в котором отражался павильон, тоже был безмолвным, только тихонько шумели верхушки деревьев и под ними уже начинало темнеть.

Даже Фридель, легавый пес дедушки, не выбежал с лаем навстречу Маргарите – порог, на котором он всегда лежал, был пуст, дверь заперта, и, как она ни звонила, никто не шевелился в доме и не шел ей отворять.

В испуге девочка беспомощно стояла перед тихим домом: значит, дедушки там не было. Но он всегда был дома, когда она к нему приезжала! Возможность его отсутствия даже не приходила ей в голову. Она обошла дом со всех сторон, и будь открыто хоть одно окно в нижнем этаже, она бы влезла в него и прыгнула через подоконник в комнату, как часто делала из шалости, но все окна были заперты, и ставни затворены. Делать было нечего.

Готовая расплакаться, она все же мужественно сдерживала подступающие слезы. Дедушка, вероятно, пошел к фактору, который жил тут же, на фабрике. Во дворе молодая работница со скотного двора сказала ей, что фактор с женой уехали в город в возвращавшемся туда господском экипаже и что она сама видела, как господин советник отправился верхом несколько часов назад к судье в Гермелебен – там была сегодня вечеринка. Это имение было очень далеко от Дамбаха.

Боже милосердный! Что было делать бедному прибежавшему сюда ребенку? В отчаянии девочка бросилась было опять к воротам, в то время как работница вернулась в хлев. Но, сделав несколько шагов, она остановилась: бежать в Гермелебен было невозможно, это ведь так далеко! Нет, об этом нечего и думать, лучше уже ждать дедушку, быть может, он скоро вернется. Приняв это решение, девочка побежала назад к павильону и покорно уселась на пороге входной двери. Ее усталые ножки рады были отдохнуть, окружающие глубокий покой и тишина были для нее благом после быстрой ходьбы. Если бы только не стучало так в висках… Теперь, когда Маргарита прижалась к двери, боль в голове стала еще чувствительнее, и вместе с тем нахлынули беспокойные мысли. Дома давно прошло время ужина, а ее не было за столом. Ее, конечно, везде искали, и при мысли о том, что тетя Софи беспокоится, маленькое сердечко больно сжалось. Хоть бы никому не пришло в голову искать ее в Дамбахе до возвращения дедушки!

Вдруг Маргарита услышала приближение быстро мчащегося всадника. С минуту она прислушивалась, окаменев от ужаса, потом вскочила и что есть духу пробежала вокруг пруда и залезла в непроходимый кустарник, разросшийся на противоположной его стороне, около железной решетки, отделявшей сад от двора фабрики. Всадник ехал со стороны города – это был отец, он искал ее.

Девочка залезла в самую середину колючего кустарника; белое платье было теперь разорвано, ноги тонули в болотистой почве. Не обращая на это внимания, она присела на мокрую землю и вся так сжалась, словно хотела совсем исчезнуть. Затаив дыхание и крепко сжав стучавшие зубы, слушала она, как отец заговорил с высунувшейся из окна служанкой, которая сказала ему, что видела, как девочка побежала к воротам – вероятно, вернулась в город.

Несмотря на это, Лампрехт поехал в сад. Грета услышала близкое фырканье Люцифера – папа, должно быть, скакал во весь опор, – потом увидела и самого всадника. Он объехал вокруг павильона; с лошади ему был виден весь небольшой сад с его лужайками и группами кленов и акаций.

– Грета! – кричал он во все темные уголки. Всякий бы понял, что в этом крике был только страх отца, боящегося за своего ребенка, но для маленькой девочки, неподвижно притаившейся в кустах и с безумным испугом следившей за движениями всадника, это был голос человека, который, склонившись над ней в темном коридоре, собирался то ли задушить, то ли растоптать ее.

Лампрехт повернул лошадь и выехал из сада. Кто-то прошел тяжелой походкой по двору, чтобы отворить ему ворота, – вероятно, это был работник фактора. Господин Лампрехт говорил с ним таким тихим, слабым голосом, точно у него пересохло в горле. Он спросил, скоро ли вернется тесть, и человек отвечал, что старый барин редко возвращается с вечеринок раньше двух часов ночи. Что они говорили еще, нельзя было расслышать. Лампрехт выехал за ворота, работник его проводил, но поехал он назад, в город, не по тракту, а по полевой дорожке.

Маленькая беглянка опять осталась одна. Когда оцепенение стало проходить, она почувствовала, как больно сжимают ее тело колючие ветки, как вода проникает сквозь тонкую ткань ее башмачков, а комары жадно кусают лицо и голые руки. Маргарита задрожала от ужаса: ей показалось, что все шевелится вокруг нее и под ее ногами. Собрав все силы, она стала продираться сквозь дикий кустарник, пока наконец последние крепкие побеги не выпустили ее, с шумом и треском сомкнувшись за спиной.

На небе одна за другой загорались звезды, но сидевшая, вжавшись в угол двери, девочка не замечала этого. Когда она поднимала отяжелевшие веки, то видела только, как мрак, все больше окутывая пруд, поглощал последние отблески воды, как темнели лужайки под деревьями; слышала звуки пробуждающейся ночной жизни: кричали сычи и с чердака павильона почти бесшумно, по-воровски, слетали летучие мыши. Как сквозь сон доносился до нее лай собак в деревне да башенные часы пробили еще две четверти. Много таких четвертей будут бить часы, пока не наступит два часа. Как страшно!

Она опять закрыла глаза и вообразила себя дома, в спальне. Окна выходили в тихий двор; слышался убаюкивающий плеск фонтана. Она лежала в белой мягкой постельке, а тетя Софи, пока она не заснет, обвевала ее горящее лицо и искусанные руки…

Да, заснуть и спать дома – вот чего она хотела. Девочка вскочила, как от толчка, при этой мысли и побежала, спотыкаясь, через двор на полевую дорогу. Выйдя за ворота, она перестала с тоской отсчитывать каждую четверть часа, даже не слышала боя часов, не думала о том, как далеко ей идти. Перед ней была только одна цель – большая прохладная комната, где она наконец приклонит свою пылающую голову и услышит добрый голос тети Софи.

О том, что будет потом, на другой день, она уже не думала.

И окоченевшие ножки побежали быстрее.

Наконец Маргарита достигла города. Во многих домах, мимо которых она проходила, уже едва волоча ноги, горел свет.

Но все было заперто, безмолвно, и только гулкие шаги усталого ребенка раздавались на мостике через речку. Она уже вошла под свод ворот пакгауза, как тут ее ждал новый удар: они были заперты на тяжелый замок, который висел так высоко, что детская рука не могла его достать. В висках застучало, и только прохлада протекавшей вблизи речки немного оживила ее и не дала потерять сознание.

Вдруг она услышала чьи-то твердые шаги на улице, и через несколько минут к воротам пакгауза подошел человек. На звездном небе ясно вырисовывались очертания его фигуры, и маленькая Маргарита узнала господина Ленца, жившего в пакгаузе, которого она любила за то, что он часто шутил с ней, когда она играла во дворе, и ласково проводил рукой по ее волосам, когда она приветливо ему кланялась.

– Впустите меня тоже! – хриплым голоском проговорила девочка, когда он отпер ворота и хотел войти.

Господин Ленц обернулся:

– Кто тут?

– Я, Грета!

– Как, хозяйская дочь?! Боже, малютка, как ты сюда попала? Не отвечая, она старалась ухватиться за руку, которую он протянул, чтобы помочь ей встать, но не смогла подняться, тогда он взял ее на руки и внес во двор.

Глава 6

Была полная темнота. Ленц шел со своей ношей, пока наконец не наткнулся на дверь. Она бесшумно отворилась, и на них с крутой лестницы полился поток света.

– Это ты, Эрнст? – раздался сверху полный беспокойства голос.

– Да, я, собственной персоной, благодарение Богу, совершенно жив и здоров, Ганнхен! Здравствуй, моя дорогая!

Говоря это, Ленц показался из-за перил, и стоявшая наверху с лампой в руках госпожа Ленц отпрянула назад.

– Посмотри-ка, что я тебе принес, Ганнхен, подобрал это у ворот, – проговорил он, останавливаясь на верхней ступеньке, смеясь и вместе с тем обескураженно.

Госпожа Ленц поспешно поставила лампу на стол в передней.

– Дай мне дитя, Эрнст! – сказала она, озабоченно и торопливо протянув руки к малышке. – Ты так устал, бедняжка, а Гретхен надо сейчас же отнести домой, ее давно ищут. Боже, какая суматоха в большом доме! Все бегают, как безумные, а вопли старой Бэрбэ были слышны даже здесь.

– Поди ко мне, мой ангел! – ласково уговаривала она девочку. – Я отнесу тебя домой.

– Нет, нет! – испуганно отказывалась та, крепче прижимаясь к старику. Если все бегали дома, как безумные, значит, бабушка была внизу, и как все ни путалось в бедной головке малютки, но прием, который окажет старая дама, представлялся ей совершенно ясно. – Я не хочу домой! – повторила она, тяжело дыша. – Пусть тетя Софи придет сюда.

– Хорошо, хорошо, душечка. Мы позовем тетю Софи, – успокаивал ее Ленц.

– Как хочешь, моя крошка, – подтвердила его жена, с беспокойством прислушиваясь к хриплому, задыхающемуся голосу девочки и испытующе вглядываясь в ее осунувшееся личико. Потом, молча взяв лампу, она отворила дверь в комнаты.

– Бланка там, на галерее, – сказала жена в ответ на вопросительный взгляд, которым муж обвел комнату. – Она причесывала волосы на ночь, когда с парадного двора пришел кучер, спрашивая, не видели ли мы Гретхен. Но, боже мой, дитя, что с твоими ногами? – воскликнула вдруг госпожа Ленц, прервав свой рассказ, когда взгляд ее упал на покрытые тиной башмачки и пятна грязи, резко выступившие при свете лампы на светлом платье девочки. Поспешно ощупала она подол разорванной юбочки, насквозь пропитанной болотной водой.

– Девочка попала в воду, – испуганным шепотом сказала она своему мужу. – Ее надо поскорее переодеть во все сухое.

Посадив малютку на диван, она принесла теплой воды и полотенце, между тем как пришедшая молодая девушка, встав на колени, рылась в комоде.

И пока госпожа Ленц обмывала грязные ножки, все выстраданное в последние часы вылилось из взволнованного детского сердца.

Она с лихорадочной торопливостью рассказала, зачем она побежала к дедушке, об ужасах, пережитых в колючем кустарнике, о том, как боялась, что отец сойдет с лошади и найдет ее там; и что какая-то фигура ходит по темному коридору и пугает людей, и что комната не была заперта, конечно, не была… Она ясно слышала, как нажали ручку двери, потом кто-то, весь в белом, проскользнул через приоткрывшуюся щель, и под покрывалом были длинные волосы. А за то, что девушка так громко закричала, папа хочет теперь увезти Грету из дома и отдать в пансион.

В комнату вошла, задыхаясь от быстрого бега, тетя Софи и наклонилась над ребенком.

– Очевидно, у нее бред! Девочка тяжело больна. Все оттого, что с детской душой обращаются, как с плохим инструментом, и колотят по ней как заблагорассудится, – произнесла она с невыразимой горечью.

Она завернула девочку в плед, который принесла с собой, взяла ее на руки и протянула господину и госпоже Ленц руку. «Премного благодарна!» – все, что она сказала, уходя.

Внизу, во дворе, из темноты навстречу им выступила высокая фигура. Маргарита испугалась и задрожала, когда сильные руки подхватили ее и неистово прижали к груди – это был отец.

– Мое милое дитя, моя Гретель, не пугайся, это я, твой папа! – услышала она его низкий, дрожащий голос. Продолжая прижимать девочку к своей тяжело дышащей груди, отец прошел по двору и внес ее в ярко освещенную комнату. Все домашние бросились к нему и ребенку, но он сделал им знак молчать и прошел мимо них в детскую спальню.

– Да, теперь все хорошо! Цыгане ее не украли, и она, слава и благодарение Богу, жива! – говорила потом Бэрбэ в кухне другим слугам, поднося ко рту кусок жаркого, чтобы подкрепить себя после такой тревоги. – Но я не верю, что этим все кончилось. Достаточно было взглянуть, как болтались ручки и ножки бедной птички, когда барин нес ее домой, чтобы понять. Но только и слышишь: «Суеверная Бэрбэ все плачет и каркает как ворона!» Насмехаться-то может всякий, это дело немудреное, а чтобы доказать – на это их не хватает. Посмотрим, кто будет прав в конце концов: умные люди, которые ни во что не верят, или старая глупая Бэрбэ. Такая женщина, как та, с рубинами, не будет понапрасну появляться в коридоре. Уже не в первый раз уносит она бедных невинных детей. Вы меня вспомните… Скажу одно: нашей бедной Гретхен будет очень плохо.

С этими словами она отложила вилку с куском мяса и закрыла лицо голубым полотняным фартуком.

В продолжение нескольких недель кухонная пророчица имела удовольствие напоминать все с более печальным выражением о том, что она сказала. Но здоровая натура ребенка победила болезнь, в которой вдруг произошел счастливый перелом.

Опять засияло солнце в доме. Не отходивший от постели ребенка в часы опасности господин Лампрехт вновь выпрямил свой стан, во взгляде и движениях его опять появился огонь. Все даже говорили, что никогда в жизни у него не было такого победоносного, вызывающего вида, как теперь. К тому же он исполнил свое намерение поселиться на некоторое время в комнатах покойницы Доротеи, и даже коридор был теперь отделен от галереи всегда запертой дверью.

Дедушка, который, вернувшись из Гермелебена в ту ужасную ночь, поскакал сразу же, не сходя с лошади, в город, теперь опять балагурил и шутил со своей обычной грубоватой веселостью. Но когда его любимице позволено было встать с постели на целых полдня, он не выдержал и уехал, со смехом прокричав с лошади на прощание, что его выгоняет из дому проклятый крикун, эта избалованная бестия в верхнем этаже.

Два дня спустя уехал и господин Лампрехт, надолго, как говорили люди в конторе. Маленькая Маргарита удивленно взглянула в его лицо, когда он наклонился, прощаясь с ней и обещая прислать замечательные подарки.

– Я никогда еще не видела папу таким: он выглядел страшно довольным, но странным со своими сверкающими глазами, – говорила она.

– Еще бы, – сказала тетя Софи. – Он радуется, что его маленькая беглянка выздоровела и, окончив дела, он едет в Италию, а может быть, и дальше. Ему хочется еще раз посмотреть свет, да это и хорошо.

Когда выздоровевшую девочку выпустили на улицу, липы перед ткацкой уже потемнели, как всегда перед началом осени, на кустах роз, будто упавшие с неба кровавые капли, виднелись последние красные цветы и на блестящей поверхности бассейна плавали первые осенние листья.

Многое переменилось, но самым удивительным было то, что папа жил там, наверху, во время болезни Гретхен, и теперь, после его отъезда, эти комнаты проветривали. Окна были широко открыты, через них со двора была видна чудесная живопись на потолке большой комнаты в три окна и зеленый шелковый балдахин над кроватью в спальне.

Маленькая Маргарита задумчиво смотрела вверх: из той комнаты, что с великолепной росписью на потолке, вышла тогда окутанная вуалью фигура – именно из второй двери по коридору показалась ее ножка в изящном башмачке. Маргарита после болезни помнила все необычайно ясно, но молчала. С нее было достаточно, что никто не слушал и не отвечал на ее вопросы, когда она об этом заговаривала; она, конечно, не знала, что доктора признали видение в коридоре началом нервной болезни.

На открытой галерее пакгауза сегодня тоже было тихо, только ветерок пробегал иногда по зеленой листве жасмина, играя листьями. В уютной комнатке, где пахло резедой, сидела женщина с милым лицом, полная материнской нежности, и горевала, потому что прелестная Бланка сегодня рано утром тоже уехала, наверное, на место гувернантки в далекую Англию, как сказала утром Бэрбэ тете Софи.

Это известие разогнало утреннюю дремоту Маргариты, и она плакала потихоньку от тети Софи и Бэрбэ, уткнувшись носом в подушку.

Теперь девочка сидела под липами одна, Рейнгольд ушел за своим ящиком с кубиками. Вдруг она увидела Бэрбэ, которая несла что-то под фартуком и бросала испытующие взгляды на окна верхнего этажа главного дома.

– Фрейлейн Софи знает об этом и позволила дать тебе это, Гретхен, но госпожа советница не должна видеть, – сказала она. – Когда ты была больна, красивая девушка поджидала меня по целым часам на галерее, чтобы узнать о твоем здоровье. Но во двор она ни разу не выходила за все время, пока жила здесь, – уж очень гордые люди твои папа и бабушка, не выносят никакой фамильярности. Ну а сегодня ранехонько, когда я брала из колодца воду для кофе, она сошла ко мне уже в шляпе с вуалью, с дорожной сумкой через плечо, бледная как смерть и с заплаканными глазами – она ведь уезжает далеко. И сказала, чтобы я тебя расцеловала за нее и передала тебе вот это.

Вынув из-под фартука маленький белый сверток, она положила его на садовый стол. Девочка развернула бумагу и радостно вскрикнула, увидев красивую вышитую сумочку.

– Тише, тише, Гретхен, не кричи так, – уговаривала Бэрбэ. – Сегодня поутру уже была история, и нехорошо это было со стороны советницы, сказать по правде. Ну что ж из того, что молодой Герберт пришел как раз в ту пору со стаканом к колодцу, как он приходит каждое утро в последнее время. Он выглядел совсем больным и прямо подошел к девушке – я думаю, хотел что-то сказать, может быть, пожелать счастливого пути или просто поприветствовать. Но в ту минуту явилась госпожа советница, на ней был ночной чепчик, а капот надет так, словно она вскочила в него прямо с постели. Она взглянула на девушку, точно хотела ее проглотить, а та поклонилась ей и пошла к своим родителям, которые ждали ее в воротах.

– Знаешь, Гретхен, наша герцогиня не могла бы держать себя с большей гордостью и благородством, чем эта дочь живописца, а по красоте их и сравнить нельзя. Вот эта-то гордость так рассердила твою бабушку, что не успела я опомниться, как она развернула у меня в руках сверток и заглянула в него. «Это для Гретхен, госпожа советница», – говорю я. «Да? – сказала она громким, злым голосом. – Как же смеет фрейлейн Ленц дарить что-либо на память моей внучке?» И это должны были слушать бедная девушка и ее родители! Молодому господину это было так же неприятно, как и мне, он с ужасом взглянул на мать и опрометью кинулся в дом. Вот какая была история, Гретхен! Госпожа советница хотела отнять у меня сверточек, но я от нее убежала, а фрейлейн Софи говорит, что не понимает, почему тебе нельзя носить эту сумочку.

Глава 7

Город Б. не был герцогской резиденцией, но благодаря здоровому климату и прекрасному расположению стал любимым летним местопребыванием правителя, несмотря на то, что в замке, не слишком внушительном и по внешнему виду, с трудом размещался придворный штат.

Ежегодно, пятнадцатого мая, независимо от того, установилась ли погода, из резиденции тянулась вереница экипажей, и вслед за тем начинали гостеприимно дымиться трубы замка. На улицах мелькали ливреи герцогских слуг, перед знатными домами останавливались экипажи придворных, наносящих визиты. Дом Лампрехтов был одним из немногих коммерческих домов, пользовавшихся этим преимуществом благодаря тому, что к госпоже советнице Маршаль все так же благосклонно относились при дворе, как и десять лет назад. Да, целых десять лет прошло с того несчастного «дня беления», когда маленькая Маргарита, страшась пансиона, убежала в Дамбах.

Лучи герцогской милости освещали, разумеется, и всех, кто состоял в близком родстве со старой дамой. Так, например, владелец предприятия «Лампрехт и сын» был единственным коммерции советником в городе Б., поскольку его светлость редко кого удостаивал этого звания. И Болдуин Лампрехт не был нечувствителен к такому отличию: торговые люди говорили, что с ним даже трудно вести дела из-за его отталкивающего мрачного высокомерия. Прежняя любезность совсем исчезла, уже несколько лет никто не видел его улыбки.

«Ужасная меланхолия – наследственная болезнь Лампрехтов», – говорил, пожимая плечами, домашний доктор, объясняя угрюмость хозяина дома. А госпожа советница усердно кивала головой в подтверждение его слов: да-да, это было не что иное, как старинная наследственная болезнь. Но тетя Софи зло смеялась, когда слышала столь мудрое мнение.

– Конечно, ничего больше! – повторяла она с иронией. – Не может же это быть тоской по нормальной семейной жизни. Боже сохрани! Он должен до сих пор благодарить Бога, что много лет назад имел жену, и до самой смерти жить воспоминаниями. Я бы еще, пожалуй, ничего не сказала, оставь она бедному вдовцу парочку здоровых мальчишек, но Рейнгольд – несчастный ребенок, за жизнь которого дрожат с самого его рождения.

Действительно, за жизнь Рейнгольда Лампрехта продолжали бояться все в доме. Он страдал пороком сердца, и ему было запрещено всякое душевное и телесное напряжение. Сам он едва ли чувствовал лишение радостей молодости, так как вся его жизнь проходила в занятиях делами. Но когда коммерции советник видел долговязого, тщедушного, аккуратного, как старик, счетовода за конторкой, которому было все равно, осыпаны ли деревья белоснежными цветами или хлопья настоящего снега кружатся перед окнами, на лице его появлялось выражение досады и гнева, и он бросал горький, презрительный взгляд на слабого, тщедушного будущего представителя дома Лампрехтов.

Маргарита тоже была бледненькой и худенькой, но совершенно здоровой. Стоило почитать ее письма, где она описывала свои путешествия, полные трудов и опасностей, перенести которые под силу разве только мужчине! Долгое пребывание в аристократическом, проникнутом религиозным духом пансионе, потом представление ко двору, где она должна занять видное место и в заключение сделать выгодную партию, – вот как, по мнению света, должна пройти юность дочери из богатого дома. Но, как мы знаем, относительно пансиона план был разрушен упрямством Маргариты. Тогда и совершилась внезапная перемена.

Младшая сестра советницы была замужем за профессором университета, имя его имело европейскую известность. Он был историк и археолог, обладал значительным состоянием, много путешествовал с научными изысканиями, и жена всегда его сопровождала, так как детей у них не было. В то время супруги вернулись в отечество после долгого пребывания в Италии и Греции, и советница сочла себя счастливой, когда они проездом заехали к ней на несколько дней, потому что очень гордилась славой своего зятя.

«Невоспитанный подросток» Грета исчезла на целый день, так что рассерженная бабушка не могла ее найти. На второй день, утром, девочка залезла за буфет в галерее, стоявший напротив открытой двери в гостиную, где все завтракали у отца, и была поражена, увидев вместо страшного занудного профессора красивого пожилого человека. У него были великолепная густая белая борода и чудесные светлые глаза. Перед маленькой невежественной слушательницей за буфетом открылся мир, полный чудес и отошедших в вечность тайн. Она понемногу приподнималась, потом постепенно, неслышными шагами, как сомнамбула, перешла через галерею, и вот уже тоненькая фигурка с прижатыми к груди руками, ежеминутно готовая обратиться в бегство, очутилась в дверях гостиной. Девочка слушала, затаив дыхание. И когда через неделю к лампрехтскому дому подъехал экипаж, чтобы доставить уезжавших гостей на железнодорожный вокзал, из двери вместе с ними вышла и «невоспитанная» Грета в дорожной шляпе и тальме[4]: она уезжала добровольно, с твердой решимостью учиться у дяди и тети и сопровождать их в путешествиях.

После этого прошло пять лет, и за все это время Маргарита, теперь уже девятнадцатилетняя девушка, ни разу не посетила родительский дом. Со своими родственниками, особенно отцом, она часто виделась то в Берлине, то во время путешествий в заранее условленных местах. Тетя Софи была единственной из всего семейства, кроме Герберта, кто считал своим долгом отказаться от свидания с Гретель: ей не хотелось, чтобы сказали, что она из удовольствия, из своей душевной потребности бросила, хотя бы и на несколько дней, хозяйство. Она считала это нарушением долга, чего не позволяла ей совесть, а если глупое старое сердце тосковало, то что из того…

Но вот понадобилось купить новые ковры и портьеры в парадные комнаты, да и меховая тальма тети Софи давно вытерлась и требовала отставки.

И в один прекрасный день тетя Софи покатила по железной дороге в Берлин, может быть, конечно, слишком поспешно, но «лишь из хозяйственных соображений» и неожиданно предстала в комнате Маргариты, плача от радости. Тут само собой свершилось то, чего не могла добиться ни просьбами, ни сладкими словами, ни строгими уговорами госпожа советница: при виде любимой второй матери девушку охватило страстное желание вернуться на какое-то время домой. Ей захотелось провести там Рождество, чтобы тетя Софи зажгла елку, как в детстве, в уютной общей комнате на нижнем этаже. Итак, было решено, что Маргарита приедет вскоре по возвращении тети Софи, но никто не должен этого знать – пусть ее приезд станет сюрпризом для отца и деда.

И вот в один тихий, теплый вечер в конце сентября, придя пешком со станции, молодая девушка затворила за собой деревянные ворота пакгауза и остановилась под его темными сводами.

Из окон кухни лился, как и в былое время по вечерам, яркий свет настенной лампы и ложился широкой полосой по двору, резко освещая часть примыкавшего к дому «страшного» бокового флигеля и заставляя выступать из темноты массивные очертания белого каменного бассейна посреди двора.

«Наверное, в доме званый обед». – Выходя из-под темного свода ворот, Маргарита видела через окна галереи, что в большом зале горит люстра.

Вот хороший случай увидеть сразу «все великолепие» словно из глубины театральной ложи, самой при этом оставаясь невидимкой. Попробовать?

Она прошла через сени в общую комнату, где было уже темно и только проникавший через окна слабый свет лежал бледным пятном на циферблате красивых больших, хорошо знакомых Маргарите часов, стоявших у стены. Их размеренное тиканье до слез тронуло вернувшуюся домой девушку, словно привет милого голоса, зазвучавшего из прошлого.

Глава 8

Маргарите нетрудно было прокрасться неслышно, так как лестницу устилал новый пушистый ковер, который заглушал шаги.

Галерея была скудно освещена, зато через открытую дверь залы лился яркий свет, разделяя галерею широкой полосой на две части, и когда лакей зашел с подносом, Маргарита проскользнула за его спиной в темное пространство оконной ниши и спряталась там. Отсюда она, как из ложи, могла наблюдать за происходящим в зале, бо́льшая часть которой была хорошо видна. Прямо перед ней сидела за столом молодая, незнакомая ей девушка, исполнявшая, очевидно, в пьесе роль первой любовницы. У нее было красивое полное лицо, белоснежная округ лая шея и роскошные плечи. Она спокойно улыбалась.

Это не мог быть не кто иной, как Элоиза Таубенек, которой советница отводила теперь такую важную роль. Да и неудивительно, что бабушке совсем «вскружило голову это знакомство», как выразилась при встрече в Берлине тетя Софи. Перспектива назвать своей невесткой племянницу герцога, хотя бы и дочь от неравного брака покойного принца Людвига, превосходила все самые смелые желания госпожи советницы. Можно ли было вынести такое сверхъестественное счастье?

У старухи в торце стола на лице было выражение блаженной гордости. Почти набожно сложив руки, она не сводила глаз с белокурой красавицы, сидящей рядом с ее единственным сыном, который, быстро продвигаясь по службе, уже достиг к двадцати девяти годам звания ландрата[5].

Злые же люди уверяли, что, не будь известной девицы Элоизы фон Таубенек, никогда бы не получить господину Маршалю, несмотря на свои действительно выдающиеся способности, такого высокого назначения.

– Да, на свете много злых языков – закончила тетя Софи свое сообщение, с сожалением пожимая плечами, но глаза ее при этом плутовски смеялись. Впрочем, Герберт действительно стал важным господином, ему идет занимать высокий пост и знаться только с равными себе.

Да, он похорошел и стал настоящим дипломатом с аристократической самоуверенностью в тоне и манерах. Если бы она с ним где-нибудь нечаянно встретилась, то, наверное, не узнала бы, так как не видела его давно, пожалуй, лет семь. Теперь, когда у него была красивая темная бородка, он из презренного студента преобразился в господина ландрата, который к тому же намеревался жениться.

При входе в галерею слышался довольно громкий гул многих голосов, среди которых можно было различить, как ей показалось, милый суровый голос дедушки. С появлением лакея оживленный разговор стал тише, потом послышался приятный, хотя и несколько низковатый женский голос, с какой-то властной снисходительностью отвечавший на вопросы. Маргарита не могла видеть говорившую, но поняла, что та должна была сидеть по правую руку от отца, тогда как фрейлейн фон Таубенек сидела по левую сторону от него…

Невидимая дама мило и интересно рассказывала об одном приключении при дворе, прерывая себя иногда словами: «Не правда ли, дитя мое?», на что красавица Элоиза тотчас же равнодушно отвечала: «Конечно, мама». Значит, сидевшая рядом с отцом дама – баронесса фон Таубенек, вдова принца Людвига. У отца был такой гордый вид! На его красивом, хотя и постаревшем лице не осталось и следа мрачной меланхолии, которая пугала дочь при каждом их свидании. Видимо, не одна бабушка восторгалась лучами счастливой звезды, взошедшей над их домом.

Описывая со всевозрастающим оживлением, как лошадь герцога старалась его сбросить, госпожа фон Таубенек вдруг замолчала и прислушалась. Заглушая ее довольно громкий голос, в комнату проникали звуки чьего-то пения, они разрастались, оставаясь при этом нежными, как будто неземными, и наконец затихли на терции ниже.

– Восхитительно! Что за чудный голос! – воскликнула госпожа фон Таубенек.

– Ба, это один мальчишка, милостивая государыня, нахальный олух, который вечно надоедает нам своим пением, – сказал сидевший в конце стола, рядом с советницей, Рейнгольд слабым, дрожащим от едва сдерживаемой досады высоким голосом.

– Ты прав, пение в пакгаузе становится просто невыносимым, – поддакнула бабушка, с беспокойством поглядывая на него. – Но не стоит сердиться из-за этого. Успокойся, Рейнгольд! Семейство в пакгаузе – это неизбежное зло, к которому можно привыкнуть, и ты привыкнешь со временем.

– Никогда и ни за что на свете, бабушка! – возразил молодой человек, с нервной поспешностью бросая на стол сложенную салфетку.

– Фи, какой вспыльчивый! – рассмеялась фрейлейн Элоиза. Что за великолепные были у нее зубы! – Много шуму из ничего. Не понимаю, как могла мама прервать свой рассказ из-за какого-то пения, а еще меньше понимаю ваш гнев, господин Лампрехт, – я бы просто не стала слушать. – Говоря это, она взяла из вазы апельсин и начала его чистить. Бледное лицо Рейнгольда слегка покраснело – ему стало стыдно за свою горячность.

– Я сержусь только потому, – сказал он в оправдание, – что мы должны подчиняться всему этому. Тщеславный мальчишка видит, что у нас гости, но ему только того и надо, чтобы им восхищались.

– Ты ошибаешься, Рейнгольд, – сказала тетя Софи, проходя позади него. До тех пор она находилась при исполнении своих обязанностей по хозяйству – около кофейника – и, сварив ароматный кофе, поднесла первую чашку на серебряном подносе госпоже фон Таубенек.

Взяв сахарницу со стола, тетя Софи прибавила:

– Мальчик не обращает на нас внимания, он поет для себя, как птица на ветке. Песня сама льется из его груди, и я всегда радуюсь, когда слышу его чистый, божественный голос. Послушайте!

Она обвела глазами присутствующих, кивнув головой в сторону двора.

«Слава всевышнему Богу!» – пел мальчик в пакгаузе, и никогда еще не славил Бога более прелестный голос.

Рейнгольд бросил на тетю Софи взгляд, возмутивший притаившуюся в углу у окна девушку. «Как ты смеешь говорить в этом избранном обществе?» – ясно выражал надменный взгляд бесцветных глаз, сверкавших от злости.

– Прошу извинить мою горячность, – пробормотал он прерывающимся голосом. – Но это пение действует мне на нервы, как когда водят мокрым пальцем по стеклу.

– Этому нетрудно помочь, Рейнгольд, – успокаивающе сказал Герберт, вставая и направляясь в галерею, чтобы закрыть окно напротив двери залы.

Идя вдоль галереи, чтобы посмотреть, не открыто ли еще где-нибудь окно, Герберт приблизился к месту, где пряталась Маргарита. Она отодвинулась поглубже в темный угол окна, и шелковое платье при этом зашуршало.

– Кто тут? – спросил он, останавливаясь. Девушке стало смешно, и она ответила полушепотом:

– Не вор, не убийца и не призрак «дамы с рубинами». Не бойся, дядя Герберт, это я, Грета из Берлина.

Он невольно отступил назад и смотрел на нее, не веря своим глазам.

– Маргарита? – Молодой человек неуверенно протянул ей руку и, когда она вложила в нее свою, выпустил ее, даже не пожав.

– И ты приехала так таинственно, одна, ночью, не известив никого о своем прибытии? – спросил он.

Ее темные глаза задорно взглянули на него.

Знаешь, не хотелось посылать эстафеты[6], это мне не по средствам, и я подумала, что, если даже я приеду неожиданно, меня все же примут и разместят дома.

– Теперь я узнал бы «своевольную Грету», даже если бы в этом сомневался. Ты нисколько не изменилась.

– Очень рада, дядя.

Он отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

– Что же ты теперь думаешь делать? Разве не пойдешь туда? – указал он в сторону залы.

– О, ни за что на свете! Могу ли я предстать среди фраков и придворных туалетов в платье с помятой оборкой? – В зале меж тем вновь завязался громкий, оживленный разговор. – Ни в коем случае, дядя. Тебе самому было бы стыдно ввести меня туда в таком виде.

– Ну, как знаешь, – сказал он холодно и пожал плечами. – Хочешь ли ты, чтобы я прислал к тебе папу или тетю Софи?

– Боже сохрани! – Она невольно выступила вперед, протягивая руку, чтобы удержать его, причем на ее голову упал яркий свет, подчеркнув необыкновенную привлекательность этой темноволосой головки. – Я сейчас уйду. Я видела достаточно.

– Да? Что же ты видела?

– О, много красоты, настоящей, удивительной красоты, дядя! Но также и много важности и надменной снисходительности – слишком много для нашего дома.

– Твои родные этого не находят, – сказал он резко.

– Кажется, так, – ответила она, пожимая плечами. – Но они, конечно, умнее меня. Во мне течет кровь моих предков, гордых торговцев полотном, и я не люблю, чтобы мне что-нибудь дарили.

Герберт отошел от нее.

– Я вынужден предоставить тебя самой себе, – сказал он сухо с легким поклоном.

– Погоди минуту, прошу тебя. Если бы я была «дамой с рубинами», я бы исчезла незаметно и не стала бы тебя беспокоить, а теперь, будь добр, притвори дверь в залу, чтобы я могла пройти.

Он поспешно направился к двери и затворил за собой обе ее половинки.

Пробегая по галерее, Маргарита слышала общее возражение в зале против запирания двери, и, прежде чем она успела выйти на лестницу, дверь опять медленно отворилась, и из нее украдкой высунулась голова молодого человека, желавшего, вероятно, убедиться, что она ушла.

Итак, чопорный господин ландрат и своенравная Маргарита были в сговоре. Ему, конечно, никогда не снилось, чтобы такое было возможным, и ей стало необыкновенно весело. Когда она вошла в общую комнату, ее встретил громкий крик – дверь в кухню распахнулась и из нее выбежала Бэрбэ.

– Опомнись, Бэрбэ! – воскликнула Маргарита, идя ей навстречу к порогу ярко освещенной кухни и весело смеясь. – Ведь я на нее нисколько не похожа – на даму из красной гостиной с рубинами в волосах, и совсем не такая прозрачная, как госпожа Юдифь в паутинном одеянии.

А Бэрбэ просто обезумела от радости. С хлынувшими из глаз слезами она схватила и начала изо всех сил трясти протянутую ей руку.

– Не годится сравнивать себя с привидениями в коридоре, это дело нехорошее, а вы и так бледненькая. Страх как вы бледны!

Маргарита с трудом удерживалась от смеха. Здесь все по-старому!

Легкая ироническая улыбка пробежала по ее губам.

– Ты права, Бэрбэ, я бледна, но настолько здорова и сильна, что никогда не поддамся твоим привидениям. И ты увидишь, что на здоровом тюрингском воздухе мои щеки скоро станут круглыми и красными, как берфордские яблоки. Но погоди, – из открытого окна опять лился голос мальчика. – Скажи-ка мне, кто это поет в пакгаузе?

– Это маленький Макс, внучек стариков Ленц. Его родители, должно быть, умерли, и дедушка взял его к себе, его фамилия тоже Ленц. Вероятно, он дитя их умершего сына, уже ходит в школу, а больше я ничего не знаю. Ведь это такие тихие люди, что никому не известны ни их горести, ни радости. А наш коммерции советник и госпожа советница не хотят, чтобы мы общались с этими людьми, фрейлейн, дабы не было сплетен; да и правда, это было бы унизительно для такого дома, как наш. Мальчику-то нет никакого дела до наших обычаев, он в первый же день сошел, не спросясь никого, во двор и играет там, совсем как, бывало, вы с молодым барчонком Рейнгольдом. И что это за прелестное дитя, фрейлейн Гретхен, такой славный мальчик!

– И правильно делает. Вот молодец! – «В нем видна сила и уверенность», – подумала Маргарита. – Но что же говорит на это бабушка?

– Госпожа советница просто выходит из себя, да и молодой господин тоже. Ах, как он зол! – сказала кухарка, махнув рукой. – Но, как они ни бесятся, что ни говорят, господин коммерции советник точно не слышит.

Бэрбэ вынула булавку из своей косынки и приколола полуоторванный бантик на платье молодой девушки.

– Вот теперь ничего, – сказала она, отступив немного. – Ведь там, наверху, сегодня так хорошо, а за шампанским будет улажено дело между придворными господами и господином ландратом. И красивая парочка, скажу я вам, фрейлейн, и большая честь для нашего дома!

С этими словами Бэрбэ взяла со стола лампу и хотела зажечь ее для Маргариты, но та отказалась от освещения – хотела дождаться в темноте, пока наверху все закончится, и влезла на подоконник в общей комнате.

Она сидела и размышляла, а старые часы сопровождали проносившиеся в ее голове мысли спокойным размеренным тиканьем. Ее душевное волнение мало-помалу улеглось; мысли о жестокосердии Рейнгольда и бабушки, так ее рассердившие, она гнала прочь, чтобы не отравлять своего возвращения в отчий дом.

Вот лицо придворной красавицы не имело ничего раздражающего. Эта племянница герцога была или очень умна, или очень флегматична – такое спокойное хладнокровие выражалось в ее лице и движениях.

Прошло немало времени, пока там, наверху, не решили встать из-за стола. На лестнице послышались голоса спускавшегося вниз общества, была открыта тяжелая входная дверь, и поток света хлынул на тротуар из вестибюля.

В этот яркий круг первой ступила баронесса фон Таубенек и пошла, переваливаясь, под руку с Гербертом к экипажу. Это была невероятно толстая женщина. За ней следовала дочь, обещавшая впоследствии сравняться с ней в этом отношении. Сейчас фрейлейн Элоиза была высокой, полной девушкой. Туже затянув кружевной шарф на белокурых, спадающих на лоб волосах, она со спокойной важностью уселась рядом с пыхтевшей матерью.

Герберт тотчас отошел, низко поклонившись, – не похоже было, что помолвка состоялась, – советница же взяла в обе руки руку молодой девушки и пожимала ее, не переставая что-то говорить. Это было несколько навязчиво и покоробило Маргариту, но вдруг, как бы в порыве нежности, старуха наклонилась над этой рукой в светлой перчатке и прижалась к ней щекой или губами.

Маргарита невольно отшатнулась. Кровь бросилась в лицо от стыда за седовласую даму, утратившую гордость и достоинство перед такой молодой девушкой.

Рассерженная, спрыгнула она с подоконника. К какой жалкой, ограниченной жизни она вернулась!

Красавица с рубинами, нарушавшая могильный покой единственно из чувства горячей, безумной любви, была, конечно, неизмеримо выше этих ничтожных людей.

Глава 9

Экипаж отъехал от подъезда. Маргарита вышла из общей комнаты, но не побежала навстречу своим, как сделала бы сразу по прибытии. Точно связанная, сошла она с тех нескольких ступенек, которые вели в вестибюль.

Герберт стоял у лестницы, намереваясь идти наверх, а коммерции советник возвращался от подъезда. Лицо его еще сияло гордостью от чести, оказанной его дому. Он изумился при виде Маргариты, но тотчас же, широко открыв объятия, с радостным возгласом прижал ее к груди. На губах девушки опять заиграла улыбка.

– Да это и в самом деле ты, Гретхен! – воскликнула советница, входя в вестибюль в сопровождении Рейнгольда. – Так неожиданно!

Шлейф, который она держала своими тонкими пальцами, высоко подняв, чтобы не запачкать, шурша, упал на пол, когда она протянула молодой девушке руку и подставила с достоинством щеку для поцелуя. Но внучка как будто этого не заметила и, притронувшись губами к руке бабушки, бросилась на шею брату. Перед тем она на него серьезно рассердилась, но ведь это был ее единственный брат, к тому же больной.

– Пойдемте наверх. Здесь такой сквозняк, да и вообще вестибюль – неудобное место для разговора, – убедительно сказал Лампрехт и, обняв Маргариту за плечи, стал подниматься с ней по лестнице за Гербертом, который шел на несколько ступеней впереди.

– Совсем взрослая девушка! – заметил он, с отцовской гордостью глядя на стройную фигуру идущей рядом дочери.

– Да, она еще выросла, – согласилась медленно следовавшая за ними под руку с Рейнгольдом бабушка. – Не находишь ли ты, Болдуин, что она живой портрет покойной Фанни?

– Вовсе нет! У Гретель настоящая лампрехтская физиономия, – возразил он с помрачневшим лицом.

Наверху, в большой зале, около обеденного стола стояла тетя Софи и пересчитывала серебро, укладывая его в корзинку. Лицо ее озарилось улыбкой, когда Маргарита подбежала к ней.

– Твоя постель ждет тебя на том же месте, где ты спала ребенком и придумывала свои шалости, – сказала она, передохнув наконец после бурных объятий молодой девушки. – А в уютной комнате рядом, выходящей во двор, все так же шмыгают под окнами, как ты всегда любила.

– Так это заговор! – с неудовольствием заметила советница. – Тетя Софи была поверенной, а мы все ничего не должны были знать до наступления торжественного момента? – Пожав плечами, она опустилась на ближайший стул. – Если бы он наступил раньше, этот торжественный момент, Грета. А теперь твое возвращение совершенно бесцельно – двор недели через две отправляется в М. и представление тебя вряд ли возможно.

– Ты должна этому радоваться, милая бабушка. Я бы тебе принесла мало чести, так как ты не можешь себе представить, что я за трусиха и какой неловкой становлюсь, когда робею. Перед нашими милыми стариками – герцогом и его супругой – я бы себя, конечно, не уронила, ибо они так добры и снисходительны, что никогда нарочно не приведут в смущение робкого человека, но другие… – Она не закончила фразу и невольно провела рукой по своим кудрям. – Да ведь я не для этого приехала, бабушка: меня привлекают елка и встреча Рождества там, внизу, в общей комнате. Мне до смерти надоело смотреть, как тетя Эльза покупает фигурные конфеты и книги в роскошных переплетах и навешивает их на дерево. Я хочу опять сидеть в нашей теплой общей комнате, когда на дворе гудит метель, а по столу катаются орехи, из рук в руки передается сусальное золото и из кухни через замочную скважину и дверные щели проникает запах кренделей и разных чудесных зверей, что печет Бэрбэ. Самого лучшего, конечно, не будет – закрытой рабочей корзинки тети Софи, из которой иногда высовывались кусочки незаконченного кукольного приданого, да и книжки с картинками я уже переросла. Но от Бэрбэ я потребую моего пряничного рыцаря!

– Ребячество! – сердито проворчала советница. – Стыдись, Грета. Ты нисколько не переменилась к лучшему.

– То же самое мне сказал и дядя Герберт.

– Не в этом смысле, – холодно поправил ее ландрат. Он вошел вместе с ними в залу, держался совершенно безучастно и, стоя у стола, осторожно раздвигал цветы и фрукты, чтобы рассмотреть снасти серебряного блюда-корабля, будто до сих пор не видел этой старинной, всем хорошо известной фамильной драгоценности Лампрехтов.

– Ты уже разговаривала с дядей? – спросил с удивлением Рейнгольд, поднимая глаза от груши, которую чистил. – Когда же это?

– Очень просто, Гольдхен. Я уже была здесь, наверху.

– Неужели ты хотела войти? – спросила советница с запоздалым испугом. – В этом ужасном черном платье!

Маргарита рассмеялась и посмотрела на свое платье.

– Не волнуйся, бабушка, у меня есть туалеты получше этого. – И, приподняв подол, она пожала плечами.

– Богом прошу тебя, дитя, не проводи ты постоянно рукой по волосам, как мальчик, – прервала ее бабушка. – Отвратительная привычка! И как тебе пришла в голову безумная мысль остричь волосы?

– Я была вынуждена сделать это, бабушка, и, признаюсь, даже всплакнула потихоньку. Но можно прийти в отчаяние, когда утром никак не заплетешь волосы, а дядя Теобальд нетерпеливо бегает перед дверью, боясь опоздать на поезд или к почтовому дилижансу. И в один прекрасный день, перед отъездом в Олимпию, я, недолго думая, схватила ножницы и остригла косы! Впрочем, не беспокойся, бабушка, мои волосы растут очень быстро, как сорная трава, и ты не успеешь оглянуться, как у меня опять будет приличная коса.

– Не так уж скоро, – сухо заметила старуха. – Безумие, настоящее безумие! – разразилась она вновь. – Удивляюсь, отчего тетя Эльза не смотрела за тобой как следует и не помешала тебе сделать эту глупость?

– Тетя? Ах, бабушка, она советовала мне остричь волосы чуть не на четверть короче. – Говоря это, Маргарита с плутовской улыбкой приподняла одну из завивающихся прядей.

– Вижу, какую цыганскую жизнь вы ведете во время ваших путешествий! – воскликнула возмущенная старая дама, нервно сметая со скатерти крошки торта. – Не понимаю, как может сестра так подчиняться научным занятиям своего мужа, забывая о праве женщины делать свою жизнь приятной! Посмотри на дочь, Болдуин. Годы пройдут, пока она опять станет презентабельной. Спрашиваю тебя, Грета, как ты теперь приколешь цветок к своим коротеньким волосам, не говоря уже о каком-нибудь драгоценном украшении? Вот, например, рубиновые звезды, которые так шли твоей покойной маме.

– Это те рубины, что на голове прекрасной Доротеи на портрете в красной гостиной? – спросила оживленно Маргарита, перебивая ее.

– Да, Гретель, те самые, – ответил за бабушку коммерции советник, который до тех пор не произнес ни слова и только что залпом выпил бокал шампанского. – Я тебя очень люблю, дитя мое, и дам тебе все, что ты пожелаешь, но рубиновые звезды выкинь из головы. Их не будет носить больше ни одна женщина, пока я жив.

Советница провела платком по грустно опущенным глазам.

– О, как я понимаю тебя, дорогой Болдуин, – сказала она с глубоким сочувствием. – Ты слишком любил Фанни!

На его лице мелькнула горькая улыбка, и он тяжелыми шагами направился в соседнюю комнату и захлопнул за собой дверь.

– Бедный! – сказала вполголоса советница, прикрыв на минуту затуманившиеся глаза. – Я в отчаянии от своей неловкости: этой никогда не заживающей раны нельзя касаться. И, как нарочно, сегодня он был так весел, можно даже сказать, гордо счастлив. После стольких лет я опять увидела его улыбающимся. Только одно меня сильно беспокоило, милая Софи, у меня раза два просто выступал холодный пот. – Тихое звяканье серебра прекратилось, так как тетя Софи должна была послушать, что ей говорили. – Блюда подавались слишком медленно. Моему зятю следует увеличить штат прислуги для таких приемов.

– Боже сохрани, бабушка, сколько же это будет стоить? – запротестовал Рейнгольд. – Мы не должны выходить из бюджета. Лентяй Франц может двигаться проворнее, я его вымуштрую.

Бабушка молчала, так как никогда не противоречила своему раздражительному внуку. Она взяла розы, которые Элоиза фон Таубенек оставила на своем стуле, и воткнула в букет острый нос.

– И вот еще что меня мучило во время обеда, милая Софи: мне показалось, что меню было составлено из чересчур тяжелых блюд, – повернувшись вполоборота, сказала она после небольшой паузы. – Знаете, дорогая, это было слишком по-мещански для таких высоких гостей. И ростбиф был не особенно хорош.

– Вы напрасно беспокоитесь, госпожа советница, – возразила Софи с непринужденной улыбкой. – Меню было составлено по сезону, никто не может дать того, чего у него нет, а ростбиф был так же хорош, как всегда за нашим столом. В своем Принценгофе они никогда не покупают хорошего мяса, я это слышала от мясника.

– Да, гм-м, – откашлялась советница и на минутку совсем спрятала лицо в розы. – Какой чудный аромат! – прошептала она. – Посмотри, Герберт, эта белая чайная роза – новинка из Люксембурга, выписанная герцогом для Принценгофа, как мне сказала фрейлейн фон Таубенек. – Ландрат взял розу, посмотрел на нее, понюхал и равнодушно вернул матери.

Коммерции советник стоял неподвижно в темной нише, куда проникал лишь слабый свет от висящей лампы. Толстый ковер заглушил шаги молодой девушки, и она, не замеченная глубоко задумавшимся отцом, подошла сзади и с нежной лаской положила руки ему на плечи.

Он быстро оглянулся, словно от неожиданного удара, и устремил дикий, горящий безумием взгляд на лицо дочери.

– Позволь твоей Грете побыть с тобой, папа! Не прогоняй ее! – попросила она нежно и горячо. – Печаль – плохой собеседник, с ней не надо оставаться с глазу на глаз. Мне скоро будет двадцать лет, папа! Видишь, я становлюсь уже старой девой; много поездила по свету, многое слышала и видела, душа моя открывалась для всего прекрасного и высокого, но я зарубила себе на носу, как говорит тетя Софи, немало полезного и поучительного и нахожу, что мир чудно прекрасен!

– Разве я тоже не живу на свете, дитя? – Он показал на соседнюю залу.

– Но живешь ли ты между людьми, которые могли бы разогнать твой душевный мрак?

Он резко рассмеялся.

– Конечно нет, и эти люди меньше всего способствуют тому. Но иногда можно развлекаться, затаив свою скорбь. Правда, потом с удвоенной силой накатывает тоска и начинаешь еще сильнее страдать от ужасной душевной борьбы.

– Зачем же подвергать себя таким страданиям, папа?

Насмешливая улыбка мелькнула на его мрачном лице, когда он погладил ее по волосам.

– Мой маленький философ, ты этого не поймешь. О, если б это было так легко! Ты спускалась в катакомбы, влезала на пирамиды, знакомилась в Трое и Олимпии с жизнью древних, но о современной жизни знаешь чрезвычайно мало. Чтобы иметь теперь какое-нибудь значение, недостаточно одного чувства собственного достоинства, надо, чтобы на тебя падали лучи из высших сфер. – Он пожал плечами. – Да и кто может изменить свой характер, стряхнуть привитое ему воспитание и жить среди людей, как на необитаемом острове, не обращая ни на кого внимания и слушаясь только голоса своего сердца? Тот… – Он не окончил своей горячей речи, махнув рукой.

Энергичная решимость девушки заставила его на минуту забыть, что она его дочь, и он излил перед ней свою скорбь.

– Пойди теперь вниз, дитя мое, – сказал он, овладев собой. – Ты, вероятно, устала и голодна, а тебя, пожалуй, еще не кормили. Того, что осталось от обеда, ты, думаю, есть не станешь. Лучше пусть тетя Софи напоит тебя внизу чаем, ведь ты так любишь быть с ней. Да ты и права, Гретель, тетя Софи – чистое золото, я всегда буду это говорить, как меня ни стараются разубедить. Какая у тебя горячая рука, детка! И как пылает твое всегда бледное личико! Вот видишь, маленькая храбрая гражданка, политика…

– Политика? Ах, папа, что политика такой дурочке, как я? Я только повторяю, что слышала. – Она хитро улыбнулась. – Мы, несмотря ни на что, живем в великое время, хотя и должны плыть против сильного течения. Как говорит дядя Теобальд, «добро и истина выплывут когда-нибудь наверх, а отвратительные пузыри, которые появляются на поверхности воды при борьбе, не могут вечно блистать, ослепляя слабые души». И ты еще говоришь, что должен скрывать свои чувства из боязни людского мнения! Ты, независимый человек, не можешь жить, как хочешь, не можешь быть спокоен и счастлив! К чему тебе все изъявления милости и благоволения, если душа твоя томится и изнывает?

Он вдруг схватил ее, подвел к лампе, отклонил назад ее голову и заглянул мрачным взглядом в открыто и бесстрашно смотрящие на него ясные глаза.

– Что это – ясновидение или за мной следят? Нет, моя Гретель осталась честной и правдивой. В ней нет фальши! – И он опять обнял ее. – Хорошая моя девочка! Я думаю, ты одна из всего моего семейства имела бы мужество не отречься от отца, если бы весь свет отвернулся от него с презрением.

– Конечно, папа, я всегда буду с тобой!

– Поможешь ли ты мне преодолеть позорную слабость?

– Разумеется, насколько хватит моих сил, папа. Давай попробуем. У меня достанет мужества на нас обоих. Вот тебе моя рука. – И прелестная улыбка, полуплутовская-полусерьезная, скользнула по ее губам.

Он поцеловал дочь в лоб, и она прошла в залу.

Тети Софи там не было, она уже сошла вниз, взяв корзинку с серебром, и, наверное, готовила чай. Лакей гасил люстру. Рейнгольд собирал с хрустальных ваз конфеты и раскладывал их по сортам в стеклянные банки для хранения, а советница удобно устроилась на плюшевом диване за столом. Бабушке и брату, таким образом, некогда было заниматься Маргаритой, и они рассеянно простились с ней.

Молодую девушку нисколько это не огорчило, напротив, она была даже рада так легко отделаться на сегодня. Проходя по полутемной галерее, она увидела стоящую у окна фигуру мужчины, который смотрел во двор, – это был господин ландрат. Ее голова и сердце были так заняты загадочными словами отца, что она совсем о нем забыла. Маргариту, с оптимизмом смотревшую на мир, поразил мрачный, таинственный разлад в душе отца, она не понимала той борьбы с самим собой, которую он переживал. А этот стоящий у окна молодой человек, превратившийся в холодного чиновника, – быть может, и он был в данную минуту охвачен воспоминаниями, которые невольно приковывали его взор к деревянной галерее, где когда-то мелькали в зелени листвы золотистые волосы Бланки.

– Спокойной ночи, Маргарита, – сказал он совсем другим тоном, чем те двое в зале.

– Спокойной ночи, дядя.

Глава 10

В комнате с окнами во двор всегда было что-то притягательное для Маргариты.

Она находилась на нижнем этаже «флигеля привидений» и примыкала к прежней спальне детей. Такой же полутемный коридор, как и тот, «страшный», наверху, шел здесь позади комнат и, образуя угол, отделял кухню от общей комнаты. Между обоими этажами не было сообщения; по счастью, их не соединяла лестница, поэтому можно было не бояться, что «белая женщина» или призрак в сером паутинном платье проникнет на нижний этаж, как всегда говорила Бэрбэ.

Кровать стояла на прежнем месте, около нее уселась тетя Софи и, так как первый день нельзя было омрачать ничем неприятным, долго рассказывала Маргарите все только веселое: новости о дедушке, о Дамбахе. О, дорогой Дамбах! Теперь она опять начнет бегать туда. Дед не присутствовал на званом обеде – «он опять нашел хороший предлог, чтобы не быть в избранном обществе», как колко сказала бабушка. Значит, надо было встать завтра пораньше и отправиться туда по росистой дорожке среди сжатых полей, хотя папа уверял, что старик приедет после обеда, чтобы идти с ним вместе на охоту.

И как трогательно было это свидание в Дамбахе! Даже лучше, чем Маргарита воображала его себе в Берлине. Да, она осталась любимицей деда. Маститый старик, всегда сухой и суровый, с ней был необыкновенно нежен и чувствителен; кажется, он с удовольствием посадил бы ее, как куклу, на свою широкую ладонь, чтобы показать сбежавшимся фабричным. Она осталась обедать, и жена фактора состряпала для нее свою чудесную яичницу, но еще более знаменитого ее кофе они не дождались, так как старый охотник поспешно взял ружье и быстро зашагал вместе с внучкой по большой дороге.

Немного в стороне лежал Принценгоф. Воздух был прозрачен, и день светел, видны были даже пестрые цветы на дерне клумбы.

Замок стал так хорош! Прежде он лежал, как спящая красавица, у подножия горы, полускрытый покрывавшим ее лесом, в котором ранняя осень уже разбросала там и сям красные и желтые пятна, был как-то незаметен, в нем не было ни блеска, ни красок. Теперь замок словно открыл глаза и выступил из зелени: из-за темных ореховых деревьев сверкали как бриллианты новые зеркальные стекла окон, вставленные в огромные каменные рамы, а ветхие, никогда не открывавшиеся ставни исчезли.

– Знаешь, Гретель, мы здесь стали необыкновенно важными! – сказал, указывая на замок, дед, шагающий, как богатырь, несмотря на свои семьдесят лет. – Да, из важности они стали настоящими иностранками, хотя матушка – чистокровная немка из Померании, а у дочки и с отцовской стороны нет ни кровинки от Джона Буля или «говорящего по-французски». Тем не менее, они имеют английскую кухню и говорят на французском языке.

Маргарита смеялась.

– Ты смеешься, и твой дедушка тоже! Да, я тоже смеюсь над тем, какую пыль могут поднять две женские юбки и как далеко она летит. – Он широко развел руками. – Настоящая обезьянья комедия, говорю тебе! «Был ли ты в Принценгофе? Представлен ли ты?» – спрашивают друг друга. Тому, кто не был там на большом обеде, едва кланяются, а если скажешь, что отказался от приглашения и предпочел обедать у себя дома, на тебя посмотрят как на сумасшедшего.

Маргарита сбоку взглянула на дедушку и не нашла на лице и тени улыбки, напротив, глаза его из-под густых седых насупленных бровей сверкали неподдельным гневом честного человека. Он улыбнулся и покосился на нее. Крошечный носок ее изящного сапожка смешно ступал рядом с его огромными охотничьими сапогами.

– Что за жалкие тросточки! И туда же, еще хорохорится! – подтрунивал он. – Брось это, Гретель. Вон там живет девушка, – он указал на Принценгоф, – так у нее совсем не такие ноги, она вообще внушительных размеров, черт возьми! Не подменили ли вас обеих в колыбели: тебе вовсе не пристало иметь такую неестественно маленькую ножку, ну а то, что при ее аристократической крови у той такая ножища, – просто непостижимо, злая шутка породы! Но все же надо признать, что она красива, эта молодая принцесса. Бела, румяна – кровь с молоком, белокура – ты и не показывайся рядом с ней, мой смуглый майский жучок; высока – он поднял руку почти вровень с головой, – тяжеловесна и дородна – в общем, чистокровной померанской породы и при этом положительна и спокойна! Такому борзому щенку, что скачет рядом со мной, там не место.

– Ах, дедушка, борзой щенок доволен своей жизнью и не желает никаких перемен, об этом не беспокойся, – смеялась молодая девушка. – А жалкие тросточки сослужили мне добрую службу, и еще вопрос, мог бы с ними поспорить в легкости твой огромный семимильный сапог, если бы пришлось влезать на швейцарские горы. Спроси-ка дядю Теобальда.

Она была рада переменить тему. Старик был почему-то сильно зол и раздражен и изливал на будущую невестку едкий яд своих насмешек. Вероятно, его отношения с бабушкой от этого еще более обострились. Но внучка не должна подливать масла в огонь, и девушка начала рассказывать с большим оживлением о гостинице на перевале Сен-Бернар, где им с теткой пришлось однажды заночевать во время страшной снежной бури, и о приключениях в Италии. Старик внимательно слушал. Так они пришли наконец к воротам пакгауза, и на дворе под их ногами зашуршали опавшие листья.

Входя в вестибюль главного дома, они увидели, как в узкую щель ворот, выходивших на рынок, проскочила крошечная собачка из породы пинчеров и пронзительно залаяла на них.

Маргарита знала эту собачку – ее привез откуда-то несколько лет тому назад господин Ленц. Из ее лохматой шерсти выглядывали тогда голубые шелковые бантики, а в холодные дни она бегала по галерее в красном вышитом чепрачке, и можно было подумать, что это любимая комнатная собачка какой-нибудь принцессы. Как дети ни звали ее, она никогда не появлялась у них во дворе – семья живописца берегла ее, как собственное дитя.

Вслед за собачкой в отворившиеся ворота бросился мальчик. В ту же минуту выходившее во двор окно конторы с шумом отворилось и оттуда высунулась голова Рейнгольда.

– Противный олух, не запретил ли я тебе проходить тут? – закричал он на мальчика. – Или ты, болван, не понимаешь по-немецки?

– Что же мне делать, если Филина вырвалась и побежала сюда? Я хотел ее поймать, но мне помешала корзинка в руках, – оправдывался мальчик, произнося слова с небольшим иностранным акцентом.

Это был необыкновенно красивый ребенок с сиявшим свежестью и здоровьем личиком, его античная головка с коротко остриженными каштановыми кудрями крепко и гордо сидела на округлой шейке.

Беглянке Филине вздумалось еще вспрыгнуть на ступени, ведущие в общую комнату, – видно, она чувствовала себя как дома.

Рейнгольд даже топнул при этом ногой, а мальчик побежал за тявкающей злодейкой.

– Ну, скверный мальчишка, если ты сейчас же не уйдешь отсюда, – раздался сердитый крик из окна, – я выйду и поколочу тебя и твою дворняжку!

– Это мы еще увидим, почтеннейший! Тут есть люди, которые могут тебе помешать, – сказал старый советник, внезапно очутившийся перед окном.

Рейнгольд невольно съежился при неожиданном появлении мощной фигуры деда.

– Нечего сказать, хорош гусь! – сказал старик сердитым и полным сарказма голосом. – Ругаешься, как прачка, и командуешь в отцовском доме, как полновластный хозяин. Подожди, пока оперишься и молоко обсохнет у тебя на губах. Почему же это мальчику нельзя тут проходить? Или он вытопчет ваш драгоценный каменный пол?

– Я… я не выношу собачьего лая, он расстраивает мне нервы.

– Перестань говорить о нервах, юноша! Меня тошнит от твоего хныканья. Стыдись! Можно подумать, что ты воспитывался в богадельне. Мои не-е-рвы! – сердито передразнил старик.

В это время подошла и Маргарита.

– Что же сделал тебе мальчик, Рейнгольд? – сказала она с упреком.

– Папа удивительно равнодушен и снисходителен, он позволяет этому мальчишке прыгать и шуметь на нашем дворе и даже усаживаться со своими тетрадками на нашем любимом месте, Грета, где мы всегда учили уроки. А третьего дня я сам видел, как он, проходя мимо, положил ему на стол новую книжку.

– Завистник! – презрительно пробормотал советник.

– Думай что хочешь, дедушка! – невольно сорвалось с языка раздраженного юноши. – Но я бережлив, как все прежние представители нашего дома, и меня бесит, что деньги бросаются на ветер. Делать подарки людям, которые и так нам порядочно стоят! Теперь, когда приходно-расходные книги у меня в руках, я знаю, что старик Ленц никогда не платил ни гроша за свое проживание в пакгаузе. К тому же при его медлительности он не может заработать даже на хлеб. Разумеется, ему надо было бы платить поштучно, но папа дает ему триста талеров в год жалованья, даже если он за целый год разрисовал только одну тарелку. Понятно, что наше дело терпит от этого большие убытки. Если бы мне хоть на один день получить власть, я навел бы порядок и немедленно удалил бы старого лентяя.

– Какое счастье, что такие молокососы не смеют распоряжаться пока!

– Да, пока главное место в конторе не сделалось вакантным, – добавил неожиданно подошедший к ним коммерции советник. Увидев, вероятно, во дворе тестя и дочь, он поспешил выйти, чтобы не заставлять ждать пунктуального старика, – во всяком случае, он уже был в охотничьем костюме. Спускаясь в вестибюль, он, должно быть, слышал бо́льшую часть разговора у окна конторы, что было видно по его разъяренному лицу. Маргарита заметила даже, как нервно дрожала его нижняя губа, когда он говорил. Однако отец не взглянул в окно, только пожал плечами и заметил как бы шутя:

– К сожалению, главное место еще занято отцом и мудрому сыночку придется, пожалуй, долго ждать.

Затем он поздоровался с тестем, пожав ему руку. Окно неслышно закрылось, и темная шерстяная занавеска опустилась, словно тут никого и не было, а строптивый юноша, надо полагать, скрылся в безопасном месте – за своим письменным столом.

Между тем мальчику удалось поймать Филину, в этом ему помогла тетя Софи, выходившая из общей комнаты с полной печенья фарфоровой корзинкой в руках. Маленькая группа остановилась посреди двора.

Слышно было, как стучали ножки мальчика, сбегавшего по лестнице; одной рукой он держал собачку, на другой висела корзинка. Он был явно расстроен.

– Ты плакал, мой мальчик? – спросил коммерции советник, наклоняясь к нему. Маргарита еще никогда не слышала у него такого нежного и задумчивого тона.

– Я плакал? Почему вы так думаете? – возразил ребенок. – Я не девчонка, чтобы реветь.

– Браво! Правильно рассудил мальчуган, – засмеялся удивленный неожиданным ответом советник. – Ты настоящий молодец!

Лампрехт схватил собаку, которая делала невероятные усилия, пытаясь освободиться, и поставил ее на лапы.

– Она побежит за тобой, когда ты пойдешь по двору – успокаивающе сказал он ребенку. – Но я бы постыдился на твоем месте ходить по улице с корзинкой. Это совсем не идет гимназисту, тебя засмеют товарищи.

– О, пусть только попробуют! – Он вспыхнул и смело и энергично, как боевой петушок, откинул назад свою красивую головку. – А все же я буду носить бабушке булки. Наша служанка захворала, а у бабушки больные ноги, не оставаться же ей без булочки к кофе, а мне все равно, что будут говорить глупые мальчишки.

– Это очень хорошо с твоей стороны, Макс, – сказала тетя Софи и, взяв из фарфоровой корзины горсть миндального печенья, подала мальчику. Тот с улыбкой взглянул на нее, но не взял.

– Премного благодарен, фрейлейн, – сказал он и принялся ерошить свои кудри, сам смутившись отказом. – Но я, знаете, никогда не ем сладкого, это хорошо для девочки.

Советник разразился громким смехом, с сияющим лицом поднял вдруг высоко от земли ребенка и крепко поцеловал в розовую щечку.

– Да, этот совсем из другого теста. Он мне пришелся по душе, клянусь Богом! – воскликнул он, выпуская мальчугана из своих сильных рук. – Как же попало такое чудесное дитя в этот старый склад, в пакгауз?

– Он француз, – сказала тетя Софи. – Ведь ты приехал из Парижа? – спросила она ребенка.

– Да. Но мама умерла и…

– Посмотри-ка, твоя Филина опять убежала! – воскликнул коммерции советник. – Беги за ней, не то она, пожалуй, поскачет к старой даме, что живет наверху.

Мальчик бросился вверх по лестнице.

– Его родители, кажется, оба умерли, – сказала тетя Софи вполголоса советнику.

– Неправда! – возразил сверху мальчик. – Мой папа не умер, он уехал далеко – так всегда говорила мама. Я думаю, за море.

– А ты не скучаешь по нему? – спросила Маргарита.

– Да ведь я его никогда не видел, моего папу, – ответил он как-то сухо и вместе с тем будто удивляясь, что можно скучать по человеку, о котором не имеешь ни малейшего представления.

– Вот странная история, черт возьми! Гм-м, – проворчал советник, замахав рукой, как будто обо что-то обжегся. – Так он, значит, сын одной из дочерей Ленца?

– Не знаю, но, насколько мне известно, у Ленца только одна дочь, – отвечала тетя Софи. – Как звали твою маму, дитя мое?

– Ее звали мамой Аполлиной, – коротко ответил мальчик. Ему надоели расспросы и хотелось поскорее уйти от обступивших его людей, да и Филина, соблаговолив наконец найти выход из вестибюля, с лаем выбежала во двор.

– Ну, беги же за ней, малыш, – сказал коммерции советник. – Смотри, опоздаешь со своими булками, кофе уже будет выпит.

– Ах, да он и не сварен, – засмеялся мальчик. – Я должен еще принести с чердака щепок и наколоть их.

– Мне кажется, что из тебя делают какого-то поваренка, – сказал коммерции советник, бросив быстрый взгляд на пакгауз.

– А ты думаешь, что это вредит мальчугану? – спросил его тесть. – И я колол дрова для кухни девятилетним ребенком, помогал в работах на конюшне и в поле, был пастухом. Разве это может обесчестить человека? Да и кто знает, какова будет судьба этого бедняжки. Тут дело неладно, как я замечаю: весьма сомнительно, чтобы отец вернулся из-за моря и исполнил свой долг относительно него – позаботился о его будущем. Это теперь не в моде. А старик дедушка, – он показал на пакгауз, – вряд ли накопил для него денег. Значит, этому французику придется самому пробивать себе дорогу, напрягая все силы, чтобы не пропасть в сутолоке жизни.

– Я впоследствии возьму его в контору, – поспешно перебил коммерции советник, при этом покровительственно положив руку на каштановые кудри мальчика. Его, по-видимому, взволновала мысль, что прелестное дитя может погибнуть в борьбе за существование.

– Это ты хорошо придумал, Болдуин, что меня радует! Но прежде скрути-ка хорошенько того, кто сидит там, – советник показал головой на окно конторы, где опять предательски зашевелились занавески. – Не то, пожалуй, будет смертоубийство.

Он нежно похлопал по щеке ребенка и подал на прощание руку тете Софи.

– До свидания, кузина Софи. – Он всегда ее так называл. – Сегодня буду ночевать на своей городской койке, так как хочу провести вечер с Гербертом и Гретель. Прошу вас почтительно доложить об этом моей грозной супруге, – прибавил он с иронически-торжественным поклоном и вышел на рыночную площадь.

Глава 11

– Гретель, ты осталась таким же ребенком, каким была, когда ходила за мной по пятам, держась за мою юбку, куда бы я ни шла – на чердак или в погреб, – говорила, смеясь, тетя Софи на другой день после обеда.

Она стояла в красной гостиной бельэтажа, а работник снимал со стен и подавал ей картины. Двери всех комнат на галерею были открыты настежь, в окна, с которых сняли гардины, лился яркий свет, и в воздухе весело летала и танцевала поднятая пыль. Везде надо было поменять обои, повесить новые гардины и портьеры, положить новые ковры. Все эти приготовления к предстоящему зимнему сезону, который, как предполагалось, будет блестящим и оживленным, создавали в течение уже нескольких недель страшную суматоху.

– Тебе здесь не место, Гретель! Какая ты упрямица! – повторяла настойчиво тетя Софи, показывая ей, чтобы она ушла с порога, на котором та, смеясь, остановилась. – Ну, уж если ты не хочешь уходить, помоги мне: возьмись за другой угол, я не могу тащить одна красавицу Доротею.

И Маргарита, взявшись за только что снятый со стены портрет, помогла пронести его через галерею в «коридор привидений», дверь которого сегодня была широко открыта. Там стояли уже снятые со стен портреты. Они были в полной безопасности, так как никто не ходил мимо них и сюда не падали солнечные лучи, которые могли бы повредить краскам.

Действительно, «Дама с рубинами» была очень тяжела. На портрете, вставленном в резную золоченую, хотя и несколько потускневшую раму в виде перевитой широкой лентой гирлянды роз и миртовых ветвей, была изображена молодая женщина в изумрудном, затканном серебряными цветами парчовом платье. В руках она держала несколько веточек мирта – она была невестой.

Маргарита вспомнила, что тетя Софи показывала ей, как хранятся праздничные наряды в шкафу красного дерева. Маргарита широко распахнула дверцу шкафа и увидела, что тетя Софи поставила на верхнюю полку и другие вещи, чтобы сохранить их на время уборки, но на вешалках по-прежнему висели рядами парчовые платья прабабушек. В одном из темных углов шкафа виднелся кусочек изумрудной юбки платья, в котором была представлена на портрете Доротея.

Корсаж, под которым когда-то билось молодое сердце госпожи Доротеи, был очень узок: Маргарита подумала, что он был бы впору ей самой, и уже не могла совладать с внезапно пришедшей в голову детской затеей.

Около шкафа, у стены напротив портрета, стояло высокое трюмо. Девушку не испугало то, что в нем отражалась горделивая, величественная фигура прадедушки Юстуса, она сняла с шеи длинную ленту и подвязала ею волосы вверх в виде шиньона. Брошка в форме звезды и такие же серьги и запонки из богемского граната заменили рубиновые звезды и на первый взгляд действительно могли ввести в заблуждение.

Было удивительно странно, что природа создала вновь точь-в-точь такую же невысокую, тонкую фигурку, как у женщины, которая ходила по дому Лампрехтов почти сто лет назад. Корсаж сидел на молодой девушке как влитой, а перед юбки из серебряной парчи доходил как раз до носков башмачков.

Она испугалась самой себя, когда, зашнуровав корсаж, еще раз подошла к зеркалу и боязливо покосилась на Юстуса Лампрехта, глаза которого смотрели из темноты за ее плечами, а спокойно лежавшая на большом фолианте рука с унизанными кольцами пальцами вот-вот, казалось, приподнимется и схватит дерзкую. Надо было скорей закончить этот святотатственный маскарад и вернуть платье в шкаф, но, конечно, сначала показаться тете Софи в образе прабабушки.

Невольно замедлив шаг, Маргарита вышла из коридора. Шлейф неожиданно шумно зашуршал по шероховатому полу. В таком звенящем, как железные доспехи, парадном платье красавица Доротея, естественно, не могла неслышно носиться по дому.

В это время из большой гостиной по галерее шел к выходу на лестницу работник. Услышав шорох платья, он, ничего не подозревая, обернулся, но тут же отпрянул в ужасе и, совершив умопомрачительный прыжок к двери, изо всех сил захлопнул ее за собой.

Засмеявшись произведенному ею эффекту, Маргарита вошла в гостиную, но, сделав несколько шагов, отступила в смущении: тетя Софи была не одна, рядом с ней у окна стоял Герберт.

Еще вчера после обеда ей было бы безразлично, есть он или нет. Дядя не принадлежал к тем членам ее семьи, о ком она любила вспоминать и даже тосковала в разлуке, и первая встреча с ним по ее возвращении не пробудила в ней никакого интереса. Однако со вчерашнего вечера, когда ей пришлось провести с ним несколько часов у дедушки с бабушкой, она стала чувствовать какую-то странную неловкость в его присутствии.

Вспыхнув от досады на саму себя, Маргарита хотела незаметно уйти. Те двое стояли к ней спиной и, казалось, были погружены в созерцание каких-то вещей на подоконнике, а стук двери, ведущей на лестницу, должен был заглушить шелест ее платья. Однако вдруг наступила такая тишина, что, когда она захотела вернуться, это привлекло внимание стоящих у окна. Тетя Софи обернулась и онемела от изумления, потом всплеснула руками и громко рассмеялась:

– Чуть-чуть ты меня не провела, Гретель. Вот был бы смех, если бы ты напугала старую тетку! Поверить-то я не поверила, но сердце у меня екнуло.

Она невольно прижала руку к груди.

– Только, бога ради, не показывайся Бэрбэ! Ты так похожа в этом костюме на бедную Доротею, хотя в тебе нет ни капли ее крови. Правда. Лицо у тебя совсем другое, с тонким носиком и ямочками на щеках.

– Все сходство – в выражении глаз и рта, да еще в манере держать голову, – заметил ландрат. – Красавица Доротея смело вступала в борьбу со светскими предрассудками, что доказывают ее ненапудренные волосы и замужество. Она была, вероятно, в высшей степени своенравна и заносчива, а эти свойства характера накладывают на человека особый отпечаток.

Маргарита бросила равнодушный взгляд в стоящее напротив зеркало, в котором отражалась вся ее фигура.

– Что правда, то правда: в этом глупом маскараде много детского своеволия, но меня он очень позабавил! И, кто бы что ни говорил, я не могла лишить себя удовольствия надеть парадное платье нашей фамильной «белой женщины». Правда и то, что я охотно вступаю в борьбу со светскими предрассудками, хотя знаю, что от такого «государственного преступления» у положительных людей поднимаются дыбом волосы. Поэтому ты прав, дядя Герберт, что прочел мне нравоучение, хотя и иносказательно. Боюсь только, что и теперь твои старания будут напрасны, как тогда, когда ты сердился на мое правописание и произношение французских слов. Пишу я и до сих пор как курица лапой, и мой тюрингский акцент не позволяет мне говорить по-французски с понимающими людьми.

– Ну, ты все преувеличиваешь. Я ничему этому не верю, – сказала, смеясь, тетя Софи. – Поди-ка лучше посмотри, что случилось. – Она взяла с подоконника осколки античной вазы и положила их на стол посреди комнаты. – Я всегда так бережно обращаюсь с вещами здесь, наверху, что до сих пор, слава Богу, ничего не разбила, а этот глупый Фридрих вдруг столкнул вазу с подзеркальника. И побранить-то я его не могла: у бедняжки стучали зубы от страха и он так уморительно подал мне несколько грошей, чтобы возместить убыток, – все, что было у него в кармане. Не знаю, право, сколько дукатов заплатили когда-то за эти глиняные черепки, наверное, безумные деньги, ведь вазу привез из Италии кузен Готгольф, твой дедушка, Гретель.

Маргарита подошла к столу.

– Имитация, да еще и плохая, – сказала она решительно после короткого осмотра. – Выбрось эти черепки, тетя. Любимый кофейный горшок Бэрбэ нисколько не хуже этой вазы.

– Какой решительный тон, в точности как у самого дяди Теобальда, – сказал стоящий у окна ландрат. – Теперь я понимаю, как он должен сожалеть, что с ним нет его верной сотрудницы.

– Сотрудницы? – Ее это даже рассмешило. – Послушного ему духа, его гнома, хочешь ты сказать.

И она бросила осколок вазы на стол.

– Но с чего ты взял, что дядя Теобальд сожалеет о моем отъезде? – вдруг спросила Маргарита.

– Изволь, я скажу тебе. Моя мать получила недавно письмо от тети Эльзы. Твое отсутствие заметно не только в кабинете дяди, но и в гостиной тети, где друзья дома жаждут твоего возвращения. Господин фон Виллинген-Ваковиц пользуется, кажется, особенным расположением?

– Почему ты так думаешь? – Девушка вспыхнула и сердито сдвинула брови.

Герберт продолжал пристально смотреть на нее.

– Хотя бы потому, что в длинном письме тети нет и пяти строк, где бы не упоминалось о прекрасном мекленбуржце.

– Он любимец тети Эльзы, один из немногих дворян, посещающих дом старого либерала дяди, – сказала Маргарита, обращаясь к тете Софи.

Ландрат облокотился о подоконник.

– Так это политическая симпатия, Гретель? – заметил он насмешливо. – Тетя Эльза пишет об этом иначе.

Ее глаза загорелись оскорбленной гордостью, но она сдержала себя.

– Это похоже на какую-то семейную сплетню. Неужели тетя Эльза, такая умная женщина, могла так написать? – спросила она, недоверчиво пожимая плечами.

Герберт тихо, но резко рассмеялся.

– Я по опыту знаю, что все женщины, и умные, и ограниченные, питают слабость к сватовству.

– Пожалуйста, только не я, – запротестовала тетя Софи. – Никогда в жизни этим не занималась.

– Погодите еще хвалиться, фрейлейн Софи. Вам предстоит большое искушение. Господин Виллинген, говорят, красивый мужчина.

– Да, он высокого роста, бел и розов, как цвет яблони, – добавила Маргарита насмешливо.

Герберт не поднимал глаз, старательно рассматривая ногти.

– Главное, он носит такое знатное старинное имя, – гнул он свое.

– Да, конечно, древнее имя, – вновь подтвердила Маргарита. – Геральдики спорят до сих пор, представляет ли странное изображение на поле его герба каменный топор жителя пещер или это часть прялки позднейшего свайного периода.

– Вот так родословное древо! Перед ним спасуют даже наши старейшие дубы, – заметила тетя Софи, подмигнув. – Неужели ты думаешь взобраться так высоко, Гретель?

Глаза молодой девушки лукаво блеснули.

– А почему бы и нет, боже мой? Ведь все стараются в наше время взобраться повыше. Как же мне, девушке, мозг которой, говорят, как и у всех женщин, на восемь лотов легче мозга венца создания – мужчины, иметь собственное суждение и идти своей дорогой? Нет, я не так отважна. Я смело пойду только по протоптанной дороге, следуя за тем, что теперь всеми принято, и не понимаю, почему я должна отказывать себе в удовольствии стать знатнее, стряхнув с себя прах своего происхождения?

– Вот услышат тебя наши старики там, – попыталась напугать ее тетя Софи, показывая на несколько не снятых еще портретов купцов, важно смотревших со стен.

Маргарита, смеясь, пожала плечами, развернулась и собралась уходить, но было уже поздно: Рейнгольд шел по галерее в сопровождении бабушки.

Глава 12

Войдя в гостиную, он отступил назад при виде вышедшей из рамы «дамы с рубинами», которая подошла к столу посреди комнаты и стала с опущенной головой, будто покорно ожидала, что на нее сейчас посыпется град брани и упреков.

– Опять одна из твоих безумных выходок, Грета! Ты нас напугала до смерти, – сказал Лампрехт-младший, приходя в себя.

– Да, Гольдхен, это непростительное дурачество, – ответила она, кротко улыбаясь, и пошла затворить все двери, так как сквозняк был вреден брату.

– Какое-то сумасшествие, – ворчал он, следя за ней злыми глазами. – Ты шуршишь и шумишь платьем, а серебро осыпается с ветхой ткани. Жаль, что папа не видит, как ты волочишь по полу дорогую вещь, записанную в инвентарной книге. Кончилось бы то пристрастие, которое он возымел к тебе со вчерашнего дня. А он еще говорит, что ты стала необыкновенно умна в Берлине!

– Не волнуйся, Гольдхен. Я сейчас повешу платье на место и никогда больше к нему не притронусь, не сердись только. – И она нежно коснулась руки брата.

Он отодвинулся:

– Перестань дурачиться, Грета, ты знаешь, я с детства не переношу, когда ко мне прикасаются!

Девушка кивнула, улыбаясь, осторожно приподняла платье, чтобы оно не шуршало, и пошла к средней двери. Но на пороге остановилась и вернулась назад.

– Ну а это что случилось? – услыхала она голос Рейнгольда, разбрасывающего по столу черепки вазы.

– Видишь ли, Рейнгольд, это маленькое несчастье, которое всегда может случиться при генеральной уборке, – сказала тетя Софи, пожимая плечами и нарочно не называя виновника, беднягу Фридриха.

– Маленькое несчастье? – повторил возмущенный молодой человек. – Ты, кажется, не имеешь ни малейшего представления, тетя, о ценности порученных тебе здесь, наверху, вещей. Эта ваза стоила десять дукатов, я покажу тебе в нашей инвентарной книге. Целых десять дукатов! Да просто волосы дыбом поднимаются на голове, когда подумаешь, сколько денег выброшено на ветер! Добрый дедушка был порядочным расточителем. – Он покачал головой, бросив на стол черепок, который держал в руке. – Десять дукатов, конечно, это пустяки, безделица для всех в нашем доме, кто не умеет считать.

– Ну успокойся, пожалуйста, мне не надо уметь считать, я и без того знаю цену деньгам, – хладнокровно прервала его тетя Софи. – Десять дукатов были выброшены на ветер. И самого умного человека можно обмануть подделкой. – Она указала на осколки.

– Как подделкой? Кто это сказал?

– Это говорит Маргарита, – ответил, подходя к столу, ландрат.

Рейнгольд громко захохотал:

– Грета?! Она? – Он показал пальцем на молодую девушку.

– Да, твоя сестра, – подтвердил Герберт, глядя со строгим упреком на дерзко усмехавшегося племянника. – Я вообще попросил бы тебя поменять свой мальчишески грубый тон с тетей и сестрой. К тебе, из-за твоих расстроенных нервов, относились всегда слишком снисходительно, слишком многое прощали, это на тебя вредно подействовало, но должен же ты наконец понять, что обязан быть благопристойным.

Рейнгольд с изумлением смотрел на говорившего: строгий выговор от того был новостью. При всей своей дерзости юноша был трусом и пасовал перед более сильными, поэтому и теперь не сказал ни слова, а только закусил нижнюю губу, потом, ни на кого не глядя, вынул из кармана письмо, бросил его на стол, так что необычно большая печать оказалась сверху, и произнес угрюмо:

– Это получено в конторе на твое имя, Грета. Только из-за этого герба, который почти так же велик, как герцогский, влез я сюда, не побоявшись сквозняка на лестнице, вообще же мне нет никакого дела до того, с кем ты переписываешься.

Молодая девушка вспыхнула, заносчивость ее исчезла, с беспомощным детским испугом смотрела она на письмо.

– Это герб фон Виллинген-Ваковица, Рейнгольд, – сказала торжественно, с нескрываемым восторгом советница. – Я могу показать тебе несколько свято сберегаемых мною записок с этим великолепным гербом на печати. Одна фрейлейн фон Виллинген была ко мне расположена и переписывалась со мной о нашем дамском кружке. Боже, могла ли я тогда подумать!.. – Она остановилась с восторженно поднятым вверх взором, обняла внучку за талию и привлекла к себе.

– Моя милая, милая Гретхен, моя маленькая шалунья! – воскликнула она с глубокой нежностью. – Так вот какой магнит удерживал тебя в Берлине! А я ничего не знала и еще упрекала тебя, а ты призвана Всевышним принести счастье в наш дом! Какой слепой, несправедливой бабушкой я была! Ты на меня не сердишься, мое сокровище?

Внучка вырвалась из ее объятий и отступила на шаг. Она опять овладела собой.

– У меня нет причины сердиться, да и не годится внучке сердиться на бабушку, – сказала она почти сухо, бросив искоса взгляд на Рейнгольда. – Все изъявления чувств запрещены, пока я в костюме красавицы Доротеи. Рейнгольд, пожалуй, рассердится.

– Ах, если бы он знал, что я знаю! – возразила советница. – Тогда он, так же как и я, нашел бы, что тебе необыкновенно идет этот костюм. Ты, право, ничем не уступаешь тем знатным дамам, что смотрят со стен известной залы.

– Как, бабушка, с моими растрепанными волосами и мальчишескими манерами?

Советница чуть покраснела и подняла руки.

– Милое мое дитя… Но нет, я сегодня ничего не скажу. Быть может, завтра или на днях ты сама скажешь мне многое, очень многое, что осчастливит меня на всю жизнь, а до тех пор я буду молчать.

Маргарита ничего не ответила. Как-то робко взяла она письмо, сунула его в карман платья и вышла, чтобы поскорее переодеться и вернуть парадный костюм на место. В ту же минуту вспомнила и советница, что она, собственно, зашла сюда попросить у тети Софи рецепт приготовления торта. Господин ландрат, взяв шляпу и трость, тоже вышел в галерею, так как он и вошел-то сюда только потому, что услышал, проходя мимо, стук упавшей вазы.

Когда Маргарита шла по коридору, он стоял перед одним из буфетов и рассматривал с большим интересом старинные чаши и трубки.

– Тебе придется за многое просить у меня прощения, Маргарита, – сказал он вполголоса, но с особенным выражением, не оборачиваясь к ней.

– Мне, дядя? – замедлив шаги и безмолвно смеясь, она подошла к нему ближе. – Да я готова хоть сейчас, если ты желаешь. Дочери и племянницы всегда должны просить прощения, и это нисколько не унижает их достоинства взрослых девушек.

Он вдруг повернулся к ней, бросив на подходившего Рейнгольда такой строгий и мрачный взгляд, что долговязый юноша, смутившись, повернул назад и вышел с обеими старухами из галереи.

– Ты, по-моему, удваиваешь годы нашей разлуки, – сказал Герберт. – Я кажусь тебе очень старым и почтенным, Маргарита?

Девушка наклонила голову немного набок и лукаво посмотрела ему в глаза:

– Ну, знаешь, ты, пожалуй, еще не очень стар – в твоей бороде нет ни одного седого волоса.

– Хорошо уже и то, что ты их ищешь. Я даже удивился, когда в день приезда ты назвала меня дядей. Насколько я помню, так почтительно меня называл только Рейнгольд, ты же – никогда, – сказал он, глядя в окно.

– Правда, я никогда тебя так не называла, несмотря на строгие выговоры бабушки. Твое лицо не внушало мне тогда уважения: оно было белое и розовое – «кровь с молоком», как говорила Бэрбэ.

– Ах, так это оттого, что цвет моего лица изменился?

Она рассмеялась:

– Совсем не то. Все дело в твоей аристократической элегантной бородке – она невольно внушает уважение, дядя.

Он иронически поклонился.

– А когда я увидела тебя третьего дня в обществе красивой дамы и ты потом вышел в галерею, точь-в-точь «первый чиновник государства», весь пропитанный окружающей аристократической важностью, я прониклась к тебе уважением и мне даже стало за себя стыдно.

– Так я должен быть в восторге, что тебе теперь легко называть меня дядей?

Она, улыбаясь, покачала головой:

– Ну, пожалуй, этого от тебя нельзя требовать. Я понимаю, что не особенно приятно слышать от такой старой девушки, как я, обращение «дядя». Но с этим ничего не поделаешь. У нас, бедных молодых Лампрехтов, так мало родни – всего один брат нашей матери, и ты, хотя и не совсем родной нам дядя, должен будешь примириться с тем, что останешься для нас на всю жизнь дядей Гербертом.

– Хорошо, я согласен, милая племянница, но знай и ты, что если признаёшь меня дядей, то обязана мне повиноваться.

Маргарита вдруг смутилась и, казалось, что-то поняла.

– Ах, вот что, – сказала она, покраснев, и положила руку на карман, в котором лежало полученное письмо. В глазах ее вспыхнул враждебный огонек.

Он взглянул на нее мельком и промолчал.

– Понимаю, – продолжила она решительно. – Ты мыслишь одинаково с бабушкой. Вы гордитесь, что мне предстоит такая блестящая будущность, и готовы встретить жениха с распростертыми объятиями, хотя никогда его не видели.

– Удивляюсь твоей проницательности.

Маргарита грациозно поклонилась и, посмеиваясь, поспешно пошла в коридор, где за комнатой госпожи Доротеи стала проворно распускать шнуровку платья. Она услышала, как ландрат вышел из галереи, и в ту же минуту на лестнице раздался голос ее отца. Мужчины поздоровались, вероятно, столкнувшись в дверях, которые сейчас затворились, и коммерции советник направился в свою комнату.

Отец ездил сегодня спозаранку верхом в Дамбах, пробыл там до полудня и только что вернулся домой. Маргарите очень хотелось его видеть, тем более что, когда сегодня утром он молча, с мрачным лицом, садился на лошадь и она весело поздоровалась с ним из окна, он едва кивнул в ответ и не сказал ни слова.

Сердце девушки больно сжалось, но тетя Софи ее утешила, сказав, что на него, вероятно, опять «нашло плохое настроение» и что в это время все избегают с ним разговаривать и даже встречаться. Лучшее для него лекарство – это верховая езда на свежем воздухе и стук фабричных колес, он и сам это знает. Когда вернется, будет обходительнее.

Повесив в глубину шкафа парчовое платье красавицы Доротеи, Маргарита хотела привести в порядок волосы, но услышала, что дверь из комнаты отца опять отворилась. Он вышел и быстро пошел вдоль галереи в сторону коридора.

Маргарита испугалась: она была раздета, да и вообще ей не хотелось, чтобы отец ее тут застал, но, не зная, в каком расположении духа он вернулся и как примет ее посягательство на прадедовское имущество, которое хранилось как святыня, она, неожиданно для самой себя, под влиянием овладевшей ею боязни залезла в шкаф, зарылась в шелковые юбки, словно погрузилась в шумящие волны, и притворила за собой дверцу.

Сразу же после этого в коридоре показался коммерции советник. Дочь смотрела на него в узкую щель дверцы. Ни верховая езда, ни шум фабрики в Дамбахе не стерли отпечатка мрачной меланхолии с этого красивого мужественного лица, что так пугала всех домашних. Он шел, задумавшись, с букетом свежих роз в правой руке мимо портретов предков, не обращая на них внимания. Только портрет красавицы Доротеи, прислоненный к шкафу у стены так, что ее очаровательная фигурка как будто выступала ему навстречу, произвел на него потрясающее впечатление. Он отступил назад, закрыв рукой глаза, как будто почувствовал головокружение. Испуг его был понятен: в красной гостиной портрет висел на освещенной стене и демоническая красота этого лица никогда не была такой впечатляющей, как здесь, в таинственном полумраке. Бормоча про себя какие-то слова, он схватил портрет и, как в припадке безумия, повернул его лицом к стене. Тяжелая рама ударилась о каменную стену и затрещала.

Молодая девушка ужаснулась, подумав, что он был один со своими мрачными мыслями в пустых, неубранных комнатах. Никто в доме и не подозревал, что он приходит сюда. Бэрбэ уверяла, что хозяин и ногой не ступает в коридор, что ему было очень плохо, когда он тут жил, иначе почему бы такому мужественному человеку дать отсюда стрекача и никогда потом не решаться войти. Теперь, однако, он был там, словно погребенный в сумраке, так как оттуда не доносилось ни звука.

Какое счастье, что отец не вернулся десятью минутами раньше! Если бездушный портрет привел его в такое невыразимое волнение, то что могло бы быть, когда бы он вдруг увидел перед собой эту несчастную женщину, словно живую! Это большое испытание для погруженного в меланхолию человека.

Глава 13

Ночью разбушевалась первая октябрьская буря. Всю ночь она выла и бесновалась, не переставая, над городом, а на рассвете понеслась по улицам.

Советница была очень раздосадована: ее нежные ноги ослабели, и она не решалась выходить из дома при сильном ветре, так что пришлось отложить визиты, которые она хотела нанести сегодня вместе с вернувшейся домой внучкой.

А Маргарита была очень довольна тем, что освободилась и могла заниматься чем хотела. Она сидела в гостиной бабушки и помогала ей вышивать великолепный ковер, который предназначался в подарок Герберту на елку, как ей было таинственно сообщено, а потом должен был лежать в доме молодых перед дамским письменным столом. И Маргарита своими проворными пальчиками вышивала букеты, по которым будут ступать ножки прекрасной Элоизы.

В четыре часа вернулся со службы господин ландрат. Его кабинет был рядом с гостиной, и в продолжение некоторого времени было слышно, как туда входили и выходили люди. Какой-то чиновник принес бумаги, жандарм пришел с докладом, слышались голоса просителей, и Маргарита подумала, что теперь глубокая, всегда строго охраняемая тишина в верхнем этаже старого купеческого дома нарушается жильцами, которые не носят фамилии Лампрехт.

Несмотря на бурю, в ту самую минуту, когда окна зазвенели от налетевшего порыва ветра, из Принценгофа была доставлена красиво оформленная корзина фруктов. Советница так обрадовалась этому знаку внимания, что у нее даже задрожали руки. Богато одарив и отпустив посланника, она поспешно прикрыла работу и позвала сына.

Ландрат остановился на пороге, словно был удивлен, что его мать не одна, потом подошел ближе, поклонившись в направлении окна, где сидела Маргарита.

– Здравствуй, дядя! – с ласковым равнодушием ответила она на его поклон, продолжая вышивать видневшийся из-под укрытия угол ковра.

Он слегка сдвинул брови и рассеянно взглянул на корзинку, которую держала перед ним мать.

– Странная идея гнать человека в такую погоду в город, – сказал он, – точно это не успелось бы.

– Нет, Герберт! – прервала его советница. – Фрукты только что сорваны и потеряли бы аромат, если бы полежали. К тому же ты знаешь, что там не пропустят и дня, чтобы не напомнить о своем существовании. Какие чудесные фрукты! Хочешь, я положу тебе грушу и виноград на тарелку?

– Премного благодарен, милая мама! Ешь их сама. Я не хочу тебя лишать того, что ты так любишь. Это прислано тебе одной.

С этими словами он вышел из комнаты.

– Он обижен, что внимание оказано не лично ему, – прошептала советница на ухо внучке, взяла очки и вновь села за работу. – Но разве может, разве смеет Элоиза действовать так открыто? Да, дитя, ты сама скоро испытаешь, что такое ревность, – добавила она шутливо, поддразнивая ее и возвращаясь к теме прерванного посланием разговора. Ей хотелось выудить у внучки признание насчет письма Виллингена.

Маргарита сожгла его еще вчера вечером и отправила отказ, но не проронила об этом ни слова. Она отвечала с дипломатической кротостью, внутренне возмущаясь, что бабушка так громко и непринужденно произносила имя отвергнутого жениха, как будто он уже принадлежал к их семейству. Это тем более оскорбляло, что неплотно притворенная дверь в соседнюю комнату все шире и шире приоткрывалась, и тот, кто там был, мог слышать от слова до слова неосторожную болтовню старой дамы.

Бабушка, правда, сидела спиной к двери и не могла знать, что та открыта, пока шум в соседней комнате не привлек ее внимания и не заставил с удивлением обернуться.

– Тебе что-нибудь нужно, Герберт? – крикнула она.

– Ничего, мама. Позволь только не затворять двери, у меня сегодня сильно натопили в комнате.

Советница тихо рассмеялась и покачала головой.

– Он думает, что мы говорим об Элоизе, а это, разумеется, для него лучшая музыка, – прошептала она внучке и вновь начала говорить о Принценгофе и его обитательницах.

Вскоре стемнело. Работа была свернута и отложена, вместе с тем прекратились и восторженные рассказы бабушки. Маргарита с облегчением вздохнула и поспешно с ней распрощалась.

Девушке не надо было откланиваться, обращаясь в соседнюю комнату, так как дверь давно была тихо притворена изнутри.

Спускаясь по лестнице, Маргарита увидела стоящего у окна отца. Ветер налетал на его широкую грудь, трепал густые волнистые волосы.

– Сойдешь ты или нет? – Отец, стараясь перекричать шум бури, махал рукой кому-то во дворе.

Дочь подошла к нему, он вздрогнул и быстро повернул к ней свое взволнованное лицо.

– Сумасшедший мальчик хочет сломать себе шею, – сказал он сдавленным голосом, показывая на открытую галерею пакгауза.

Там, на деревянной балюстраде, стоял маленький Макс. Обвив рукой один из деревянных столбов, которые поддерживали выступающую далеко вперед крышу, он другой рукой выразительно жестикулировал, подставляя ее бурному ветру, и пел. В этом пении не было определенной мелодии, он издавал отдельные громкие звуки, которые постепенно замирали, заглушенные ветром. Казалось, он хотел помериться силой своих маленьких легких с мощным дыханием бури. Это и были те звуки органа, которые раздавались на лестнице.

Вероятно, он не слышал, что ему кричали из главного дома, потому как продолжал петь.

– Он не упадет, папа, – сказала, засмеявшись, Маргарита. – Я хорошо знаю, на что можно отважиться в этом возрасте. Балки на нашем чердаке могли бы кое-что рассказать и о моем акробатическом искусстве. И буря не может ничего ему сделать, он защищен от нее домом. Конечно, старой деревянной галерее доверять нельзя. – Она вынула носовой платок и принялась махать им из окна.

Этот сигнал был сразу же замечен мальчиком. Он замолчал и спрыгнул со своего высокого постамента, смущенный и испуганный, видимо, устыдившись, что его видели.

– У мальчугана не горло, а чистое золото, – сказала Маргарита, – но он не бережет его. В двадцать лет он не станет так безрассудно петь в бурю, будет беречь свое сокровище. Его ты никогда не залучишь в свою контору, папа, он будет великим певцом.

– Ты полагаешь? – Отец как-то странно, почти враждебно посмотрел на нее. – Не думаю, что он рожден для того, чтобы забавлять других.

Что случилось потом, не видели отскочившие от окна отец и дочь: им показалось, что ураган сейчас поднимет и снесет старый купеческий дом вместе со всем, что в нем живет и дышит. Затем последовал страшный треск, потрясающий шум разрушения и мгновенно настало затишье, словно злодей сам испугался своего преступления и не осмеливался коснуться непроницаемого серо-желтого облака, заполнившего двор.

Пакгауз! Да, именно над ним волновались, вздымаясь, клубы пыли. Как дикий зверь прыгнул коммерции советник мимо дочери на лестницу и стремглав бросился по ней вниз. Маргарита побежала за ним, но только во дворе ей удалось схватить его за руку. Онемев от ужаса, она не могла даже попросить, чтобы отец взял ее с собой.

– Ты не пойдешь, – сказал он повелительно, стряхивая ее руку со своей. – Или ты тоже хочешь быть раздавленной?

Маргарита со страхом смотрела, как отец пробирается между обломками.

Усилия его сопровождались криками из окон главного дома – теперь уже все обитатели бросились во двор: тетя Софи, вся прислуга и почти все конторские служащие.

Хозяин был в безопасности: никакой ураган не мог поколебать массивного свода ворот, под которым он скрылся, но ребенок, бедный мальчуган, вероятно, погиб под развалинами, раздавленный страшной тяжестью. Бэрбэ только что видела его на галерее из окна кухни.

Тетя Софи покрыла свои развевающиеся волосы платком и подобрала юбки. Молча, не обращая внимания на неистово бушующую бурю и все еще падающие куски черепицы и обломки дерева, она устремилась через двор к груде развалин, под которой должен был лежать бедный раздавленный мальчик, остальные последовали за ней.

Но почти в ту же минуту в открытой двери, ведущей из кухни на галерею, появился коммерции советник и закричал им, махнув рукой, чтобы они не приближались: «Назад, несчастья не случилось ни с кем!»

– Благодарение Богу! – Все лица посветлели. Что бы ни падало теперь с расшатанной крыши, не страшно – все поправят плотники и кровельщики. Можно было спокойно отправиться в вестибюль и спрятаться от бури.

– Ну вот, чуть не вышло беды, – сказала Бэрбэ, стирая фартуком пыль с лица. – Непонятно, как мальчик мог спастись, просто удивительно! Ведь до последней минуты он стоял на балюстраде! – Она недоверчиво покачала головой. – Ну, значит, так должно быть, и большое счастье, необыкновенное счастье, что не случилось такого ужаса. Это была бы страшная беда для нашего дома, такая, что, кажется, всю жизнь ее не забыть.

– Не говори глупостей, Бэрбэ! – прикрикнул на нее Рейнгольд, который все время оставался в вестибюле, так как боялся бури, словно своего злейшего врага. – Можно подумать, что опасности подвергался кто-то из нашего семейства. По-твоему, все Лампрехты должны были бы надеть траур, если бы случилось несчастье с мальчишкой живописца.

Он угрожающе потряс худой рукой с длинными, жесткими пальцами над столпившейся смущенной прислугой и презрительно пожал плечами.

– Эта история станет нам в копеечку, – сказал он служащим, показывая головой на пакгауз. – Непростительно со стороны папы, что задние строения доведены до такого разрушения.

Он вдруг замолчал, сунул руку в карман брюк и прислонился спиной к защищенной от бури стене вестибюля – по двору шел коммерции советник.

Подозвав к себе работника, Лампрехт дал ему принесенную с собой склянку и послал в аптеку за лекарством.

– Старуха там, в пакгаузе, захворала от испуга, ей дурно, а лекарство, которое ей всегда помогает, все вышло, – коротко, даже отрывисто, но вместе с тем как бы смущаясь и извиняясь, сказал он, обращаясь к тете Софи, и даже слегка покраснел при этом.

Эта небольшая услуга, помощь, которую всякий обязан оказать больному ближнему, со стороны неприступного, высокомерного человека могла показаться унизительным для него поступком, непонятным всем, а больше всего ему самому.

Маргарита последовала примеру тети Софи и, проворно повязав себе голову платком, молча пошла к выходящей во двор двери.

– Куда ты, Гретхен? – спросил коммерции советник, хватая ее за руку.

– Само собой разумеется, я иду к больной женщине, – ответила она, не останавливаясь.

– Никуда ты не пойдешь, дитя мое, – сказал он спокойно и притянул дочь к себе. – Вовсе не само собой разумеется, что ты должна подвергать себя опасности быть раненой из-за какого-то там нервного припадка. Госпожа страдает такими припадками, и никому из нашего дома никогда не приходило в голову оказывать ей при этом помощь. Вообще хождение в пакгауз у нас не было в обычае, и я совершенно не желаю каких бы то ни было перемен в этом отношении.

Услыхав так решительно высказанную волю отца, Маргарита молча развязала и сняла платок.

Прислуга неслышно разошлась по разным дверям, служащие поспешно ушли в контору. Остался один Рейнгольд.

– И поделом тебе, Грета, – сказал он злорадно. – Теперь у молодых девушек в моде, повязав синий фартук, отправляться в бедные дома ухаживать за больными и мыть грязных детей, и ты, разумеется, тоже воображаешь себе, что Грета Лампрехт будет чудно хороша в роли святой Елизаветы. Спасибо еще, что папа не позволяет подобных глупостей! А завтра должны будут сами собой прекратиться все эти пошлости, не так ли, папа? Ведь люди не могут оставаться в пакгаузе, когда там будет перестройка! Они должны съехать.

– Перестраивать ничего не будут, и люди эти никуда не съедут, – коротко заявил коммерции советник, а Рейнгольд, засунув еще глубже руки в карманы и еще выше подняв свои и без того высокие плечи, повернулся и в безмолвной злобе пошел в контору.

Лампрехт обнял дочь, направляясь с ней в общую комнату. Он приказал подать вина и залпом выпил несколько стаканчиков крепкого бургундского, чтобы восстановить душевное равновесие.

Маргарита села у окна, на то место, где ребенком сиживала у ног тети Софи, и положила голову на сиденье кресла, обхватив руками колени. Во дворе продолжала бушевать буря; оконные стекла звенели, с рынка временами доносился стук разбитых окон или распахнувшихся ставен.

– Маленький Макс действительно цел и невредим? – спросила девушка.

– Да, оторвавшийся кусок крыши перелетел через него. Словно над кудрявой головкой распростерлись две руки, чтобы охранить его, – руки его покойной матери.

Коммерции советник отвернулся и молча налил себе еще вина.

– Наши люди тоже не могут успокоиться, – сказала Маргарита. – Они любят этого ребенка. Бедняжка! У него такое одинокое детство. Живет в чужой стране, мать его умерла, а отец, которого он никогда не видел, далеко.

– Судьба мальчика вовсе не такая жалкая, его обожают домашние, – заметил коммерции советник. Он стоял, отвернувшись и рассматривая на свет налитое в стакан темно-красное вино, поэтому слова его прозвучали как-то невнятно.

– А его отец? – резко и недоверчиво спросила Маргарита, покачав головой. – Он-то, кажется, мало заботится о ребенке. Почему не держит его при себе, как следовало бы по закону Божьему и человеческому?

Коммерции советник поставил невыпитый стакан на стол, и мрачная улыбка тронула его губы, когда он подошел к молодой девушке.

– Ты, конечно, строго судишь отца, который расстался со своей дочерью на пять лет? – спросил он, все еще улыбаясь, но нижняя губа его нервно подергивалась, что было признаком душевного волнения.

Девушка вскочила и обняла его.

– Ах, это совсем другое! – запротестовала она горячо. – Свою шалунью ты мог видеть в любое время, ты часто к ней приезжал, наблюдал, как она растет. Сейчас скажи только, и я останусь с тобой навсегда. А отец маленького Макса…

– Навсегда? – повторил коммерции советник, как будто не слыша последних слов, и заговорил громко и поспешно: – Навсегда? Дитя, а вдруг налетит вихрь из Мекленбурга и унесет мою снежинку тоже навсегда?

Она отошла от него с помрачневшим лицом.

– А ты уже знаешь? Тебе поторопились сообщить!

– О ком ты говоришь?

– О ком же, как не о бабушке и дяде Герберте, строгом господине ландрате! – Она комическим жестом провела рукой по волосам, откидывая их со лба. – Ужасно! Они уже и здесь успели подложить мины, хотя не прошло и суток, как было получено письмо тети Эльзы с известием. Ну да, меня нужно как можно скорее обвенчать. Впрочем, мы еще посмотрим. – Она хитровато улыбнулась. – Прежде надо поймать девушку, чтобы ее связать. Дядя Герберт…

– У тебя странное представление о нем, – прервал ее отец. – Герберт не нуждается в нас, Лампрехтах, и ему совершенно все равно, какое имя будешь ты носить впоследствии. Он не желает никому быть обязанным.

– Не может быть! – Она недоверчиво и удивленно покачала головой, всплеснула руками и рассмеялась. – Это совершенно противоположно тому, что о нем говорит свет.

– Свет! Да ведь никто не знает, что он думает. В обществе он любезен и предупредителен. Но, насколько я знаю, эта обходительность чисто внешняя. Он знает, чего хочет, и стремится к намеченной цели. Я завидую его холодному рассудку, ах, как я ему завидую! – Лампрехт глубоко вздохнул, залпом выпил вино и добавил: – Эта черта характера поднимает его на такую высоту, что он может достать до звезд над своей головой.

– Что ты, папа, не всегда, – прервала она его со смехом. – Было время, когда он спускался со своей высоты, увлекаясь земными цветами. Помнишь ли ты чудную красавицу Бланку Ленц с длинными белокурыми косами?

Он обернулся, и она испугалась его вида: лицо побагровело, а взгляд был такой же дикий, как вчера, когда он повернул лицом к стене портрет Доротеи.

– «Спускался с высоты»? Да? Так ты сказала? – И он поднял указательный палец, как будто уличая ее. – Видишь, как неустойчивы твои принципы равенства. Да! – резко сказал он, порывисто схватившись за голову и пожимая плечами. – Итак, моя Грета будет баронессой Биллингса! – прибавил он после паузы, несколько овладев собой. – Ну, что ж! Я бы этим гордился! Я бы стал с тобой в верхней зале перед старыми портретами и сказал: «Смотрите, вот моя дочь, она приносит в нашу семью корону с семью зубцами!»

Он вдруг оборвал свою речь и стиснул зубы, а Маргарита, вначале оскорбленная этими словами, теперь взяла его под руку и, улыбаясь, взглянула ему в лицо:

– Возьми-ка баронессу-дочь, гордый папа, и давай походим вместе. Но, пожалуйста, помедленнее, не таким скорым маршем, как ты сейчас шел, – сказала она, ласково проводя рукой по его пылающему лицу. – Ты такой красный, мне это не нравится. Так! Раз-два, раз-два – нога в ногу! А если ты думаешь, что я высказывала свои собственные взгляды, когда говорила о точке зрения дяди, то сильно ошибаешься. Для человека, который сватает себе невесту из княжеского дома, его первая любовь к дочери бедного живописца – унижение, так судит свет и он сам со своей теперешней точки зрения. Конечно, это безосновательно. А над принципами своей девочки не смей насмехаться, злой папа, мне очень обидно, что ты упрекаешь меня в непоследовательности! Я бы не променяла Бланку Ленц ни на какую померанскую красавицу из Принценгофа, как бы она ни была румяна, бела и роскошна. Очаровательная дочь живописца была идеалом моей восторженной детской души. У меня всякий раз так сильно билось сердце, когда она выходила на галерею, сияя свежестью молодости, милая и невыразимо прелестная, как сказочная фея! Ее бы я с радостью называла тетей, а при знакомстве с племянницей герцога я ограничусь глубоким реверансом и вопросом о драгоценном здоровье. И, право, дочери-баронессы у тебя не будет, ни за что не будет – это удовольствие стоило бы слишком дорого, – продолжала она тем же тоном. – Я думаю: зачем мне какое бы то ни было имя, если я за него должна отдать всю себя, со всеми своими мыслями и чувствами? Это невыгодный обмен.

Она перестала ходить, вернулась к отцу и положила руки ему на плечи.

– Не правда ли, папа, – сказала она с трогательной мольбой, – ты не будешь меня мучить, как другие? Ты дашь своей «снежинке» кружиться, как она хочет? В мои лета я сама могу выбрать себе дорогу.

Он ласково погладил прижимающуюся к его груди темноволосую головку.

– Нет, я не принуждаю тебя, Гретхен, – ответил он с тронувшей ее до глубины души нежностью.

– Решено! – воскликнула она, крепко пожав ему руку, как настоящий товарищ. – Теперь я спокойна, папа. Однако пойду принесу тебе стакан холодной воды – у тебя все больше горит лицо.

Он остановил ее, сказав, что выпьет лекарство против головокружений, которые в последнее время бывают у него почти ежедневно, и, поцеловав Грету в лоб горячими губами, вышел из комнаты.

Глава 14

Стало очень холодно, но тетя Софи погасила огонь в печи и поставила на стол кипящий самовар, чтобы нагреть комнату, так как сегодня топить было опасно: каждая искра в трубе из-за бури могла наделать много бед.

Сегодня не ужинали все вместе, как обычно. Коммерции советник отказался от ужина и остался наверху, Рейнгольд, все еще расстроенный из-за разрушения пакгауза, выпил в мрачном молчании чашку чая и ушел в свою комнату.

В двенадцатом часу ночи дверь общей комнаты отворилась и на пороге появилась Бэрбэ. Бледная, вся трясясь от ужаса, она подняла к потолку указательный палец:

– Там, наверху, в коридоре кто-то ходит и гремит сапогами, а в промежутках колотит в стену, словно его заперли и он хочет выйти на свободу, – прошептала она, стуча зубами, и исчезла, неслышно затворив за собой дверь, а тетя Софи встала, не говоря ни слова, с дивана, зажгла фонарь и вышла из комнаты в сопровождении Маргариты.

Тетя Софи поспешно поставила лампу, из которой вырывалось гонимое ветром пламя, на передний, защищенный от бури буфет, а Маргарита, высоко над головой подняв фонарь, вышла в коридор.

Буря выбила в конце его стекло и веяла прямо с неба своим ледяным дыханием, стуча оторванной рамой и налетая на прислоненные к стенам портреты, из которых уже часть лежала на полу, – это и были те «стуки», которые слышала Бэрбэ. Но окно было так мало, что через его узкий четырехугольник не мог бы ворваться такой сильный вихрь, который сейчас яростно налетал на девушку и шумел в коридоре и галерее.

Маргарита с трудом пошла дальше и вдруг отпрянула назад, подойдя к лесенке, ведущей вниз, на чердак пакгауза. Это был всегда темный угол, куда никто не заходил, а теперь через обнаженные стропила крыши просвечивало небо, никогда не отворявшаяся дверь была распахнута и едва держалась на петлях, а в ней, борясь с ветром, стоял отец.

Заметив упавший на пол чердака свет фонаря, он обернулся.

– Это ты, Гретхен? – спросил он. – И тебя тоже гонит по дому тревога? Здесь, наверху, очень плохо – не только солнце, но и буря высвечивает тайны, дитя мое, – добавил он со странной улыбкой, которая заставила Маргариту содрогнуться. – Смотри, целое столетие царил под этой крышей таинственный мрак, а теперь на доски пола льется свет с неба и кажется, что видишь на них след тех, кто когда-то по ним ходил.

Он поднялся по лесенке, а в это время тетя Софи подошла к ним из коридора и всплеснула руками:

– Никто не припомнит, чтобы эта дверь когда-нибудь отворялась, а теперь… Ее надо поскорее заделать, если мы не хотим, чтобы наш дом наполнился крысами.

– Крысами? А мне показалось, будто сейчас выпорхнула белая голубка, – сказал Лампрехт с улыбкой, которая тотчас же растаяла на его губах.

Тетя Софи испугалась.

– Еще только недоставало, чтобы снесло крышу с голубятни! – воскликнула она и решительно пошла на чердак, чтобы заглянуть между балками на крышу ткацкой, где помещались ее пернатые любимцы.

Коммерции советник отвернулся и, пожав плечами, пошел на нижний этаж.

Вскоре он вернулся в сопровождении кучера и работника, которые несли лестницу и подпорки. Им с трудом удалось затворить и подпереть балками дверь.

– Может быть, это и хорошо, что буря здесь пронеслась, – услыхала Маргарита, поднимавшая в это время с отцом и тетей Софи поваленные портреты, слова кучера, сказанные вполголоса работнику. – Привидение ищет выхода. Я сам десять лет тому назад видел собственными глазами, как закутанная в белое покрывало фигура пролетела, как облако, из коридора в этот угол, словно хотела вырваться на свободу. Как бы не так! Здесь все было крепко забито досками, и облако разбилось о стены. Это все та же история, которая продолжается со смерти несчастной женщины, ее душа никак не может попасть на небо. Будь тут хоть какая-нибудь щелочка, куда бы она, бедная, могла проскользнуть, было бы хорошо, пусть бы она наконец успокоилась.

Сквозной ветер доносил каждое слово, и гордого коммерции советника, вероятно, сильно рассердила критика его предков из уст слуги. Маргарита видела, как он поднял сжатый кулак, будто хотел ударить говорившего, но ограничился сердитым окриком:

– Что же вы? Пошевеливайтесь!

Испуганный кучер приставил лестницу, влез по ней к окошку и забил его, насколько это было возможно.

Маргарита вышла из коридора и на минуту подошла к ближайшему окну галереи. Она вдруг увидела около себя отца, меж тем как работники неслышно прошли за их спиной к выходу. Он положил свою тяжелую руку на плечо дочери и указал на неподвижный луч света на картине.

– Он лежит так тихо среди общего волнения, так спокойно, как сами обитатели нашего аристократического верхнего этажа. Если бы они знали… Завтра там, наверху, разразится буря, такая же страшная, как та, от которой теперь содрогается весь дом.

Тетя Софи вышла в это время из коридора, и Лампрехт замолчал.

– Так до завтра, моя дорогая, – сказал он, пожимая руку дочери, и, взяв лампу с буфета, ушел к себе в комнату.

После полуночи буря утихла. Огни в городских домах погасли, и встревоженные жители поспешили предаться наконец сну.

В доме Лампрехтов тоже наступила тишина, только Бэрбэ металась на клетчатых подушках и не могла заснуть от досады: на свете никому нельзя больше верить, ни на кого нельзя положиться! Теперь оба дурака – кучер и лакей – болтают со слов господ, что там, наверху, стучали картины, а сами забыли, как клялись и божились, что стук и топот не что иное, как чертовщина. Но терпение, придет время, тогда все увидят!

Наутро в воздухе было торжественно тихо. Солнце изливало свои золотистые лучи на развалины. Да, буря наделала много вреда, и предстояло много работы, чтобы все поправить.

С рассветом явился и посланник из Дамбаха с дурными вестями: фабричные постройки так повреждены, что можно опасаться приостановки работы на долгое время. Туда сразу же поехал верхом коммерции советник.

Маргарита вышла на крыльцо бокового флигеля и стала осматривать разрушения во дворе. В то же время из главного дома вышел ландрат в высоких сапогах со шпорами, с хлыстом в руке и отправился на конюшню. Не заметил ли он старика или, как было принято в главном доме, старался не обращать внимания на жильцов пакгауза, только он вошел в конюшню, не ответив на вежливый поклон живописца Ленца, стоявшего около бассейна.

Седой старик перелез через груды развалин, которые окружали пакгауз, по-видимому, только для того, чтобы собрать осколки разбитой нимфы из фонтана. Он только что поднял из травы голову статуи, когда подошла Маргарита и приветливо протянула ему руку.

Ленц обрадовался, как дитя, увидев ее, и на участливые вопросы о больной жене весело ответил, что все в доме живы, здоровы и довольны, хотя у них и нет в настоящее время крыши над головой. Буря наделала много бед, но самое большое ее злодейство – это то, что она разбила нимфу в фонтане – редкое произведение искусства, которым он всегда любовался. Эта тема была интересна Маргарите, и она с живостью поддержала разговор, тем более что старик высказывал тонкое понимание искусства.

Ландрат, между тем, выйдя из комнаты, поклонился молодой девушке и стал медленно ходить под липами, ожидая, когда подведут лошадь.

Маргарита ответила на его поклон лишь легким кивком головы – ее возмущала манера, с которой этот высокомерный аристократ избегал общества старика, и она решила, в свою очередь, не обращать на него внимания.

Продолжая разговаривать с живописцем, девушка перешла с ним через двор к пакгаузу, там залезла на груду развалин и протянула ему руку, чтобы помочь взобраться. Как она ни была легка, но шаткие обломки затрещали и подались под ее ногами, а каждый, хотя и осторожный шаг старика заставлял их сильно трястись. Теперь и безучастный, спокойный ландрат тоже остановился. Он бросил свой хлыст на садовый стол и быстрым шагом устремился к развалинам. Молча встал он на ближайшее бревно и протянул вперед руки, чтобы поддержать качающуюся Маргариту и помочь ей сойти вниз.

– Оставь, пожалуйста, дядя! Ты рискуешь порвать свои новые перчатки, – крикнула она, слегка улыбаясь и едва поворачивая к нему голову, между тем как ее глаза напряженно следили за последними усилиями старика, пытавшегося выбраться из обломков, и когда он наконец уже стоял на твердой почве, она с особой теплотой в голосе прокричала ему: «До свидания, господин Ленц», потом отошла на шаг в сторону и как перышко слетела на землю через торчащие бревна.

– К чему эта бравада, которая никого не удивит? – холодно спросил ландрат, стряхивая щепку с сапога.

– Бравада? – повторила она, как бы не понимая. – Неужели ты считаешь это опасным? Здесь, на земле, гнилые доски не раздавят никого.

Он искоса глянул на ее легкую гибкую фигурку.

– Это зависит от того, кто попадет между усаженными гвоздями обломками.

– А ты, значит, считаешь доброго старого живописца физически и нравственно неуязвимым человеком, ведь ты не пошевельнул даже пальцем, чтобы ему помочь, а перед этим не ответил на его вежливый поклон.

Он посмотрел твердым и испытующим взглядом в ее сверкающие гневом глаза.

– Поклон – мелкая монета, которая переходит из рук в руки, никого ни к чему не обязывая, – возразил он спокойно. – Но если ты думаешь, что я из глупого высокомерия не ответил на приветствие, то ошибаешься – я не заметил старика.

– Даже когда он стоял рядом со мной?

– По-твоему, я должен был подойти и тоже высказать свое мнение о нимфе? – прервал он ее, улыбнувшись. – Неужели ты хотела, чтобы тот, кому ты дала почтенное звание дяди, осрамился на старости лет? Я ничего не понимаю в таких вещах, и, хотя интересуюсь ими, у меня нет времени как следует этим заняться.

– О, и время, и охота у тебя были, дядя, – засмеялась она. – Я хорошо помню, как там, под окнами кухни, – она показала на главный дом, – стоял большой мальчик с полными камешков карманами и часами бомбардировал ими бедную нимфу фонтана.

– Как ты помнишь то время, когда я был молод!

– Как же это было давно, дядя! Бог знает, в каком уголке истлевает теперь забытая белая роза, за которую ты тогда сражался с таким ожесточением и жаром, как будто это была сама красивая белокурая девушка, являвшаяся на обвитой жасмином галерее.

Ей доставило бы большое удовольствие увидеть, что он изменился в лице.

Но он не казался ни пристыженным, ни даже смущенным. Повернувшись лицом к пакгаузу, он рассматривал его пустую галерею, которую прежде украшал густо разросшийся жасмин, обрамляя своей зеленью прелестную фигуру девушки.

– Фата-моргана! – прошептал он, погрузившись в воспоминания. Та самая улыбка, которая лишь слегка раздвинула его губы при упоминании о карьере, теперь заиграла на них, когда он сказал, невольно покраснев: – Не только роза, но и голубой бант, унесенный ветром с белокурых волос во двор, и клочок какой-то записки – все хранится у меня в старом бумажнике. – Он говорил почти иронически, стараясь скрыть, что был растроган. – И ты еще помнишь об этом происшествии! – прибавил он, покачав головой.

Она рассмеялась:

– Что ж тут удивительного, я так испугалась тогда твоей немой ярости. Ребенок такого не забывает никогда, ведь его чувство справедливости возмущается всяким произволом.

Герберт улыбнулся:

– И с той минуты ты объявила мне войну.

– Нет, дядя, у тебя плохая память: мы и до той минуты не были друзьями.

Его лицо омрачилось, когда Маргарита говорила, и он ответил совершенно серьезно:

– Я думал, что наши счеты были окончены еще тогда, а ты все продолжаешь со мной считаться.

– Теперь, когда я изо всех сил стараюсь выказывать тебе уважение сообразно твоему сану и называю тебя дядей? – Она, улыбаясь, пожала плечами. – Тебе, кажется, не понравилось мое упоминание о белой розе, и ты прав, это было опрометчиво и бестактно. Но странно, с тех пор как я поговорила со стариком, передо мной так живо предстал тот роковой день моего детства, что я не могу отделаться от этого воспоминания. Тогда я видела в последний раз дочь живописца – она была бледна, глаза ее были заплаканы, а распущенные густые белокурые волосы струились по плечам и спине. Об этой девушке никто не упоминает, никто у нас в доме и не знает, пожалуй, что сталось с ней.

Она замолчала и сбоку вопросительно взглянула на него.

– Я тоже ничего не знаю, Маргарита, – ответил Герберт. – С того утра, как она уехала и гимназист последнего класса раздумывал в диком отчаянии, стоит ли ему продолжать жить и не лучше ли застрелиться, я ничего не слыхал о ней. Но, как и ты, я не мог ее забыть, долго не мог забыть, пока наконец не появилась настоящая, потому что она все-таки не была той, «настоящей».

Маргарита посмотрела на него с удивлением – слова его звучали так правдиво, так убежденно, что она не могла сомневаться в его искренности. Он действительно любит эту Элоизу фон Таубенек… Так папа был прав, когда уверял, что при всем своем могучем честолюбии и энергичном стремлении возвыситься Герберт избегал кривых путей.

Между тем конюх уже несколько раз выходил из конюшни, и сейчас ландрат сделал ему знак, лошадь была подведена, и он вскочил в седло.

– Ты поедешь в Принценгоф? – спросила Маргарита, положив свою руку на его, которую он протянул ей с лошади.

– В Принценгоф и дальше, – подтвердил молодой человек. – В этом направлении буря наделала много бед, как мне сказали.

С нежным пожатием выпустил он руку, которую удерживал в своей руке, и уехал.

Маргарита постояла еще некоторое время, глядя ему вслед, пока он не скрылся с глаз, выехав из ворот главного дома. Она была к нему несправедлива, а что еще хуже, так это то, что несколько раз высказывала в оскорбительных выражениях свое нелестное и, кажется, неверное мнение о нем. Это было тяжело. Ведь он действительно любил.

Непостижимо!

С задумчиво опущенной головой молодая девушка медленно шла по направлению к боковому флигелю.

Глава 15

Позднее двор наполнился рабочими. Уборка развалин сопровождалась страшным шумом, который выгнал Маргариту из ее милой комнаты во двор. Она уселась, как в детстве, на подоконник в общей комнате и обмакнула перо в большую фарфоровую чернильницу, виновницу стольких клякс в тетрадях и на фартуках неловкой Греты.

Она собиралась написать своему берлинскому дяде, но от напряженного ожидания чего-то страшного, мучившего ее с ночи, не могла собраться с мыслями.

«Завтра там, наверху, разразится буря, такая же ужасная, как та, от которой теперь содрогается наш старый дом», – сказал отец, показывая на верхний этаж.

Что же там должно было случиться? Между папой и родственниками царило, по-видимому, полное согласие, не было заметно ни малейшего следа какой-нибудь ссоры, но, вероятно, был все же внутренний разлад, которого не мог больше переносить глава дома Лампрехтов и во что бы то ни стало хотел положить этому конец.

Вошла тетя Софи, тщательно осмотрела накрытый к обеду стол и согнала муху с вазы, заполненной фруктами.

– Сбегай наверх, Грета. Слесарь поправляет там чердачную дверь, и я боюсь, чтобы он не испортил портреты, если станет их переставлять.

Маргарита поднялась наверх и увидела, что портреты никто не трогал, подпорки от двери убраны и она стоит широко открытой, как в прошлую ночь.

На стропилах крыши работали плотники.

Под ее ногами скрипели половицы, над головой резко выделялись на голубом фоне неба крепкие, как железо, почерневшие бревна; октябрьское солнце ярко освещало следы ног, о которых говорил вчера отец.

Вспомнив об этом, она покачала головой: тонкие башмаки, конечно, не могли ходить по этим грубым, нетесаным доскам, разве только это были подбитые гвоздями сапоги прежних укладчиков. В старых домах есть свои тайны, и для родившихся в воскресенье людей из-под слоев пыли и паутины блестят глаза домовых, из всех углов раздается шепот о скрытых преступлениях и былых бедах…

Но почему именно тут, в прежних складах прозаических тюков полотна, буря должна была вынести на свет неразрешимую загадку? Это было теперь, при ярком сиянии солнца, еще непонятнее, чем ночью, когда так странно сказал об этом отец.

Здесь, наверху, под открытым небом, дул довольно сильный ветер, и, чтобы волосы не разлетались, Маргарита вынула из кармана маленькую черную кружевную косынку, надела ее на голову и пошла уже было вдоль амбаров, когда вдруг услышала донесшийся из кухни пронзительный женский крик. В окнах никого не было видно, но в эту минуту примчался кучер и бросился к конюшне, за ним бежали несколько человек не из их дома.

Работники спрыгнули с груды развалин, и посреди двора в одно мгновение люди сгрудились вокруг крестьянина, который что-то поспешно рассказывал, понизив голос, словно боялся, что его услышат стены.

– За Дамбахской рощей… – донеслось к ней наверх.

– За Дамбахской рощей нашли его, – вдруг сказал голос около полуотворенной двери ближайшего амбара – это прибежал из конторы ученик. – Лошадь его была привязана к дереву, – говорил юноша, задыхаясь, – а он лежал во мху. Торговки думали, что он спит. Его отнесли на фабрику. Такой богатый человек, у которого сотни рабочих, кучера и слуги, и должен был так одиноко… – Он вдруг замолчал, испугавшись мертвенно-бледного лица девушки в черном кружевном платке и ее больших, полных ужаса глаз, когда она прошла мимо рабочих с бессильно опущенными руками, словно сомнамбула.

Она не спросила: «Он умер?» Ее бледные губы были судорожно сжаты и не могли произнести ни слова. Маргарита молча сошла с лестницы пакгауза и вышла через открытые ворота на улицу.

Она быстро шла по отдаленным пустым переулкам – по той же дороге, по которой когда-то бежала из страха перед пансионом. Но сейчас она даже не вспомнила об этом. Вокруг нее, правда, были не волнующиеся нивы, согретые вечерними лучами июльского солнца, а далеко простирающиеся уже сжатые поля, над которыми летали стаи ворон. Их карканье нарушало мертвое безмолвие осеннего пейзажа, но Маргарите казалось, что ее преследует хор учеников. «Так решено Богом», – непрестанно звучало в ее ушах, заглушая резкий крик птиц.

Иногда она вдруг останавливалась и со стоном зажимала уши и закрывала глаза.

Неужели мог случиться такой ужас? Возможно ли, чтобы крепкий, полный сил человек упал, как тонкий колос от взмаха косы, и властная рука судьбы в одно мгновение остановила исполнение планов и намерений и внезапно сковала уста, готовые произнести решающие слова?

Она шла все быстрее, уже бежала по голым полям, через пригорок, по шелестящей под ее ногами листве, которой буря усеяла дорогу перед рощей.

Только бы попасть туда скорее, только бы освободиться от невыразимой муки! Там она увидит, что это всего лишь сильный припадок… Все пройдет, все будет опять по-старому, она услышит его голос, увидит устремленный на нее взгляд, и этот ужасный час забудется, как страшный сон.

«Они нашли его за Дамбахской рощей», – опять явственно раздалось в ее ушах, и сердце замерло от испуга, ноги подкосились, сладкая надежда рассеялась, как туман.

Вон там, где березы выступали из-за стволов буков, это место.

Земля здесь была вытоптана ногами многих людей, как на месте битвы, большие сучья на деревьях обломаны для расширения пространства.

Ее душевные силы иссякли при виде этого, и когда наконец перед ней невдалеке открылись фабричные строения, а лесок и первые дома деревни остались позади, она вдруг почувствовала страшную слабость и прислонилась к одной из лип, которые стояли напротив ворот фабричного двора, бросая тень на площадку, где всегда отдыхали рабочие.

Во дворе стояли группы фабричных, но оттуда не доносилось ни звука.

Было только слышно, как прохаживали Гнедого.

В ту минуту, когда Маргарита подошла к липам, ландрат вышел из сада во двор и почти одновременно с дороги повернул экипаж и с шумом остановился перед воротами.

Как в тумане увидела молодая девушка развевающиеся ленты и перья на шляпах – в экипаже сидели дамы из Принценгофа.

– Успокойте меня, бога ради, дорогой ландрат! – воскликнула баронесса фон Таубенек, когда Герберт, бледный как мел, подошел к дверце кареты. – Боже мой! Какой у вас вид! Так действительно случилось то ужасное, невероятное, что сообщил мне встретившийся нам судья из Гермелебена? Наш милый бедный коммерции советник…

– Он жив, дядя, ведь он жив? – услышал он рядом умоляющий прерывающийся голос, и горячие пальцы сжали его руку.

Он обернулся, испуганный:

– Это ты, Маргарита?

Дамы высунулись из кареты и воззрились на богатую купеческую дочку, которая пришла, как служанка, в утреннем платье, покрытая черным платочком, разгоряченная, в пыли.

– Так это фрейлейн Лампрехт, ваша племянница, милейший ландрат? – спросила толстая дама, запинаясь, с недоверием и с тем любопытством ограниченных людей, которое они не могут скрыть даже при трагических обстоятельствах.

Он не отвечал, а Маргарита и не взглянула на его будущую важную тещу – она не помнила в эту ужасную минуту об отношениях, которые существовали между этими тремя людьми, взгляд ее был прикован к расстроенному лицу Герберта.

– Маргарита… – Он сказал одно это слово, но с такой душевной мукой, что она поняла все.

Содрогнувшись, девушка оттолкнула его руку и пошла по двору к павильону.

– Она, кажется, так огорчена, что совсем потеряла голову, – раздался сзади звучный холодный, выражавший сожаление голос красавицы Элоизы. – Иначе не решилась бы идти в таком виде по городу.

В сенях павильона стояли, уже собираясь уходить, два городских врача и обливавшаяся слезами жена фактора и разговаривали вполголоса. До Маргариты донеслись слова «удар», «прекрасная смерть», «смерть, достойная зависти».

Не поднимая глаз, скользнула она мимо говоривших прямо в комнату, где всегда сидел отец.

Теперь он лежал на диване. Его красивое лицо резко выступало на темно-красной обивке, казалось, он спал мирным сном: рука смерти похитила его внезапно, не причинив страданий и стерев с лица следы мрачных раздумий. У ног его сидел дедушка, обхватив руками свою седую голову.

Старик взглянул на внучку, когда она опустилась в немой скорби на колени перед отцом. Ему было понятно, что она пришла пешком и в «таком виде» – он знал свою Гретель. Нежно, не говоря ни слова, он притянул ее к себе, и на его родной груди из ее глаз хлынули наконец неудержимым потоком благодатные слезы.

Глава 16

В галерее, между дверью в большую залу и противоположным средним окном, было место, где все носившие имя Лампрехтов принимали последнее «прости» от своих близких, прежде чем сойти под сырые своды фамильной усыпальницы на тихом кладбище за городскими воротами.

Здесь лежала и госпожа Юдифь с озаренным злорадной улыбкой лицом: вынудив у своего супруга клятву, связывающую его на всю жизнь, она перестала бороться со смертью и тотчас же вытянула свое худое некрасивое тело в вечном покое.

Здесь же, под цветущими тропическими растениями, окружавшими обитый серебром гроб богатой женщины, увидел, как говорят, господин Юстус Лампрехт в первый раз красавицу Доротею.

Она была осиротевшей дочерью жившего в дальних краях купца, который вел дела с домом Лампрехтов и в своем завещании назначил господина Юстуса опекуном Доротеи. И вот однажды вечером перед домом Лампрехтов остановилась дорожная карета, на которую никто не обратил внимания – в дом по ярко освещенной лестнице входило необычно много людей. Приехавшая незнакомая девушка вышла из кареты, последовала за ними и очутилась, к своему ужасу, перед покойницей.

Таково было ее первое появление в доме будущего мужа – это было «дурным предзнаменованием», которое оправдалось: несколько лет спустя она лежала на том же месте в гробу, как прекрасное изваяние, с мертвым ангелом в объятиях, вся усыпанная цветами, несмотря на суровую зиму издалека привезенными за баснословные деньги. Шлейф ее белого шелкового платья спускался из гроба и лежал длинной полосой на полу галереи.

Это рассказывали еще и до сего времени. С тех пор много покойников бывало на том же месте, в спокойном безмолвии выслушивая последний приговор окружающих. Отцы и сыновья, матери и дочери, отжившие старики и преждевременно похищенные смертью юноши – все останавливались здесь, прежде чем обрести вечный покой. Но такого покойника, как умерший Болдуин Лампрехт, еще никогда не видела старинная галерея. Старушки, с трудом влезшие на лестницу среди жадной до зрелищ толпы, могли бы это подтвердить, так как никогда не пропускали похорон в доме Лампрехтов.

Действительно, казалось, что этот красивый богатырь вот-вот спрыгнет со своей странной постели, стряхнет с себя цветы, потянется, как после сна, и насмешливо сверкнет на любопытных своими горящими глазами.

Мужчины шепотом говорили между собой, что с его смертью сломался последний могучий столб, поддерживающий старый дом Лампрехтов, и неизвестно, что теперь будет.

И они были правы. Длинная фигура в туго накрахмаленном воротничке на худой шее, скользившая как тень, потирая зябнущие руки, была попросту жалкой рядом с величественным покойником. На такого наследника плоха была надежда.

Опасались, что испуг от внезапной катастрофы может иметь для него роковые последствия, но он даже не был испуган, а только удивлен и, пожалуй, смущен, так что первый день ходил как во сне. Затем его холодность еще резче проступила в обращении со служащими в конторе, и никого не удивило, что он уже на другой день сел за осиротевший стол покойника.

По окончании печальной службы бо́льшая часть присутствующих удалилась, остались только те, кому хотелось еще посмотреть на окруженного роскошью и величием покойника.

Совершавшее отпевание духовенство, дамы из Принценгофа, адъютант, присланный герцогом, и домашние собрались в большой зале, не было только дочери покойного. Она спряталась за черной суконной занавеской, которой было задрапировано среднее окно галереи, ища, как раненый зверь, темноты.

Неужели этот церемониал, эта демонстрация мертвеца и скорби оставшихся в живых были действительно необходимы? Здесь, наверху, где ей слышались замиравшие звуки внезапно оборванной струны человеческой жизни, где ей казалось, что отлетевшая душа, вернувшись, трепетала крыльями, здесь целый день стучали обойщики и садовники приносили по лестнице носилки с цветами из оранжереи. И неужели вокруг гроба должны были толпиться чужие люди, когда священники произносили берущие за душу слова прощальных молитв?

Но чем больше было посторонних, тем больше было чести фамилии. С каждым новым подъезжающим к крыльцу экипажем важная фигура бабушки, игравшей роль хозяйки, все вырастала. А какие бессмысленные разговоры вели эти люди! Если бы в это общество попал незнакомый человек, он бы подумал, что покойник был калекой, во всех отношениях жалким, нуждающимся в посторонней помощи человеком, которому можно было только пожелать «вечного покоя» и переселения на тот свет.

– Ему теперь хорошо! – говорилось на разные лады, но ни один из этих красноречивых ораторов не знал, что именно в последние часы жизни он был пронизан тайным намерением, которое хотел непременно исполнить.

Он не предчувствовал своей близкой кончины, когда выезжал из дому.

На фабрике среди всех взволнованных разрушениями людей он один был спокоен. Осмотрев все и сделав распоряжения, Лампрехт поехал домой, и здесь-то, на обратном пути, его подстерегла смерть.

Видимо, почувствовав головокружение, он сошел с лошади, привязал горячее животное и лег на мягкий мох в тени деревьев. Но какой ужас должен был охватить его, когда он понял, что умирает, – об этом не думал никто, ведь теперь его лицо выражало только холодное спокойствие.

Внезапно расстаться с жизнью, не выполнив своего намерения, не исполнив долга… Неужели отлетевшая душа погружается в такое полное забвение всего земного, что ей может быть хорошо, как утверждают эти люди, даже при таких условиях?

Все оставшиеся в галерее ушли, и наступила такая торжественная тишина, что в зале было слышно потрескивание горевших восковых свечей.

Тогда из глубины темной галереи вышел живописец Ленц, который, вероятно, стоял там незаметно в продолжение всей церемонии.

Старик был не один, а с маленьким внуком. По указанию дедушки мальчик направился к обитому черным крепом высокому катафалку, на котором стоял гроб. Но только он хотел занести ногу на первую ступеньку, как из залы, словно безумный, выскочил Рейнгольд.

– Не смей всходить туда! – выкрикнул он сдавленным голосом, задыхаясь от негодования, и отдернул ребенка за руку.

– Позвольте моему внуку поцеловать руку, которая… – Старый живописец не закончил своей скромной просьбы.

– Это не годится, Ленц, неужели вы этого не понимаете! – поспешил прервать его молодой человек. – Что же было бы, если бы все наши рабочие предъявляли подобные требования? А вы, конечно, согласитесь, что ваш внук не имеет на это больших прав, чем дети остальных служащих.

– Нет, господин Лампрехт, с этим я не могу согласиться, – горячо возразил старик, и кровь бросилась ему в лицо. – Коммерции советник был…

– Ну да, боже мой, – согласился Рейнгольд, нетерпеливо пожимая плечами. – Папа был, конечно, иногда непостижимо снисходителен, но, зная его образ мыслей, трудно допустить, чтобы он позволил такое фамильярное отношение со стороны мальчика в присутствии знатных друзей. – Он указал на залу. – Поэтому и я не могу этого разрешить. Уходи же! – Он развернул ребенка за плечи, указывая ему на дверь. – Никто не нуждается в твоем поцелуе.

Возмущенная Маргарита раздвинула черные гардины и вышла из своего убежища. Но в ту же минуту и Герберт поспешно пришел из залы, где стоял недалеко от двери. Не говоря ни слова, он взял мальчика за руку и провел мимо Рейнгольда по ступеням катафалка к гробу.

– Лучше в губы, – сказал мальчик шепотом своему провожатому с той краткой манерой выражаться, которая свойственна детям, отворачивая свое побледневшее личико от белой как воск, лежащей в цветах руки. – Он тоже целовал меня, знаете, там, под воротами, когда мы были одни.

Ландрат смутился, но только на мгновение, потом взял мальчика на руки и поднял его над гробом. Ребенок низко наклонил свою прелестную головку над неподвижным телом, причем его каштановые локоны упали на холодный лоб покойника, и поцеловал его в заросшие бородой уста.

Грустное лицо молодой девушки, раздвинувшей черные занавески и готовой дать энергичный отпор брату, просветлело, и она бросила благодарный взгляд на того, кто выказал серьезный решительный протест против жестокой бессердечности на этом священном месте.

Между тем находившееся в зале общество, стараясь не шуметь, вышло на галерею.

– Боже, как трогательно! – прошептала баронесса фон Таубенек, в то время как ландрат, сойдя со ступеней катафалка, мягко опустил мальчика на пол. – Но что это? – обратилась она вполголоса к советнице. – Я не знала, что в вашем семействе есть дети.

– В нашем семействе детей нет, милостивая государыня, сестра и я – единственные оставшиеся в живых Лампрехты, – запальчиво вмешался в их разговор раздраженный Рейнгольд, с трудом сдерживая клокотавшую в нем злобу. – Нежный поцелуй – только знак благодарности за оказанные благодеяния, вообще же мальчик не имеет никакого отношения к нашему семейству, он внук вон того старика. – Он указал на старого живописца, который, взяв за руку ребенка и с благодарностью поклонившись ландрату, молча выходил из галереи.

– Зачем ты так рано умер, Болдуин? – скорбно прошептал старый советник. – Помилуй, Боже, бедных людей, которые попадут теперь во власть этого бессердечного мальчишки, – он выжмет из них все соки.

В галерее не осталось никого, кроме деда и внучки, так как все остальные пошли провожать уезжавших.

– Перестань, Гретель! Мужайся! – уговаривал он стоящую на коленях на верхней ступеньке катафалка и горько плачущую молодую девушку, проводя рукой по ее кудрявым волосам.

Она поцеловала холодную руку отца, словно не решалась стереть детское дыхание с губ покойника, потом встала и вышла под руку с советником в соседнюю комнату.

– Самое тяжелое пережито, милая Гретель, – сказал он, войдя туда. – Теперь отправляйся-ка ты недели на две опять в Берлин. Там ты, даст бог, придешь в себя, и твое бедное изболевшееся сердце успокоится. Но вспомни тогда и о старом дедушке. Пусто будет в нашем милом Дамбахе – он ведь больше туда никогда не приедет! – Седые усы дрогнули. – Он был мне хорошим сыном, хотя его внутренний мир был книгой за семью печатями.

Сказав это, он вышел и затворил за собой дверь, а Маргарита убежала в самую отдаленную комнату – в красную гостиную. Она знала, что вместе со свечами погаснет и блеск, окружавший его при жизни и вызывавший зависть многих, что теперь начнутся приготовления к тому переселению в тихое пристанище за городскими воротами, которое должно произойти завтра рано утром. Да, завтра в это время все кончится, и ее уже здесь не будет – она будет далеко от осиротевшего отцовского дома. Сегодня с последним поездом должен приехать на похороны дядя Теобальд, завтра, около полудня, он уедет назад и увезет ее с собой.

Маргарита ходила взад-вперед, и шаги ее гулко отдавались в большой, слабо освещенной комнате. Бельэтаж привели в порядок на скорую руку, ковры не были постланы, портреты все еще стояли в коридоре бокового флигеля.

На выцветших обоях темнел большой четырехугольник на том самом месте, где висел портрет «дамы с рубинами» – горячо любимой красавицы, чью бедную душу жестокое суеверие заставляло уже сто лет бродить по старому купеческому дому, пока наконец ворвавшаяся в него буря не унесла ее на своих крыльях… О, эта бурная ночь, когда осиротевшая девушка в последний раз смотрела в глаза отца! «До завтра, дитя мое!» – были его последние, обращенные к ней слова.

Она схватилась руками за голову и забегала по комнате еще быстрее.

Вдруг дверь залы отворилась, вошел Герберт и пошел по анфиладе комнат, ища кого-то глазами. Он был в пальто и со шляпой в руках.

Маргарита остановилась, увидев его, и медленно опустила руки.

– Как это тебя оставили совсем одну, Маргарита? – спросил он с искренней жалостью, с которой в прежние годы обыкновенно говорил с больным ребенком, Рейнгольдом.

Он бросил свою шляпу и взял молодую девушку за руки.

– Ты такая холодная. Не годится тебе быть здесь одной в пустой, мрачной комнате. Пойдем со мной вниз, – ласково попросил он и хотел обнять девушку за талию, чтобы помочь идти, но она уклонилась и отошла на несколько шагов.

– У меня болят глаза, – сказала она с боязливой торопливостью. – Мне хорошо в полумраке после яркого освещения в галерее. Да, здесь пусто, но так тихо, так живительно тихо для моей израненной души после стольких мудрых фраз, сказанных мне в утешение.

– Многие были сказаны с добрыми намерениями, – попытался успокоить он ее. – Я понимаю, что стечение гостей и весь этот парад могли оскорбить твои чувства. Но ты не должна забывать, что наш покойник всегда придавал большое значение публичным торжествам и пышные похороны были бы ему по душе. Пусть это будет тебе утешением, Маргарита.

Герберт подождал ответа, но она молчала, и он взялся за шляпу.

– Я поеду на станцию встретить дядю Теобальда. Он лучше всех нас сумеет смягчить твою скорбь, поэтому я радуюсь его приезду. Но неужели ты решила уехать с ним в Берлин, как мне только что сказал отец?

– Да, я должна уехать! – ответила она поспешно. – Я и сама до сих пор не знала, как мне хорошо жилось, – тихую, безмятежную жизнь принимаешь как должное. А вот теперь меня постигло несчастье, и я не в силах с ним бороться, я потерялась, горе завладело моим существом со страшной силой.

Она невольно подошла к нему ближе, и он увидел скорбь в ее глазах.

– Ужасно постоянно думать все об одном, и нет сил направить мысли на другое, и меня даже сердит, если кто-то вторгается в этот круг и мешает мне. Здесь так и будет продолжаться, поэтому я должна уехать. Дядя даст мне работу, трудную работу – он составляет новый каталог, – она меня вылечит.

– Да и люди там тебе симпатичнее.

– Симпатичнее, чем дедушка и тетя Софи? Нет! – прервала она его, покачав головой. – Я слишком похожа на них и характером, и темпераментом, и никто не сможет нас отделить друг от друга.

– Но они не единственные твои родственники здесь, Маргарита.

Она молчала.

– А те несчастные, о которых ты не говоришь? С ними легко справятся в Берлине. Для этого померанским, мекленбургским или еще там каким-нибудь дворянам не придется даже вынимать рыцарского меча из ножен. – Он не окончил, покраснев под ее недовольным взглядом. – Прости, – прибавил он поспешно. – Я не должен был говорить об этом в эти мрачные часы.

– Да, в часы горя жестоко напоминать о вечно улыбающемся лице, – согласилась она почти запальчиво. – Я только теперь поняла, как можно во время глубокой печали возненавидеть выхоленного, розовощекого, хладнокровного человека. Чувствуешь себя еще более изломанной и несчастной рядом с цветущими и душевно спокойными людьми, каждая черта лица которых ясно выражает: «Мне нет до этого никакого дела». Так сегодня около меня у гроба стояла молодая баронесса – здоровая, гордая и холодная до глубины души. Я почти задыхалась от ее крепких духов, а постоянное шуршание ее длинного шлейфа так меня раздражало, что я готова была оттолкнуть ее от себя.

– Маргарита! – воскликнул Герберт, как-то странно взглянув на нее и схватив за руку, но девушка вырвала ее.

– Не беспокойся, дядя, – сказала она с горечью. – Я достаточно воспитана, чтобы этого не сделать. И когда вернусь, тоже буду учтивой.

– Снова через пять лет, Маргарита? – перебил он, напряженно глядя ей в лицо.

– Нет. Дедушка хочет, чтобы я вернулась скорее. Я приеду в начале декабря.

– Дай мне слово, Маргарита, что это так и будет, – сказал он поспешно, протягивая ей руку.

– Разве тебе не все равно? – спросила она, пожимая плечами и искоса пугливо взглядывая на него своими заплаканными глазами, но в его протянутую руку она все-таки вложила на мгновение кончики своих похолодевших пальцев.

Карета, которая должна была отвезти ландрата на железнодорожный вокзал, давно стояла у крыльца. В большой зале появилась советница и пошла по анфиладе к красной гостиной. Она казалась маленькой, как ребенок, в шерстяном траурном платье, а черный креповый чепчик придавал ее миниатюрному отцветшему лицу вид мумии. Вместе с официальной, торжественной печалью лицо это выражало в настоящую минуту и какое-то недовольное удивление.

– Как, ты здесь, Герберт? – спросила она, остановившись на пороге. – Ты так поспешно простился с высказавшими нам столько участия друзьями, что я могла это извинить только тем, что ты спешишь на вокзал. Но карета давно ждет тебя, а ты стоишь здесь с нашей малюткой, которая едва ли нуждается в твоих утешениях, – я хорошо знаю Грету. Ты опоздаешь, милый сын.

Легкая загадочная улыбка скользнула по губам «милого сына», он, однако, поднял шляпу и молча вышел, а советница взяла внучку под руку, намереваясь ее увести.

– Наверху, в гостиной, так хорошо и тепло и самовар кипит, – говорила старуха, печально понизив голос. – Дядя Теобальд приедет озябший и будет рад выпить чашку горячего чая. Так жаль, что его не было на отпевании – такого стечения знати никогда еще не видел дом Лампрехтов. Конечно, в нем бывали люди и с известными, уважаемыми именами, но высшего дворянства не было никогда. Не великолепный ли это конец земного существования гордого человека? Такому концу должны радоваться ангелы на небесах.

Глава 17

Наступила зима, настоящая тюрингская зима, когда госпожа Голле [7] до тех пор трясет свою перину над горами и долинами, пока все деревенские дома до самых коньков на крышах не потонут в белом серебристом пухе.

Теплый снежный покров, блестящий и гладкий, с мириадами загорающихся в нем на солнце снежинок, лег и на маленький городок Б. у подножия тюрингских гор.

Однотонная белизна скрыла все повреждения, причиненные октябрьскими бурями: с трудом починенные стены, кровлю, башни и исправленную черепичную крышу пакгауза. А за чертой города, перед позолоченной решеткой, окружающей каменную часовню, где подъемная дверь склепа опустилась два месяца тому назад за последним покойником из дома Лампрехтов, метель возвела стену, точно надгробный памятник, на искрящемся откосе которого, казалось, можно было прочесть: «Не подходите! Тот, кто лежит за мной, не имеет ничего общего с миром живых».

Да, теперь они спали в одиночестве, а перед тем, как их сюда опускали одного за другим, каждый из этих гордых купцов, сознавая неизбежный конец и прощаясь навеки с любимым делом, думал: что-то будет без него? Но и без него все шло своим порядком, раз пущенная машина не останавливалась, утрата забывалась, и даже по книгам не значилось никакого убытка.

Так и последнее переселение в другой мир главы дома не остановило жизни. Хотя Рейнгольду было восемнадцать лет и его еще нельзя было объявить наследником, это являлось пустой формальностью, которая не имела значения. Молодой купец с холодными принципами старика туго натянул вожжи с первых же дней своего управления, а что он хорошо знал дело, это было бесспорно. Главный бухгалтер и фактор, которым было на время поручено ведение дел, не имели почти никакого влияния, редко что-либо решали, учитывая как непродолжительность своих полномочий, так и нервную раздражительность наследника; конторские служащие и рабочие на фабрике робко и мрачно склонялись над своей работой, когда перед ними появлялся долговязый юноша с какой-то неопределенной небрежностью в походке и движениях, но с неумолимой непреклонностью во взгляде. Коммерции советник тоже был строг и редко удостаивал ласковым словом своих подчиненных, но он был в высшей степени справедлив и благороден в расчете с рабочими. Его правилом было «жить и давать жить другим», и все любили его за это, несмотря на высокомерие.

По поводу прежнего стиля управления молодой наследник высказывал уничтожающую критику.

– Теперь будет по-другому. Папа довольно разбросал денег. Он хозяйничал как дворянин, купцом не был никогда! – говорил Рейнгольд, начиная вводить новые порядки.

Наконец вернулась Маргарита; уже третий день она была дома.

Тетя Софи знала о времени ее приезда и выехала встретить на вокзал, советница соблаговолила тоже поехать с ней, чтобы как бабушка взять осиротевшую девушку под свое крыло. Но каково было удивление старой дамы, когда она увидела, что с внучкой из купе вагона выходит ландрат! Как депутат он уже несколько недель жил в Берлине и должен был вернуться нескоро. Оказалось, что он поехал по одному делу на ближайшую большую станцию, где пробыл несколько часов и вдруг встретил возвращающуюся домой племянницу, которой рад был оказать помощь и покровительство.

Он объяснил все это, улыбаясь, а советница сердито покачала головой. К чему ездить по холоду туда-сюда, разве нельзя было сделать все на обратном пути? Благодаря железным дорогам люди мечутся, исполняя свой малейший каприз…

А вчера рано утром, уговорившись заранее с Маргаритой, он подъехал в санях к крыльцу, чтобы взять ее с собой. Ему надо было сообщить что-то отцу об их сдаваемом имении, а для Маргариты это был хороший случай повидаться с дедушкой, как сказал он.

И они помчались по белоснежной равнине. Небо было сплошь покрыто снеговыми тучами, навстречу дул порывистый ледяной ветер, который сорвал вуаль с лица Маргариты. Взяв вожжи в одну руку, Герберт поймал развевающийся газ, потом скинул с плеч свою широкую шубу и накрыл меховой полой озябшую девушку.

– Оставь, – сказал он хладнокровно в ответ на ее сопротивление, подворачивая полы шубы. – Со стороны отца или старого дяди это не оскорбляет достоинства девушки.

– А если увидят из Принценгофа? – заметила она, бросив в ту сторону боязливый взгляд.

– Ну и что из того? Вот так несчастье! – ответил он, с улыбкой глядя на нее. – Тамошние дамы будут знать, что закутанная фигурка рядом со мной не кто иной, как моя маленькая племянница.

Да, конечно, красавица Элоиза была в нем так уверена, что в ее сердце не могло закрасться и тени сомнения.

К вечеру он опять уехал в столицу, чтобы присутствовать на последнем заседании.

Итак, вчера было так много пережито, что Маргарита едва пришла в себя сегодня, в воскресенье. Тетя Софи была в церкви, все слуги, кроме Бэрбэ, тоже отправились слушать проповедь. В доме царила обычная воскресная тишина, и девушка могла разобраться в своих впечатлениях, полученных по приезде.

Стоя у окна, она смотрела на покрытый искрящимся снегом рынок. Ей казалось, что жестокая стужа проникла и в милый старый дом, покрыв все невидимой коркой льда. И прежде здесь временами появлялся мрачный дух, когда хозяином овладевала меланхолия, удручавшая домашних. Но тот мрак был только отражением его уныния, которое он старался скрыть, уединяясь в своей комнате. Родной дом все равно оставался родным и приятным. Отец никогда не вмешивался в издавна заведенный в нем порядок, был щедр и не жалел денег, стремясь, чтобы всем домашним и служащим жилось у него хорошо.

Как все переменилось!

Хотя наследник много сидел за своей конторкой над торговыми книгами, этим его деятельность не ограничивалась: он был вездесущ. Его длинная фигура бродила как тень по всему дому, пугая людей своим внезапным появлением. Бэрбэ жаловалась, что он преследует ее по пятам, «как жандарм»: подзывает к окну конторы торговок, расспрашивая их, сколько они доставили на кухню масла и яиц, а потом бранит ее за непомерные траты; иногда он даже вынимает из-под плиты сложенные ею дрова и заменяет большую кухонную лампу маленькой, которая так слабо освещает обширную кухню, что такой старый человек, как она, может от этого ослепнуть.

«Получать как можно больше денег и копить их» стало девизом дома, и молодой хозяин уверял при каждом удобном случае, потирая свои холодные руки, что теперь весь свет будет опять называть Лампрехтов «тюрингскими Фуггорами[8]1» – звание, на которое они потеряли право при двух последних представителях фирмы, так как слава об их богатстве несколько померкла.

От тети Софи Маргарита не слышала ни слова жалобы, но ее милое лицо побледнело и с него исчезло выражение бодрой духовной жизни, а сегодня за утренним кофе она сказала, что весной пристроит к домику в своем саду две комнаты и кухню – жить среди природы всегда было ее заветной мечтой.

Тетя Софи шла по рынку. Обедня кончилась, и молельщики спускались по переулку, идущему от церкви к великолепной крытой торговой галерее с колоннами, которая окружала рынок с восточной стороны.

Были здесь и шляпы, на которых развевались вуали и перья, и бархатные и шелковые платья, волочившиеся по мостовой. Богатые и бедные, старые и молодые – все шли по одной дороге, никто не думал о смерти, но, кто знает, быть может, в следующее воскресенье кто-нибудь из них не пройдет здесь, похищенный ею. Люди обычно не чувствуют своего приближения к могиле. Так же твердо и самоуверенно ходили в былые времена через рынок богато разодетая надменная госпожа Юдифь и красавица Доротея, как теперь шла тетя Софи в своей новой меховой тальме.

Вслед за ней показались странствующие ученики. Маргарита, накинув теплую кофту, вышла навстречу тете, и в ту минуту, как она открывала дверь, хор молодых голосов трогательно запел чудесное славословие «Слава Всевышнему Богу!».

– Я просила спеть именно это для меня, а то все поют хоралы, – сказала тетя Софи, входя в дом и стряхивая снег с ног.

Но Маргарита вряд ли слышала ее слова: затаив дыхание, прислушивалась она к одному серебристому дисканту, который победоносно, как голос серафима, покрывал все другие голоса.

– Ну да, это маленький Макс из пакгауза, – сказала тетка. – Мальчик поет, чтобы заработать денег.

Маргарита вышла на порог полуотворенной двери и посмотрела во двор.

Мальчуган стоял в черном берете на кудрявой голове, с раскрасневшимися от мороза щеками, и теплое дыхание, вырывавшееся вместе с пением из его груди, от холода обращалось в пар.

Как только замер последний звук, Маргарита знаком подозвала его к себе, он сейчас же подошел и раскланялся с молодой девушкой, как вежливый кавалер.

– Неужели дедушка и бабушка позволяют тебе петь в такой холод у дверей? – спросила она с негодованием, взяла ребенка за руку и притянула его к себе на порог.

– Конечно, фрейлейн! – прямо ответил мальчик, как будто даже несколько обидевшись на ее вопрос. – Бабушка позволила, значит, и дедушка не имеет ничего против этого. Не всегда же так холодно; да это и ничего, мне полезен холодный воздух.

– А как ты попал в хор учеников?

– А разве вы не знаете, что мы, мальчики, зарабатываем этим немного денег? – Он поспешно оглянулся на товарищей, которые уже уходили. – Отпустите меня, – попросил он, как бы испугавшись. – Префект будет браниться. – И, вырвав свою холодную ручонку из руки девушки, побежал догонять их.

– В пакгаузе произошли такие большие перемены? – спросила Маргарита, едва удерживаясь от слез и чувствуя, как тяжело стало у нее на сердце.

– Да, Грета, там все изменилось, – ответил ей вместо тетки стоявший у окна конторы Рейнгольд. – И ты сейчас узнаешь, какие произошли перемены. Будь только добра запереть прежде дверь, оттуда убийственно дует. Воображаю, какое удовольствие доставило нашим соседям, что фрейлейн Лампрехт, в подражание покойной госпоже Котте фон Эйзенбах, зовет к себе странствующих учеников. Жаль, что ты не вышла к ним с суповой миской в руках! Это было бы еще трогательнее.

Тетя Софи вышла, затворив за собой дверь.

– У тети теперь постоянно такое лицо, будто она проглотила уксус, – сказал, пожимая плечами, Рейнгольд. – Новая метла, которая теперь метет дом, ей не по вкусу. Разумеется, старикам и не может понравиться, что в их теплое насиженное гнездо впустили свежий воздух, но я на это не обращаю внимания и, конечно, не оставлю в угоду тете прежнего беспорядка и заведомых лентяев при деле. Старик Ленц уволен мною месяц тому назад и должен к Новому году выехать из пакгауза. Итак, ты теперь знаешь, Грета, почему мальчик на посту у двери. Другие дети, значит, должны зарабатывать свой хлеб, никому деньги не достаются даром, так чем принц из пакгауза лучше их?

С этими словами он захлопнул окно, а Маргарита пошла в свою комнату, не возразив ни слова. Закутавшись в шаль и сунув в карман кошелек, она вышла во двор и направилась к пакгаузу.

Глава 18

Дверь старого строения тяжело затворилась за неподвижно остановившейся у лестницы девушкой. По этим ступеням шла она в тот ужасный день, чтобы удостовериться в своем сиротстве.

О, если бы он только знал, как издевается над его памятью несовершеннолетний наследник, без всякой жалости и милости отбрасывая все, что не входит в его расчеты!

Покойник любил маленького Макса. Маргарита часто вспоминала при этом историю Саула и Давида: мрачный, страдающий меланхолией человек не мог не поддаться очарованию красивого, умного мальчика, которое чувствовали и все окружающие. Она не забыла, как нежно он говорил о ребенке, как уверял своего тестя, что возьмет впоследствии мальчика к себе в контору, и как сказал во время бури, стоя у окна, что Макс не для того создан, чтобы забавлять других. А теперь ребенок пел у дверей в такую жестокую стужу…

Она поднялась по лестнице. Пол под ее ногами был чисто вымыт, пахло можжевельником, как всегда по воскресным дням в домах Тюрингии.

На ее тихий стук не последовало никакого ответа, даже присутствие ее не было никем замечено, хотя чуткая Филина громко залаяла в кухне. У одного из окон в глубокой нише сидела госпожа Ленц и вязала фуфайку из пестрой шерсти, у другого окна стоял рабочий стол ее мужа, низко склонившегося над какой-то работой.

И только при громком приветствии молодой девушки оба старика подняли головы и встали со своих мест. При виде их удивленных лиц Маргаритой овладело смущение.

Ее привело сюда теплое участие к ним, но ведь она пришла из дома, где жил неумолимый враг стариков, отнявший у них кусок хлеба и ввергший их в нищету. Как же было им не чувствовать горечи и недоверия ко всем его близким?

Старый живописец вывел ее из неловкого положения, радушно протянув руку и предложив сесть. Очутившись опять в той комнате, где десять лет назад изнемогающая от страха, дрожащая от лихорадки девочка встретила такое нежное участие, она до мельчайших подробностей припомнила тот вечер. Как мог отец после того, как обитатели пакгауза проявили к его ребенку столько доброты, до конца своей жизни высокомерно относиться к ним? А теперь как туго приходится старикам!

Нужда, правда, еще не дала о себе знать. Комната была хорошо натоплена, на полу лежал большой теплый ковер, мебель и гардины на окнах были довольно новыми – видно, что каждый год что-то тратилось на обстановку, что здесь старались сделать свое жилище приятным и удобным.

Посреди комнаты стоял накрытый белоснежной, выглаженной до атласного блеска скатертью обеденный стол; салфетки были вдеты в красивые кольца и возле расписных фарфоровых тарелок лежали серебряные ложки.

– Я помешала вам работать, – сказала Маргарита в свое извинение, садясь на стул около присевших на диване стариков.

– Какая это работа, скорее забава, – возразил старый живописец. – Определенной работы у меня теперь нет, так, заканчиваю начатый несколько лет назад пейзаж. Правда, работа подвигается медленно. Я совсем ослеп на один глаз, да и другим вижу плохо, так что могу работать только при дневном свете.

– Вас лишили заработка? – спросила Маргарита, идя прямо к цели.

– Да, мужу отказали, – подтвердила с горечью госпожа Ленц. – Отказали как поденщику, потому что он добросовестный художник и не может поспевать за молодыми бездарными пачкунами.

– Ганнхен! – укоризненно прервал старик жену.

– Нет, милый Эрнст, кроме меня некому сказать, – возразила она, и на ее рассерженном лице появилась печальная улыбка. – Неужели мне перестать быть на старости лет тем, кем я была всю жизнь, – адвокатом моего слишком скромного, доброго мужа?

Он покачал седой головой.

– Однако будем справедливы, милая жена, – сказал он кротко. – В последние два года я из-за болезни глаз не мог выполнять столько работы, сколько нужно, чтобы получать постоянное жалованье. Я это сказал прямо и попросил поштучной оплаты, но молодой хозяин и слушать не захотел. Конечно, он может распоряжаться как ему угодно, хотя еще и несовершеннолетний. И духовное завещание пока не вскрыто. Да, на это завещание надеются многие из старых рабочих в Дамбахе, с которыми случилось то же, что и со мной.

Маргарита знала от тети Софи, что существовало завещание отца, которое должно было быть вскрыто на днях, но тетя упомянула об этом вскользь, так как сама не знала никаких подробностей.

Это и сказала молодая девушка в ответ на устремленный на нее, полный напряженного ожидания взгляд старика. Она не придавала этому факту большого значения, ей даже в голову не приходило, что последняя воля покойника, выраженная в его завещании, могла отменить все самовольные распоряжения Рейнгольда.

– Боже! – воскликнула она горячо. – Так вы думаете, что завещание может многое изменить?

– Оно должно изменить и изменит многое, – твердо и решительно заявила госпожа Ленц.

Маргарита на минуту онемела от изумления, глядя в голубые глаза старухи, все еще прекрасные и сверкающие сейчас горячим внутренним убеждением.

– Ну хорошо, – сказала она с упреком. – Зачем же вы тогда поступаете так бесчеловечно с вашим ребенком, посылая его на улицу петь за деньги?

Госпожа Ленц вздрогнула и вскочила на ноги. Она забыла, что почти не могла ходить, и не чувствовала в эту минуту ни боли, ни слабости.

– Бесчеловечны? Мы?! К нашему ребенку?! Да он наш кумир, мы им только и живем! – воскликнула она вне себя.

Старый живописец схватил ее за руку, пытаясь успокоить.

– Не волнуйся, моя дорогая! – уговаривал он ее, кротко улыбаясь. – Ведь ты знаешь, Ганнхен, что мы никогда не поступали жестоко с кем бы то ни было, а не только с нашим мальчиком. Вы слышали, как он пел? – обратился старик к Маргарите.

– Да, перед нашим домом, и сердце у меня больно сжалось: такой холод, у него стынет дыхание и он наверняка простудится.

Господин Ленц покачал головой.

– Мальчуган сам приучил себя к любому холоду. Комната тесна для его голоса, и он поет то из слухового окна на чердаке, то на открытой галерее и в метель, и в бурю – за ним не углядишь.

Говоря это, он встал, нежно обнял жену и усадил ее в уголок дивана.

– Сядь, мое сокровище, тебе больно стоять, и успокойся хотя бы ради своего старика, тебе вредно волноваться. Вы представить себе не можете, фрейлейн, сколько горячей любви в этом сердце, – сказал он молодой девушке, садясь рядом с женой. – Казалось бы, преданность и жертвы, приносимые детям, должны истощать силу материнской любви, но рождаются внуки, а бабушка, защищая их, все та же львица, какой была в молодости.

Маргарита с горечью вспомнила о старой даме в верхнем этаже главного дома, которой и дети, и внуки служили только ступенями для собственного возвышения.

– Смотрите, вон у теплой печки стоят башмаки, а в ней греется пиво – все это для нашего странствующего певца, – продолжал он. – Мальчик вернется, сияющий от радости, – ведь, по его мнению, он делает важное дело: заботится о своих дедушке и бабушке.

Старик, улыбаясь, вытер навернувшиеся слезы умиления.

– Да, после того как молодой хозяин мне отказал, пришлось нам пережить несколько бедственных дней, – заговорил он снова. – Мы заплатили за платье и обувь Макса, запаслись углем, и у нас ничего не осталось, так как деньги, на которые мы рассчитывали жить, неожиданно были у нас отняты. И вот в один прекрасный вечер мы оказались без копейки и не знали, что будем есть завтра. Я хотел продать пару серебряных ложек, но вот она, – он нежно посмотрел на жену, – меня опередила: вынула из комода вышивки, сделанные ее искусными руками в часы досуга, и отправилась с Максом в лавки. Как ни тяжело ей было идти, она не только распродала свои работы, но и получила заказы на новые. Пришлось мне дожить до того на старости лет, что меня кормит рука, на которую я когда-то надел обручальное кольцо, будучи твердо уверен, что моя жена будет жить как принцесса. Вот видите, какова жизнь художника и как обманчивы его надежды!

– Эрнст! – прервала его госпожа Ленц, грозя пальцем. – Зачем ты заставляешь фрейлейн Лампрехт думать, что я, выходя за тебя замуж, мечтала о праздной жизни? Я никогда не любила бить баклуши, у меня для этого слишком живой характер! Делать что-нибудь полезное – всегда было моей жизнью, и эту черту характера унаследовал и Макс. «Бабушка, – сказал он на обратном пути, – завтра я поступлю в хор странствующих учеников. Господин кантор сказал мне, что ему нужен для хора маленький мальчик с таким голосом, как у меня, а мальчики получают там много денег!»

– Мы старались его отговорить, – перебил ее господин Ленц, – но он стоял на своем и просил, и плакал, и ласкался, пока моя жена наконец не согласилась.

– Но не из-за заработка! – горячо запротестовала та. – Не думайте этого, Бога ради! Заработанные им деньги лежат нетронутыми в шкатулке, они будут храниться как воспоминание о том времени, когда горькая нужда внушила ребенку мысль петь, чтобы заработать себе на хлеб, перед домом, который…

– Ганнхен! – остановил ее старик.

Она крепко сжала губы и устремила свой выразительный взгляд в противоположное окно на скованные морозом окрестности. Она была полна жаждой мести.

– С тех пор как ребенок приехал на свою немецкую родину, он видел только дурное обращение от жителей большого, гордого дома, – проговорила она в сердцах, стиснув зубы и все еще глядя в сторону. – Он недостоин был ступать по драгоценному гравию двора и осквернял своими ручками и книжками во время занятий стол под липами. Его даже не допускали до гроба.

Она не договорила и закрыла лицо руками.

– Болезнь сделала брата мизантропом, не судите его строго, мы все страдаем от его раздражительности, – кротко принялась убеждать ее Маргарита. – Но я знаю, что мой отец любил маленького Макса, так же как любят его все в доме. Он говорил незадолго до смерти, что хочет устроить судьбу мальчика, поэтому я и пришла к вам. Ему было бы, наверное, больно видеть, как этот прелестный ребенок поет у дверей, и я прошу вас запретить это с нынешнего дня вашему внуку и доставить мне радость… – И девушка, покраснев, опустила руку в карман.

– Нет, не надо милостыни! – запальчиво воскликнула госпожа Ленц, схватив молодую девушку за руку. – Не надо милостыни, – повторила она спокойнее, увидев, что Маргарита вытащила пустую руку из кармана. – Я знаю, что вы хотите нам добра. У вас всегда было доброе, благородное сердце. Кому же это знать, как не мне. Вас я не могу ни в чем упрекнуть. Но оставьте и нам гордое сознание, что мы сами отвратили угрожающий нам удар. Посмотрите, – она показала на большую корзину у окна, доверху наполненную пестрым вязаньем и вышивками, – это все оконченная работа. Мы проживем на это какое-то время, а там Бог нам поможет. Клянусь вам всем святым, что Макс больше не будет петь на улице! Он погорюет, конечно, но… что же делать.

Маргарита взяла руку старухи и горячо ее пожала.

– Я понимаю вас и впредь буду осторожнее в своих суждениях, – сказала она с улыбкой. – Вы же позвольте мне принимать участие в судьбе ребенка и дайте возможность не терять его из виду.

– Кто знает, фрейлейн, как вы на это посмотрите через месяц – обстоятельства иногда фантастически меняют взгляды и убеждения, – возразила с каким-то особым выражением госпожа Ленц.

– Могу заложить свою старую голову, что ее взгляды не изменятся! – с чувством воскликнул художник. – Я часто наблюдал за маленькой Гретхен, когда она еще играла во дворе: сколько сестринской любви и самоотверженности было в ней, если она могла постоянно играть роль терпеливой лошадки избалованного болезненного брата, безропотно перенося мучения и даже побои! Мне приходилось видеть и то, как милая малютка бегала в кухню и, несмотря на ворчание Бэрбэ, выпрашивала у нее хлеба с маслом для приходивших во двор нищих детей. Я бы не смог пересказать всего, что видел и в чем выражалась доброта ее сердца. А что потом жизнь в свете ее не испортила, это я, старик, испытал на себе, когда она вернулась в первый раз.

Маргарита встала, вся красная от смущения.

– Я не знала, что был человек, который так снисходительно относился к маленькой буянке, – сказала она, улыбаясь. – Послушали бы вы, что обо мне говорили, когда бранили за мои проступки! Хорошо, что это осталось в стенах главного дома и не смогло изменить вашего доброго отношения ко мне. Но в одном совершенно согласна с вами: я упряма и сила обстоятельств не может изменить меня за такое короткое время.

Девушка подала на прощание старикам руку, они проводили ее до лестницы, и она вышла из пакгауза, раздумывая о том, какая необычная семья жила в этом старом доме. Чем сильнее были удары судьбы, тем теснее смыкались ряды его обитателей.

Взгляд ее невольно устремился на аристократический верхний этаж главного дома: да, там царствовал, конечно, иной дух – дух «приличия и благовоспитанности», как говорила бабушка, «сухого эгоизма, соединенного с унизительным низкопоклонством перед высокопоставленными людьми», как называл его дед, который удалился в деревню, чтобы не жить в той ледяной атмосфере, которой окружила себя его изящная супруга.

Что ж удивительного, если и Герберт… Но нет, и в мыслях она не должна была оскорблять его предубеждением, упреком в бессердечности.

Разве к ней он не был добр? Он писал ей два раза в Берлин под тем предлогом, что назначен ее опекуном, и она ему отвечала. Потом он выехал встретить ее на ближайшую большую станцию, желая облегчить грустное возвращение в опустевший отцовский дом, – разве это не доказательство доброты и деликатности?

Бабушка этого, конечно, не знала, такую предупредительность господина ландрата к «непослушной девчонке» Грете она никогда бы не одобрила, тем более что та ее жестоко обидела, не пожелав сделаться баронессой фон Виллинген.

Старуха написала по этому поводу раздраженные письма своей сестре и внучке. Что думал Герберт о неосуществившейся мечте бабушки, осталось для нее тайной до сих пор. Он не упоминал об этом деликатном обстоятельстве ни в одном из своих писем, и она не решилась написать ему ни слова.

Занятая этими мыслями, Маргарита вернулась в свою комнату и положила деньги назад в ящик письменного стола, сильно при этом покраснев. Итак, ей было запрещено выражать свое участие в жизни маленького Макса в виде денежной помощи. Она чувствовала себя бессильной, рассмотреть все обстоятельства и определить, как действовать в данном случае, мог только мужчина. И она решила посоветоваться с Гербертом.

Глава 19

Прошло два дня. Ландрат все не возвращался, поэтому на лестнице и в верхнем этаже было непривычно тихо. Маргарита считала должным ходить каждое утро наверх здороваться с бабушкой. Это была тяжкая обязанность, так как старая дама не переставала досадовать и сердиться на нее.

Она, правда, не бранилась – хороший тон запрещает подобное выражение чувств, но у нее было более тонкое и верное оружие: режущие как нож взгляды и голос и острые, как булавочные уколы, слова. Этот способ выражения недовольства вдвойне возмущал внучку, и она призывала на помощь свое самообладание, чтобы переносить все спокойно и молча.

После такой, большей частью немилостивой аудиенции она спускалась вниз с чувством облегчения и заходила на минуту в галерею. В большой зале царил могильный холод; комнаты, в которых жил отец, были закрыты, все вещи, которых он касался, заперты, и ей оставалось лишь место, где она видела его в последний раз, погруженного в мирный вечный сон, будто осветивший его всегда мрачное при жизни лицо. Здесь ей казалось, что она чувствует его близость, и это было одновременно и грустно, и сладко. Внизу же старались, по-видимому, уничтожить все следы его существования.

Сегодня утром Маргарита, распахнув дверь на лестницу при выходе из галереи, столкнулась лицом к лицу с Элоизой.

Немного впереди молодой девушки поднималась, тяжело дыша, баронесса фон Таубенек; ей было так трудно идти, что она не смотрела по сторонам и не заметила вышедшую из галереи Маргариту. Дочь ее любезно поклонилась и взглянула на одетую в глубокий траур девушку с таким явным участием, что та не могла этого не заметить. Тем не менее, первой мыслью Маргариты было сделать вид, что она не видела вежливого поклона, и, не отвечая на него, скрыться опять в галерее.

Эта прославленная красавица была ей в высшей степени неприятна.

Почему – она и сама не знала. Вблизи герцогская племянница была еще красивее. Прелестная бархатная кожа и чудесный цвет молодого лица, большие голубые глаза – все это было ослепительным. Дедушка был прав, говоря, что его внучка, смуглый майский жучок, должна была совершенно потеряться рядом с ней. Элоизе шло даже флегматичное спокойствие, придававшее необыкновенное достоинство и важность ее походке.

«Неужели это зависть, Грета?» – спросила себя молодая девушка, подавив неприязнь и антипатию. Нет, это не было завистью, ведь она с таким удовольствием смотрела всегда на красивые женские лица. Видимо, ее плебейская кровь возмущалась против врагов буржуазии, и это было единственной причиной неприязни. Услышав, как бабушка наверху, выйдя навстречу гостям, многоречиво выражает свою радость и счастье по поводу их посещения, Маргарита, заткнув уши, чтобы ничего больше не слышать, быстро побежала по лестнице.

У крыльца стояли сани в форме раковины с дорогой меховой полостью; наверное, когда дамы сидели в них, красавица Элоиза с белой вуалью и развевающимися золотыми волосами была похожа на летящую по снегу сказочную фею. Боже, какой смешной должна была казаться ее собственная съежившаяся фигурка, когда она сидела в санях рядом с представительной фигурой Герберта! Какой у нее, должно быть, был жалкий вид!

Весь день Маргариту неотвязно преследовали горькие мысли и чувства, к тому же в комнатах было так мрачно. С утра, не переставая, крупными хлопьями падал снег, только изредка порыв ветра немного разгонял его сплошную массу, которая опускалась на маленький городок, закрывая, словно серебряным занавесом, перспективу его улиц и переулков. И лишь вечером, когда на столе появилась зажженная лампа, стало веселее в общей комнате и в душе Маргариты.

Тетя Софи, несмотря на плохую погоду, ушла по каким-то неотложным делам, Рейнгольд был занят у себя в кабинете – он вообще приходил, только когда его звали к столу.

Маргарита готовила все к ужину. В печке ярко горели дрова, из-под медной заслонки ложилась на пол широкая теплая полоса света; от окон, на которых не были опущены гардины, несся сладкий аромат фиалок и ландышей, выращенных в горшках тетей Софи, а снаружи, как бедные беспокойные души, беспомощно кружились в воздухе снежные хлопья и безвозвратно исчезали, прикоснувшись к нагретым изнутри оконным стеклам.

После отвратительного дня вечер обещал приятный покой. Бэрбэ принесла закуски. Маргарита зажгла спиртовую горелку под чайником, и у нее стало необыкновенно легко на сердце, когда ей сказали, что Рейнгольд не придет к ужину и просит прислать ему в кабинет бутерброды с мясом.

По улице проехало несколько экипажей, и ей показалось, что один из них остановился перед домом.

Не вернулся ли это Герберт? Впрочем, все будет известно не раньше завтрашнего утра, – так думала Маргарита, нарезая тонкими ломтиками ветчину для Рейнгольда. Она не подняла глаз и тогда, когда услышала, как тихонько отворилась дверь, будучи уверена, что это Бэрбэ вошла с еще каким-нибудь блюдом. Но из кухни не мог донестись поток холодного воздуха, повеявший в лицо молодой девушке, и, невольно подняв голову, она увидела стоящего в дверях ландрата, вздрогнула и выронила из рук вилку с куском ветчины.

Он тихо рассмеялся и, как был, в шубе и шапке, на которой блестели снежинки, пошел прямо к столу.

– Отчего ты так испугалась, Маргарита? – спросил он, покачав головой. – Значит, несмотря на хозяйственные хлопоты, ты унеслась в мечтах под теплое небо Греции, и такой медведь в шубе, как я, вернул тебя в Тюрингию, к суровой действительности. В любом случае, здравствуй! – прибавил он с чисто тюрингским прямодушием, протягивая руку, и ей показалось, что глаза его светились радостью из-под низко надвинутой меховой шапки.

– Нет, я не уносилась в Грецию, – ответила девушка, и голос ее слегка задрожал от внезапного волнения. – Я рада, несмотря на холод и снег, что провожу здесь Рождество. Но меня так удивило, что ты зашел сюда. Ведь ты никогда прежде не посещал эту комнату, тебе был неприятен детский шум. – На ее скорбно сжатых со времени смерти отца губах впервые появилась озорная улыбка. – И потом, тебе не нравился мещанский уклад жизни здесь, внизу.

Он вынул из кармана и положил на стол маленький сверток.

– Конечно, не будь этого, я не пришел бы, – сказал он, тоже улыбаясь. – К чему мне тащить наверх целый фунт чая, который мне поручила купить тетя Софи?

Он снял шапку и стряхнул с нее снег.

– Ты, впрочем, ошибаешься, мне здесь очень нравится, и твой чайный стол выглядит совсем не по-мещански.

– Не выпьешь ли чашку чая? Он готов.

– С удовольствием, это так приятно после холода. Но позволь прежде снять шубу.

И он начал стаскивать с себя тяжелую шубу. Маргарита невольно подняла руку, чтобы помочь ему, как всегда помогала дяде Теобальду, но Герберт отскочил с рассерженным видом.

– Оставь! – почти резко остановил он ее. – Дочерние услуги, может быть, нужны дяде Теобальду, но не мне. – И с досадой сбросив шубу, швырнул ее на ближайший стул. – Теперь угости меня, я жажду горячего чая! – сказал он, удобно усаживаясь в угол дивана; лицо его снова выражало удовольствие, и он весело поглаживал свою красивую бородку.

– Но должен тебе признаться, милая хозяюшка, что я голоден, и аппетитные бутерброды, которые ты делаешь, мне были бы гораздо больше по вкусу, чем те, что делает наша кухарка. Когда у меня будет свое хозяйство, я потребую, чтобы моя жена готовила их собственноручно, иначе не буду есть.

Маргарита молча и не глядя на него подала ему чашку чая.

«Неужели, – думала она, – гордая Элоиза снизойдет до того, чтобы делать своими изнеженными белыми руками бутерброды? Да и допустит ли это мещанство в своем доме он, сын бабушки, человек, придающий такое значение внешним формам приличия?»

– Ты ничего не говоришь, Маргарита, – прервал он внезапно наступившее молчание, – но насмешливое подергивание твоих губ для меня яснее всяких слов. Ты в душе насмехаешься над той домашней жизнью, о которой я мечтаю, и думаешь, что мои мечты не сбудутся по многим причинам. Видишь ли, твое лицо для меня – открытая книга, в которой написаны все твои мысли, и нечего из-за этого краснеть, как пион. Да, я знаю о многом, что происходит у тебя в душе.

Оскорбленная этими словами, она смотрела на него с негодованием.

– Неужели и чужие мысли ты узнаешь с помощью своих жандармов, дядя?

– Да, милая племянница, ты угадала, – ответил он, смеясь. – Меня интересуют все оппозиционные идеи, в особенности такие, которые только зарождаются в голове человека и с которыми он еще борется, как молодой конь со своим всадником, пока они не одержали над ним блистательную победу, ибо за ними всегда скрывается какая-то сильная побудительная причина.

Он поднес чашку к губам, внимательно глядя, как девушка своими проворными руками готовит ему бутерброд.

– С улицы эта комната должна казаться необыкновенно приятной и уютной, – заговорил он снова после минутного молчания, взглянув на незакрытые гардинами окна. – Из тех домов, – он показал на противоположную сторону рынка, – нас могут принять за молодых супругов.

Маргарита вся вспыхнула:

– О нет, дядя, весь город знает…

– …что я тебе дядя. Ты права, милая племянница, – перебил он ее с саркастическим спокойствием, снова берясь за чашку.

Маргарита ничего не возразила, хотя ей и хотелось сказать: «Весь город знает, что ты женишься». Пусть думает что хочет! Ведь он ее поддразнивал, все его слова были полны юмора, которого она в нем прежде не замечала. Ландрат вернулся из столицы в таком радужном настроении – наверное, там осуществились его надежды. Но она не могла радоваться вместе с ним, так как чувствовала подавленность, хотя не давала себе в этом отчета, и, как всегда при внутреннем разладе говорят о том, что неприятно, чтобы дать выход дурному настроению, сказала, подавая ему бутерброд:

– Сегодня поутру у бабушки были гости – дамы из Принценгофа.

Он быстро приподнялся, и лицо его выразило напряженное ожидание.

– Ты с ними говорила?

– Нет, – ответила она холодно. – Я мимоходом встретила девушку на лестнице, и ты знаешь, что она не могла удостоить меня разговором, так как я еще не была с визитом в Принценгофе.

– Ах да, я забыл. Ну так теперь ты съездишь туда.

Девушка молчала.

– Надеюсь, ты сделаешь это хотя бы для меня, Маргарита.

Она бросила на него мрачный, полный гнева взгляд.

– Если я принесу эту жертву и соглашусь разыгрывать комедию при моем теперешнем душевном настрое и в этом черном платье, то единственно для того только, чтобы прекратить приставания бабушки, – резко возразила она, садясь на ближайший стул и скрещивая руки.

Едва уловимая улыбка мелькнула на губах ландрата.

– Ты забываешь о роли хозяйки, – спокойно заметил он, указывая на ее праздно сложенные руки. – Долг гостеприимства требует, чтобы ты составила мне компанию и выпила со мной чаю.

– Я подожду тетю Софи.

– Ну, как хочешь. Чай так хорош, что я выпью и один. Но скажи мне, что тебе сделала молодая девушка из Принценгофа и отчего ты всегда с раздражением говоришь о ней?

Горячая краска разлилась по лицу Маргариты.

– Она – мне? – воскликнула девушка, испугавшись, что подслушали ее злые мысли. – Она мне ничего не сделала, да и не могла сделать, так как до сих пор я не имела к ней никакого отношения. – Маргарита пожала плечами. – Но я инстинктивно чувствую, что она когда-нибудь оскорбит меня как дочь купца своим высокомерием.

– Ты ошибаешься, она добродушна.

– Добродушна по флегматичности своего характера и еще потому, вероятно, что не хочет раздражаться. У нее красивое лицо.

– Да, она красива, необыкновенно красива, – перебил он ее. – Мне бы хотелось знать, не было ли у нее сегодня утром особенно счастливого лица – она вчера получила радостную весть.

Ах, вот отчего он был в таком веселом, ликующем настроении: у них была общая радость.

– Странный вопрос! – сказала она с горькой улыбкой. – Ты, конечно, знаешь лучше меня, что придворные дамы настолько хорошо воспитаны, что не станут выказывать посторонним людям своих чувств, и я не могла заметить выражения счастья на ее лице. Мне бросились в глаза только классический профиль, прекрасный цвет лица и великолепные зубы, которые открылись при милостивой улыбке, и еще я чуть было не задохнулась от запаха «Пармской фиалки» – так сильно она была надушена, что вовсе не подобает аристократке.

– Вот опять твои слова отдают желчью.

– Я ее терпеть не могу, – невольно вырвалось у Маргариты. Герберт весело рассмеялся, вновь с видимым удовольствием поглаживая свою бородку.

– Вот это настоящее немецкое чистосердечие! – воскликнул он. – Знаешь ли, я в последнее время часто вспоминал маленькую девочку, поражавшую всех своей прямотой и правдивостью и доводившую этим до отчаяния бабушку. Жизнь вне дома заменила эту прямоту премилыми штучками, но я вижу, что суть девочки осталась прежней. И с радостью узнаю ее. Мне вспоминается то время, когда гимназист старшего класса был публично назван вором за то, что стащил цветок.

Уже при первых его словах она встала и отошла к печке, где без всякой нужды стала подкладывать дрова в ярко горевшее пламя, которое бросало отблеск на ее взволнованное лицо с мрачно сдвинутыми бровями.

Девушка была чрезвычайно недовольна собой. Конечно, она сказала сущую правду, но этой бестактности не простит себе никогда в жизни.

Все еще стоя у печки, Маргарита принудила себя улыбнуться.

– Поверь, я не делаю теперь таких прямолинейных заключений, – сказала она. – Светская жизнь заставляет на многое смотреть легче. В современном обществе крадут у ближних все: мысли, доброе имя, честность и чистоту намерений и стремлений, иногда даже стараются не замечать исчезновения лиц, если они мешали, как тогда исчезла роза в твоем кармане. Подобные похищения из чувства эгоизма или зависти лучше всего можно наблюдать в доме человека, пользующегося известностью. Я многое приняла к сведению, заплатив за науку доброй частью моих детских наивных взглядов. Теперь ты мог бы похитить у меня на глазах все розы красавицы Бланки.

– Теперь я в них не нуждаюсь.

– Ну так, пожалуй, хоть весь цветник Принценгофа! – перебила она его опять с раздражением.

– Не слишком ли это много, Маргарита? – Он тихо рассмеялся, спокойно устраиваясь в уголке дивана. – Зачем мне брать украдкой, когда сами хозяйки всегда делятся и цветами, и плодами своих садов со мной и моей матерью? И ты получишь букет из оранжереи при визите в Принценгоф.

– Благодарю. Я не люблю искусственно выращенных цветов, – холодно сказала она и пошла отворить дверь вернувшейся тете Софи, которая отряхивала с себя снег в прихожей.

Тетка широко открыла глаза, увидев высокую фигуру вставшего ей навстречу Герберта.

– Какой гость за нашим чайным столом! – воскликнула она обрадованно, в то время как Маргарита снимала с нее тальму и капор.

– Но этого гостя не особенно любезно принимают, фрейлейн Софи, – сказал он. – Хозяйка забилась в угол за печку, и я должен пить чай в одиночестве.

Тетя Софи весело подмигнула:

– Вы ее, наверное, экзаменовали, как в былые времена? Гретель действительно этого не выносит. А если вы ее стали еще и расспрашивать про мекленбургские дела…

– Вовсе нет, – ответил он вдруг серьезно, заметно удивленный. – Я думал, что все это давно кончено? – добавил он вопросительным тоном.

– Что вы! Далеко не кончено! И Гретель убеждается в этом каждый день, – возразила тетя Софи, насупив брови при воспоминании о преследовании советницы.

Герберт старался заглянуть в глаза Маргариты, но она смотрела в сторону, избегая принимать участие в неприятном для нее разговоре, так неосторожно начатом тетей Софи. Неужели он заодно с бабушкой и будет убеждать ее переменить решение? Пусть только попробует!

Продолжая упорно молчать, она подошла к самовару, чтобы налить чашку чая тете Софи, но Герберт не последовал за ней. Передав тетке привезенный чай и ласково с ней простившись, он взял свою шубу и протянул Маргарите руку на прощание.

Она вложила в нее кончики своих пальцев.

– Ты не хочешь даже пожелать мне спокойной ночи? – спросил он. – Ты рассердилась на меня за то, что я пожаловался на тебя тете Софи?

– Ты сказал правду, дядя: я была невежлива. Но я не сержусь, а только готовлюсь к войне.

– С ветряными мельницами, Маргарита? – Он встретил, улыбаясь, ее гневный взгляд и вышел из комнаты.

– Просто удивительно, как он изменился! – сказала тетя Софи, тихо улыбаясь в чашку и вглядываясь в бледное лицо молодой девушки, которая отвернулась к окну и мрачно смотрела на все продолжающуюся метель.

– Он всегда был необыкновенно учтив, что и говорить, но всегда был мне чужим – меня отталкивала его холодная аристократичность. Ну а теперь просто смешно, ведь он, как и ты, вырос на моих глазах. И такой искренний, доверчивый, даже почему-то пришел к нам вниз пить чай.

– Я объясню тебе, тетя, почему, – холодно прервала ее молодая девушка. – В жизни бывают минуты, когда хочется обнять весь мир, и именно в таком-то настроении он вернулся из резиденции герцога. Герберт сам сказал, что привез «необыкновенно радостную весть». Вероятно, на днях он будет объявлен женихом.

– Все может быть, – заключила тетя Софи, допивая свой чай.

Глава 20

На другой день Маргарита стояла у открытого окна своей комнаты. Сметя толстый слой снега, она насыпала на карниз крошки хлеба и зерно для голодных птиц. На светло-голубом морозном небе не было ни облачка; с отяжелевших липовых ветвей временами серебряной пылью осыпался снег.

Было очень холодно. Ни один голубь не взлетал с насеста, а птицы, для которых был насыпан корм, предпочитали голодать, не решаясь вылететь из своих укрытий. Утренняя тишина двора не нарушалась шумом их крыльев.

Порядком озябнув, Маргарита собралась закрыть окно, как вдруг дверь конюшни в прежней ткацкой отворилась и оттуда на своем красивом Гнедом выехал Герберт. Издали поклонившись ей, он подъехал к окну.

– Ты едешь в Дамбах, к дедушке? – спросила она, напряженно ожидая ответа.

– Прежде заеду в Принценгоф, – сказал он, разглядывая свою новую элегантную перчатку. – Посмотрю, не удастся ли мне прочесть на лице молодой девушки лучше, чем тебе, то, что меня так интересует. Как ты думаешь, Маргарита?

– Я думаю, что ты это уже знаешь и тебе нечего отгадывать, – ответила она резко. – Но увидишь ли ты ее так рано, это еще вопрос – она избалована и вряд ли встает с петухами.

– И опять ты ошибаешься. Держу пари, что она уже в конюшне и смотрит, как чистят Леди Мильфорт. Элоиза страстно любит верховую езду. Ты никогда не видела ее на лошади?

Маргарита покачала гордо откинутой назад головой.

– Так я скажу тебе, что она ездит великолепно, возбуждая всеобщий восторг. Действительно, она похожа на валькирию, когда скачет на своем красивом коне. Эта Леди Мильфорт, скорее всего, не чистокровная английская, а простая мекленбургская, но хорошо сложенная и смирная лошадь. Ты, может быть, знаешь эту породу?

– Еще бы, дядя! У господина фон Виллингена есть пара мекленбургских каретных лошадей.

Произнося это имя, она бросала ему вызов, ожидая, что он начнет говорить в духе бабушки, – сейчас это было бы ей приятнее, чем слушать его неистощимые похвалы ненавистной девушке. Да, она была во всеоружии и чувствовала, как в ней загорается жажда битвы.

Наклонившись в седле, ландрат похлопал по шее Гнедого, который в нетерпении рыл копытом землю.

– И эти великолепные лошади запрягаются, разумеется, в элегантный экипаж? – спокойно спросил он.

– Конечно, в прекрасный экипаж, которым восхищаются даже в Берлине. Так хорошо сидеть в нем на серебристо-серых атласных подушках! Господин фон Виллинген часто катал тетю Эльзу и меня.

– Видный, красивый кучер, ничего не скажешь.

– Я уже говорила тебе, что он очень красив, высок, широк в плечах, бел и розов – кровь с молоком, чистый северогерманский тип, как и молодая баронесса из Принценгофа.

Герберт взглянул на ее упрямо сжатые губы и пылающие щеки и улыбнулся.

– Закрой-ка окно, Маргарита, не то простудишься, – сказал он. – Мы поговорим с тобой об этом как-нибудь вечером, за чайным столом.

Ландрат поклонился и отъехал, а она торопливо закрыла окно, села на ближайший стул и припала головой к рукам, скрещенным на подоконнике. Ей хотелось плакать от раздражения и досады на саму себя: отчего не умела она отвечать ему тем же спокойно-шутливым тоном, которым он говорил с ней?

Герберт вернулся около полудня, вслед за этим вниз сошла бабушка и торжественно объявила, что дамы из Принценгофа приглашают их с внучкой сегодня днем в гости.

И вот в третьем часу пополудни опять мчались по необозримой снежной равнине сани, но на этот раз рядом с молодой девушкой сидела, выпрямившись, разодетая в шелка и бархат, полная ожиданий бабушка. Герберт правил, сидя позади них, и, когда он наклонялся, его дыхание касалось лица Маргариты. Сегодня она не нуждалась в его шубе, так как поспешила купить себе меховую тальму. Когда она вышла, чтобы сесть в сани, ей показалось, что он с сарказмом посмотрел на ее обновку.

Маленький замок в стиле рококо словно летел к ним навстречу. Посреди далекого снегового ландшафта он блестел на солнце своими зеркальными окнами, как драгоценность на белой бархатной подушке.

Далеко позади него дымились фабричные трубы, напоминая о чьем-то труде и выступая исполинскими черными столбами на небе, чистую лазурь которого они победоносно задымляли, не касаясь, однако, окружавшего Принценгоф прозрачного воздуха. Советница заметила это и сообщила с видимым удовольствием сыну.

– Сейчас дует западный ветер, – сказал он, – а когда бывает северный, дамы жалуются, что он гонит дым прямо к ним в окна.

– О боже мой! Неужели нельзя принять против этого меры? – воскликнула возмущенная советница.

– Не знаю, что можно сделать, разве только погасить огонь при таком направлении ветра.

– И распустить часть рабочих, чтобы они голодали, – с горечью заметила Маргарита.

Бабушка повернулась и посмотрела ей в лицо.

– Что за тон? Хорошее начало для первого вступления в аристократический дом! Ты, кажется, хочешь осрамить себя и нас либеральными идеями, которыми ты, к сожалению, сильно заражена. Но либерализм теперь, слава Богу, не в моде! А в том кругу, к которому я имею счастье принадлежать, он никогда не находил для себя почвы. Были, правда, и наши люди, кокетничавшие прежде идеями гуманизма и свободы, но теперь они так основательно изменились, что даже стыдятся признаться в былых заблуждениях.

Герберт стегнул лошадей, они помчались быстрее по накатанной дороге и через мгновение остановились у крыльца замка Принценгоф.

Маргарита была представлена обеим дамам, и вскоре все уже сидели в гостиной.

– О да, мы живем здесь ужасно уединенно! – согласилась с советницей хозяйка дома и посмотрела, глубоко вздохнув, на лежащую перед окнами тихую заснеженную долину.

В каминах расположенных анфиладой комнат потрескивали дрова, было необыкновенно тепло и уютно.

Старомодная великолепная обстановка Принценгофа не менялась с незапамятных времен, кто бы ни был его временным обитателем – безземельный ли принц или княжеская вдова.

Везде стояла мебель времен Людовика XIV с серебряной, бронзовой и черепаховой инкрустацией, которая сверкала и блестела, как и сто лет назад. Для новых хозяев лишь сменили обивку да повесили новые гардины. Материя была свежей, выбранной со вкусом, но совсем простой.

– Я жила с шестнадцати лет в большом свете и не приспособлена к уединенной жизни, – продолжала толстая дама. – Я бы просто умерла здесь со скуки, если бы не знала, что скоро наступит освобождение.

Говоря это, она бросила на ландрата полный значения взгляд, и он наклонил голову в знак согласия.

Маленькая советница как будто даже выросла от этого взгляда и с восторгом посмотрела на красавицу Элоизу. Та спокойно сидела в кресле, нарядная и горделиво небрежная, как истинная принцесса.

Сказав несколько любезных слов Маргарите, она, видимо, не сочла нужным больше говорить и замолчала. Но на лице фрейлейн Элоизы сегодня действительно было какое-то особенное выражение, делавшее ее еще красивее. Довольно далеко от нее, хотя и прямо за спиной, на стене висел поясной, написанный масляными красками портрет.

На нем была изображена дама в черном бархатном платье, ее чудесные белокурые волосы падали на плечи из-под шляпы с белым пером, левую руку она положила на голову стоявшей рядом борзой собаки.

Сходство между ней и красавицей Элоизой было поразительным. Советница заметила это, с восторгом глядя на портрет.

– Да, между ними большое сходство, и немудрено – это портрет моей сестры Адели, – сказала баронесса фон Таубенек. – Она была замужем за графом Сорма и умерла, к моему великому огорчению, два года назад. И представьте себе, мой зять, человек шестидесяти лет, сыграл с нами недавно хорошую шутку, женившись на дочери своего управляющего! Я просто не могу прийти в себя от этого!

– Я вас прекрасно понимаю, – заговорила возмущенная советница. – Ужасно, когда подобные личности становятся членами наших семейств, это страшный удар. Но, на мой взгляд, еще ужаснее женитьба на актрисе, что теперь в такой моде у людей высшего круга. Как только представлю себе, что какая-нибудь театральная принцесса, может быть, даже балерина, которая недавно безо всякого стыда в коротенькой юбчонке танцевала на сцене и получала от мужчин аплодисменты, вдруг входит в старинный графский дом, мороз по коже продирает и все во мне возмущается!

Ландрат нахмурился, а хозяйка дома схватила флакон с солями и начала так усердно его нюхать, как будто почувствовала себя дурно.

В эту минуту вошел лакей и подал молодой баронессе письмо на серебряном подносе. Она поспешно схватила его, ушла в соседнюю комнату и через несколько минут позвала туда Герберта.

Маргарита сидела как раз напротив камина, над которым висело большое, немного наклоненное зеркало, отражавшее часть гостиной с ее блестящей обстановкой и угловое окно соседней комнаты, все уставленное цветами за спущенными тюлевыми гардинами. Около этого окна стояла Элоиза, и как только ландрат вошел, подала ему развернутое письмо. Он пробежал его глазами и подошел ближе к молодой девушке. Они говорили тихо и, по-видимому, оба были довольны полученным известием. Вдруг Элоиза наклонилась к цветам, сорвала махровую красную камелию и с многозначительной улыбкой продела ее в петлицу сюртука Герберта.

– Боже, как вы бледны, фрейлейн! – воскликнула в ту же минуту баронесса, схватив Маргариту за руку. – Вам нездоровится?

Девушка вздрогнула, кровь бросилась ей в лицо, и, порывисто покачав головой, она принялась уверять ее, что чувствует себя прекрасно, а побледнела, скорее всего, оттого что проехалась по холоду.

В эту минуту вернулась фрейлейн фон Таубенек в сопровождении Герберта. Баронесса шутливо погрозила ландрату пальцем:

– Вы, кажется, сорвали мою лучшую камелию. Разве вы не знаете, что я сама ухаживаю за растениями и у меня на счету каждый цветок?

Элоиза рассмеялась:

– В этом виновата я, мама. Я должна была украсить Герберта. Не правда ли?

Мать весело кивнула в знак согласия и взяла чашку с подноса, который держал лакей. Разговор перешел на камелии. Баронесса очень любила цветы, и герцог устроил ей маленький зимний сад.

– Вы должны посмотреть его, фрейлейн, – сказала она Маргарите. – Ваша бабушка бывала там много раз, она посидит и поговорит со мной, пока ландрат вам его покажет.

Герберт поспешил исполнить это предложение, едва дав Маргарите допить кофе под тем предлогом, что скоро стемнеет. И не успела Элоиза сесть, шурша шелковым платьем, за открытый рояль и начать довольно неумело играть какую-то пьесу, как они оба вышли из зала.

Проходя через длинную анфиладу комнат, они чувствовали, как со всех стен на них смотрят родственники царствующего дома – кто в расшитых золотом придворных костюмах, кто закованный в броню, но все светлоглазые, белые и румяные.

– В своем длинном шерстяном платье проходишь ты неслышно по старому княжескому замку, – почти продекламировал Герберт и добавил, обращаясь к своей молчаливой спутнице: – Как призрак какой-нибудь прабабушки тех рыжебородых людей, портреты которых висят на стенах.

– Они бы не признали меня своей, – возразила Маргарита, обводя взглядом лица предков герцога. – Я слишком смугла.

– Конечно, ты не похожа на немку, Гретхен, – заметил он с улыбкой. – Ты могла бы служить моделью Густаву Рихтеру для его итальянских мальчиков.

– Да, в нас есть немного итальянской крови – двое Лампрехтов привезли себе жен из Рима и Неаполя. Разве ты этого не знал, дядя?

– Нет, милая племянница, не знал, я не знаком с хроникой вашего дома. Но, судя по некоторым чертам характера потомков, можно предположить, что жены эти были, по меньшей мере, дочерьми дожей или даже принцессами, жившими в итальянских палаццо.

– Жаль, что мне придется развеять твою иллюзию, дядя, которая как нельзя больше соответствует вашим с бабушкой вкусам. Особенно неприятно будет мое признание при этих гордых аристократах, – она повела рукой на портреты, – но нельзя изменить того, что одна из этих жен была дочерью рыбака, а другая – каменщика.

– Это очень интересно. Неужели и у строгих купцов были романы? Впрочем, какое мне дело до прошлого дома Лампрехтов.

Лицо молодой девушки выразило скорбный испуг.

– Никакого дела, конечно, никакого, – отозвалась она поспешно. – Ты можешь, пожалуй, не признавать и своего родства с ним. Мне это будет даже приятно, потому что в таком случае ты не будешь иметь права вмешиваться в мои дела и мучить меня, как это ежедневно делает бабушка.

– Она тебя мучает?

Маргарита ответила не сразу. Она не любила на кого-то жаловаться, а здесь ей приходилось говорить сыну о его матери. Но слова уже сорвались с губ, и взять их назад было невозможно.

– Я сама виновата: не послушалась и не исполнила ее горячего желания, – заговорила она под аккомпанемент громкой новомодной пьесы, которую Элоиза заиграла после прелюдии. – Для нее это было горьким разочарованием. Мне очень жаль, я понимаю ее недовольство мною. Но как она может надеяться, несмотря на мое решение? Мне вообще непонятно это страстное желание во что бы то ни стало породниться с высшим обществом! Не удивляет ли и тебя, что бабушка может, не задумываясь, проклинать вместе с баронессой невесту ее зятя за то, что она «втирается» в их общество? А ведь я сделала бы то же самое, что и дочь управляющего!

Он улыбнулся и пожал плечами.

– Господин фон Виллинген только граф, а Лампрехты – старинный уважаемый род. Так, вероятно, думает моя мать, и поэтому ее слова меня не удивляют. Вот тебя я не понимаю. Откуда такое раздражение против родовых привилегий?

С этими словами они вошли в зимний сад, но Маргарита не обращала внимания ни на роскошные шпалеры с цветущими растениями, ни на благоухание цветов. Взволнованная, она остановилась недалеко от входа.

– Ты неверно судишь обо мне, дядя, – сказала она. – Не на людей, поставленных судьбой в исключительные условия, я сержусь, слишком мало я знаю для этого. Враждебного чувства не возбуждает во мне ни то, что они исстари пользуются всякими преимуществами и привилегиями, ни то, что их замки недосягаемы и охраняются ангелами с огненными мечами. Что мне до того? Свет велик, и каждый может идти своей дорогой, не позволяя другим оскорблять себя высокомерием. Здесь твой упрек неуместен. Но я возмущаюсь равными мне по рождению, из которых каждый, так же как и я, может припомнить немало гражданских добродетелей в своем семействе. Они ничуть не хуже, у них тоже есть предки, из которых многие, защищая свою собственность, повергали в прах высокородных дворянчиков.

Он засмеялся.

– И несмотря на это, ваша фамильная галерея не представляет ни одного предка с оружием.

– А к чему? – спросила она серьезно. – Каждый из них доказал своей жизнью и деятельностью, что был цельным человеком, добившимся благосостояния своей семье и заслужившим уважение современников – внешние знаки отличия не имеют в таком случае никакого значения. И буржуазия ничем не уступала бы дворянству, если бы продолжала так смотреть на это. Но потомки предпочитают низкопоклонствовать и, чтобы выслужиться, готовы сами приносить камни, которые дворяне используют, чтобы вновь воздвигнуть старинные полуразрушенные пьедесталы и границы, которыми они любят себя ограждать. Если на буржуазной почве являются гений, богатство, большой талант, то они притягиваются как магнитом в «высшие сферы» и там исчезают, увеличивая силу и значение этих последних, а те, кому удалось так возвыситься, плюют на имена своих предков, не замечая того, что прирожденные дворяне неохотно и с презрением терпят их в своем сословии.

Он слушал ее тоже очень серьезно.

– Странно! Как глубоко занимают тебя вещи, которые едва ли даже существуют для других девушек твоего возраста! – сказал он, покачав головой. – И как жестоко звучат обвинения в твоих устах. Прежде ты умела по крайней мере прикрывать свои строгие взгляды шутливой грациозной сатирой.

– Со смертью отца я разучилась шутить и смеяться, – проговорила она дрожащими губами, и слезы затуманили ее глаза. – Я знаю одно: предрассудки и ложные взгляды ослепили его и пагубно омрачили его жизнь, хотя в чем именно была причина его душевной муки, мне неизвестно, дядя. Теперь ты знаешь, как серьезно я смотрю на это, но, конечно, не рискнешь помочь мне убедить бабушку оставить меня в покое. Она все равно ничего не добьется.

– Если бы ты его любила, это взяло бы верх над твоими строгими принципами и принудило бы тебя от них отказаться.

– Нет, тысячу раз нет!

– Маргарита! – Он вдруг приблизился к ней и схватил ее за руки. – Я повторяю: если бы ты его любила… Неужели ты не понимаешь, что для счастья любимого человека можно преодолеть свои антипатии, отказаться от своих склонностей и отдать себя в его полное распоряжение?

Она сжала губы и энергично покачала головой.

– Ты хочешь сказать, что не понимаешь, что такое любовь? – Он все крепче сжимал ее руки, несмотря на то что она старалась их у него вырвать.

– Неужели это неизбежно? – прошептала она побледневшими губами, не поднимая на него своих опущенных глаз. – Неужели каждый человек, испытывающий любовь, не имеет возможности жить, не подчиняясь ее демонической власти? – Она вдруг выпрямилась и с силой выдернула из его рук свои. – Я не хочу ей подчиняться! – воскликнула она, сверкнув глазами. – Я жажду душевного покоя, а не борьбы.

Испугавшись, что проговорилась, она вдруг умолкла, а потом, несколько овладев собой, добавила:

– Меня, впрочем, ей трудно будет победить: мне помогут моя рассудительность и трезвый взгляд на вещи.

– Ты думаешь? Нет, сначала испытай, что такое любовь, испытай все страдания, пока… – Герберт не закончил фразы, и девушка испуганно взглянула на него: таким взволнованным она его еще никогда не видела. Но он в высшей степени умел владеть собой и, пройдясь по зимнему саду, снова подошел к ней и встал рядом, совершенно спокойный. – Мы должны вернуться в гостиную. Будет неловко, когда тебя станут спрашивать, понравился ли тебе сад, а ты ничего не видела. Поэтому посмотри на этот великолепный экземпляр пальмы, на ту канарскую драцену. А вон там, над грядкой тюльпанов и гиацинтов, свешивает свои распускающиеся кисти испанская сирень – что за чудесный весенний уголок! Ну что, теперь немного осмотрелась?

– Да, дядя.

– Да-а, дя-я-дя, – повторил он насмешливо. – Это слово сегодня слишком часто и как-то особенно легко слетает с твоих губ. Или я кажусь тебе здесь особенно пожилым и почтенным?

– Не больше, чем у нас дома.

– Значит, всегда одинаково! Звание дяди так же мне присуще, как лицам там, на портретах, заплетенные сзади косички. Ну что делать, буду его слушать, пока ты не захочешь вспомнить мое имя.

Немного позже все трое опять сидели в санях, но ехали они не в город. Ландрат свернул на дорогу, которая пересекала поля и вела прямо в Дамбах, сказав, что он слышал, будто у отца обострился ревматизм в плече, и хочет его навестить.

Советница сидела, скорчившись, в уголке, раздосадованная этой поездкой, которая ей была вовсе не по вкусу, хотя она и не решилась открыто протестовать. В отместку она резко выражала свое неодобрение по поводу молчаливости Маргариты, упрекая ту, что она сидела в гостиной, «как какая-то мужичка, из которой надо вытягивать каждое слово и которая не умеет сосчитать до трех».

– Молчание имеет свои хорошие стороны, милая мама, особенно когда приходится быть в обществе людей, прошлое которых нам неизвестно, – прошептал ей на ухо ландрат. – И мне сегодня было бы гораздо приятнее, если бы ты не выражала так непринужденно своего мнения о балеринах, ибо баронесса фон Таубенек тоже была танцовщицей.

– Боже милосердный! – воскликнула пораженная советница, чуть не выпав из саней. – Нет-нет, это ошибка, Герберт, это невероятная клевета злых языков! – заговорила она, опомнившись. – Весь свет знает, что супруга принца Людвига происходит из старинного дворянского рода…

– Конечно. Но семья ее давно обеднела. Последние носители этого древнего имени были мелкими чиновниками, и обе красавицы сестры – баронесса фон Таубенек и недавно умершая графиня Сорма, – не имея никаких средств к существованию, танцевали одно время на сцене, естественно, под вымышленными именами.

– И ты говоришь мне об этом только сейчас?!

– Я и сам узнал это недавно.

Советница не промолвила больше ни слова, и через несколько минут сани остановились на фабричном дворе Дамбаха.

Уже давно стемнело, и из длинных рядов окон лился яркий свет на широкий, покрытый снегом двор.

Старуха, дрожа как в лихорадке, с глубоким вздохом запахнула шубу и зашагала под руку с сыном по заснеженной дорожке сада. На повороте к замерзшему пруду они увидели стоявшего у открытого окна своей комнаты советника; позади него горела лампа, он был в халате и выбивал о подоконник свою трубку.

– Нечего сказать, хорош! – проговорила сдавленным, сердитым голосом советница. – Сам жалуется на ревматизм и подходит к открытому окну при таком ужасном холоде.

– Да, у него такие богатырские привычки, которых нам не изменить, мама, – засмеялся ландрат, ведя ее к двери павильона.

– О, какие редкие гости! – воскликнул старик, отходя от открытого окна навстречу появившейся в дверях жене. – Неужели, черт возьми, это в самом деле ты, Франциска?! Ночью, в снег и холод! Тут что-то кроется. – Он поспешно закрыл окно, в которое действительно дул ледяной ветер. – Не велеть ли сварить кофе?

Маленькая старушка просто затряслась от ужаса.

– Кофе? В такое время? Извини меня, Генрих, но ты стал совершенно каким-то мужиком в своем Дамбахе. Теперь уже надо пить чай. Мы заехали сюда из Принценгофа.

– А, так вот в чем дело!

– Я не хотела возвращаться в город, не узнав о твоем здоровье.

– Благодарю за внимание. У меня в самом деле так ломит левое плечо, что иногда становится невмоготу. Я уж сегодня принимался раза два свистеть, чтобы немножко отвлечься.

– Прислать тебе доктора, отец? – спросил с беспокойством Герберт.

– Не надо, сынок. В эту старую машину за всю жизнь не попало ни капли шарлатанского зелья, – сказал советник, показывая на свою широкую грудь. – И на старости лет я не желаю портить себе кровь. Факторша настояла, чтобы я растерся горчичным спиртом, и обвязала мне плечо паклей – она уверяет, что это помогает.

– Да, особенно если ты будешь стоять у открытого окна в такой холод! – язвительно заметила советница, разгоняя муфтой табачный дым, который поплыл по комнате, как только окно закрыли. – Я уже поняла, что о докторе нечего и говорить, но, по крайней мере, полечись домашними средствами.

– Не выпить ли мне чашечку ромашки, Франциска?

– Липовый цвет с лимонным соком будет полезнее, мне это всегда помогает. Тебе надо хорошенько пропотеть, Генрих.

– Бр-р! – затряс он головой. – Лучше уж умереть и попасть прямо в ад! Видишь, майский жучок, что хотят сделать с твоим дедушкой! – Он обнял стоявшую около него Маргариту, которая давно сбросила с себя шляпу и тальму. – Нужно отдать его в больницу и пусть пьет там липовый цвет, не правда ли?

Она улыбнулась и прижалась к деду.

– В этих вещах я неопытна, как ребенок, и ничего не могу посоветовать. Но позволь мне у тебя остаться. Нельзя быть одному ночью с такими болями. Я буду набивать тебе трубку, читать и рассказывать что-нибудь, пока ты не заснешь.

– Ты хочешь остаться, мышонок? – воскликнул он обрадованно. – Я был бы очень рад! Но завтра вскроют завещание, и ты должна присутствовать.

– Я попрошу дядю прислать за мной лошадь.

– И заботливый дядя исполнит твою просьбу, – сказал Герберт с ироническим глубоким поклоном.

– Так решено! – воскликнул советник. – Но, Франциска, ты уже убегаешь? Ну да, ты надела для тех, в Принценгофе, свои лучшие наряды и боишься, что они здесь закоптятся. Я действительно немножко надымил.

– И каким табаком! – злобно заметила советница, сморщив нос и встряхивая подол своего шелкового платья.

– Ну уж это извини, пожалуйста! Это хороший крепкий табак. Ты в нем так же мало понимаешь, как я в твоем липовом чае, Францхен. Но, пожалуйста, не стесняйся! Твоим маленьким ножкам давно хочется выскочить на свежий воздух. Ты с избытком выполнила свой долг, решившись войти в мое прокопченное жилище. Я бы не поверил, если бы кто сказал мне это полчаса назад! Герберт, предложи своей маленькой маме руку и осторожно посади ее в сани.

Он отворил дверь, как галантный кавалер, а она проскользнула мимо него, засунув обе руки в муфту, и исчезла в темноте по ту сторону двери.

Маргарита наклонилась и подняла с пола камелию, которую неосторожно выронил Герберт, распахивая шубу. Молча подала она ему цветок.

– Ее чуть не раздавили, – сказал он с сожалением, поднося цветок к лампе и рассматривая его. – Мне было бы очень жаль. Эта камелия так же прекрасна, свежа и блестяща, как та, которая ее мне дала. Не правда ли, Маргарита?

Она молча отвернулась к окну, в которое уже нетерпеливо стучала снаружи бабушка, а он сунул красный цветок в карман на груди, как когда-то белую розу, и, пожав на прощание руку отцу, тоже вышел из комнаты.

Глава 21

Когда завещание было вскрыто, многие фабричные, которым было отказано от места, испытали горькое разочарование. Бумага эта была написана очень давно. Через несколько лет после своей женитьбы Лампрехт упал вместе с лошадью, врачи не могли скрыть от него и от домашних, что жизнь его находится в опасности, и он пожелал сделать последние распоряжения.

Оказалось, что документ был составлен необычайно коротко. Единственной наследницей всего назначалась ныне покойная госпожа Фанни, причем торговое дело должно было быть продано, так как тогда еще не было наследника мужского пола – Рейнгольд родился только год спустя. Этот пункт потерял теперь силу, и оба наследника – Маргарита и Рейнгольд – вступили в свои естественные права.

После вскрытия завещания Маргарита тотчас вернулась в Дамбах – она была все еще нужна деду, а Рейнгольд сел за свою конторку, потер холодные руки и строго, мрачно, как всегда, посмотрел на занятых работой служащих. Выражение его лица не изменилось: он был уверен, что завещание ни на йоту не ущемит присвоенных им прав. И писари беспокойно и с тайным ужасом косились на неутомимого, похожего на мертвеца юношу, который теперь по праву сидел на месте прежнего хозяина и от которого они полностью зависели.

В четыре часа пополудни, когда Герберт только что вернулся домой, а советница торговалась за курицу с какой-то торговкой, вдруг вошел живописец Ленц и с боязливой поспешностью подошел к старой даме. Он был весь в черном, и его всегда спокойное, приветливое лицо было непривычно серьезно и выражало внутреннее волнение.

Он спросил, дома ли ландрат, старуха указала ему на кабинет и проводила испытующим взглядом, пока он, скромно постучавшись, не скрылся в комнате сына. Старик, по-видимому, был расстроен, точно на душе его лежала какая-то тяжесть.

Советница поскорее отпустила торговку и пошла в свою комнату. Оттуда ей был слышен громкий голос Ленца, он словно рассказывал о каком-то происшествии.

Старик всегда был для нее отталкивающей личностью – она не могла забыть, что его дочь Бланка стоила ей многих бессонных ночей. Что ему нужно? Не пришел ли он просить ландрата замолвить за него словечко перед Рейнгольдом, чтобы его не лишали хлеба и крова? Этого нельзя было допустить.

Советница, всем известно, была в высшей степени чувствительной, благовоспитанной дамой, и кто решился бы утверждать, что ее маленькое ушко иногда приходит в соприкосновение с дверью сына, мог быть со всей уверенностью назван злым клеветником. Однако теперь она действительно стояла, вся вытянувшись, на цыпочках около двери и слушала, пока вдруг не подскочила как подстреленная, страшно побледнев. Но через минуту она распахнула дверь и очутилась в комнате сына.

– Не будете ли вы так добры, Ленц, повторить мне в лицо то, что вы только что рассказывали? – сказала она старику повелительным, резким голосом, из которого исчезли все мягкие нотки.

– Конечно, госпожа советница, – отвечал Ленц скромно, но твердо, кланяясь ей. – От слова до слова повторю я вам мое объяснение. Покойный коммерции советник Лампрехт был моим зятем: моя дочь Бланка была его законной женой.

Советница разразилась истерическим смехом.

– До Масленицы еще далеко, мой милый, приберегите до того времени ваши плоские шутки! – воскликнула она с уничтожающей иронией, презрительно поворачиваясь к старику спиной.

– Мама, я попрошу тебя вернуться в свою комнату, – сказал ландрат, подавая ей руку, чтобы вывести. Он тоже был бледен как мел, и лицо его выражало глубокое волнение.

Она с негодованием отстранила его руку.

– Будь это служебное дело, ты имел бы право удалить меня из своего кабинета, здесь же ловко придуманное мошенничество, имеющее целью опозорить наше семейство.

– Опозорить? – повторил дрожащим от негодования голосом старый художник. – Если бы моя Бланка была дочерью мошенника или вора, я должен был бы молча снести такое оскорбление, но теперь не могу позволить подобных выражений. Я сам сын значительного государственного чиновника, имя которого было всеми уважаемо, моя жена происходит из знатной, хотя и обедневшей семьи, и мы оба совершенно беспорочно прожили жизнь, на нашем имени нет ни малейшего пятна. Правда, меня преследовали неудачи и мне, окончившему курс в академии, пришлось, по недостатку средств, поступить на старости лет на фабрику. Но у разбогатевшей буржуазии вошло в моду считать брак с бедной девушкой мезальянсом и унижением. Это подражание дворянству, которое только и говорит о вторжении в их сословие буржуазного элемента. Перед этим ни на чем не основанном предрассудком преклонялся покойник и взял на себя тяжелую вину по отношению к любимому сыну.

– Я и не знала, что коммерции советник Лампрехт был в чем-то виноват перед своим единственным сыном, моим внуком Рейнгольдом! – перебила его насмешливо советница, презрительно пожимая плечами.

– Я говорю о Максе Лампрехте, моем внуке.

– Какая наглость! – вскипела старуха.

Ландрат подошел к ней и решительно попросил ее прекратить оскорбительные выражения, говоря, что надо дать высказаться Ленцу, чтобы судить, насколько обоснованы его притязания.

Она отошла к ближайшему окну и повернулась к ним обоим спиной.

Тогда старый живописец вынул из кармана большой конверт.

– Здесь у вас, конечно, свидетельство о браке? – быстро спросил ландрат.

– Нет, – отвечал Ленц, – это письмо моей дочери из Лондона, где она сообщает мне о своем бракосочетании с коммерции советником Лампрехтом.

– И, кроме этого, у вас нет других бумаг?

– К сожалению, нет. Покойный взял после смерти моей дочери все документы себе.

Советница громко рассмеялась и быстро обернулась к ним.

– Ты слышишь, сын мой? – воскликнула она, торжествуя. – Да, разумеется, доказательств нет! Это отвратительное обвинение Болдуина не что иное, как шантаж по всей форме. – Она пожала плечами. – Возможно, что соблазнительное кокетство этой девушки, в котором она упражнялась на наших глазах на террасе пакгауза, подействовало на него; возможно, что впоследствии за границей между ними завязались более интимные отношения – все это не редкость в наше время, хотя я и не считаю Болдуина способным на подобные любовные похождения. Все может быть, только не женитьба. Я скорее позволю изрубить себя на куски, чем поверю в такое безумие.

Старый живописец подал Герберту письмо.

– Прочтите это, прошу вас, – сказал он упавшим голосом. – И будьте добры назначить мне час, чтобы досказать вам остальное. Я не могу больше слушать, как порочат мою покойную дочь. Мне очень тяжело отдавать в чужие руки ее письмо.

Скорбный взгляд старика с тоской устремился к листку, который держал в руках ландрат.

– Это точно измена моему ребенку: в этих строках она признается родителям в своей вине. Мы и не подозревали, что глава торгового дома, наш хозяин, соблазнял у нас за спиной наше дитя – по его настоятельному желанию и строгому запрету она скрыла от нас все. Умри она бездетной, я не стал бы поднимать историю. Она уехала за границу, никто в этом городе ничего не знал о сложившихся обстоятельствах, и не было бы повода вступаться за честь дочери. Но теперь я должен возвратить ее сыну его законные права, и для этого я сделаю все, от меня зависящее.

– Вы должны были сделать это еще при жизни моего зятя! – почти гневно прервал его ландрат, в сильном волнении пройдясь по комнате.

– Герберт! – воскликнула старуха. – Неужели ты придаешь значение его словам?

– Вы правы, я проявил, конечно, слабость по отношению к этому властолюбивому человеку, – ответил Ленц, не обращая внимания на советницу. – Я не должен был позволять себя обманывать обещаниями время от времени. Когда год назад нам разрешили увидеться с нашим внуком и позволили взять его к себе, то господином Лампрехтом было сказано, что в данное время обстоятельства еще не позволяют ему открыто признать своего сына от второго брака, но он поспешит сделать завещание, чтобы закрепить за Максом права законного наследника на случай своей смерти. Но он не сдержал обещания: мысль о внезапной смерти казалась ему совершенно невозможной – таким сильным он себя чувствовал. Однако я не унываю: свидетельства о браке и крещении моего внука должны найтись в оставленных его отцом бумагах. Мне не хотелось бы обращаться к адвокату, поэтому я пришел к вам, господин ландрат, и передаю дело в ваши руки.

– Я его принимаю, – сказал Герберт. – На днях будут сняты печати, и я даю вам слово сделать все, чтобы пролить свет на эти обстоятельства.

– От души благодарю вас, – проговорил старик, протянул ему руку и, поклонившись в сторону советницы, вышел из комнаты.

На некоторое время в комнате воцарилась та удручающая тишина, которая бывает перед грозой после первого порыва ветра: слышно было только шуршание бумаги, которую Герберт разворачивал, вынув из конверта. Советница же не могла отвести глаз от двери, за которой скрылся «вестник несчастья». Наконец она опомнилась.

– Герберт! – крикнула она с негодованием своему погруженному в чтение сыну. – Неужели тебе не стыдно, что из-за лжи, написанной той кокеткой, ты совершенно забыл, что твоя мать огорчена и расстроена?

– Это не ложь, мама, – сказал тот, потрясенный.

– Так ты растроган, мой сын? Бумага ведь все терпит, и красавица, разумеется, употребила все свое искусство, чтобы скрасить свой поступок в глазах родителей, и такой человек, как ты, тоже начинает верить.

– Я уже и раньше поверил, мама.

– Не смешно ли это? Болтовня старого, выжившего из ума человека.

– Перестань обманывать себя, милая мама, взгляни лучше правде в глаза! При первых словах старого живописца у меня точно повязка спала с глаз, и таинственное поведение Болдуина в последние годы, над которым мы ломали голову, стало мне ясно: в душе его был страшный разлад. Если бы смерть не похитила у него вторую жену, все было бы по-другому. Будь около него эта красивая, высокообразованная женщина, он бы решился со временем ввести ее в свой дом, но смерть разрушила очарование. Оставался только тот факт, что он был зятем старого Ленца, и малодушие превозмогло. Жалкий трус! Как мог он отречься от мальчика, такого прелестного мальчика, которым должен был бы гордиться, и где же? – в родном доме ребенка. Как мог он переносить, что Рейнгольд из низкой зависти злобно преследовал своего младшего брата? Бедняжка! Он прошептал мне тогда у гроба: «Я хочу поцеловать его в губы. И он целовал меня часто под воротами, где нас никто не мог увидеть».

– Видишь ли, сын мой, все это только доказывает, что я права и что этот «прелестный мальчик» – незаконнорожденный ребенок, – прервала его советница.

Она совершенно успокоилась, и на ее губах даже появилась смущенная улыбка.

– Но ты, кажется, упускаешь главную причину, почему Болдуин не мог и не смел вступить во второй брак, – его клятвенное обещание, унесенное с собой в могилу покойницей Фанни.

– Вот этого я и не могу простить сестре! – запальчиво сказал Герберт. – Жестоко и в высшей степени безнравственно воспользоваться горем мужа и взять с него на смертном одре обещание, которое на всю жизнь – на всю его последующую жизнь! – приковывало его к мертвой.

– Об этом мы не будем спорить, я смотрю на это обстоятельство другими глазами и говорю тебе: оно самое сильное наше оружие против них. Помяни мое слово: бумаги не найдутся, потому что они никогда не существовали. Тем лучше, можно откупиться деньгами; законные наследники потерпят, правда, некоторый ущерб, но что же делать? Надо все это сделать потихоньку, чтобы не было скандала, который может быть вызван появлением брата такого низкого происхождения со стороны матери.

– Неужели ты это говоришь серьезно, мама? – спросил ландрат сдавленным голосом. – Ты предпочла бы, чтобы на Болдуине осталось обвинение в бесчестном обольщении? Боже милосердный, до чего могут довести сословные предрассудки! Да разве мать Фанни, первая жена моего отца, не была простой девушкой из народа?

– Прекрасно! Теперь, когда нашему роду предстоит возвыситься, самое время кричать об этом! – гневно, но понизив голос, сказала старуха. – Я не понимаю тебя, Герберт. И откуда взялись у тебя вдруг такие ужасные взгляды?

– Я никогда не думал иначе! – воскликнул он возмущенно.

– Ну, тогда ты сам виноват, что я в тебе ошибалась. Тебя не поймешь – между нами нет той доверительности, которая должна существовать между матерью и сыном, с тобой всегда бродишь в потемках. Впрочем, ты можешь думать об этом деле как тебе угодно, я остаюсь при своем мнении и действительно предпочту, чтобы в семействе была никому не известная, искупленная деньгами вина, чем неожиданно стать родственницей всякой сволочи… И спрошу тебя в свою очередь: неужели тебе не жаль детей Фанни? Ведь если явится третий законный наследник, они лишатся огромной части состояния.

– Им в любом случае останется более чем достаточно.

– В твоих глазах, быть может, но не в глазах света. Гретхен считается сейчас одной из первых невест в округе, и, хотя она довольно легкомысленно отказывается от самых блестящих партий, настанет время, когда девочка сделается благоразумнее и будет правильно смотреть на вещи. А какая же ей предстоит будущность, если треть состояния Лампрехтов отойдет к младшему сыну?

– У такой девушки, как Маргарита, не будет недостатка в предложениях даже тогда, когда ее состояние уменьшится, – сказал Герберт.

Он отошел к окну и стал, повернувшись к матери спиной.

– Чем меньше, тем лучше, – пробормотал он. Та всплеснула руками.

– Грета? Без денег? Какое жалкое заблуждение, Герберт! Отними у нее блеск богатства, и эта худенькая девочка будет похожа на бедную птицу, у которой выщипали перья! Мне, право, даже хотелось бы, чтобы тебе пришлось хлопотать, стремясь выдать ее замуж.

– Мне бы это было совсем нетрудно, – сказал он с едва уловимой улыбкой.

– Пожалуй, немного потруднее, чем поместить на должность писаря, поверь своей старой матери, сын мой, – возразила она насмешливо. – Но к чему спорить попусту, – оборвала она уже готовое возникнуть возражение. – Мы оба взволнованы: я – бесстыдством этого человека, бросающего в наш дом бомбу, которая оказывается холостым зарядом, а ты – признанием твоего бывшего увлечения. Продолжим этот разговор, когда успокоимся. Нечего и говорить, что все должно до времени остаться тайной. Дети – Маргарита и Рейнгольд – и так узнают об этом, когда им придется выделить из наследства порядочную сумму для искупления несчастного заблуждения отца. Бедные дети!

С этими словами она вышла из кабинета сына.

Глава 22

Солнце ослепительно сияло на безоблачном небе над городом, бессильное растопить скованный морозом снеговой панцирь крыш.

Нежные комнатные цветы, тоскующие за оконными стеклами, все же радовались этой бледной улыбке солнца, и попугай в гостиной советницы кричал и шумел так, как будто золотые искры на его медном кольце загорелись, а блики на позолоченных рамах картин были светом летнего дня, манившим его на зеленую траву. Давно уже он не получал от своей госпожи столько ласкательных имен, сухарей и сахара, как сегодня.

Аристократический верхний этаж дома Лампрехтов был, казалось, озарен особенным солнечным сиянием. Кухарка все время убегала от плиты, чтобы примерить красивую, почти новую шляпу, подаренную ей советницей, а горничная раздумывала, весело напевая, как ей переделать на себя подарок госпожи – старомодное кашемировое платье.

Внизу, в кухне Лампрехтов, настроение было совсем другое, ведь у людей в груди не камень, а сердце, как говорила Бэрбэ.

Конечно, в главном доме исстари не было принято заниматься тем, что происходит в пакгаузе, но, когда через двор лежит тяжелобольная, возможно ли не помнить, что там живут люди и что сердца их трепещут от страха и печали?

Оттого-то в кухне было так удручающе тихо. Все невольно старались не шуметь.

Бэрбэ черпала вчера под вечер воду из бассейна во дворе, и служанка из пакгауза рассказала ей, еще не оправившись от испуга, что у госпожи Ленц сделался удар и отнялись речь и правая сторона, а доктор, который до сих пор был при ней, сказал, что это очень опасно. С полными слез глазами описывала женщина, как старик Ленц, смертельно-бледный, бегал взад-вперед по комнате, ломая руки и совершенно забыв в горе о маленьком Максе, а тот сидел у постели бабушки, не спуская глаз с ее искаженного лица, и отказывался от всякой пищи.

Далее служанка передала старой кухарке, что госпожа Ленц казалась все утро взволнованной, а после полудня старик вернулся домой бледный как полотно и с таким хриплым голосом, словно у него пересохло в горле.

Она пошла постирать в кухню и вдруг услышала шум падения – это упала на пол госпожа Ленц.

Что случилось и чего так испугалась бедная женщина, служанка до сих пор не знает, но советница должна знать причину.

Утром ландрат вызвал старика Ленца к себе, чтобы сообщить ему ужасный факт: ни мельчайшего клочка бумаги, никакой заметки, свидетельствующих о втором браке коммерции советника и рождении сына, – ничего в бумагах не нашлось.

Итак, тайна, грозно надвигавшаяся на гордый главный дом со стороны пакгауза, исчезла во мраке, который скрывает столько неразрешенных загадок на свете.

Старику Ленцу оставалась только одна надежда: самолично произвести розыск в церквях Лондона и найти, где произошло венчание его дочери и крещение внука, так как в письме молодой женщины не была названа церковь, в которой она «обвенчалась и стала счастливой женой».

Старый художник сообщил ландрату, что он получил письмо о рождении внука от сиделки, ухаживавшей за его дочерью, которая была также и ее подругой, а через три дня пришла телеграмма, извещавшая его о том, что молодая женщина при смерти.

Он поспешно выехал в Лондон, чтобы еще раз увидеть свое единственное дитя, но опоздал – она была уже похоронена. Дом, где жила его дочь, убранный с княжеской роскошью, он нашел опустевшим, в нем осталась лишь сиделка, чтобы распродать с аукциона всю мебель по приказанию коммерции советника. Она-то и сообщила ему, что Лампрехт совершенно обезумел от горя, так что она боялась с ним встречаться. Своего мальчика он не то что не приласкал, даже ни разу не взглянул на него, ведь тот был причиной смерти Бланки.

Бросив последнюю горсть земли на гроб усопшей, он сразу же уехал, забрав с собой новорожденного сына с кормилицей, и сказал, что не вернется в Лондон. Все платья и белье, оставшиеся после покойной, он подарил ей за уход, прибавила эта дама, а из секретера забрал все письма и документы.

И действительно, в ящике не осталось ни одного исписанного куска бумаги, – продолжал рассказывать ландрату старый Ленц, – ни одного письма его дочери, которое было бы для него самым дорогим воспоминанием, самым желанным наследством.

Итак, после нее не осталось ничего, кроме ее любимой собачки Филины, которая сидела, забытая всеми, в углу и, когда он ее приласкал, начала благодарно лизать ему руки.

Коммерции советник вернулся в свой родной город только по прошествии года. Он страшно изменился, и его приступы отчаяния глубоко трогали и пугали старых родителей его покойной жены.

Он пришел к ним ночью украдкой, и тут только они узнали, что он отдал маленького Макса в Париж на воспитание вдове своего компаньона, высокообразованной и доброй женщине. Ребенок был в хороших руках.

Коммерции советник постоянно переписывался с воспитательницей мальчика, уведомлявшей его обо всем, касающемся маленького сына, которого отец все еще не решался видеть. Но год назад вдова внезапно умерла, и тогда коммерции советник выразил старикам свое намерение поместить мальчика в какое-нибудь заведение. Но госпожа Ленц категорически восстала против этого – ребенок был еще очень мал и нуждался в спокойной, полной любви семейной обстановке и родственном уходе. Она потребовала как бабушка, чтобы ей отдали мальчика, – и так уже столько лет они страдали, тоскуя по ребенку Бланки. Испугавшись ее угрозы обратиться к содействию его родственников, если он будет настаивать на своем намерении, Лампрехт велел привезти маленького Макса в Германию, в дом его прадедов. И тогда, словно чудо, при виде красивого, умного мальчика в сердце мрачного человека пробудилась глубокая отцовская любовь и нежность.

Часто поздно вечером приходил он в пакгауз и целые часы просиживал у кроватки спящего ребенка, держа его ручку в своих руках. Нередко он развивал перед стариками планы об устройстве будущности своего младшего сына.

Старый художник рассказывал это ландрату в его рабочем кабинете просто и прямо, и если в душе Герберта и оставалось какое-нибудь сомнение, то оно не могло не рассеяться от искреннего рассказа старого живописца. Но здесь было мало самого непоколебимого убеждения – необходимы были письменные доказательства.

– Без законных документов никакое право не имеет значения, поэтому поезжайте, – сказал Герберт. – У вас будут большие затруднения и расходы, но ради правого дела вы не должны бояться никаких трудностей и охотно, я думаю, потратите свое время, ну а деньги найдутся, об этом не беспокойтесь.

Это было все-таки утешение, хотя и слабое, соломинка, за которую хватается утопающий, но и этого утешения не мог дать старик своей жене – она упала без чувств при первых же его словах.

В конторе между тем все шло своим чередом. Если бы молодой хозяин мог предположить, что на горизонте собираются грозовые тучи, он бы обратил туда свой взор и перестал заниматься мелочами, которые поглощали до сих пор все его внимание.

Он еще не покончил с уничтожением старых порядков и «уборкой хлама».

Еще оставались лазейки для расхищения его добра. Не только в доме осматривал он каждый уголок – двор тоже требовал неусыпного наблюдения. Через второй выход – ворота пакгауза – приходили поденщицы и могли легко стащить не только что-нибудь из съестных припасов, но даже полено дров из кухни и овес из конюшни, поэтому он постарался устроить себе побольше наблюдательных пунктов, откуда был бы виден весь двор, и каждый день открывал окна, которые много лет были закрыты ставнями. Неприятность такого наблюдения испытала на себе вчера Бэрбэ, вернувшись с ведром воды из бассейна. Молодой хозяин прошел вслед за ней в кухню, сильно выбранил ее и раз и навсегда запретил прислуге собираться на дворе для сплетен.

Сегодня после полудня Маргарита вернулась из Дамбаха. Она могла быть вполне довольна успехом своего заботливого ухода за дедом: тому стало гораздо лучше. Однако домашний доктор, которого ландрат спросил о состоянии здоровья отца, когда они остались наедине, сказал, что, по его мнению, старик никогда не сможет совершенно выздороветь в летнем павильоне, доступном ветру и непогоде, и поэтому лучше всего было бы ему переехать на зиму в город.

Советник согласился на переезд главным образом потому, что ему не придется жить в верхнем этаже: решено было поместить его в двух комнатах бельэтажа, находившихся как раз над жилыми комнатами Лампрехтов, где вследствие этого были теплые полы. Вот для того-то, чтобы поудобнее устроить помещение для дедушки, и приехала Маргарита в город.

Тетя Софи была в самом хорошем настроении по поводу ее возвращения, хотя Бэрбэ с испугом заметила, что милое личико Гретель осунулось и стало печальным. Тетя Софи радовалась еще и тому, что советник переселился в город: опять в доме будет твердая воля мужчины и зазвучит голос, приказания которого внушают страх и уважение. А это было теперь необходимо, чтобы хоть немного сдерживать маленькую властолюбивую женщину на верхнем этаже, которая, как только закрылись глаза прежнего хозяина, перестала скрывать свое тайное нерасположение к «грубой, наглой старой деве, этой невыносимой Софи», вмешивалась во все домашние дела и придиралась к ней, словно к служанке.

Маргарита сразу же по приезде узнала о несчастье в пакгаузе. Тетя Софи и Бэрбэ советовались на кухне, как бы им незаметно передать старику Ленцу чего-нибудь для больной.

– Я отнесу, – сказала Маргарита. Бэрбэ всплеснула руками.

– Бога ради, не делайте этого, будет смертоубийство! – уверяла она девушку. – Молодой хозяин подсматривает даже из задних окошек, а эти люди из пакгауза ему как бельмо на глазу – он презирает их еще больше, чем покойный коммерции советник. Даже мне, старой прислуге, намылил вчера голову и дал порядочный нагоняй только за то, что я вечером поговорила со служанкой живописца. Если же он увидит, что его собственная сестра так унижается, то произойдет что-то ужасное, свидетельницей чего я не желаю быть ни за что на свете.

Однако Маргариту трудно было напугать. Она молча взяла корзинку с баночками желе и пошла в свою комнату. Там она накинула на себя широкий бурнус из лохматой белой шерстяной материи и отправилась в путь. Но ей не посчастливилось: в ту самую минуту, как она спустилась на несколько ступеней, ведущих в вестибюль, на большой лестнице в элегантной, опушенной мехом бархатной тальме появилась бабушка.

– Что это ты вся в белом во время глубокого траура, Гретхен? – воскликнула она. – Неужели ты выйдешь так на улицу?

– Нет, я иду в пакгауз, – твердо сказала Маргарита, бросив, однако, боязливый взгляд на контору, окно которой стукнуло.

– В пакгауз? – повторила советница, поспешно спускаясь с последних ступеней. – Так, мне надо прежде поговорить с тобой.

– И мне также! – прокричал им Рейнгольд, высунувшись в окно конторы.

Вслед за этим он вошел в вестибюль.

– Пойдемте в комнаты, – сказала бабушка и, откинув вуаль, пошла вперед.

Маргарита волей-неволей должна была следовать за ней. Позади, как жандарм, шел Рейнгольд.

Глава 23

Едва успели они войти в общую комнату, как Рейнгольд бесцеремонно схватил и откинул полу пальто Маргариты, и всем открылась висящая на руке корзинка.

– «Малиновое желе», «Абрикосовое желе», – прочел он ярлыки на баночках. – Все хорошие продукты из нашей кладовой. Это предназначается для господина странствующего ученика, не правда ли, Маргарита?

– Вовсе не для него! – спокойно возразила девушка. – Ты, вероятно, знаешь, что госпожа Ленц тяжело больна, у нее удар.

– Нет, я этого вовсе не знаю, до меня не доходят подобные новости, потому что я не слушаю сплетен прислуги. Я беру пример с папы, который никогда не спрашивал, живы или умерли жильцы пакгауза.

– Да, так лучше всего, – подтвердила бабушка. – Хозяин фабрики должен быть строго сдержан, иначе ему не справиться с сотнями рабочих. Но скажи мне, ради бога, Грета, что это тебе пришло в голову вырядиться по-театральному среди бела дня? – Взгляд ее с видимым неодобрением скользнул по белому пальто.

– Мне не хотелось идти в трауре к больной…

– Как, из-за этой женщины ты нарушаешь траур по отцу? – воскликнула рассерженная старуха.

– Он мне простит.

– Папа? – резко и сухо рассмеялся Рейнгольд. – Не говори того, чему сама не веришь! Помнишь, когда ты перед всеми нами хотела разыграть сестру милосердия и идти в пакгауз, он раз и навсегда строго запретил тебе ходить к Ленцам, потому что сношения с этими людьми никогда не были у нас в обычае. А уж я позабочусь, чтобы его воля была исполнена. С твоей стороны это непростительная бестактность – идти к человеку, которому мы вынуждены были отказать от места из-за его всем известной лени.

– Он почти слеп.

– Так ты и это уже знаешь? Ну да, он этим старается оправдаться, но его зрение совсем не так плохо. Впрочем, и работает он у нас не настолько давно, чтобы мы приняли во внимание его воображаемую слепоту и были обязаны заботиться о его семействе. Спроси бухгалтера, и он тебе скажет, что я поступаю совершенно правильно. Так сними же скорее эту мантию и пойми, что ты просто смешна со своими непрошеными услугами.

– Нет, Рейнгольд, я никогда этого не пойму, – ответила она кротко, но твердо, – как и того, что я должна быть, как ты, жестокой и безжалостной. Я не люблю тебе противоречить, потому что знаю, как раздражает тебя каждое возражение, но при всем желании не делать тебе неприятностей я не могу нарушать другие свои обязанности.

– Глупости, Грета, какое тебе дело до жены живописца?

– Она, как и всякий больной, имеет право на помощь ближних, и потому, Рейнгольд, прошу тебя, не мешай мне делать то, что я считаю нужным и справедливым.

– И все-таки я тебе это запрещаю.

– Запрещаешь? – повторила с гневом Маргарита. – На это ты не имеешь права, Рейнгольд.

Он подскочил к ней, и его всегда бледное лицо потемнело.

Советница схватила его за руку, стараясь успокоить.

– Разве можно возражать ему так резко, Грета? – сказала она с негодованием. – Он уже и теперь имеет право, а вскоре будет здесь полновластным хозяином – ты, конечно, знаешь, что старший сын в семье Лампрехтов наследует и отцовский дом.

– Дочери же только выплачивается ее часть, и она может идти куда угодно из того дома, где родилась! – злым, по-мальчишески высоким голосом перебил ее Рейнгольд с такой торопливостью, как будто уже давно ждал случая объявить это сестре.

– Знаю, Рейнгольд, – печально сказала она, глаза ее затуманились слезами, губы скорбно задрожали. – Знаю, что вместе с папой я потеряла и старый милый дом. Но ты еще здесь не хозяин и не имеешь права меня выгнать, если я не буду тебя беспрекословно слушаться.

– Поэтому еще недели две ты будешь проявлять свое упрямство и ходить в пакгауз, не так ли, Гретель? – прервал ее брат со злобным взглядом и, стараясь казаться равнодушным, засунул по обыкновению руки в карманы, хотя весь дрожал от раздражения. – Ну что ж, – прибавил он, пожимая плечами, – меня ты не хочешь слушаться, но, надеюсь, тебя образумит дядя Герберт.

– Нет уж, ради бога, не впутывай его сюда, Рейнгольд, – резко возразила бабушка. – Вряд ли он пожелает вмешиваться в эти дела. Ведь он решительно отказался быть опекуном Греты. Ну что ты смотришь на меня с таким испугом, Грета? Боже, какие у тебя глаза! Ничего удивительного, что такой человек, как он, опасается брать ответственность за своевольную девушку. Да, дитя мое, кто тебя знает, вряд ли примет это на себя – вспомни только свой непростительный отказ от партии, которую мы все так для тебя желали. Но это сюда не относится, а сейчас некогда говорить об этом, так как я опаздываю с визитом к тайной советнице Заммер, поэтому скажу тебе коротко: ты поставишь себя в невозможно глупое положение, если пойдешь к этим людям в пакгауз. Скоро ты услышишь о таких ужасах, что у тебя волосы встанут дыбом и, пожалуй, придется поплатиться и порядочной суммой денег. Если же ты после всего того, что я тебе сказала, все-таки пожелаешь настоять на своем, то – слышишь? – я, как твоя бабушка, запрещаю тебе раз и навсегда ходить туда и надеюсь, что меня ты послушаешь.

Взяв со стола муфту и опустив на лицо вуаль, она хотела удалиться, но Рейнгольд удержал ее.

– Ты что-то сказала о деньгах, бабушка? – спросил он, задыхаясь от волнения. – Неужели тот человек имеет совесть предъявлять нам какие-то требования? Ведь он, кажется, уже зачем-то обращался к дяде Герберту.

– Не горячись, Рейнгольд! – принялась успокаивать его старая дама. – Все дело похоже на мыльный пузырь и не стоит, по всей вероятности, выеденного яйца. Во всяком случае, раз мы знаем, что эти Ленцы замышляют против нас, мы не должны их жалеть. Разве оказывают благодеяния своим заведомым врагам?

Сказав это, она вышла из комнаты, а Рейнгольд, взяв поставленную Маргаритой на стол корзину с вареньем, позвал тетю Софи и, когда та пришла из кухни, потребовал у нее ключ от кладовой.

– Боже сохрани, чтобы я тебе его отдала! Тебе совершенно нечего делать в моей кладовой! – решительно объявила тетя Софи. – Ты любишь везде совать свой нос. И поставь, пожалуйста, корзинку – это не твое варенье, я сама варила его для больных из ягод моего сада.

Он поспешил поставить на пол корзинку: в словах тетки он не мог сомневаться, так как с детства знал, что она всегда говорила правду.

– Ну, можешь распоряжаться своими ягодами как хочешь, только в пакгауз я не позволю ничего посылать.

– Не позволишь? Видишь, вот эта голова, – она постучала пальцем себя по лбу, – сорок лет, с тех пор как умерли мои родители, жила своим умом и никогда не кривила душой, а теперь такой сопляк вздумал мне прописывать законы! Да этого не делал и твой покойный отец!

– О, отец принял бы еще не такие меры, если бы знал, что этот господин Ленц его тайный враг! Я никогда не доверял жильцам пакгауза, мне с малолетства было противно их лицемерие исподтишка – настоящие иезуиты! Со стороны же бабушки непростительно, что она обеспокоила нас своими неопределенными намеками. Я должен был заставить ее все сказать, но знаю по опыту, что раз она собралась ехать с визитами, от нее ничего не добьешься. Она спешит всегда так, словно от ее посещений зависит благосостояние всего города. Ты, кажется, наконец образумилась, Грета. Так спрячь же белый бурнус в шкаф. Но не думай, что я верю в полное твое обращение на путь истины, и знай, я буду неустанно присматривать за двором и пакгаузом.

С этой угрозой он вышел из комнаты, а Маргарита перекинула пальто на руку, чтобы его унести.

– Но скажи мне, ради бога, Гретель, что это у вас тут за чудны́е истории? Что случилось со стариками Ленцами? – воскликнула тетя Софи, притворив дверь за вышедшим Рейнгольдом.

– Говорят, они наши враги, – отвечала с горькой усмешкой девушка.

– Какой вздор! Чего только не выдумают в верхнем этаже! – рассердилась тетя Софи. – Если уж этот чистосердечный старик с добрым лицом может лгать и действовать исподтишка, так надо закрыть для всех свое сердце. Все человечество, значит, состоит из негодяев и не стоит ни в ком принимать участия! Но все это неправда, голову даю на отсечение!

– Я верю этому так же мало, как и ты, и, несмотря на все намеки и угрозы, я бы все-таки пошла к больной, – сказала Маргарита, – если бы не Рейнгольд: при малейшем раздражении у него синеет лицо, и меня это невыразимо пугает, тетя. Состояние его здоровья ухудшилось, хотя доктор этого не находит. Я не могу решиться заведомо раздражать и сердить его, надо придумать что-нибудь другое, чтобы помочь бедной старушке.

Немного погодя она пошла в бельэтаж, где велела проветрить и истопить камины в предназначенных для дедушки комнатах. Предполагавшееся в октябре их обновление, разумеется, еще не было приведено в исполнение: картины и зеркала все еще стояли в коридоре «флигеля привидений».

Теперь эти покои должны были несколько оживиться – дыхание жилого тепла проникнет в ледяной воздух галереи, в котором, как казалось Маргарите, замерла скорбь.

Так как все окна выходили на север, здесь царил полумрак, а снаружи взгляд терялся в снежной пустыне, простиравшейся в необозримую даль и сливавшейся на горизонте с безоблачным небом. Все было безжизненно, безотрадно, словно никогда уже не зазеленеют и не заколосятся эти поля и не зацветут черные ветви высоких плодовых деревьев.

Маргарита подошла к последнему окну галереи. Здесь слышала она в последний раз голос отца, здесь спряталась, чтобы незамеченной посмотреть «новую комедию» в отцовском доме, в который вернулась после пятилетнего отсутствия.

И тогда же к ней подошел бывший студент, теперь первый сановник в городе, и она подшучивала над «господином ландратом» и в душе насмехалась над ним. О, почему она, такая сильная, такая упрямая, как говорили все, не могла стать на ту же точку зрения? Ее рука невольно сжалась в кулак и взор устремился вдаль с бессильной злостью. Но вдруг она испуганно отскочила назад: от пакгауза по двору шел ландрат. Он, вероятно, видел ее гневный жест, потому что поклонился ей с улыбкой, а она бросилась в одну из предназначенных для дедушки комнат, в красную гостиную. Но поспешное бегство ей не помогло: через несколько мгновений Герберт уже стоял перед ней. Хотя молодой человек каждый день ездил в Дамбах справляться о здоровье отца, он так радостно протянул ей руку, как будто давно с ней не виделся.

– Как хорошо, что ты опять здесь! – сказал он. – Теперь мы будем вместе ухаживать за больным. Да и пора было тебе вернуться в наши высокие комнаты. Ты так побледнела в тесной, душной комнате у дедушки. – Прикрывая свое беспокойство саркастической улыбкой, ландрат старался заглянуть ей в глаза, но она смотрела в сторону, и он продолжил: – Меня испугало твое бледное лицо в окне, когда я шел из пакгауза.

– Из пакгауза? – переспросила она недоверчиво.

– Ну да, я справлялся о здоровье бедной больной. Тебе это не нравится, Маргарита?

– Мне? Мне не может не нравиться, когда ты поступаешь человечно, жалея несчастных! – горячо воскликнула она. В эту минуту она опять была восторженной девочкой, которую волновали благородные чувства. – Нет, относительно этого я думаю совершенно так же, как и ты, дядя.

– Вот видишь, и я поступил наконец согласно твоим взглядам и чувствам, я слышу это по твоему сердечному тону. Мы оба ощущаем жизнь горячо и молодо, что совсем не подходит к поседевшему, согнувшемуся от старости дяде. Ты это сама понимаешь, потому-то тебе сейчас так трудно было произнести столь почтенное звание. Давай-ка похороним этого старика «дядю»!

По ее губам скользнула легкая улыбка, тем не менее она ответила отказом:

– Нет, придется его сохранить. Что скажет бабушка, если я вернусь к своему «детскому непослушанию»?

– Но, в конце концов, это касается только нас двоих!

– О нет, как это ты так говоришь! Бабушка, пока жива, не откажется от опеки над всеми нами, я это знаю, – с горечью возразила она. – И счастлив твой Бог, что она не видела, как ты шел из пакгауза, иначе бы очень рассердилась.

Он засмеялся.

– И как бы она наказала своего старого сына? Поставила бы его в угол или оставила без ужина? Нет, Маргарита, несмотря на то, что я стараюсь по возможности оградить мою мать от неприятностей и сил стремлюсь сделать ее жизнь легкой и спокойной, я не могу подчинить ее влиянию свои поступки, – добавил он серьезно. – И потому я все-таки буду ходить в пакгауз.

Она радостно взглянула на него.

– Если бы в мою душу и закралось какое-нибудь сомнение, оно исчезло бы от твоих нормальных, здравых слов. Старый живописец, которого я люблю с детства, не может быть нашим врагом.

– Кто это так говорит?

– Бабушка. Правда ли, что он предъявляет какие-то требования к брату и ко мне?

– Правда, Маргарита, – серьезно подтвердил он. – Ленц может с вас многое потребовать. Покоришься ли ты этому без протеста?

– Да, если его требования будут справедливы, – ответила она без колебаний, но вспыхнув от неожиданности.

– Даже если это значительно уменьшит твою долю наследства?

Она слегка улыбнулась.

– До сих пор обо мне заботились и за меня платили другие, поэтому я не знаю цены деньгам. Но твердо уверена в одном: я тысячу раз предпочту сама зарабатывать свой хлеб, чем пользоваться деньгами, на которые не имею права. Я также уверена, что ты не стал бы способствовать тому, что несправедливо, и потому готова на любую жертву.

– Узнаю тебя: ты смело и не задумываясь заносишь ногу в стремя, чтобы идти в бой за правое дело.

Ее лицо омрачилось.

– Неудачное сравнение – я не езжу верхом, – резко промолвила она, пожимая плечами. – Ты весь проникнут великосветскими мыслями, дядя.

Он подавил улыбку:

– Что делать? Всякий подчиняется среде, в которой живет. Была бы ты такой свободолюбивой, горячей поборницей гордой, сильной буржуазии, если бы не пожила в доме дяди Теобальда? Думаю, что нет.

– Ошибаешься! Любовь к свободе не была мне привита чьим-то влиянием, она родилась вместе со мной. Это чувство у меня в крови и составляет часть моей души. – Улыбка мелькнула на ее губах. – Ведь говорят, что Рафаэль был бы великим живописцем, даже если бы родился без рук.

Потом, став вдруг опять серьезной, она перевела разговор на сообщение Герберта о Ленце.

– На чем же основывает старик свои притязания? – спросила она прямо. – Сколько мы ему должны?

– Повремени немного, ты все узнаешь, – ответил он нерешительно, всматриваясь в ее лицо и как будто колеблясь, не открыть ли ей все уже сейчас.

– Ах, это ведь, собственно, дело моего опекуна? – спросила она деланно равнодушно, однако щеки ее покраснели и голос прозвучал натянуто.

– У тебя еще нет опекуна, – возразил он, посмеиваясь.

– Да, пока никто не воспользовался этим преимуществом, от которого ты отказался.

– А, так и это уже тебе поведали? Ну да, я отказался, потому что мне противно все бесцельное.

– Бесцельное? Так бабушка права, говоря, что ты не захотел стать моим опекуном, потому что не надеялся сладить с моим безграничным своеволием?

– В этом, пожалуй, есть доля правды – у тебя не особенно хороший характер. – Он лукаво взглянул на нее. – Впрочем, я бы этого не побоялся и, конечно, справился бы с твоим «безграничным своеволием». Но есть другая причина, и ее ты узнаешь на днях.

Разговор был прерван драпировщиком, который пришел измерить полы в комнатах дедушки, так как ландрат хотел покрыть их новыми коврами, и Маргарита, воспользовавшись тем, что Герберт стал разговаривать с ним, выскользнула из комнаты.

– Да, ты права, Нетта, это чистое несчастье! – вздыхая, говорила Бэрбэ служанке в ту минуту, как Маргарита проходила в свою комнату мимо открытой двери кухни. – Да, грешно и стыдно, что никто у нас в доме не смеет пошевелить пальцем, чтобы помочь бедным людям! – сетовала старая кухарка, раскатывая тесто. – Подумай, что было бы, если бы я снесла старику и ребенку лапши? Но, боже сохрани, я этого не сделаю, никогда не решусь. Тот, в конторе, убьет меня на месте. – И она сердито всыпала еще горсть муки в тесто. – А старухе, должно быть, очень плохо: их служанка опять приходила к бассейну за льдом, и доктор приезжал сегодня, кажется, два раза. Вот увидишь, Нетта, старуха умрет, непременно умрет. Уж недаром так распевали у меня все утро горшки в печке – это всегда предвещает покойника в доме. Поверь мне, всегда!

Глава 24

На другой день в бельэтаже была суматоха. Везде сновали обойщики, маляры и трубочисты. Маргарита тоже была занята с самого утра, что было очень хорошо для нее, так как мешало предаваться размышлениям, лишившим ее сна, – почти всю ночь пролежала она с открытыми глазами и сильно бьющимся от тревожных мыслей сердцем.

В красной гостиной надо было развесить портреты. Впервые после того, как в галерее стоял гроб, тетя Софи открыла коридор за комнатой, где умерла госпожа Доротея, и Маргарита вошла туда вслед за ней с полотенцами и метелкой, чтобы самой протереть портреты.

Она содрогнулась при входе в мрачный коридор, ей стало жутко. Вспомнилось таинственное поведение отца, когда он заперся в комнате красавицы Доротеи; припомнились его загадочные намеки в ту бурную ночь, когда он сказал, что и буря не хуже солнца может осветить многое, что было скрыто; вспомнился и ужасный путь, который она совершила по старым скрипучим полам чердака пакгауза, когда бежала к внезапно умершему отцу. Все эти воспоминания снова потрясли ее, и сердце больно сжалось.

Она шла так робко и боязливо, словно шум ее шагов мог оживить фигуры предков на прислоненных к стенам портретах и унесенные вместе с ними в могилу тайны старого дома.

Портрет «дамы с рубинами», нетронутый бурей, все еще стоял, повернутый к стене, в углу за шкафом, как его тогда поставил отец.

После многих лишенных выражения ординарных лиц, с которых Маргарита уже смахнула пыль, красивое женское лицо, которое она увидела, повернув этот портрет, показалось ей еще более привлекательным. Встав перед ним на колени, она думала, что же могла сотворить эта женщина с большими выразительными глазами и улыбающимся ртом, чтобы через сто лет после смерти вызвать такой гнев, какой овладел при взгляде на нее покойным отцом в ту страшную минуту.

А вышедший в это время из красной гостиной работник Фридрих сказал, бросив боязливый взгляд в коридор:

– Каково, наша барышня стоит на коленях перед «дамой с рубинами»! Если б она только знала то, что знаю я! При жизни эта госпожа, должно быть, была настоящим дьяволом, оттого-то она теперь и выходит из рамы. Этот ужасный портрет надо было бы забросить на чердак, за трубу, пусть там и разгуливает сколько угодно.

Но портрет не был отнесен на чердак. Маргарита с помощью обойщика повесила его на старое место и пошла в свою комнату, чтобы немного согреться.

Сев у окна, она смотрела на покрытый снегом двор. Темнело. С ветвей лип падали временами снежные хлопья – это зяблики, синицы и воробьи слетались на приготовленные для них кормушки, туда же подлетали голуби, и все клевали щедро насыпанные зерна.

Но вдруг вся стая с шумом взлетела – вероятно, кто-то шел по двору от пакгауза.

Маргарита наклонилась над подоконником и увидела маленького Макса, который, робко поглядывая на окна кухни, шел по снегу к главному дому.

Молодая девушка испугалась: если Рейнгольд увидит мальчика, начнется буря.

Она открыла окно и тихонько позвала ребенка. Он сейчас же подошел к ней, сняв свою шапочку, причем она увидела слезы в его всегда таких веселых глазах.

– Бабушка просит, чтобы ее перевернули, а дедушка не может поднять один, – поспешно сказал он. – Служанка ушла, я искал ее по всему городу и не смог найти. Мы не знаем, что делать. Вот я и пришел к доброй Бэрбэ.

– Пойди скажи дедушке, что ему сейчас помогут, – прошептала Маргарита, поспешно закрывая окно.

Мальчик побежал домой во весь опор, а Маргарита, схватив свой белый бурнус, вышла в общую комнату.

Тетя Софи собиралась уходить. Молодая девушка наскоро сообщила, что в пакгаузе требуется помощь, и добавила в заключение:

– Теперь я знаю, как пройти туда незаметно: через коридор и чердак пакгауза. Ключ от чердака у тебя?

Тетка сняла с крючка на стене и подала ей новый ключ.

– Вот, Гретель, иди с Богом!

Маргарита взбежала по лестнице, боязливо покосившись на окно конторы, но занавеска висела неподвижно и в вестибюле было пусто. Никто не выглядывал и из гостиной, где обойщики стелили новый ковер.

Пробежав через галерею, она шмыгнула в оставшийся открытым коридор, без труда отперла новый замок чердачной двери и беспрепятственно прошла мимо всех распахнутых дверей, включая и дверцу, ведущую на лесенку пакгауза.

Запыхавшись, Маргарита вошла в гостиную стариков. Там никого не было, но из кухни доносился легкий шум. Молодая девушка шире приоткрыла ведущую туда дверь и заглянула в заполненную чадом кухню.

Старый живописец стоял у плиты и пытался перелить бульон из горшка в чашку. Очки у него были сдвинуты на лоб, лицо озабочено – непривычное занятие стряпней стоило ему немалого труда.

– Я вам помогу, – сказала Маргарита, затворяя за собой дверь.

Он поднял глаза.

– Боже, вы сами пришли, фрейлейн! – воскликнул он с радостным испугом. – Макс без моего ведома обратился за помощью в ваш дом – он решительный мальчик и никогда ни перед чем не останавливается.

– И хорошо делает, славный мальчуган, – сказала Маргарита и, взяв горшок из рук старика, налила бульон в чашку через ситечко, забытое неумелым поваром.

– Это первая питательная пища, которая разрешена моей бедной больной, – сказал он со счастливой улыбкой. – Слава Богу, ей много лучше! Она уже может говорить, и доктор надеется на полное выздоровление.

– Но не повредит ли ей, если она увидит около себя малознакомое лицо? – озабоченно спросила Маргарита.

– Я ее подготовлю. – Старик взял бульон и понес его в соседнюю комнату.

Маргарита остановилась, но ждать ей пришлось недолго.

– Где добрая госпожа, готовая помочь? – услышала она голос больной. – Пусть она войдет. Ах, как это меня радует и утешает!

Молодая девушка ступила на порог, и госпожа Ленц тотчас протянула ей свою здоровую руку. Лицо ее было бело, как подушка, на которой она лежала, но глаза смотрели осознанно.

– Вот она, светлая голубка, вестница мира, – заговорила она взволнованно. – Ах, и та, что нас покинула навеки, тоже любила носить белое…

– Не говори сейчас об этом, Ганнхен! – со страхом попросил ее муж. – Ты хотела лечь поудобнее, вот фрейлейн Лампрехт, как я уже тебе говорил, и пришла, чтобы помочь мне тебя перевернуть.

– Благодарю! Мне удобно, и лежи я даже на крапиве, кажется, не почувствовала бы, так мне теперь хорошо. Отрадно видеть это милое молодое лицо. Да, и у меня была дочь, молодая, прекрасная и добрая, как ангел. Но я слишком гордилась этим Божьим даром, и за то, вероятно…

– Но, Ганнхен… – прервал ее старик с видимым беспокойством. – Тебе не надо много говорить! А фрейлейн Лампрехт нельзя долго оставаться у нас.

– Прошу тебя, дай мне высказаться! – воскликнула она с раздражением. – Я должна снять камень, который лежит у меня на сердце. – Женщина с трудом перевела дух. – Неужели ты не понимаешь, какая печальная отрада для несчастной матери поговорить с кем-нибудь о любимой умершей дочери? Не беспокойся, Эрнст, мой милый, верный друг, – прибавила она спокойнее. – Разве я уже почти не выздоровела после вчерашнего посещения ландрата? Правда, я не могла его видеть и говорить с ним, но я слышала все, что он сказал. Он верит нам, этот благородный человек, и каждое утро его доброе слово было для меня целительным бальзамом.

Она показала на висевший над кроватью маленький овальный портрет на фарфоре.

– Узнаете ли вы ее? – спросила она, устремив напряженный взгляд на Маргариту.

Та подошла ближе. Да, она узнала эту пленительную головку: небесно-голубые глаза, свежее цветущее лицо и пышные волосы, окружавшие его золотым ореолом.

– Прелестная Бланка, – сказала она взволнованно. – Я ее не забыла! В тот вечер, когда господин Ленц принес меня сюда на руках, эти волосы, которые здесь, на портрете, заплетены в косы, были распущены по спине, словно покрывало феи.

– В тот вечер, – повторила со стоном больная, – в тот вечер она скрылась в темной галерее, чтобы унять бурное биение своего взволнованного сердца. А недогадливые родители ничего не подозревали, и слепая мать не сумела сберечь свою овечку.

– Ганнхен!

Старуха не обратила внимания ни на восклицание мужа, ни на его с мольбой обращенное к ней лицо.

– Пойди, милое мое дитя, пойди на кухню к Филине! – сказала она сидевшему в ногах постели Максу. – Слышишь, как она скулит? Просится войти, а доктор запретил ее впускать.

Мальчик послушно встал и вышел.

– Не правда ли, он добрый, прекрасный ребенок? – спросила возбужденно больная, и на глазах ее заблестели слезы. – Не должен ли каждый отец гордиться таким сыном? А он!.. Не верю я, что достигнет вечного блаженства тот, кто унес с собой в могилу честь и счастье своего сына.

– Умоляю тебя, перестань говорить, милая жена! Не говори хотя бы сегодня! – умоляюще просил старик, дрожа всем телом. – Я попрошу фрейлейн Лампрехт прийти к нам завтра – ты будешь сильнее и спокойнее.

Больная отрицательно покачала головой и вдруг резко схватила Маргариту за руку.

– Помните, что я вам сказала, когда вы меня уверяли, что любите нашего Макса и никогда не потеряете его из виду?

Маргарита нежно пожала ей руку, стараясь успокоить.

– Вы сказали: «При перемене обстоятельств часто меняются и взгляды, и кто знает, буду ли я думать через месяц так, как думаю теперь». Но наши отношения, как мне кажется, уже изменились, хотя и не знаю, отчего это произошло. Впрочем, что бы ни случилось, никакая перемена не может повлиять на мою любовь к ребенку – ведь он не станет от этого менее достоин любви. Но и я прошу вас, не говорите больше сегодня! Я буду приходить к вам каждый день, и вы выскажете мне все, что у вас на душе.

Старуха горько улыбнулась.

– Вам, быть может, сегодня же, как только вы вернетесь, запретят посещать ненавистную семью.

– Я хожу по дороге, которая никому не известна. И теперь я пришла через ваш чердак.

Глаза больной широко раскрылись от скорбного волнения.

– Это путь несчастья, на который сманили мою юную овечку! – воскликнула она страстно. – Вот она, висит у меня над головой, а мать, которая отдала бы всю кровь своего сердца, чтобы сохранить душевную чистоту своего ребенка, была слепа и глуха и спала, как евангельская неразумная дева. Я никогда не была в этом злополучном коридоре, по которому ходит ваша фамильная «белая женщина», но знаю, что на нем лежит проклятье, и она, мое божество, там погибла. Не ходите никогда по этому пути!

– Я не боюсь проклятия, потому что исполняю свой долг перед ближним, – сказала Маргарита нетвердым, прерывающимся голосом. Она как будто заглянула в таинственную мрачную глубину, из которой выступили какие-то знакомые очертания.

– Да, вы добры и милосердны, как ангел, но и вы, при всем желании, не можете идти против всех, – больная с невероятным усилием приподнялась на подушках. – И вы в конце концов осудите нас, когда услышите наши требования, которые мы не можем ничем доказать. О милосердный Боже, брось один луч в эту мучительную тьму! Нас прогонят отсюда, и сын Бланки не будет знать, куда приклонить голову! Ребенок, рождение которого стоило жизни матери…

С побледневшими губами Маргарита схватила руку старухи.

– Только без намеков! – умоляюще проговорила она, с трудом подавляя собственное волнение, от которого бурно билось ее сердце и прерывалось дыхание. – Скажите мне откровенно, что тяготит вашу душу. Я выслушаю спокойно, что бы вы мне ни сказали.

Старый живописец торопливо наклонился к больной и прошептал ей что-то на ухо.

– Она еще не должна этого знать? – спросила она и отвернулась в сердцах. – Почему? Неужели надо ждать твоего возвращения из Лондона, а если ты еще и вернешься с пустыми руками, то мрак не рассеется никогда? Нет, она должна по крайней мере знать, что мальчик, выгнанный из отцовского дома потому, что у него нет письменных доказательств, – законный наследник. Макс – ваш брат, такой же, как и тот злюка, что сидит в конторе! – сказала женщина с непреклонной решимостью. – Бланка в продолжение года была вашей мачехой, второй женой вашего покойного отца.

Ее голова бессильно опустилась на подушки, а Маргарита стояла, словно окаменев. Она была не столько поражена внезапным открытием этого факта, сколько ярким светом, вспыхнувшим в ее сознании и озарившим целую цепь непонятных событий.

Да, из-за этого тайного брака так омрачились последние годы жизни ее отца! Теперь она знала, что, хотя он нежно любил своего сына от второго брака, не находил в себе мужества открыто признать его.

Ей стало также ясно, как испугался он в ту ужасную минуту, что под обрушившейся крышей лежит его любимое дитя. И тогда в нем созрело твердое решение, не медля более, утвердить его в принадлежащих ему правах.

«Завтра утром там разразится буря, такая же ужасная, как та, что в настоящую минуту сотрясает наш дом», – сказал он, указывая на верхний этаж. Действительно, он мог ожидать самых ужасных сцен. Он избавился от столкновения с великосветскими предрассудками, которых так боялся, но какой ценой!

– Итак, у вас нет никаких письменных доказательств? – спросила она почти беззвучно.

– Никаких, – упавшим голосом ответил старик художник, бросив полный горького разочарования взгляд на молодую девушку после ее внезапного вопроса. – По крайней мере никаких, которые могли бы иметь значение перед законом. После смерти нашей дочери покойный коммерции советник взял все документы себе, но их не нашли в оставшихся после него бумагах, они бесследно исчезли.

– Они должны найтись и найдутся, – твердо заявила Маргарита и с этими словами вышла в кухню, откуда сразу же вернулась, ведя за руку маленького Макса. – Он будет всю жизнь мне милым братом, – сказала она с глубоким чувством, обняв мальчика правой рукой и положив ему на голову левую в знак защиты. – Этого ребенка завещал мне отец, и я свято исполню его волю. Никто не проник в тайну последних лет его жизни, только своей старшей дочери намекнул он о ней незадолго до своей смерти. Тогда его слова показались мне загадочными, но теперь я понимаю все. Проживи отец еще только один день, и этот сирота давно уже носил бы наше имя. Но я не успокоюсь, пока не будет исполнена последняя воля моего отца, стремление, которое перед смертью овладело всем его существом. Нет, вы не должны больше говорить! – воскликнула она, протягивая руку, чтобы удержать больную, которая с выражением счастья на лице пыталась что-то сказать. – Вам нужен покой теперь. Правда, Макс, бабушка должна уснуть, чтобы поскорее выздороветь?

Мальчик кивнул головой и, погладив руку бабушки, опять сел на кровать, а молодая девушка в сопровождении Ленца вышла в общую комнату.

Здесь, в глубокой нише, он быстрым шепотом сообщил ей еще некоторые подробности, чтобы ознакомить с положением дел, а она тихо плакала, закрывшись платком.

Нервное потрясение было слишком сильным, но ради больной Маргарита подавила свое внутреннее волнение, но теперь наступила реакция и слезы облегчения неудержимо полились из ее глаз.

Прежде чем уйти, она еще раз заглянула в спальню. Маленький Макс приложил палец к губам, показав на больную: та спала, по-видимому, крепко и сладко, сбросив наконец со своей души тяжесть, которую взяла на свои плечи более молодая и сильная.

Через несколько минут Маргарита опять поднималась по лестнице на чердак. Она шла как во сне, но сон этот был тревожным. Не прошло и получаса с тех пор, как она, ничего не подозревая, проходила по этим ступеням, но как внезапно изменились обстоятельства в эти полчаса! Теперь ей стало ясно, почему отец взывал к ее силе и верности. Он обвинял себя в слабости. Да, эта слабость, боязнь, что его оттолкнет с презрением высший свет, когда узнает о его втором браке, отравила ему всю жизнь.

Девушка невольно остановилась и посмотрела на главный дом. Резкие порывы ветра со свистом врывались в открытое слуховое окно, узкий полукруг которого обрамляли блестящие, словно зубы дракона, ледяные сосульки. Маргарита содрогнулась, но не от зимнего холода, наоборот, было приятно, что он освежал ее пылающее лицо. Просто ей живо представилась та борьба, которую придется выдержать, прежде чем восторжествует право и младший сын войдет в родительский дом.

И не права ли была больная? Не был ли этот красивый, полный сил мальчик истинным даром для дома Лампрехтов, имевшего теперь только одного представителя?

Но какое дело было черствой, высокомерной старой даме в верхнем этаже до благосостояния гордого старинного дома? Ребенок был внуком презренных «живописцев», и этого было достаточно, чтобы возмутить в ней всю кровь и заставить как можно дольше оттягивать признание сироты.

А Рейнгольд, этот купец, крепко схвативший обеими руками унаследованный сундук с деньгами? Он не отдаст, конечно, ни гроша без жесточайшего сопротивления.

Она шла дальше по стонущим под ее ногами половицам чердака. Да, по этому полу ходили не только грубые башмаки укладчиков. Изящные, легкие девичьи ножки тоже касались этих досок – тут пролетала когда-то «белая голубка»… При этом воспоминании горячая краска залила лицо молодой девушки, и она на минуту закрыла глаза руками, потом быстрее пошла к двери, ведущей в ужасный коридор, не подозревая, что за этой дверью ее ждет беда.

Глава 25

В главном доме в это время разыгрывалась трагическая сцена. Бэрбэ понесла наверх обойщикам напиться и, поговорив немного с ними, открыла дверь, чтобы выйти из красной гостиной, но тут же ее захлопнула и с криком отскочила назад.

В первую минуту она не могла сказать ни слова и опустилась на ближайший стул, указывая рукой на дверь и закрыв голову фартуком. Но в галерее не было ничего особенного, как уверял один из рабочих, который вышел посмотреть, что могло стать причиной такого испуга старой кухарки.

– Уж верь мне, не все могут это видеть! Ах, это моя смерть! – простонала Бэрбэ из-под фартука.

Она попробовала встать, но ноги ее ослабели и так дрожали, что она вынуждена была снова сесть. Мало-помалу женщина опустила с головы фартук и боязливо оглянулась; ее всегда свежее смуглое лицо имело теперь сероватый оттенок. Но она ничего не сказала при чужих работниках, при них не надо было говорить, чтобы не разболтали по всему городу, что произошло в доме Лампрехтов.

К счастью, обойщики скоро закончили работу, и ей не пришлось одной проходить по длинной галерее. Она прошла с обоими мастерами, не глядя по сторонам, пока наконец не проскользнула в свою кухню – работник так и сказал про нее, что она именно «проскользнула, как привидение», – и упала на скамью для мытья посуды. Здесь язык ее развязался.

И ей явилась «дама с рубинами», и пусть кто-нибудь попробует разубедить ее в том, что она видела собственными глазами, пусть только попробует!

Работник и старая Нетта слушали ее, разинув рты, к ним подошел кучер в ту самую минуту, когда Фридрих спросил:

– Она в зеленом платье со шлейфом, как в тот раз, когда явилась мне?

Тут пришел еще мальчик из конторы за стаканом сладкой воды для молодого хозяина.

– О нет, не в зеленом! – энергично качая головой и тяжело дыша, отрицала Бэрбэ. – Вся белая как снег пролетела она по коридору за угол! Точь-в-точь такая должна была она лежать в гробу. – При этом Бэрбэ прибавила такие подробности, от которых у конторского мальчика волосы поднялись дыбом.

Он, конечно, не преминул рассказать в конторе обо всем услышанном. Рейнгольд был сильно рассержен долгим отсутствием парня, и тот в свое оправдание рассказал о том, что услышал на кухне.

Молодой хозяин тотчас надел теплое пальто и меховую шапку и пошел туда.

– Ты сейчас пойдешь со мной наверх и покажешь, где ты видела «белую женщину», – строго приказал он дрожавшей всем телом старухе. – Я хочу сам хорошенько разобраться в деле с привидением. Вы, трусы, только раздуваете дурную славу о моем доме. Кто же захочет после того снять в нем помещение, если я надумаю сдать лишние комнаты? Ступай, Бэрбэ. Ты знаешь, я не люблю глупостей!

И Бэрбэ без слова возражения, с трясущимися губами и подгибающимися коленями, последовала за ним вверх по лестнице, вдоль галереи, но остановилась в ужасе при повороте в коридор. Однако и это не помогло. Он схватил ее за руку и протащил мимо страшных портретов покойников, которые будто следили за ними глазами, до боковой лестницы, ведущей на чердак пакгауза.

Здесь он вдруг соскочил вниз, словно обезумев, приоткрыл неплотно притворенную дверь на чердак и посмотрел в образовавшуюся щель. Когда же он опять обернулся к Бэрбэ, его тусклые серые глаза ожили и горели, как глаза дикой кошки.

– Ну, отправляйся опять в свою кухню, – приказал он со злой усмешкой, – и скажи другим трусам, что привидение, которое носит корзины с вареньем, не опасно. Но прежде зайди наверх к бабушке и попроси ее спуститься ко мне, в красную гостиную.

Бэрбэ поспешила уйти, но на душе у нее стало вдруг очень скверно, ею овладело неопределенное чувство, будто она сделала большую глупость, и когда вслед за тем пришла тетя Софи и она все ей рассказала, та после первых же слов пришла в ужас.

– О, что ты наделала, несчастная Бэрбэ! – воскликнула она с гневом и, как была, в тальме и шляпе, побежала вверх по лестнице.

Она бы многое дала, чтобы избавить свою Гретхен от бурной сцены или, по крайней мере, увещеваниями и своим ходатайством хоть немного успокоить бурю, но опоздала: в ту самую минуту, как она входила в галерею, из красной гостиной появился Рейнгольд в сопровождении бабушки. Он сделал глубокий иронический поклон в направлении коридора, а госпожа советница крикнула:

– О, милая Грета, тебе, кажется, понравилось разыгрывать роль красавицы Доротеи! Недавно ты явилась в ее подвенечном платье, точь-в-точь как она представлена на портрете, а сегодня пугаешь людей, изображая «белую женщину»!

– Да, «даму с рубинами»! – добавил Рейнгольд. – Бэрбэ почти помешалась от испуга, увидев промелькнувший по коридору знакомый нам белый бурнус, и смутила весь дом. Да чего ж другого можно ожидать? Вы все в заговоре против меня и невольно выдаете друг друга!

При этих дерзких словах Маргарита показалась из коридора. Она ничего не возразила – смущение сковало ее уста.

– Обманщица! – набросился на нее Рейнгольд. – Так вот какими потайными ходами ты пользуешься? Хорошим вещам ты научилась, пожив вне родительского дома!

– Опомнись, Рейнгольд! – спокойно и с истинным величием остановила его Маргарита, направляясь к тете Софи, но он заступил ей дорогу.

– Так спасайся у своей гувернантки, ты всегда находила у нее защиту и помощь!

– И ты туда же, – не выдержала тетя Софи. – Вашей гувернанткой я не была никогда, – она как-то сухо рассмеялась. – Я не знаю ни французского, ни английского языков и светских манер у меня тоже нет, чем-то вроде сиделки я была для вас. Я оберегала вас, насколько могла, и не жалела своих сил. Когда ты целый год не мог ходить на своих слабых ножках, мои руки носили тебя по дому и двору, я никогда не доверяла тебя чужим людям. И вот теперь ты можешь бегать, но не на радость другим. Ты бегаешь, как тюремщик, и не только не даешь никому думать и жить по-своему, но даже дышать. Все должны плясать под твою дудку – старый дом Лампрехтов обратился благодаря тебе в смирительный дом. Ни в тебе, ни в твоем хлебе я не нуждаюсь и заберу с собой Гретель.

Слушая этот строгий выговор, молодой человек все ниже опускал голову в пушистый воротник шубы, и глаза его смущенно бегали по полу.

Он хорошо помнил, что, когда болел, тетя Софи просиживала неделями у его изголовья и днем и ночью, кормила его приготовленными ею самой кушаньями, потому что у него не было аппетита, носила его, уже семилетнего мальчика, по лестнице. Краска, разлившаяся вдруг по его бледным щекам, вероятно, была краской стыда.

Но советница возмутилась.

– Неужели вы думаете, что мы отпустим с вами свою внучку? – спросила она рассерженно. – Это несколько смело и опрометчиво, моя милая! Я думаю, что богатая наследница и сама не решится переселиться в первую попавшуюся бедную каморку.

Тетя Софи иронически усмехнулась.

– Можно только порадоваться за государство, что вы не оценочный комиссар, госпожа советница! Положение вовсе не так дурно, как вы себе его представляете, – недаром же я тоже ношу имя Лампрехтов! Заметьте, я это говорю только для того, чтобы снять с себя обвинение в смелости и опрометчивости.

Маргарита подошла и нежно обняла свою милую тетку.

– Бабушка ошибается, – сказала она. – Я вовсе не богатая наследница, как все считают, и буду от души рада поселиться в бедной каморке, чтобы жить с тобой. Но мы пока не можем покинуть этот дом: я должна выполнить свою миссию, а ты – помочь мне, тетя.

– Но путь твой для выполнения миссии с нынешнего дня будет закрыт, Грета. Я велю заделать дверь на чердак пакгауза – она совершенно бесполезна, и положу всему конец. Должен же я наконец позаботиться о своем покое, – сказал Рейнгольд, плотнее запахивая на груди шубу, словно ему было холодно, и направляясь к выходу. Слабо шевельнувшееся в нем доброе чувство было подавлено. – Впрочем, мягко говоря, с твоей стороны довольно бессовестно говорить, что тебе мало достанется из наследства, – прибавил он, оборачиваясь к ним. – Ты получаешь гораздо больше, чем полагается дочери по закону. Если бы папа сделал заблаговременно духовное завещание, что было обязательно относительно меня, его преемника по торговле, то дела теперь обстояли бы иначе и мне не пришлось бы выплачивать тебе такие огромные деньги.

– Да, я согласна, что не имею права получить так много денег, я должна буду поделиться, – возразила Маргарита значительно.

– Еще раз со мной? – иронически рассмеялся Рейнгольд. – Оставь, пожалуйста! Ты даже еще не имеешь права распоряжаться своим состоянием, да мне и не надо твоего великодушия, так же как и я, со своей стороны, не желаю поступиться ни одним унаследованным мною пфеннигом или правом. Каждый за себя – это мое правило! Кстати, бабушка, мы нигде не нашли ничего похожего на какой-либо деловой контракт между папой и тем человеком. – Он указал на пакгауз. – Поэтому все его требования, к которым ты относишься столь таинственно, чистейший вздор. Я так на них смотрю и больше не хочу об этом слышать. Впрочем, благодарю тебя, что ты исполнила мою просьбу и сошла сюда. Теперь ты могла по крайней мере убедиться, как коварно и исподтишка привыкла действовать моя сестра.

Он вышел, с шумом захлопнув за собой дверь. Маргарита была бледна, даже губы ее побелели.

– Не принимай этого так близко к сердцу, Гретель, – утешала ее тетка. – Тебе ведь все это знакомо с детства: ты всегда была козлом отпущения, из-за чего он и стал таким бессердечным эгоистом.

– Настоящим мужчиной, несмотря на свою молодость, хотите вы сказать, милая Софи, мужчиной, который не позволит себя провести, не позволит и шутить с собой, – перебила ее советница. – Маргарита сама виновата, что он сказал ей неприятные вещи. Она не должна была идти к людям, о которых знала, что они предъявляют невозможные требования к наследникам.

– Эти требования справедливы, – твердо возразила молодая девушка.

– Как?! – вскипела советница. – В благодарность за оказанное им тобой милосердие негодяи наговаривают тебе, дочери, на покойного отца! И ты веришь их басням?! – Она торопливо поправила шляпу. – Здесь слишком холодно. Ты пойдешь со мной наверх, Грета, мне надо с тобой поговорить.

Маргарита молча последовала за ней, в то время как тетя Софи с озабоченным лицом стала спускаться по лестнице.

Глава 26

Наверху, в гостиной, попугай встретил молодую девушку криком и бранью – она с детства терпеть не могла злую птицу, и попугай это прекрасно чувствовал.

– Будь умником, мой хороший, мое золото, – принялась успокаивать его старая дама, давая крикуну сухарик и гладя его. Потом, медленно и осторожно сняв со своего кружевного чепчика шляпу и с плеч тальму, она стала бережно укладывать в комод то и другое.

Маргарита то краснела, то бледнела от беспокойства и волнения. Она кусала себе губы, но не говорила ни слова, зная, что означает это мнимое спокойствие бабушки, которая всегда становилась тем более холодной и рассудительной, чем больше была взбешена.

– Ну, я думала, что ты мне невесть что порасскажешь, – сказала наконец через плечо старая дама, задвигая ящик, в который уложила снятые вещи. – А ты вместо того стоишь у окна и смотришь на рынок. Можно подумать, что считаешь ледяные сосульки в желобах.

– Я жду твоих вопросов, бабушка, – серьезно возразила молодая девушка. – Я не так спокойна, чтобы предаваться столь мирному занятию, у меня натянуты все нервы.

Бабушка пожала плечами.

– В этом ты сама виновата, Грета. Твое излишнее любопытство наказано, тебе нечего было делать в пакгаузе. И я была испугана, когда этот человек внезапно пришел в наш дом, заявляя совершенно невозможные вещи, но в мои лета рассудок преобладает над страхом. Я вскоре распознала шантаж и предсказала все, что из этого выйдет, опытному юристу, моему сыну, который странным образом позволил себя обмануть. Старик не может ничем подтвердить своего заявления – у него нет никаких доказательств. Он говорит, что бумаги остались у твоего покойного отца. Но зачем я тебе все это рассказываю? – прервала она саму себя. – Ты это, вероятно, слышала от своего протеже, конечно, с той окраской, какую он придает этому делу, иначе ты бы не сказала, что его требования справедливы.

Маргарита, потрясенная до глубины души, бледная как привидение, неслышно скользнув по ковру, очутилась перед старой дамой.

– Что его требования вполне обоснованы и справедливы, бабушка, я знаю и от другого человека – от моего отца, – сказала она дрожащим голосом.

Советница отскочила назад. Онемев от изумления, она с минуту смотрела на внучку широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

– В своем ли ты уме? – наконец воскликнула она. – Ты говоришь мне невероятные вещи. Твой отец! Боже, он, этот замкнутый человек, который умел одним взглядом держать всех на расстоянии, стал бы поверять такую тайну тебе, несовершеннолетней девушке? Нет, милая Грета, он был вовсе не так стар, чтобы впасть в детство. Ты приписываешь себе сведения, над которыми я бы посмеялась, если бы не сожалела так о твоем ослеплении. Неужели это такое счастье, что яйцо кукушки будет лежать в гнезде Лампрехтов? Не стой, пожалуйста, передо мной с видом мудрого превосходства – эти манеры и твоя мина выводят меня из себя! – В негодовании советница отошла на несколько шагов от молодой девушки, дрожащими пальцами завязала под подбородком ленты чепчика и провела платком по лбу. – Если ты так уверена в правоте этого дела и намерена его защищать, – начала она снова после минутного молчания, – то я тоже имею право требовать, чтобы ты мне повторила слово в слово то, что сказал тебе отец.

– Нет. Прости, бабушка, я этого не сделаю, – возразила со слезами на глазах Маргарита. – Нарушить его доверие было бы святотатством. Но действовать за него, чтобы выполнить его последнюю волю, я постараюсь, насколько хватит моих сил. В самый день своей смерти отец намеревался утвердить за маленьким братом все принадлежащие ему по закону права.

Она замолчала, прерванная отталкивающим ироническим смехом, которым разразилась старуха.

– «За маленьким братом», – повторила старуха, вся трясясь от злобы. – И ты осмеливаешься произносить такие чудовищные слова в присутствии твоей бабушки, а того, что было тебе сказано отцом, ты не решаешься повторить из скромности и дочернего уважения! Так я сама скажу тебе причину твоего умолчания: ты не знаешь ничего положительного. Ты слышала звон, да не знаешь, где он. Поймав несколько непонятных слов отца, ты связала их с необыкновенной историей и чувствуешь себя призванной подтвердить ее своими показаниями. Тебе кажется красивым вступаться за угнетенных и преследуемых. Ты ищешь чувственных впечатлений, и тебе нет никакого дела до того, что уважаемое в продолжение столетий имя покроется грязью.

– Я ищу впечатлений? – молодая девушка гордо вскинула голову. – Этот отвратительный порок никогда не касался моей души, и я отклоняю подобное обвинение. И как могу я согласиться, что второй брак с непорочной, высокообразованной девушкой мог обесчестить человека и запятнать его имя? – Она покачала головой. – Не сердись, пожалуйста, милая бабушка, но ведь и ты вторая жена, что не мешает тебе и дедушке пользоваться всеобщим уважением.

– Какая дерзость! – вскипела старуха. – Как смеешь ты сравнивать меня со всякой проходимкой! Ты… Но к чему я горячусь! – прервала она сама себя, выпрямляя с достоинством свою миниатюрную фигурку. – Тут одно сплошное мошенничество, шантаж со стороны родителей. А где она таскается? Мы делаем ей много чести, что говорим о ней.

– Она умерла, бабушка. Не позорь ее хоть в могиле! – воскликнула возмущенная Маргарита. – Ты не должна этого делать уже ради чести нашей фамилии, потому что, как ты ни старайся себя обмануть, но она была второй женой моего отца.

– Да, Грета? Спрошу тебя только одно: где документы, которыми это можно доказать? Положим, что все было именно так, как утверждают эти люди из пакгауза и ты вместе с ними в каком-то невероятном ослеплении. Положим, что твоему отцу действительно внезапная смерть помешала открыто признать свой тайный брак. Тогда в оставшихся после него бумагах должно было найтись что-нибудь, относящееся к этому делу. Между тем там нет ничего подобного. Даже никакой собственноручной заметки, не говоря уже об официальных документах. Пойду еще дальше. Если я даже допущу, что подобные документы действительно существовали, – она на минуту остановилась, – то непременно приду к заключению, что покойный сам уничтожил их, потому что не хотел предавать это дело гласности. По моему мнению, достаточно, чтобы ты выбросила свою безумную идею из головы и не старалась больше выполнить его мнимую последнюю волю.

Маргарита отшатнулась, словно наступила на змею.

– Неужели ты говоришь это серьезно, бабушка? Что тебе сделал мой отец, что ты подозреваешь его в мошенничестве? Ах, какое жестокое наказание за его нерешительность, за боязнь людского суда и сословных предрассудков – этого Молоха, поглощающего счастье стольких людей! Уже и при жизни слабость стоила ему невыразимых мук и душевного разлада. И в заключение ужасная смерть, которая не дала ему возможности загладить свою вину на земле. Но я знаю, чего он хотел. Да, благодарение Богу, я знаю это, и буду стараться снять с его памяти то клеймо, которое налагает на нее подобное подозрение.

– Чтобы произвести скандал на весь город, да, Грета? – дополнила с едкой насмешкой бабушка. – О, как ты ослеплена! Все это теперешний сумасшедший идеализм, который мчится вперед, ничего не видя, не слушая и даже не замечая, что он опрокидывает на своем пути, лишь бы только добиться утверждения своей ложной мечты, своего фантастически превратного сентиментального мировоззрения. Впрочем, как бы ты ни истолковывала слова своего отца, я останусь при мнении, что он сам пожелал набросить покров на темные страницы своей жизни. И он должен был это сделать хотя бы ради нас, я хочу сказать, ради фамилии Маршаль. Мы ничем не заслужили, чтобы по его вине упала тень и на наше безупречное имя, чтобы о нас тоже заговорили в городе и при дворе, и это теперь, когда мы готовимся породниться с высоким кругом! Итак, прежде всего надо помешать распространению слухов о шантаже старого Ленца – злой свет всегда верит дурному, начнутся сплетни, и никакие, даже ясные как день доказательства не помогут. Спастись от этого можно разве что деньгами. Вам, правда, придется поплатиться парой тысяч талеров, но вы дадите отступного с тем, чтобы старый прожектер убрался отсюда подобру-поздорову туда, откуда он, по несчастью, явился к нам.

– А ребенок? Что станется с мальчиком, имеющим равные права с Рейнгольдом и со мной? – воскликнула, сверкнув глазами, Маргарита. – Неужели мы его прогоним из нашего дома, лишив полагающейся ему по праву части наследства, отняв у него имя, с которым он родился? И ты хочешь, чтобы я жила с этой чудовищной ложью на совести? Смогу ли я открыто смотреть в глаза честным людям, сознавая, что пользуюсь крадеными деньгами, что обманом лишила ребенка самого дорогого для человека – уважаемого имени его отца? И ты, бабушка, требуешь этого от меня, твоей внучки?!

– Глупая фантазерка! Поверь мне, этого потребуют от тебя все благоразумные люди, все те, кто дорожит честью и репутацией своего дома.

– Только не Герберт! – воскликнула со страстным протестом молодая девушка.

– Герберт? – резко переспросила с высокомерным удивлением советница. – Ты опять вспомнила детство. Дядя, хочешь ты сказать.

Получив этот выговор, молодая девушка изменилась в лице.

– Ну хорошо, дядя, – поспешно поправилась она. – Он никогда не примкнет к тем бессовестным «благоразумным» людям, никогда, никогда! Я это знаю. Пусть он сам решит.

– Боже сохрани! Не смей ему об этом говорить, пока…

– Пока что, мама? – вдруг спросил ландрат из своей комнаты.

Старуха вздрогнула будто пораженная громом.

– А, ты уже вернулся, Герберт, – смущенно проговорила она, поворачиваясь к двери. – Ты явился так неожиданно.

– Ты ошибаешься. Я давно стою здесь в дверях, только на меня никто не обращал внимания. – И с этими словами он вошел в комнату.

Ландрат был серьезен, даже мрачен, но молодой девушке показалось, что глаза его радостно блеснули при взгляде на нее.

– Я бы скромно удалился, – сказал он матери, – если бы твой жаркий разговор с Маргаритой не касался и меня. Ведь ты знаешь, что я принял на себя выяснение этого дела.

– Что же ты хочешь выяснить, когда сам убедился, что нет никаких законных доказательств? – спросила, трясясь от злости, старая дама. – По мне, так пожалуйста, проливайте свет на это позорное пятно, но чего вы этим достигнете? Тебя, Герберт, я совсем не понимаю! Ведь ясно, что если бумаги и существовали, в чем я сильно сомневаюсь, то они были преднамеренно уничтожены. Пойми, что, раздувая это отвратительное дело, ты совершаешь тяжкий грех против Болдуина.

– Как?! Ты называешь грехом мое желание загладить его вину? – рассердился в свою очередь сын. – Впрочем, мне все равно, хотел ли покойный скрыть свой поступок или нет, я вступаюсь за права живого и не допущу, чтобы его их лишили. Я уже знаю слишком много, чтобы оставить невыясненным «это отвратительное дело», как ты называешь внезапно возникший вопрос. Или ты думаешь, что я соглашусь быть пассивным сообщником тайной вины? Маргарита говорит из…

– Не повторяй мне ее бредней! – закричала советница, с ожесточением отмахиваясь от него руками. – Всякий знает, что праздной девушке достаточно малейшего повода, чтобы разыгралась ее фантазия.

Ландрат обернулся к молодой девушке.

– Не принимай этого близко к сердцу, Маргарита, – сказал он.

– С какой любовью ты ее утешаешь! – насмешливо отозвалась мать. – Ты, кажется, становишься нежным дядей, хотя прежде не чувствовал ни малейшей симпатии к старшей дочери покойной Фанни. Пусть так. Идите оба против меня, которая одна не потеряла головы. Меня вы не убедите, пока я не увижу документов.

– Ты хочешь видеть документы, мама? – спокойно и твердо спросил Герберт. – В Лондоне, вероятно, не сгорели церковные книги.

– О боже! Этим ты хочешь сказать, дядя, что мой отец сам уничтожил бывшие у него бумаги? – воскликнула с каким-то тихим отчаянием Маргарита. – Это неправда! Он этого не делал! Я буду защищать его до последнего и бороться против такого позорного подозрения! В Лондон не понадобится ехать, в этом я твердо уверена, бумаги должны быть здесь, надо только лучше поискать.

– К сожалению, я не могу оставлять тебя в заблуждении, – возразил Герберт. – Мы добросовестно пересмотрели все оставшиеся бумаги, все документы, даже торговые книги, от нашего внимания не ускользнул ни один клочок письма. Я обыскал весь бельэтаж, смотрел и в ящиках столов в парадных комнатах, в которые никогда ничего не клали.

– В парадных комнатах бельэтажа, говоришь ты? – с трепетом спросила Маргарита. – А в комнатах бокового флигеля?

Ландрат посмотрел на нее удивленно:

– Как мне могло прийти в голову искать там?

– В «страшной комнате» красавицы Доротеи, куда столько лет не ступала нога человека, – добавила с ироническим смехом советница. – Ты видишь, Герберт, как логичны и последовательны бывают девичьи рассуждения?

– Я видела, как папа незадолго до своей смерти входил туда, – сказала с внешним спокойствием Маргарита, но голос ее дрожал от внутреннего волнения. – Он тогда заперся там.

– Так пойдемте туда сейчас же! – воскликнул ландрат.

Она сбегала вниз за ключом и, вернувшись через несколько минут, столкнулась с Гербертом в дверях галереи, но он был не один – с ним под руку шла вся окутанная толстыми шалями и платками его мать, которая сказала, бросив насмешливый взгляд на внучку, что тоже желает присутствовать при открытии клада.

Глава 27

Маргарита побежала вперед, чтобы отпереть дверь. Впервые в жизни переступила она этот порог и стала под расписным потолком. Воздух здесь был пропитан слабым запахом увядших цветов, заходящее солнце бросало красноватый свет сквозь пунцовые маки ветхих, но все еще сохранивших свои краски штофных гардин.

В эту дверь проскальзывала, как говорили, «белая женщина» и «за ней проносилась, как фурия, госпожа Юдифь в паутинном одеянии», – добавляли многие, верившие в привидения. Через этот порог пробегала украдкой и девушка в открытых башмачках, отправляясь из великолепной комнаты на чердак пакгауза, пугая жителей дома и заставляя вновь ожить предание о хождении красавицы Доротеи.

Советница, зайдя в комнату, начала махать платком.

– Фи, какой отвратительный воздух! И эта пыль! – воскликнула она возмущенно, указывая на мебель.

Действительно, отливы шелка и бархата, блеск позолоты и великолепных зеркал слабо просвечивали через толстый слой серовато-белой пыли.

– И ты хочешь уверить нас, Грета, что твой отец бывал здесь перед смертью? Говорю тебе, что эта дверь не открывалась много лет! Впрочем, нет ничего удивительного, что тебе привиделось что-то в коридоре – там до ужаса страшно.

Маргарита промолчала, бросив многозначительный взгляд на ландрата. Она указала ему на следы, идущие по пыльному паркету прямо к стоявшему у окна письменному столу.

Герберт раздвинул гардины, и в комнату широкой волной хлынул бледно-золотистый свет солнца и слабо заиграл на перламутровых и металлических арабесках стола.

Это был прекрасной работы письменный стол, над резной доской которого возвышался секретер с дверкой посередине и бесчисленными выдвижными ящичками по обеим сторонам.

Советница, неприятно удивленная, тоже пошла по следу, подняв подол своего платья, остановилась позади сына и внучки и вытянула шею, не в силах скрыть своего волнения.

Ключ легко повернулся в замке под рукой Герберта, и дверца секретера распахнулась. Ландрат отшатнулся, старая дама слегка вскрикнула, а по лицу Маргариты разлилось радостное удивление вместе с глубокой печалью.

– Вот она! – воскликнула девушка с облегчением после напряженного ожидания.

Да, это была та самая чудная женская головка, которая когда-то выглядывала из-за жасмина. То же лилейно-белое невинное девичье личико, те же темно-голубые, сияющие как звезды глаза под тонкими темными бровями.

Только белокурые волосы, ниспадавшие тогда тяжелыми косами на грудь и спину, были завиты и подобраны в высокую пышную прическу, и в их золотистых волнах блестели рубиновые звезды красавицы Доротеи.

Ах вот почему заявил с такой страстью Лампрехт в тот вечер, после отъезда гостей, что эти камни «не будет носить ни одна женщина, пока я жив»! Да, эта «дама с рубинами» была так же любима и оплакиваема, как и первая, та, что являлась привидением в этом доме.

Старый Юстус остался мрачным печальным вдовцом до конца своей жизни, как и его правнук – возбуждавший всеобщую зависть Болдуин Лампрехт.

Какое демоническое влияние могло побудить прекрасную Бланку нарядиться совершенно так же, как ее несчастная предшественница, которая сделала одинаковый с ней рискованный шаг и так же заплатила за него своей молодой жизнью? Одуряющий аромат несся из шкафа: вокруг портрета были уложены высохшие розы, принесенные сюда на медленное увядание.

Перед ним лежал последний маленький букетик, который Маргарита видела тогда в руках отца. Прелестная Бланка, наверное, очень любила аромат роз.

– Портрет еще ничего не доказывает! – воскликнула дрожащим голосом советница, прерывая наступившее молчание. Растроганные Герберт и Маргарита будто онемели.

– Мои предсказания исполняются, Герберт! Ведь это доказывает только, что слабый человек на время попал в сети кокетки!

Не отвечая, Герберт потянул один из выдвижных ящичков, который, однако, не выдвигался.

– Этот секретер, вероятно, устроен так же, как письменный стол тети Софи, – сказала Маргарита и, засунув руку внутрь шкафа, потянула за выступающий узенький деревянный брусок – все ящики левой стороны разом отворились.

В нижних лежали современные дамские украшения вперемешку с разноцветными бантами – конечно, это были реликвии осиротевшего мужа, но один из верхних ящиков был доверху заполнен бумагами. Маргарита слышала, как стоящая за нею бабушка с трудом перевела дух. Потом над плечом девушки появилось старое лицо с тонкими чертами – в нем не было ни кровинки, а глаза так и впились в содержимое ящика.

На перевязанных черной лентой письмах лежал сверху большой конверт, надписанный рукой покойного.

– «Документы моего второго брака», – громко прочел ландрат.

Советница испустила крик негодования.

– Так это правда! – воскликнула она, всплеснув руками.

– Сжалься, бабушка, – умоляюще сказала Маргарита.

– Жалости не надо, Маргарита, – проговорил, сдвинув брови, ландрат. – Я не понимаю, мама, как ты вообще могла желать, чтобы не было этого удостоверения. Ясное как день право мальчика восторжествовало бы и без этих бумаг, и свет все равно узнал бы вскоре о существовании сына от второго брака. Найти эти документы важно было только потому, что они доказывают нам, близким, что Болдуин не хотел жертвовать честью своей покойной жены и ребенка, испугавшись суда высшего общества.

– Я это знала! – воскликнула с сияющими глазами Маргарита. – Теперь я спокойна.

– А я нет! – обиделась старая дама. – Этот скандал отравит последние годы моей жизни. Но было бесчестно с его стороны заставлять нас участвовать в этой возмутительной комедии! А я-то еще расхваливала его при дворе! Мне одной он был обязан тем уважением, которым там пользовался. И как же будут теперь смеяться над «недальновидной Маршаль», которая, ничего не подозревая, ввела в высший круг зятя Ленца! Я опозорена навеки! Я теперь не смогу больше показаться при дворе! О, зачем я решилась поселиться в доме торгашей! На этот дом будут скоро показывать пальцами, а мы, Маршали, живем в нем, и ты, первый чиновник в городе, тоже. Прошу тебя, Герберт, не делай только равнодушной мины! – вдруг набросилась она на сына. – Ты можешь дорого заплатить за свое хладнокровие! Неизвестно, какие последствия будет иметь лично для тебя эта грязная история.

– Я сумею их перенести, мама, – перебил он ее с невозмутимым спокойствием. – Болдуин…

– Замолчи! Если в тебе есть еще хоть искра сыновней любви, не произноси этого имени! Я не желаю его больше слышать, не хочу, чтобы мне напоминали о том, кто нас так жестоко обманул! Вероломный!

– Остановись! – воскликнул Герберт, поддерживая бледную Маргариту, которая схватилась за край стола, чтобы не упасть. – Ни слова больше, матушка! – На лбу его напряглись жилы, он говорил гневно, но в голосе слышалась глубокая скорбь. – Если ты так безжалостно, с таким невероятным эгоизмом отрекаешься от Болдуина и, следовательно, от сироты, его дочери, то я буду ее защитником и не потерплю, чтобы было произнесено еще хоть одно злое слово, причиняющее страдание ей, еще не оправившейся от своей утраты! Но и Болдуина я не позволю тебе больше позорить! Да, он был слаб, его нерешительность была недостойна мужчины, и я ее не понимаю, но перед нами обстоятельства, смягчающие его вину. Ты сама убедительнейшим образом доказываешь в эту минуту, какая поднялась бы вокруг него буря, если бы он мужественно и открыто заговорил в надлежащее время. Его прельстила возможность войти в исключительный круг, где его приняли с распростертыми объятиями, и с каждым шагом он все больше запутывался в неестественных противоречиях. Скажу больше: чтобы стать в открытую оппозицию к тебе и тем, кто разделяет твое мнение, и, отрекшись от всех предрассудков, следовать только естественному влечению сердца, надо иметь немалое мужество. Этот случай в нашем семействе должен был бы открыть тебе глаза и показать, к чему приводит гнет узких взглядов, отрицание всякого здорового, природного человеческого чувства: к скрытым душевным мукам, которые лишают человека сил, ко лжи и обману, иногда даже к преступлению. Часть вины Болдуина падает и на современное общество – не один он играл комедию.

По мере того как Герберт говорил, советница все дальше отходила от него, казалось, она хотела этим показать, как велика была та пропасть, которая образовалась между матерью и сыном вследствие разницы во взглядах. Крепко сжав губы, она направилась к двери и там еще раз обернулась.

– Я не возражу ни слова на то, что ты мне говорил, – сказала она дрожащим от гнева голосом. – С моими принципами я до сих пор кое-как прожила на свете, они лучшая часть меня самой, моя гордость, с ними я живу и умру! Но ты будь осторожен. Это кокетничанье с современным, лишенным всяких принципов либерализмом несовместимо с твоим положением. Но что я говорю! К чему мне давать советы? Это даже бестактно с моей стороны. Ведь в Принценгофе и перед их высочествами ты, понятно, не позволишь себе высказывать подобные взгляды.

– С дамами в Принценгофе я не считаю нужным говорить о политике, а герцог вполне знает мой образ мыслей, я никогда его перед ним не скрывал, – совершенно спокойно возразил ландрат.

Советница ничего больше не сказала, только тихо и недоверчиво засмеялась, вышла из комнаты и притворила за собой дверь.

Маргарита между тем отошла к ближайшему окну, испуганно высвободившись от поддерживающей ее руки.

– Ты из-за нас поссорился с матерью. – Ей это было горько, и губы ее скорбно подергивались.

– Не стоит огорчаться, – возразил ландрат, все еще не в силах справиться с охватившим его раздражением. – Успокойся же! – прибавил он с нежной заботливостью. – Мы помиримся. Мать образумится, она вспомнит, что я всегда был хорошим сыном, хотя имею собственный взгляд на многие вещи.

Он взял документы и рассмотрел их.

– Теперь пойду в пакгауз, – сказал он. – Всякое промедление было бы грехом перед стариками. Мне предстоит завидное дело! Но спрошу тебя еще: вполне ли ты уяснила себе, что будет, когда явится третий и вступит в равные права с вами, избалованными единственными наследниками? Когда мальчик из пакгауза будет признан потомком тех, чьи портреты смотрят со стен вашего дома, тех предков, которыми ты так гордишься? Сегодня ты стремилась выяснить это дело, чтобы снять постыдное подозрение с памяти своего отца.

– Да. Но вместе с тем я ратовала и за права маленького брата. С радостью открою я ему свои объятия. Он даст смысл моей жизни. Я буду иметь право думать и заботиться о нем, буду хранить его как вверенное мне отцом сокровище. Для этого стоит жить!

– Разве твоя молодая жизнь так бедна надеждами, Маргарита?

Она бросила на него мрачный взгляд.

– Мне не надо твоего сострадания. Жалок только тот, кто не умеет довольствоваться своей судьбой, – упрямо возразила она.

– Ну, дай Бог, чтобы когда-нибудь не рухнул твой прекрасный глиняный пьедестал! – По его губам скользнула легкая усмешка, но она ее не заметила, глядя через его плечо во двор. – Я не хотел тебя обидеть. Боже сохрани! Мы были с тобой сегодня так во всем согласны, но кто знает, что будет завтра, а потому дай мне, как другу, руку на прощание.

Он протянул ей руку, она вложила в нее свою, но не пожала его руку, не пошевелила даже пальцами.

– О, как холодно, как оскорбительно холодно… Что делать, старый дядя должен уметь переносить всякую неприятность, на то он и умудрен годами, – проговорил он с добродушным юмором, выпуская ее руку. Потом задвинул на место деревянный брусок, запер шкаф и взял ключ себе. – На этих днях я попрошу снова дать мне ключ от этой комнаты, – сказал он. – Я уверен, что в письменном столе есть еще многое, что поможет нам поскорее закончить это дело. Ты не оставайся здесь долго, Маргарита. Я по себе чувствую, как ты замерзла.

Сказав это, он вышел. Маргарита медлила уходить. Стоя у окна, она смотрела во двор. Ей не было холодно, было даже приятно, что ледяной воздух освежает ее разгоряченную голову.

У колодца во дворе стояла Бэрбэ, наливая воду в ведро. Суеверная старуха еще не подозревала, что история «дамы с рубинами» закончена навсегда. Да, эта загадка, много лет висевшая черной тучей над домом Лампрехтов, была разрешена.

Маргарита взглянула через двор на отягощенные снегом липы, и ей вспомнилось, как из-за раздвинувшихся пестрых шелковых гардин показалось белое лицо. А теперь она сама стояла здесь, наверху, и знала, что этим привидением была прелестная Бланка, являвшаяся в виде закутанной в покрывало белой женщины.

Как велико должно было быть очарование этой благоухающей, как роза, девушки, если даже человек зрелого ума, уже немолодой, гордый хозяин фабрики, отец Маргариты, был покорен! Что был тогда в сравнении с ним длинный гимназист выпускного класса со своим румяным юношеским лицом!

Теперь, конечно, совсем другое дело. Все изменилось. Перед ним все заискивали, и даже знатная красавица, племянница герцога, желала выйти за него замуж.

Маргарита вздрогнула, вдруг увидев, как он быстрыми шагами направлялся по двору к пакгаузу.

Он поднял голову и кивнул ей. Бэрбэ оглянулась, ведро выскользнуло из ее рук, и вода разлилась по деревянной крышке колодца. Словно обратившись в соляной столб, стояла старая кухарка под страшным окном, в котором, как в раме, виднелось молодое, полное жизни лицо девушки.

Задернув занавески, Маргарита отошла от окна. И в комнате опять стало сумрачно, лишь красноватый отблеск слабого света на стенах придавал таинственный вид играющим на потолке толстощеким кудрявым амурам. В разные времена они так же плутовато смотрели на двух прелестных женщин из дома Лампрехтов, как теперь из-за гирлянд цветов и прозрачных облаков поглядывали на стоящую под ними взволнованную девушку.

Темноволосая красавица простилась здесь со своими грезами, девушка с золотистыми косами увидела здесь зарю своей любви… Обеим выпала на долю ранняя смерть. Им был дан только один год счастья, но разве это короткое время не могло быть вознаграждением за долгую жизнь, полную отречения?

Молодая девушка заломила руки – опять пробудились в ней те мучительные мысли и чувства, с которыми она так отчаянно боролась.

Она как-то похвалилась, что надеется на свой здравый ум. Эти слова нельзя было отдать на осмеяние, она должна их оправдать, хотя бы от этого разбилось ее сердце.

У нее теперь были новые обязанности, так неужели строгое выполнение долга не сможет наполнить ее жизнь? Или ей необходимо беспредельное счастье?

Заперев дверь красной гостиной, она пошла по галерее.

Когда наступил вечер и во всех коридорах и углах дома стало темно, домашние кобольды[9] начали перешептываться, и было о чем: старинный род «тюрингских Фуггеров» получил нового представителя – около жалкого увядающего побега, последнего отростка старого корня, внезапно появился здоровый, полный сил маленький потомок. И все купцы на портретах, все еще стоявших рядами у стен коридора, могли им гордиться, так как он был действительно их плотью и кровью – такой же красивый и сильный, как и все они при жизни.

А он, подающий большие надежды наследник сидел между тем в пакгаузе на коленях старого деда около постели выздоравливающей бабушки, и глаза стариков сияли от счастья. Горе и душевные муки остались позади, и, несмотря на то что с низкой крыши свешивались блестящие сосульки и окна были занесены снегом, по комнате разливалось живительное весеннее тепло.

В кафельной печи весело трещал огонь, лампа мягко освещала любимую привычную обстановку, и старики опять, после долгой неопределенности, чувствовали, что они дома и им не нужно никуда уходить со своим изгнанным внуком.

Но в главном доме буря последнего события улеглась не так скоро. Советница заперлась у себя в комнате и никого не впускала. Прислуга качала головой, говоря о старой даме, которая вернулась наверх «полная желчи и яда и злая, как черт». Приказав подать ужин одному ландрату и обозвав попугая «противным крикуном», она прошла в спальню и заперлась там на задвижку.

Бэрбэ тоже думала, что не переживет сегодняшнего дня, считая себя ни на что не годной женщиной, недостойной того, чтобы ей светило солнце.

Вне себя от ужаса вернулась она час назад от колодца и шепнула тете Софи, что она видела фрейлейн Гретхен живехонькую и одну-одинешеньку у окна «комнаты привидений».

Ну и получила же она нагоняй за свое жалкое суеверие! Тетя Софи так намылила ей голову, что она этого не забудет до конца своей жизни. О, как глупа и слепа старая Бэрбэ! Она приняла милую Гретхен за «даму с рубинами» и подняла своим криком на ноги весь дом и натравила на сестру злючку, что сидит в конторе. Ох, и наговорил он ей!

Нет, она действительно не стоила того, чтобы милосердный Бог позволил на нее светить солнцу, и теперь она, кажется, готова откусить себе язык, только бы не проронить ни слова о чертовщине там, в коридоре. Она размышляла так, сидя на кухонной скамейке, и горько плакала, закрывшись фартуком.

Маргарита и тетя Софи ходили между тем взад-вперед по общей комнате. Девушка, обняв тетку, рассказывала ей о перевороте, совершившемся в родительском доме. В комнате было темно, зажженную лампу вынесли, так как никто не должен был видеть, что тетя плакала – такую сентиментальность она позволяла себе чрезвычайно редко. Но разве не жаль было, что человек ходил около нее девять лет, скрывая свои душевные муки? А она беззаботно радовалась жизни, не подозревая, что в доме разыгрывается подобная драма!

И ребенок, милый, чудный мальчик, никогда не переступал порога отцовского дома, никогда не ел за отцовским столом – сердце Болдуина должно было обливаться кровью!

– Боже, чего только не делают люди, чтобы занять высокое положение! – сказала она в заключение, вытирая слезы. – Господь создал их безоружными и мирными, но они оттачивают свои языки, как острые ножи, заковывают сердца в железные панцири, чтобы на земле никогда не было мира.

Конторы буря еще не коснулась. Молодой строгий хозяин сидел за книгами и считал. Он и не воображал, что маленькая ручка постучится в дверь этой комнаты и ненавистный мальчишка из пакгауза потребует, чтобы его впустили, дали ему место и голос, и потребует этого по праву.

Глава 28

Советница и на другой день не перестала сердиться, никого не желала видеть. К ней входила только горничная, и когда ландрат, возвратившись в двенадцать часов со службы, попросил позволения войти, ему отказали, так как нервы старой дамы были еще слишком расстроены и ей был нужен покой. Он пожал плечами и больше не пытался нарушить добровольное заточение своей матери.

Немного погодя он сошел вниз, в бельэтаж, в ожидании лошади, которую велел для себя оседлать.

Маргарита была одна в предназначенных для дедушки комнатах, где заканчивала уборку. Ей надо было еще засветло ехать в карете в Дамбах, чтобы завтра утром возвратиться вместе с дедушкой.

Они уже сегодня виделись с Гербертом. Он побывал рано утром в пакгаузе, принес ей поклон от маленького брата и успокоил насчет больной, которой нисколько не повредило вчерашнее потрясение, напротив, доктор нашел, что она быстро идет на поправку.

Теперь Герберт пришел, чтобы посмотреть, как она тут все устроила. Маргарита поставила красивый старинный, принадлежащий Лампрехтам шахматный столик под полку для трубок. Ландрат оглядел от двери уютную комнату.

– Ах, как здесь хорошо! – воскликнул он, подходя ближе. – Наш больной не пожалеет о своем уединенном павильоне. Я рад, что он наконец поселится с нами. Мы будем вместе ухаживать за ним и заботиться о его удобствах и здоровье. Да, Маргарита? Это будет прекрасная жизнь!

Она стояла, отвернувшись, поправляя складки портьеры.

– Для меня нет ничего приятнее, чем быть с дедушкой, – отвечала она, не оборачиваясь. – Но маленький брат теперь тоже имеет на меня права, и привыкнет ли к нему так скоро старик, чтобы переносить его присутствие, – это еще вопрос. Так что мне придется делить свое время между ними обоими.

– Совершенно справедливо, – согласился ландрат. – Однако надо выяснить еще одно. Ничего не может быть естественнее, чем-то, что молодые стремятся к молодым, и мы, двое стариков – мой добрый отец и я – не можем требовать, чтобы ты жертвовала нам все свое время. Но не найдешь ли ты возможность уделять нам иногда вечерком часок-другой для беседы, а? Ты согласна?

Она обернулась к нему с легкой улыбкой, а он уже взял со стола цилиндр, и его незастегнутое пальто позволило увидеть безупречно сшитый элегантный фрак.

Он заметил ее удивленный взгляд.

– Да, сегодня мне предстоит много дел. Во-первых, я должен сообщить отцу о переменах, произошедших в вашем семействе, а во-вторых… – Он приостановился на минуту и прибавил поспешно с внезапной решимостью: – Ты первая слышишь это от меня, даже мать моя еще ничего не знает – я еду на обручение в Принценгоф.

Она побледнела как полотно и невольно схватилась за сердце.

– Так я могу наперед пожелать тебе счастья? – почти беззвучно проговорила она.

– Нет еще, Маргарита, – удержал ее Герберт, и на лице его внезапно выразилось глубокое волнение, однако он быстро овладел собой. – Сегодня вечером я заеду на обратном пути в Дамбах, и ты увидишь своего дядю счастливым.

Ландрат сделал прощальный жест рукой и поспешно вышел. Не прошло и нескольких минут, как он уже ехал по рынку.

Маргарита осталась неподвижно стоять у окна. Судорожно прижав к груди руки, смотрела она на простиравшееся над рынком небо, покрытое серыми тучами.

Кровь будто остановилась в ее жилах, и она почувствовала смертельную усталость, словно ее поверг на землю какой-то удар. Вот до чего она дошла…

Несколько месяцев назад мир казался ей слишком тесным, и в своей гордости, молодом веселье и стремлении к свободе она не признавала никаких оков, а теперь в ее жалком уме преобладала одна мысль и ее бедное сердце беспомощно корчилось в прахе, будто отданное на осмеяние тем, кто охотно пресмыкается по земле и ненавидит и преследует людей с гордой душой.

Но свет не должен знать о мучивших ее мыслях, о ее сердечной ране. Сколько людей хранили всю жизнь и уносили с собой в могилу тайну, о которой никто не подозревал! И она постарается найти в себе силы для такого подвига, научится спокойно смотреть в глаза, имеющие над ней такую власть. Чего бы это ей ни стоило, она будет ласкова с ненавистной красавицей, будет бывать в доме, где ее высокородная тетушка станет полновластной хозяйкой.

Через некоторое время Маргарита спустилась в общую комнату и начала собираться в Дамбах. Тетя Софи ворчала, что она не выпила кофе и не притронулась к пирогу, специально испеченному для нее смущенной Бэрбэ, но молодая девушка вряд ли слышала то, что ей говорили. Она молча завязывала ленты шляпы, потом вдруг обняла тетю Софи за шею, внезапно почувствовав страстное желание, как в детстве, найти убежище на груди тетки и рассказать ей на ухо все, что волновало сердце, – любящая воспитательница всегда умела ее успокоить.

Но нет, не надо поддаваться слабости – тетя не должна знать, что она несчастна, это причинит ей боль.

Итак, не проронив ни слова, Маргарита села в карету и, выехав из города, опустила окно. С юга в лицо дул легкий ветерок, который растапливает своим дыханием неподвижный лед, по-текущий вскоре потоком слез, освобождает деревья и кусты от тяжелого снежного покрова, пробуждает в природе жизнь и движение, оживляет и сердце человека. Начиналась оттепель.

Мягкие сумерки спускались на землю. Жесткие, резкие тени слились в однообразном нежно-сером свете, и на этом фоне тут и там вспыхивали отдельные огоньки деревенских домиков.

Направо, под старыми ореховыми деревьями, словно жемчужная цепь, сияли слабым золотистым блеском окна Принценгофа – то горели обручальные свечи.

Маргарита вжалась в угол кареты и, только когда кучер свернул на дорогу к фабрике и Принценгоф остался позади, подняла глаза, робко и нерешительно, как боязливый ребенок, который хочет удостовериться, что страшное видение исчезло.

Дед приветствовал ее радостным восклицанием. При звуке его сурового, но такого милого голоса она приободрилась и постаралась непринужденно с ним поздороваться. Однако и старик был сегодня как-то по-особенному серьезен. Между его бровями залегла мрачная, гневная складка. Он даже не курил, и когда внучка сняла шляпу и тальму, снова заходил по комнате.

– Кто бы мог подумать, майский жучок? – воскликнул он, внезапно останавливаясь перед нею. – Дураком, доверчивым дураком был твой дедушка, что ничего не видел. А теперь, когда с ясного неба неожиданно грянул гром, приходится хлопать глазами и на все соглашаться, как будто всего этого следовало ожидать.

Маргарита молчала, не поднимая головы.

– Бедняжка, какой у тебя расстроенный вид, – сказал он, положив ей руку на голову и поворачивая ее лицом к лампе. – Да и немудрено: пережить вторично тяжелое горе… Это перевернуло и меня, старика. А ты его скрываешь и молча переносишь все! Герберт говорит, что ты помогала ему как мужественный товарищ.

Вспыхнув, она взглянула деду в лицо – казалось, что он внезапно разбудил ее от сна.

Он говорил об открытии семейной тайны, а она думала, что его гнев был вызван помолвкой Герберта. Вот до чего она дошла! Ею настолько овладела мысль о происходящем сейчас в Принценгофе, что все остальное было забыто.

– Послушай, дитя мое! – начал он снова. – Скоро нам не будет житья от сплетен в этом захолустье. Кумушкам теперь по горло работы, и меня удивит, если они не выйдут на рынок, чтобы растрезвонить о пикантной истории в доме Лампрехтов. Все это еще ничего. Я никогда не обращал внимания на то, что говорят в нашем городе, да и со всем этим происшествием можно бы примириться. Одного я не могу перенести и простить, черт возьми! – это трусости и жестокости, с которой отец отрекся от своего ребенка и…

– Дедушка! – с мольбой прервала его Маргарита, закрывая ему рот рукой.

– Ну-ну, не буду, – проворчал он, убирая со своих усов холодные пальчики. – Ради тебя, Гретель, не скажу больше ни слова. К чему отравлять тебе жизнь ненужными советами и докучливыми нравоучениями! Ты, конечно, лучше меня знаешь, что вам предстоит загладить вину перед мальчиком, который упал как снег на голову, а также перед беднягой стариком Ленцем. Не понимаю, как мог он не вмешаться в эту историю и не потребовать с самого начала от того, ну да, от твоего отца, признания прав мальчугана! Разве что художнику, одаренному кроткой поэтической душой, незнакомо чувство негодования.

Жена фактора приготовила прекрасный ужин, но Маргарита не могла есть. Она накладывала кушанья деду и оживленно разговаривала с ним, а после ужина набила ему трубку, потом уложила его книги в сундучок и приготовила все к завтрашнему отъезду. Бегая взад-вперед по лестнице, она вдруг остановилась у окна темной комнаты на верхнем этаже и прижала руки к готовому вырваться из груди сердцу.

Высокие, ярко освещенные окна Принценгофа казались такими близкими, сияя во мраке ночи, что остаток самообладания, которым молодая девушка вооружилась в присутствии деда, покинул ее при этом зрелище. Из груди ее вырвался стон отчаяния, она бросилась на стоящий поблизости диван и зарылась лицом в подушки. А перед ней проносились картины, от которых она хотела спастись.

Она видела веселых, счастливых людей в благоухающих цветами ярко освещенных комнатах маленького замка. Впереди всех была невеста – белокурая красавица, которая ради любви забыла о своем высоком происхождении и меняла знатное имя на имя чиновника. И рядом с нею был он… Маргарита вскочила и выбежала из своей комнаты.

Внизу, на своем обычном месте в углу дивана сидел советник.

Он, по-видимому, успокоился, так как читал газету и курил набитую внучкой трубку.

Маргарита взяла тальму.

– Я пойду подышу свежим воздухом, дедушка, – крикнула она ему уже от двери.

– Пойди, дитя мое, – сказал он. – Южный ветер снимает ледяную кору с природы и благотворно действует на все живые существа.

Выйдя из дому, она пошла мимо замерзшего пруда, покрытого таким глубоким снегом, что его едва можно было отличить от дороги.

Огни на фабрике давно погасли, во дворе было тихо, и только злая цепная собака выскочила с громким лаем из конуры, когда молодая девушка проходила ворота. В поле гудел весенний ветер, обещающий с наступлением ночи превратиться в бурю; непокрытые волосы Маргариты разлетались от его теплого и влажного дуновения, которое приятно ласкало ее лицо.

Было очень темно, на небе не виднелось ни одной звездочки; тяжелые низкие тучи нависли над землей, готовые разразиться теплым дождем.

Этот дождь разрушит оковы природы, благодатные слезы потекут с ветвей на грудь матери-земли и снимут белый саван с ее лица.

О, если бы можно было выплакать свое горе и не смотреть сухими пылающими глазами на полный невыразимой скорби жизненный путь!

Куда она шла? Она устремилась на свет, тот губительный огонь, который убивает ночную бабочку, обжигая ей крылья. И если бы из окон того дома, куда ее влекло, вырвалось навстречу ей всепожирающее пламя, она и тогда не смогла бы остановиться и неудержимо понеслась бы на верную смерть.

Она почти бежала по дороге через поля. Скрип плотного снега под ее ногами был единственным звуком, нарушавшим ночное безмолвие, но, когда она свернула с тракта и перед ней открылись обширные цветники Принценгофа, ветер донес до нее из замка несколько громких аккордов.

Вероятно, за роялем сидела невеста. Это не была, конечно, святая Цецилия с вдохновенным лицом – своими роскошными формами и ярким румянцем она напоминала скорее рубенсовских женщин; ее густые светлые волосы блестели при свете люстр и красивые пальцы скользили по клавишам. Но нет, эти пальцы не могли извлечь из инструмента таких изумительных звуков: Элоиза фон Таубенек играла дурно и без души, что доказала еще так недавно!

Но кто же был этот невидимый музыкант, очевидно, принимавший участие в сегодняшнем празднике? Бурное ликование и восторг слышались в его исполнении.

Из окон северного фасада лился яркий свет. Обширная лужайка, пестревшая летом клумбами цветов, лежала теперь однообразным белым полем вплоть до шпалер с розами, отделявших его от вымощенной площадки перед домом, на которой снег лежал тонким слоем, так как его постоянно счищали. Маргарита дошла сюда, не встретив ни души.

Теперь, умерив шаг, она подошла к окнам. Зачем? Что было ей тут нужно? Она не отдавала себе в этом отчета – ее гнала сюда таинственная сила, как гонит буря оторвавшийся лист. Она должна была бежать сюда, хотя знала, что вид счастливой пары разобьет ей сердце.

В зале, где стоял рояль, шторы были опущены, за их прозрачной тканью не было заметно никакого движения – по-видимому, все неподвижно слушали игру. Но три окна соседней комнаты, близ которой остановилась молодая девушка, не были занавешены. Яркий свет люстр лился через оконные стекла и заставлял выступать из глубины комнаты висевшие на стенах княжеские портреты. Это была столовая, здесь проходил обед после помолвки, и теперь два лакея убирали со стола, рассматривая на свет неполные бутылки и допивая оставшееся в рюмках вино.

Заключительные аккорды музыкальной пьесы давно смолкли, а Маргарита все стояла около одной из низкорослых шаровидных акаций, которые через определенные промежутки прерывались шпалерами роз. Ветер отбросил ей волосы со лба и висков и осыпал ее хлопьями снега, падавшими с жестких ветвей деревца. Но она этого не чувствовала. Сердце ее стучало как молот, дыхание сдавливалось в груди, а горящий взгляд безостановочно блуждал по всем незанавешенным окнам – в каком-то из них должна же была наконец показаться счастливая пара.

Какое безумие стоять здесь в бурю и непогоду и ждать смертельного удара!

Вдруг на противоположном конце дома отворилась дверь, из слабоосвещенных дверей вышел мужчина и стал спускаться с низкого крыльца, между тем как дверь за ним запирали.

Застигнутая врасплох девушка на минуту как бы окаменела от испуга. Шпалера роз мешала броситься через лужайку и скрыться в темноте поля, но и до нее ей надо было прежде пробежать всю длинную, ярко освещенную площадку перед домом. Однако выбора не было – она уже была замечена и только быстрота ног могла спасти ее от неизбежного унижения. И Маргарита помчалась по площадке, достигла проезда к западному крылу замка и бросилась в поле.

Ветер подхватил ее и понес, как снежинку, облегчая бег, но ни он, ни быстрота ног не могли спасти девушку – шаги преследующего ее мужчины все приближались. Дорога стала скользкой, девушка поскользнулась, упала на одно колено и в ту же минуту с невыразимым ужасом почувствовала, как ее обхватила и подняла сильная рука.

– Наконец-то ты мне попалась, насмешница! – воскликнул Герберт, обнимая и другой рукой задыхающуюся и трепещущую всем телом девушку. – Посмотрим, как ты теперь от меня вырвешься. Я тебя не выпущу добровольно. Неосторожно попавшая в мои сети насмешница по праву принадлежит мне. Неужели это действительно ты, Маргарита? А пришла-таки «в дождь и в бурю», – продекламировал он дрожащим от едва сдерживаемого ликования голосом.

Напрасно старалась она высвободиться, он только крепче прижимал ее к себе.

– О боже, я хотела…

– Знаю, чего ты хотела, – прервал он почти со слезами сказанные слова. – Ты хотела первая поздравить дядю и для этого бежала в бурю и непогоду по пустынным полям, забыв даже накинуть теплый платок на свою безумную головку, – так велико было твое рвение. И, тем не менее, ты прилетела напрасно: ты не сможешь выполнить это, если не захочешь вернуться со мной в замок поприветствовать принца Альберта фон X. и его невесту. Ты, вероятно, помнишь, что нельзя входить в гостиную с такими растрепанными кудрявыми волосами.

Она наконец вырвалась из его объятий.

– Ты опьянел от счастья, – остановила она его скорбным голосом. – Но это жестокая шутка.

– Успокойся, Маргарита! – сказал он ласково и серьезно, взяв ее за руку и опять насильно привлекая к себе. – Я не шучу. После долгих надежд и ожиданий с высочайшего согласия герцога фрейлейн фон Таубенек объявлена наконец невестой принца фон X., и я могу теперь признаться, что играл в этом деле роль посредника. Красная камелия, которой меня наградили, была знаком благодарности за мои старания, увенчавшиеся успехом. Итак, ты сильно ошибалась, но в твоих в словах есть доля правды. Я действительно опьянел! Я торжествую! Ведь счастье всей моей жизни само бросилось в мои объятия! Ты пришла в «бурю и дождь», тебя гнала безумная ревность – я давно ее в тебе заметил. О, ты все та же прямолинейная, правдивая Грета, которую не смог испортить светский лоск! Попробуй отрицать, если сможешь, что ты любишь меня.

– Я и не отрицаю этого, Герберт!

– Слава Богу, наконец-то похоронен старый «дядя»! И ты с этих пор не моя племянница, а…

– Твоя Грета, – сказала она слабым голосом, обессиленная счастьем, внезапно свалившимся после горя.

– Моя невеста! – закончил он торжественно. – Теперь ты понимаешь, почему я отказался быть твоим опекуном?

Он уже давно стоял, закрывая ее от ветра, а теперь наклонился и нежно поцеловал в прохладные губы, потом снял с шеи шелковый шарф и заботливо повязал им ее непокрытую голову.

Они быстрыми шагами направились к фабрике. Дорогой он рассказал Маргарите, что дружен с университетских времен с молодым князем фон X., который всегда любил его и доверял ему. Полгода назад младший брат князя, увидев красавицу Элоизу фон Таубенек при дворе ее дяди, воспылал к ней глубокой страстью. Она ответила взаимностью, дядя ее, герцог, благосклонно отнесся к этой любви, но князь – брат влюбленного юноши – решительно воспротивился их браку, потому что молодая девушка была незаконнорожденной. Герцог посвятил Герберта в эту тайну и поручил ему посредничество, а что ему удалось привести дело к желанному концу, доказывает сегодняшнее празднество в Принценгофе.

– Слышала ли ты чудесную игру на рояле? – спросил он в заключение.

Она утвердительно кивнула.

– Это жених выражал свое счастье и восторг. Завтра мирный город будет поражен и взволнован этим событием. При обоих дворах соблюдалось строжайшее молчание, понятно, что и я строго хранил эту тайну. Знает о ней только мой отец, так как я не мог допустить, чтобы его смутила распространявшаяся нелепая басня о моем сватовстве к фрейлейн фон Таубенек. Но с тобой мне надо было свести счеты! Ты называла меня отъявленным злодеем, говорила оскорбительные колкости насчет моего вожделения герцогской милости. Я был в твоих глазах одним из тех бессовестных карьеристов, которые стремятся к высокому положению за счет других, не спрашивая себя, способны ли они занимать ответственный пост. Да и мало ли что еще ты говорила в таком роде! Что мне на это скажешь?

– Очень многое! – ответила она, и если бы было не так темно, он мог бы видеть заигравшую на ее губах милую лукавую улыбку, которая удивила и восхитила его при первом свидании со «своевольной Гретой» после долгой разлуки.

– Кто заставил меня поверить, что ландрат Маршаль ищет руки племянницы герцога? Не ты ли сам? Кто зажег в сердце бедной девушки пагубный огонь ревности и намеренно раздувал его до яркого пламени? Ты, один ты! И если я могла сначала поверить, что ты любишь настоящей, глубокой любовью красивую, но равнодушную Элоизу, то только благодаря моему уважению к твоему нравственному превосходству. Но потом решила, вместе со злым светом, что белая рука герцогской племянницы нужна тебе, чтобы с ее помощью подняться на ту высоту, куда ты стремишься, и занять министерский пост. Только просить прощения я у тебя не буду – мы квиты! Ты блестяще отомстил за себя, принудив бедную девушку ночью, в тумане, совершить «паломничество в Каноссу»[10].

Он тихонько засмеялся.

– От этого я не мог тебя избавить, хотя и страдал вместе с тобой. Но, признаюсь, мне доставляло необычайное наслаждение наблюдать, как шаг за шагом ты приближалась ко мне. Однако довольно борьбы, отныне между нами будет мир, блаженный мир!

Он обнял ее, и они быстро пошли вперед.

Глава 29

Наутро мирный городок Б. всполошился, как от внезапного барабанного боя: из уст в уста передавался слух о помолвке в Принценгофе. Обыватели просто из себя выходили из-за того, что никто не имел об этом ни малейшего представления: даже дамский кружок, монополией которого было бесспорное чутье и соображение в подобных делах, на этот раз оказался непростительно слеп.

Горничная советницы поспешила донести эту только что услышанную тревожную новость до старой дамы при ее пробуждении.

– Вздор! – воскликнула та презрительно, однако сразу же вскочила и уже через несколько минут в капоте и ночном чепце стояла перед сыном. – Что это за глупые басни разносят из дома в дом булочники и торговки про Элоизу и принца X.? – спросила она, держась за ручку двери.

Герберт вышел из-за письменного стола и подал матери руку, чтобы ввести ее в комнату, но она его оттолкнула.

– Оставь, – сказала она резко. – Я вовсе не намерена здесь оставаться, а желаю только знать, как мог возникнуть такой нелепый слух?

Он ответил не сразу. Хотя мать и была кругом виновата, ему было жаль ее – теперь ей приходилось пить горькую чашу до дна.

– Милая мама, люди говорят правду: вчера действительно состоялась помолвка фрейлейн фон Таубенек с принцем X.

Дверная ручка выскользнула из руки, и советница едва устояла на ногах.

– Так это правда? – проговорила она, задыхаясь и проводя рукой по лбу, будто чувствуя, что мысли ее путаются. – Правда? – повторила она и, бросив молниеносный взгляд на сына, всплеснула руками, разразившись истерическим смехом. – Ловко же тебя провели!

Он сохранял полное спокойствие.

– Меня не провели, я сам устроил эту свадьбу, – возразил он без малейшего раздражения и кратко изложил ей суть дела.

По мере того как он говорил, она все больше от него отворачивалась, злобно покусывая губы.

– И все это я узнаю только теперь? – спросила старая дама через плечо дрожащим голосом, когда он замолчал.

– Могла ли ты пожелать, чтобы твой сын разболтал вверенную ему тайну? Я боролся с твоим заблуждением, как мог, несколько раз объясняя тебе, что совершенно равнодушен к фрейлейн фон Таубенек и что никогда не женюсь без любви. Но на все мои уверения ты отвечала таинственной улыбкой и пожатием плеч.

– Потому что, видя, как Элоиза преследовала тебя своими взглядами и…

Он покраснел, как девушка.

– Я-то тут был ни при чем, и ты не можешь сказать, что я отвечал ей тем же. Фрейлейн фон Таубенек – красивая девушка и знает об этом, ну вот и кокетничает со всеми. Такие взгляды ничего не значат, ни к чему не обязывают и не производят на меня никакого впечатления. Но ты-то должна знать, что это не более чем легкий забавный флирт, который многие считают позволительным. Несмотря на все это, фрейлейн фон Таубенек будет хорошей женой – порукой в этом ее необыкновенное душевное спокойствие.

Дверь захлопнулась, и старая дама с бледным расстроенным лицом опять скрылась в своей спальне. Час спустя горничная была послана в модный магазин, а кухонный работник с шумом стаскивал с чердаков чемоданы и баулы – госпожа советница уезжала к сестре в Берлин.

И когда около полудня в город прибыл советник и восходил под руку с сыном по лестнице лампрехтовского дома, навстречу ему спускалась его жена в шубе и шляпе, чтобы ехать с прощальными визитами. Всем знакомым она говорила, что давнишнее горячее желание послушать хорошую оперу и концерты непреодолимо влечет ее в Берлин. При этом она слегка касалась события в Принценгофе, но говорила о нем с улыбкой, как о давно известном ей деле, которому должны искренне радоваться все добрые люди. Более близким знакомым она шептала на ухо, что вполне понимает первоначальное сопротивление князя X. – не всякий согласится ввести в свое семейство дочь бывшей балерины. С ее отъездом тишина и мир воцарились на несколько дней в старом купеческом доме, но вслед за тем опять разразилась буря, которая потрясла его обитателей.

Рейнгольд должен был наконец узнать об изменениях в семейных отношениях. Старый советник и Герберт сообщили ему об этом с величайшей осторожностью, но все равно это открытие произвело действие внезапно разорвавшейся бомбы.

Рейнгольд пришел в страшную ярость, кричал, топал ногами и жестоко обвинял своего покойного отца. Однако его страстный протест нисколько не помог и он должен был в конце концов покориться обстоятельствам.

С тех пор Рейнгольд еще больше отдалился от семейства. Даже обедал один в своей комнате из боязни встретить когда-нибудь в столовой маленького брата, потому что с «этим мальчишкой» он решил никогда в жизни, даже если доживет до ста лет, не вступать ни в какие отношения и постоянно повторял это.

Домашний врач грустно улыбался, слыша эти слова – ему лучше всех было известно, как безосновательны надежды его пациента на долголетие.

Он потребовал, чтобы родные относились к нему как можно уступчивее и снисходительнее, что они всеми силами и старались исполнить. Маленький Макс никогда не попадался ему на глаза. Но дверь на чердак пакгауза не была заделана, и через нее поддерживалось самое живое общение между главным домом и пакгаузом.

Советник от души полюбил чудесного мальчика, будто и он был сыном его покойной дочери. Герберт принял на себя роль его опекуна.

В городе и округе открытие тайны лампрехтовского дома наделало действительно много шуму. Происшествие это на долгое время стало темой дня, возбуждая оживленные споры не только в клубах и дамских кружках, но даже в пивных. О Лампрехтах судачили везде. Но все эти пересуды нисколько не влияли на мирное времяпрепровождение в комнате деда – в красной гостиной.

Ежедневно там собирался тесный кружок людей, связанных между собой искренней любовью. И «дама с рубинами» смотрела со стены радостно сиявшим взором, с улыбкой на устах, на эту картину согласного единодушия между стариками и молодыми.

– Демоническая красота этой женщины так захватывает, что просто страшно становится смотреть на портрет, – сказала однажды вечером госпожа Ленц, сидя рядом с тетей Софи, которая вышивала на салфетке монограмму Маргариты, готовя ей приданое. Под портретом стояла лампа, свет ее падал на фигуру молодой женщины, которая как живая выступала из рамы, и казалось, вот-вот откроет рот и примет участие в разговоре.

– Моя бедная Бланка погибла от чар этой женщины, не переставшей ее преследовать и тогда, когда она уехала далеко от этого дома, – добавила старуха сдавленным голосом. – Любимым украшением дочери стали рубины, что сверкают в темных волосах на портрете, и говорят, что в бреду, перед смертью, она все боролась с красавицей Доротеей, которая хотела увести ее с собой.

Герберт встал и отодвинул лампу, «Дама с рубинами» опять скрылась в полумраке.

– Я спрятал, запер сегодня рубиновые звезды. Ты их не наденешь никогда! – сказал он Маргарите.

Она улыбнулась.

– Ты разделяешь суеверие Бэрбэ?

– Нет, но я боюсь «ве́сти богов»[11]. Пусть лучше кровавый блеск страшных камней будет скрыт от глаз.

А Бэрбэ в то же самое время говорила прислуге на кухне:

– Мне не нравится, что наш мальчик должен приходить сюда каждый день по коридору. «Дама с рубинами» принуждена была унести своего ребенка с собой в могилу, а теперь у Лампрехтов такой здоровый, красивый наследник – это ее, наверное, сердит.

– Прикусите-ка ваш язык, Бэрбэ, – сказал работник. – Вы ведь обещали никогда больше не говорить об этом.

– Ну, один раз не в счет. Лучше сделали бы, если б заложили этот коридор, потому что, как знать, может, рядом с черноволосой женщиной начнет там ходить еще и белокурая.

Видно, вера в темные силы не умрет до тех пор, пока слабое человеческое сердце будет любить, надеяться и бояться.

Совиный дом

Глава 1

Во дворе поместья Герольдгоф Альтенштейн буйно цвели сирень и боярышник, струи фонтана весело блестели под лучами майского солнца и шумно падали в каменную чашу, а на крышах конюшен и сараев громко чирикали воробьи. Все благоухало и шумело, казалось, сильнее, чем когда-либо, словно радуясь тому, что остается дома, на месте, а не выдворяется вон, подобно моли и паукам, потревоженным в старинных шкафах и сундуках. Да, в доме все выглядело плохо, почти как во время войны: стены были голы, масса вещей лежала как попало на полу в столовой.

Все скопленное и сбереженное заботливыми хозяевами – белье, посуда, серебро, охотничьи принадлежности – все было вытащено сюда, чтобы потом быть проданным.

Как оскорбительно звучал среди старинной мебели и книг голос чиновника, монотонно выкрикивающего: «Первый – раз, второй – раз…» и так далее! Казалось удивительным, что при звуках этого голоса, уверенного в своем праве, никто из рыцарей, погребенных в склепе под каменными сводами часовни, не стряхнул своего векового сна и не вошел с протестом, – ведь в былые времена они смело сражались за сохранение нажитого или награбленного добра.

Но у последнего владельца Герольдгофа, на глазах которого все растаскивалось, кровь в жилах уже поостыла. Это был еще молодой человек с благородной, красивой внешностью и одухотворенным лицом. Сейчас он сидел в дальней комнате. Было тихо, лишь лиловые и белые кисти высокой сирени ударялись при дуновении ветра о стекла плотно закрытого окна да издалека долетали слабые звуки аукционного торга.

Господин Герольд фон Альтенштейн сидел за великодушно оставленным ему простым сосновым столом. Но молодому человеку, видимо, было не важно, на каком столе лежит его рукопись. Внешний мир не существовал для него, когда, погруженный в свои мысли, он покрывал страницы строчками мелких разбегающихся букв. Взгляд его прояснялся, только когда цветущая сирень веткой кивала ему в окно.

В комнате была еще маленькая белокурая девочка. Ребенок тоже был занят своими игрушками, как отец рукописью. Малютка собрала в угол все, что принадлежало ей лично. Красивый расписной чайный кукольный сервиз был прислан доброй герцогиней, кукол со шлейфами она получала ко дню рождения или к Рождеству в длинных ящиках, на которых рукой тети Клодины было написано: «Маленькой Эльзе фон Герольд». Отец всегда читал ей надписи. Девочка сидела, окруженная своим богатством, и пугливо поглядывала на дверь, через которую «злые люди» унесли последние картины и большие красивые часы.

Она успокаивающе похлопывала ручонкой запеленутую куклу, лежавшую у нее на коленях, и старалась не шуметь, потому что у папы всегда делалось испуганное лицо, если она мешала ему писать. Она не вскрикнула, когда неожиданно открылась дверь, – только кукла полетела с колен на пол, а сама девочка вскочила с засиявшим личиком, быстро перебирая ножками, подбежала к двери и подняла ручки к вошедшей даме.

Ах, она приехала, прекрасная тетя Клодина, которую девочка любила в тысячу раз больше, чем фрейлейн Дюваль, гувернантку, постоянно говорившую всем: «Что за бедный дом? Совсем не для Клары Дюваль». Она была невежлива и неприветлива с папой, и хорошо, что ушла. А еще малютка всегда вытирала щечки после холодных, противных поцелуев фрейлейн Дюваль.

Теперь девочку подняли прелестные руки, и тетя нежно поцеловала ее. Потом она, тихо шурша темным платьем из тяжелого шелка, подошла к мужчине и положила руку ему на плечо.

– Иоахим, – позвала девушка тихо и, нагнувшись, заглянула в его лицо. Он вздрогнул и вскочил со стула.

– Клодина! – воскликнул мужчина с видимым испугом. – Сестренка, ты не должна была приезжать сюда… Смотри, я легко переношу это, не обращаю внимания, но как должна страдать ты, видя разорение всего, что любила! Бедное, бедное дитя, как больно мне видеть твои заплаканные глазки!

– Всего несколько слезинок, Иоахим, – сказала она с улыбкой, но в голосе ее была печаль. – В слезах моих виновата вороная, привозившая почту. Представь себе, верное животное узнало меня, когда я проходила мимо…

– Да, наш добрый Петр ушел, тетя, – сказала маленькая Эльза. – Он больше не придет, и кареты тоже нет, а папа должен идти пешком в Совиный дом.

– Он не пойдет пешком, я приехала в экипаже, – утешила ее тетя Клодина. – Я не буду раздеваться, Иоахим.

– Я и не могу просить тебя об этом в чужом теперь доме. Мне даже нечего предложить тебе, чтобы освежиться. Кухарка в последний раз сварила нам к обеду суп и ушла на новое место. Ты получишь здесь одни неприятности, которых могла бы избежать, и нескоро отделаешься от тяжелых впечатлений, когда вернешься ко двору.

Она решительно качнула красивой головой:

– Я не вернусь ко двору, а останусь с тобой.

Герольд вздрогнул.

– Как со мной? Ты хочешь разделить со мной мой нищенский хлеб? Никогда, Клодина, никогда! – Он отстранил ее рукой. – Наша прекрасная лебедь, радость стольких людей станет томиться в «Совином гнезде»? Не считаешь ли ты меня безжалостным человеком, если решила, что я соглашусь на это? Я охотно, с легким сердцем иду в твой дом, который ты мне великодушно предложила в качестве убежища, – уверен, он примет меня гостеприимно, – и у меня есть дело, которое придаст вкус сухому хлебу и позолотит старые стены. Но ты, ты…

– Я предвидела твои возражения и потому не предупредила, – ответила Клодина и посмотрела ему в лицо своими красивыми глазами, опушенными длинными ресницами. – Я хорошо знаю, что не нужна тебе, нетребовательному отшельнику. Но что будет с маленькой Эльзой?

Иоахим испуганно взглянул на девочку, надевавшую войлочный плащ, который носят тюрингские крестьянки.

– Ведь там живет фрейлейн Линденмейер… – сказал он нерешительно.

– Горничная нашей бабушки – хороший, преданный человек, но она стара и слаба, и мы не можем поручить ей смотреть за ребенком. Какое воспитание может дать девочке добрая мечтательная старушка? Ты подумал об этом? – продолжала она с грустной улыбкой. – Нет, дай мне загладить свою вину! Я не должна была ехать к ее высочеству, следовало сразу отклонить предложение стать фрейлиной и остаться с тобой, чтобы удержать, что еще возможно… И тогда уже дела в Герольдгофе были плохи.

– А брат твой по глупости привез из Испании избалованную жену, которая страдала от германского климата, пока ангел освобождения не унес ее от земных бедствий, не так ли, Клодина? – с горечью добавил он. – К тому же он оказался плохим хозяином, бесполезным человеком. Он изучал травы и цветы под микроскопом, воспевал их красоту, забывая, что прежде всего они должны служить хорошим кормом. Конечно, все это так! В худшие руки, чем мои, не могло попасть уже и так полуразоренное имение, но чем я виноват, что во мне не оказалось ни капли крестьянской крови, всегда уживавшейся с благородной кровью моих предков? Земледелием и скотоводством создавалось богатство Герольдов, ныне утраченное, и я должен стыдиться перед последним работником, который в поте лица обрабатывает свой клочок земли. Я ничего не беру с собой, кроме пера и горсти мелочи, чтобы прокормить себя и дочь, пока не будут изданы мои рукописи. Поэтому и работаю с лихорадочной поспешностью.

Он замолчал, с горькой улыбкой подошел к молодой девушке и положил ей руки на плечи.

– Видишь ли, дорогая моя сестрица, мы теперь с тобой перелетные птицы. Еще детьми мы инстинктивно избрали себе разные пути: я – мечтатель, задумчивый звездочет, ты – соловей со звонким серебристым голосом, предмет всеобщего поклонения, вызывающий восхищение и поступками, и внешностью… А теперь ты приходишь ко мне, рассеянному человеку, живущему своими книгами, и хочешь забиться в Совиный дом… – Он энергично покачал головой. – Даже не подходи к старому дому, Клодина, возвращайся обратно. У меня онемели ноги от сидения в этом углу, куда я спрятался от людского шума, и переход в Совиный дом будет мне полезен, а мою дочку понесет верный старый Фридрих, если ее ножки устанут. До свидания, Клодина!

Герольд протянул руки, чтобы на прощание обнять сестру, но та уклонилась.

– Кто сказал тебе, что я могу вернуться? – серьезно спросила она. – Я попросила отпуск, и мне его дали. Моя дорогая старая герцогиня поняла меня, не задавая никаких вопросов, – она знает, в чем дело. Так будь и ты скромен, Иоахим, – густая краска залила ее лицо, – и пойми, что, кроме желания быть с тобой, есть и другая, скрытая причина моего возвращения… Примешь меня с замкнутыми устами, но с сердцем, полным любви?

Он молча притянул ее к себе и поцеловал в лоб. Клодина глубоко вздохнула.

– Конечно, наши средства скудные, но это еще не нищета, – добавила она с кроткой улыбкой. – Ее высочество настояла на том, чтобы я продолжала получать свое содержание, и бабушкин капитал тоже даст некоторую сумму. Голодать нам не придется, и тебе не следует так лихорадочно работать, я этого не допущу. Ты должен закончить свое прекрасное произведение спокойно и с удовольствием. Ну а теперь давай собираться.

Она обвела глазами пустую комнату и остановила взгляд на сундуке.

– Да, это все, что я имею право взять с собой, – сказал Иоахим. – Немногим более того, что нужно было последнему отпрыску рода Герольдов при появлении на свет, – только самая необходимая одежда. Но нет, что за черная неблагодарность! – Он ударил себя ладонью по лбу и глаза его засияли. – Слушай, Клодина, это удивительно! Подумай, не знаешь ли ты такого друга нашего дома, который мог, недолго думая, уплатить две тысячи талеров? Как я ни ломаю себе голову, не могу вспомнить никого. Вчера вдруг ставят в соседней комнате несколько ящиков и говорят, что они принадлежат мне по праву, так как поверенный снял их с аукциона и возвратил мне, бедному Иову. Я, кажется, расхохотался в лицо носильщикам. Они ушли, и более никто уже не отнимал у меня мою маленькую библиотеку, а ведь я чуть не плакал, когда грубые руки бросали в бельевые корзины том за томом дорогих товарищей моего одиночества – мои книги. Тот, кто возвратил их мне, должен был знать, что дает мне твердую опору для странствования по пустыне… Да будет благословен этот благородный незнакомец с золотым сердцем! Не правда ли, и ты не знаешь, Клодина? Ну, не думай больше об этом, мы оба не разрешим загадки.

Он вложил рукопись в папку, а Клодина стала укладывать в корзину игрушки с помощью маленькой Эльзы. Через десять минут Герольд фон Альтенштейн покинул свой дом вместе с сестрой и дочерью. Трудно было бы найти более красивую пару, чем эти брат и сестра, спешившие вон из своего родового гнезда, в которое влетали теперь чужие златоперые птицы.

Имение было куплено неизвестным лицом за очень крупную сумму.

Глава 2

На лестнице они встретили даму, вышедшую из аукционного зала. Бормоча что-то себе под нос, она озабоченно приподнимала подол коричневого платья, потому что на ступеньках лежала густая пыль. Краска залила ее лицо, когда она подняла глаза и увидела перед собой брата и сестру.

– Ах, извините! – сказала она низким голосом, отступая назад. – Я загородила дорогу.

Герольд взглянул на нее, как будто хотел сказать: «Неужели я должен испить и эту чашу?», но сдержался и ответил с вежливым поклоном:

– Дорога из этого дома слишком широко открыта для нас, и минутная задержка не имеет значения.

– Какая ужасная, возмутительная пыль на лестнице! – заговорила дама, не обращая внимания на его ответ и отряхивая юбку. – Я никогда не хожу на аукционы, потому что там приходится возиться в старой пыли, но Лотарь не давал мне покоя, писал дважды, и я вынуждена была поехать, чтобы выручить серебряную посуду. Он удивится, до какой большой суммы я дошла.

Говоря это, она то бледнела, то краснела, не отрывая глаз от подола своего платья.

– В память о бабушке я благодарна, Беата, твоему брату за покупку серебра, которое она очень любила, – сказала Клодина.

– Мог ли он поступить иначе? Ведь вторая половина этой посуды принадлежит нам, не можем же мы допустить, чтобы наш герб украшал стол первого попавшегося мещанина? – возразила дама, пожав плечами. – Но не тебе ли следовало, в память о своей бабушке, спасти серебро? Если я не ошибаюсь, она лично тебе завещала несколько тысяч талеров.

– Да, на черный день, как сказано в завещании. Моя практичная бабушка первая осудила бы меня, если бы я это сделала и поставила в своем шкафу серебро, не имея хлеба.

– Не имея хлеба? Ты, Клодина?! Ты, гордая, избалованная придворная дама?

– Была ли я горда когда-либо? – покачала головой фрейлина с прелестной улыбкой. – Что до баловства, то, конечно, при дворе работать не учат.

– Ты и раньше не умела работать! – воскликнула дама. – То есть… – хотела она поправиться, но остановилась.

– Продолжай, ты права, – спокойно отвечала Клодина. – Той работе, о которой ты думаешь, не учат и в институте. Но я попытаюсь стать хозяйкой в Совином доме…

– Не хочешь ли ты сказать…

– …Что я останусь с Иоахимом? Непременно. Разве ему теперь не вдвое больше нужны любовь и преданность сестры?

Клодина прижалась к брату и нежно взглянула на него. Дама снова покраснела. Она быстро нагнулась к маленькой Эльзе и хотела погладить ее по щеке, но девочка, сурово и недоверчиво взглянув на нее, отвергла ласку.

Герольд не мог удержаться от восклицания:

– Оставьте ребенка!

– Я привыкла к тому, что дети меня не любят, – сказала дама, засмеявшись. – Я хочу сказать, – обратилась она снова к Клодине, – что это тебе будет дорого стоить – посмотри на свои руки. А твоя светская элегантность! Много красивых туалетов испортишь ты, прежде чем научишься в простом фартуке готовить у плиты приличный суп, то есть… – опять поправилась она, взглянув на опущенные глаза прекрасной фрейлины. – Извини меня, я не хотела тебя обидеть. Могу предложить на первое время одну из моих служанок, прислуга у меня хорошо обучена.

– Это всем известно. Ваша слава хорошей хозяйки распространилась далеко за пределы ваших владений, – сказал Иоахим Герольд не без иронии. – Мы благодарны вам за предложение, но, увы!.. Поймите, мы не можем иметь прислугу. Как бы ни выполняла моя сестра предстоящие тяжелые обязанности, я буду бесконечно благодарен ей. Она мой добрый ангел и будет им оставаться, даже если и не сумеет приготовить сносный суп.

Движением, полным благородства и достоинства, он поклонился и вместе с сестрой сошел с лестницы; дама молча последовала за ними, так как экипаж ждал ее у ворот дома. Тем временем Фридрих, старый кучер, снес сундук и теперь проходил мимо с корзиной, в которой лежали игрушки. Эльза озабоченно посмотрела на фарфоровую посуду, вытянулась, чтобы убедиться, все ли в порядке, и увидела, что одна из ее любимых кукол готова была выпасть. Беата быстро подхватила ее.

– Не трогай мою Лину своими большими руками! – закричала малышка и схватила даму за платье.

– Ах, бедное создание! Ты и ее хочешь приучить к придворной дрессировке, – засмеялась Беата, когда Клодина испуганно закрыла рукой рот девочки. – Почему нельзя сказать правду? Мои руки действительно велики, комплименты их не уменьшат, их неспособность к изяществу тоже сразу видна. Ребенок протестует, как делали это все наши пансионские подруги, я это помню, Клодина. Люди не доверяют мне.

Она как-то неловко сошла с лестницы и подозвала свой экипаж. Беата была хорошо сложена, но резкие, угловатые движения, загорелое лицо и гладко причесанные волосы лишали ее женственности.

Иоахим фон Герольд, выйдя за ворота, испуганно вздрогнул: он с удовольствием снова спрятался бы в самый темный угол. Он ненавидел суету, а здесь, на открытой площадке перед домом, была почти ярмарочная сутолока. Там плюшевую мебель из его гостиной ставили в фургон, тут женщины вытаскивали пуховые перины; кухонная посуда звенела при укладке. Цены передавались из уст в уста со смехом или бранью, в зависимости от уплаченной суммы.

К счастью, экипаж, в котором приехала Клодина, стоял недалеко от ворот. Они поспешно сели, Фридрих поставил корзину с игрушками на переднее сиденье и в последний раз захлопнул дверцы за своими бывшими хозяевами.

Экипаж быстро покатился мимо дома, над которым сияло голубое майское солнце, мимо опустевших конюшен и стойл, мимо пестреющих клумб и светлых фонтанов, мимо сада, окутанного белым облаком яблоневого цвета. Впереди тянулась прямая шоссейная дорога. По обеим сторонам ее лежали поля и луга, а вдали виднелась полоска леса. Налево поворачивала другая дорога, по которой покатился элегантный экипаж фрейлейн Беаты.

– Еще эта особа огорчила тебя, – сказал Герольд сестре, недружелюбно глядя вслед удаляющемуся экипажу.

– Она не обидела меня, Иоахим. Я ее хорошо знаю и не имею против нее предубеждения, подобно многим, – возразила Клодина. Она держала маленькую Эльзу на коленях и прятала лицо в белокурых локонах девочки, чтобы не видеть покидаемых родных мест. – Резкость Беаты объясняется ее застенчивостью.

– Ну, тебе не удастся черное сделать белым, дитя мое. Не добра эта Беата, в ней нет ни сердца, ни ума, чему я поклоняюсь в женщине, нет той возвышенности духа, той чарующей душевной прелести, которой так много в тебе и так много было в моей бедной Долорес. Ничего подобного нет в этой варварской женщине.

Светлый зонтик «варварской женщины» еще раз мелькнул среди придорожных деревьев и исчез за кустами лесной опушки.

На горе, за лесом, возвышался дом современного стиля, со свежей штукатуркой и белыми маркизами над окнами.

Вокруг не было ни цветников, ни фонтанов, зато росли на редкость мощные деревья. Огромные липы, настоящие великаны, окружали дом, тонувший в зеленом сумраке, только передний фасад был не в тени да вокруг голубятни, стоявшей посреди лужайки перед домом, свободно гулял майский ветерок и ярко светило весеннее солнце. Это было имение Герольдов – Нейгауз.

Давно уже все земли обширного Полипенталя и растущие на склонах гор леса были объединены в одних руках: Герольды фон Альтенштейны безгранично властвовали в окру́ге… Позднее, немногим более двухсот лет назад, вернувшийся из кровопролитного похода Бенно фон Герольд разделил имение между двумя своими сыновьями, и от младшего пошла линия Герольдов фон Нейгаузов. Долгое время они были беднее старшей линии и потому имели меньшее влияние, но впоследствии многие из них женились на богатых наследницах и блестяще отличились в войнах. Их потомки, опираясь уже на свои подвиги, поднимались все выше и выше, и наконец последний и самый красивый из них женился на принцессе из владетельного дома.

Фрейлейн Беата могла так уверенно ехать в своем экипаже, потому что была единственной сестрой этого «последнего и самого красивого» и, несмотря на свою молодость, единовластно управляла всем имением в отсутствие брата. Как и все ее предшественницы, она прекрасно справлялась с хозяйством: рано вставать, работать самой и вникать во все мелочи обширного владения, поспевать всюду – вот правила, с давних пор принятые женской половиной Нейгаузов. Крестьяне рассказывали, что всего несколько лет не жужжат зимой веретена в доме, а на лужайке перед ним перестали расстилать холсты домашнего изготовления. Это пчелиное прилежание, а также образцовая молочная ферма и порядок в кладовых создали, по убеждению крестьян, все богатства семьи.

Конечно, это было не вполне справедливо. Герольды, последние наследники которых вынуждены были покинуть свое родовое гнездо, тоже всегда имели хороших, трудолюбивых хозяек, там тоже всегда много работали и бережно все сохраняли. Но их поместье лежало в местности, находящейся ниже Нейгауза, а в последнее десятилетие в Полипентале часто случались бури. Река выходила из берегов, и вода заливала низко лежащие земли, опустошая поля на больших пространствах. Так начался постепенный упадок. При этом удары судьбы падали на человека, соединившего в себе все добродетели древнего рода, отличного хозяина и храброго служаку, но в одном отступившего от прекрасных традиций предков: полковник Герольд фон Альтенштейн был страстным игроком. Он играл ночи напролет и терял огромные суммы. Подобно тому, как непогода опустошала его поля, этот порок уносил золото, серебро и ценности, собранные целым рядом поколений. Беспорядочная жизнь окончилась дуэлью с товарищем, вызванной ссорой во время игры. Все нашли, что он умер вовремя, но ошиблись: уже почти нечего было терять.

Печальные глаза прекрасной фрейлины смотрели на побледневшее от напряженной работы и недостатка свежего воздуха лицо брата, на которое постепенно возвращалось спокойное выражение. «Мечтатель и звездочет» был вызван из Испании уже после катастрофы и должен был спасти, что возможно. Однако это было ему не по силам, тем более что его молодая жена, нежная андалузка с прекрасными глазами, в ужасе отворачивалась от хозяйственных забот. Он же стремился только к тому, чтобы поддерживать вокруг угасавшей женщины хотя бы видимость благополучия, и после того, как «ангел избавления унес ее от земных бедствий», покорно встретил разрушение прежнего благосостояния.

Клодина увидела, как глубокий вздох облегчения всколыхнул его грудь. Она проследила за его взглядом: там, над лесом, виднелись зубцы башни – это был Совиный дом, их пристанище.

Как смеялись при дворе, когда Клодина отдавала все свои сбережения, чтобы поддерживать старые стены, завещанные ей бабушкой! Теперь они стали для нее благословением. Она могла покинуть разгоряченную придворную атмосферу и уйти домой, в прохладу и тишину зеленого леса.

«Домой»… Как успокаивающе звучало это слово после тревог и разлада последних месяцев! Брату не придется поселиться в наемной квартире, он останется на земле Герольдов, правда, в самом крайнем уголке обширного поместья. Там, на самой границе владений обеих линий Герольдов, некогда стоял монастырь «Вальпургисцилла». Построенный благочестивой, испытавшей много горя прабабкой старшей линии, он был наполовину разорен во время крестьянских войн, но потом Герольды снова завладели монастырскими землями, а меньшая часть с развалинами досталась Нейгаузам. Они никогда не обращали внимания на них, не пытались остановить разрушение, и время и непогода могли беспрепятственно делать свое дело. Только пристройка, где была приемная монахинь, которую пощадил пожар, по необходимости поддерживалась в порядке, так как в ней поселили лесного сторожа. Но эти развалины лишь обременяли своих владельцев, а потому они недолго раздумывали, когда дед последнего Герольда фон Альтенштейна предложил обменять их на кусочек плодородной земли.

«Смешная романтическая причуда!» – подумали они, когда Альтенштейн сообщил, что его супруга хотела бы приобрести этот живописный клочок земли. Он записал его на имя своей жены, бабушки Клодины.

Уже виднелся высокий южный фасад дома, особенно заметно было окно на самом верху башни – заложенное светлым камнем, оно бросалось в глаза на фоне голубого неба.

Бабушка вложила все свои деньги в работы по предохранению от полного разрушения старого замка. Здесь, в бывшей приемной, ставшей вдовьим приютом, жила она после смерти горячо любимого мужа и занималась разведением цветов на заброшенном монастырском кладбище.

Старый Гейнеман, давнишний садовник Герольдгофа, был ее помощником. Благодаря их трудам бесплодная почва стала пригодной для цветоводства. Здоровый сын не радовал бы садовника больше, чем этот благодарный кусок земли. Поэтому старик последовал за своей госпожой, когда она удалилась в Совиный дом, и до сих пор жил в нем, по завещанию старушки, в качестве кастеляна. Он поправлял каждый камень, грозивший отвалиться, берег всякое семя, занесенное ветром из лесов и полей. «Он, как Цербер, считает каждую травинку», – говорила о нем фрейлейн Линденмейер, горничная покойницы. Ей также был обеспечен пожизненный приют в Совином доме. Она занимала лучшую угловую комнату нижнего этажа, где день за днем сидела у окна с вязанием или книжкой и смотрела на убегающую вдаль дорогу.

Старики жили в полном согласии. Они готовили на одном очаге и никогда не ссорились, хотя фрейлейн Линденмейер с возмущением отодвигала подальше свои винные и шоколадные супы от сильнопахнущих блюд с кислой капустой и луком, которые ел садовник.

Клодина заранее сообщила им о своем приезде с братом и сейчас с удовольствием смотрела на поднимавшийся над верхушками деревьев дымок. Фрейлейн Линденмейер, без сомнения, приготовила хороший кофе, чтобы заставить бедного Иова позабыть о последнем картофельном супе. Невдалеке раздавался голос петуха, который поселился в углу развалин со своими курами, а высоко над дымным покрывалом трубы летали белые голуби Гейнемана, выделяясь на светлой синеве весеннего неба своим серебристым оперением.

Дорога сворачивала направо, и понемногу из лесного мрака стали проявляться украшавшие развалины цветники и лужайки. Среди них стоял небольшой каменный дом, который некогда храбро устоял перед факелами бунтующих крестьян; стены его, потемневшие от дыма, были недавно отштукатурены. Это, конечно, не был знатный дом, и перья ютившихся в развалинах сов подходили ему больше, чем шлейфы придворных дам. Но все же это было уютное гнездо для нетребовательных людей: дом был обвит зеленью, а его окна с новыми стеклами и светлыми веселыми занавесками казались молодыми, ясными глазами на старом лице.

При приближении кареты Гейнеман выбежал на дорогу.

– Как раз в самое прекрасное время, барышня! – сказал он, открывая дверцы кареты. – Клумбы еще полны нарциссов и тюльпанов, и шиповник вот-вот распустится, а дети бегают по лесу с букетами ландышей.

Стоя с непокрытой головой под лучами уже жаркого солнца, старик стал помогать приехавшим.

– Да, здесь хорошо пахнет, маленькая барышня, – засмеялся он, поднимая Эльзу на руки. Ребенок с видимым наслаждением вдохнул окружающий воздух. – Куда ни взглянешь, деточка, все цветет, все благоухает.

Да, Бог был милостив к старому Гейнеману! Белоснежные нарциссы и цветы персидской сирени наполняли воздух ароматом.

– Пойдем к фрейлейн Линденмейер? – спросил он малютку, весело прищуривая глаза и широко улыбаясь из-под больших косматых усов. – Вон она стоит в своем лучшем чепце на голове. Все утро месила тесто для пирогов и не оставила ни одного целого яйца во всем доме.

Клодина, улыбаясь, прошла через калитку палисадника, где между двумя тисовыми деревьями, растущими у входа, виднелись ярко-красные ленты старомодного чепца фрейлейн Линденмейер.

У доброй старой девы для любого случая всегда была наготове цитата из Шиллера или Гете. Но сегодня губы старушки дрожали от наплыва чувств: прекрасный, благородный человек, составлявший ее гордость, бывший владелец всей округи, искал приюта в Совином доме. А он радостно взял дрожащую руку, поднявшую было платок, чтобы вытереть слезы, и тепло пожал ее.

– Я бы хотел знать, понимает ли меня по-прежнему фрейлейн Линденмейер, которая с такой добротой вступалась за меня, когда я был мальчиком, и так успешно употребляла свое влияние на бабушку в мою пользу? – сказал он шутливо и нагнулся, чтобы заглянуть ей в лицо. Глаза старушки заблестели.

– Э-э, да, конечно да! – ответила фрейлейн с некоторым смущением. Потом торжественно и решительно добавила: – Колокольная комната приготовлена! Там хорошо, как на небе… Настоящий уголок для поэта! Есть ли чувствительная душа, которая не поняла бы этого?

Он улыбнулся, пожал еще раз ее руку и обвел засветившимися глазами сад. Напротив южного входа церкви, на одной линии с прежней приемной, но на некотором расстоянии от нее, поднималась колокольня. Огонь, непогода и время превратили ее, некогда стройно поднимавшуюся к небу, в развалины. Верхняя часть уже разрушилась до колокольной комнаты, когда руки каменщиков остановили действие времени. Умершая владелица соединила дом и башню маленькой пристройкой, где внизу было помещение для цветов, а наверху – площадка с перилами по обеим сторонам, на которую из башни и из дома вели стеклянные двери. Над всем возвышались окна колокольной комнаты, сохранившей свое название.

Теперь это было последнее убежище обедневшего Герольда фон Альтенштейна.

Пока Гейнеман вынимал из экипажа корзину и сундук, остальные направились к дому. На мгновение Клодина остановилась перед дверью. Она наклонилась, чтобы понюхать кисть сирени, но мысли ее улетели далеко.

Три года назад она переступила этот порог, чтобы идти в свет, полный блеска и шумных удовольствий. По желанию и просьбе бабушки она стала фрейлиной вдовы-герцогини. И теперь нелегко было ей отказаться от положения, возбуждавшего зависть многих, действительно нелегко…

Задумчивый взгляд Клодины затуманился, губы дрогнули. Она была признанной любимицей своей высокопоставленной госпожи, которая умело оберегала ее от завистливых врагов, и поэтому девушка видела только лучшие стороны придворной жизни. Все теперь осталось позади и более не возвратится. Тоска по старушке, которой она служила и которая относилась к ней с глубокой нежностью, охватила сердце Клодины. Жизнь, которой она собиралась посвятить себя, будет нелегка: она должна стать преданной матерью для дочери своего брата и снять с него все заботы о ней. Она, не знавшая прежде материальных проблем, должна теперь считать каждую копейку и постараться не впустить нужду в Совиный дом… Но разве могло быть иначе? Клодина положила руку на сильно бьющееся сердце: быстрый отъезд ее был необходим и по другой причине…

Войдя в комнату своей бабушки, девушка облегченно вздохнула и подумала, что было бы непростительной слабостью потерять присутствие духа здесь, где все говорило о жизни кроткой, но энергичной женщины. Правда, при дворе огромные зеркала и шелковые обои украшали гостиную Клодины, ноги ее утопали в пушистых коврах, а кровать в соседней комнате стояла под роскошным балдахином за шелковыми занавесями. Но венецианские зеркала отражали также и фигуру ее предшественницы, которая спала на той же постели, а после отъезда Клодины они перешли к следующей фрейлине…

В комнате же, где теперь она снимала шляпу и тальму, желая остаться здесь навсегда, все принадлежало ей. Это был ее собственный дом с простой, удобной мебелью, с прадедовским шкафом и бабушкиным буфетом, в котором стояла старинная фарфоровая и оловянная посуда.

Сияющая от радости маленькая Эльза встретила ее с куском пирога в руке, на столе перед диваном исходил паром бабушкин медный кофейник. Дверь, выходившая на площадку пристройки, была открыта, и в нее из сада лились душистые волны, а по другую сторону маленькой площадки виднелась сквозь узкую стеклянную дверь комнатка, в которой Клодина жила, когда приезжала к бабушке на каникулы. Вид брата успокоил и ободрил ее даже больше, чем знакомые предметы: он выпрямился, как будто внезапно сбросил с себя тяжелую ношу. А когда она поднялась с ним в колокольную комнату, положил свою рукопись на простой, покрытый клеенкой стол у окна, и сказал: «Может быть, это устаревшее сравнение, но я испытываю то же, что и человек, совершивший плавание по бурному морю и причаливший к родному берегу, готовый броситься на землю и целовать ее».

Глава 3

Прошли две недели, полные труда, забот, но и спокойного удовлетворения. Дело продвигалось, хотя предсказание о «дорогом обучении» отчасти оправдалось, если говорить о прожженных фартуках, разбитой посуде и боли в непривычных к труду руках новой кухарки.

Клодина с первого дня решительно отказалась от помощи, предложенной фрейлейн Линденмейер. Хрупкая, болезненная, та была очень слаба и часто сама нуждалась в уходе. Зато Гейнеман был надежной опорой и взял на себя всю черную работу.

Постепенно жизнь вошла в свою колею, и сегодня Клодина впервые нашла свободную минутку, чтобы подняться на вершину башни. Утреннее солнце золотило старый монастырь, медные колокола которого, некогда громко звучавшие в лесу, были давно разбиты и сброшены. Теперь монастырь украшали только желтые цветы, из всех щелей стремившиеся к дневному свету, и хотя здание выглядело очень древним, оно охотно давало приют жизни: в кустах и траве, покрывавших развалины, ютилась масса неустанно щебетавших и порхавших птиц.

Над садом и над душистой сосной, опускавшей свои иглы в развалины церкви, раздавалось неясное жужжание пчел Гейнемана и лесных шмелей, ненасытно пивших сладкий сок, которым наполнил цветы веселый месяц май. Лазурный, словно застывший свод неба, лишь изредка прорезываемый силуэтом летящей птицы, высоко поднимался над пышно цветущим, но быстро вянущим убором земли, как провидение господствует над человеческими делами и мыслями, а на далеком горизонте его синева встречалась с волнистыми горами и сливалась с ними. Там Полипенталь переходил в равнину, которая лишь очень далеко замыкалась новой цепью гор.

Долина казалась покрытой легким покрывалом золотистого тумана, скрывавшим герцогский замок. Отсюда, естественно, нельзя было видеть его гордых высоких стен, его башен, над которыми развевались пурпурные флаги, его мраморных лестниц, к подножию которых приплывали лебеди и стремилась серебристая зыбь зеркального пруда. Не видно было ни магнолий и померанцев волшебного сада, одуряющий запах которых заставлял биться кровь в висках и тревожно замирать сердце, ни высоких блестящих окон, за которыми стройная бледная молодая женщина, королевская дочь, сотрясаясь от кашля, ловила взгляд черных глаз, с жаркой мольбой обращенных к другой…

Клодина, вдруг побледнев, быстро отошла от перил. Разве она вышла на свежий воздух затем, чтобы поддаться тлетворному дыханию того, от чего бежала? Да, там, на горизонте, для нее сошлись земля и небо…

Она отвернулась от солнечной дали и стала смотреть на север. Куда ни бросишь взгляд – ничего, кроме леса, зеленого леса. Только там, где дорога разрезала верхушки деревьев, как на маленькой картинке виднелась вдали усадьба Нейгаузов. Фасад дома с многочисленными окнами ярко выступал из сумрака тенистых лип. Там, под наблюдением Беаты, дышали суровым, строгим, но чистым воздухом.

Уже давно обе линии Герольдов не ладили между собой. Нейгаузы открыто и резко высказали в свое время мнение о «безбожной» страсти полковника к игре, после чего обе семьи совершенно разошлись, хотя предки их часто вступали в браки между собой.

Теперь же всякие отношения между ними были прекращены. Лотарь и Иоахим, сыновья и главы враждующих семей, были ровесниками, но избегали друг друга, и только дочери – Клодина и Беата – сошлись поближе, воспитываясь в одном институте.

Никого при дворе не удивило, когда два Герольда, неожиданно встретившись, как незнакомые посмотрели друг на друга. То были Лотарь, элегантный, остроумный офицер, и Клодина, новая фрейлина.

Надменный, гордящийся достигнутым высоким положением при дворе, красивый, избалованный и всеми превозносимый Лотарь неприятно поразил и смутил девушку. Это было перед самой его свадьбой с принцессой Екатериной, кузиной герцога. Клодине было досадно, что он с высоты своего положения не обращал внимания на представительницу обедневшей старшей линии своего рода. Конечно, эта линия несколько омрачила блеск древнего имени, а он присоединил к нему титул барона, пожалованный ему герцогом. Ее появление как будто бросало тень на придворное светило, и одной такой мысли было достаточно, чтобы заставить ее прекратить всякое общение с ним.

Каким простым и скромным казался ей родной дом при воспоминании об апогее блестящей карьеры Герольда фон Нейгауза, его свадьбе с… Она представила себе его стоящим рядом с принцессой у алтаря во всей торжественности придворной обстановки: тоненькая фигурка невесты, утопающая в атласе и кружевах, прижалась к нему, как будто боясь, что он и здесь может быть отнят у нее, и она со страстной нежностью смотрела на него своими черными сверкающими глазами… А он? Он был бледен как мертвец и сурово, почти резко произнес навсегда связывающее их «да».

Кружилась ли у него голова от счастья, или он был охвачен предчувствием его непрочности – предчувствием того, что эти сияющие глаза через год закроются среди пальм и пиний Ривьеры, куда они должны были отправиться после свадьбы?

Принцесса умерла в своей роскошной вилле, оставив ему дочь, из-за слабого здоровья которой вдовец вынужден был находиться там, пока она не окрепнет. Конечно, причина была еще и в том, что ему тяжело было оторваться от места своего кратковременного счастья. Он не возвращался на родину. Впрочем, барон все равно не стал бы жить в тихом доме на горе, если б и приехал из-за границы, хотя этого так хотелось обитательнице Совиного дома…

Клодина, улыбаясь, подошла к перилам и нагнулась, чтобы посмотреть на сад, пестревший цветами и овощами на грядках. Маленькая Эльза, распевая, держала в руках куклу, завернутую в розовый плащ, и бегала по дорожкам сада. Гейнеман приколол ей на шляпку букетик ландышей, а фрейлейн Линденмейер смотрела на нее из беседки, где связывала в пучки спаржу для старика – садовник продавал много овощей и цветов в соседнем городке, и выручка принадлежала ему, согласно завещанию его умершей госпожи. Сейчас он нес из развалин связку наколотых дров. Снизу раздался густой звук часов, пробивших одиннадцать раз. Надо было идти к плите.

– Работа не унижает! – сказал Гейнеман, бросая косой взгляд на закопченную кастрюлю, которую Клодина ставила на плиту. – Нет, нисколько! Два или три пятнышка портят нежные руки так же мало, как не безобразит мои нарциссы земля, из которой они вышли. Но от двора герцога прямо на кухню – это все равно, что поставить мои флоксы в конюшню или птичник… Ах, бедняжка! Что-то сжимает мне горло, когда я смотрю на вашу работу. И если бы она была необходима! А ведь вовсе не нужна, я знаю! Бережливость – прекрасная вещь… Я тоже не проживаю свои гроши, упаси Бог!

Он бросил хитрый взгляд на тонкий слой масла, которым Клодина смазала сковородку, чтобы изжарить пару голубей.

– Словно для монахов, – продолжал он. – Нет, мы не должны так стеснять себя, нет! Мы имеем больше, чем вы думаете, барышня.

Последние слова он произнес очень медленно, с каким-то особенным ударением. Молодая девушка удивленно посмотрела на него.

– Вы нашли клад, Гейнеман? – спросила она, улыбаясь.

– Это зависит от того, как посмотреть, – ответил он, качая головой, и вокруг его глаз появились бесчисленные морщинки, выдававшие тайную радость. – Не золото и не серебро. Господи, даже если бы человек ослеп, отыскивая их в развалинах, он не нашел бы ни крошки! Нет, совсем не то. То все попало в руки разбойников, сорвавших золото даже с одежды Христа-младенца. Но разве кладом обязательно должен быть горшок с деньгами или церковная утварь? Видите ли, некогда много земли принадлежало монастырю. В него поступали девушки, приносившие с собой все свое приданое, состоявшее большей частью из земель, и они присоединялись к монастырским владениям. Доход с них был в виде зерна, меда, не знаю, чего еще, во всяком случае, монастырь имел хорошее хозяйство. Тогда в здешних стенах «меда и млеки текли реки», как в Земле Ханаанской, и монахини очень хорошо умели обращать свои доходы в деньги. Часто перед воротами монастыря стояли телеги, вывозившие бочки и ящики. Да, здешние женщины глупы не были, о нет! Черники и малины – лучшей пищи для пчел – тут всегда вволю, и у них было огромное пчеловодство, какое в наше время не встретишь и в больших имениях. Но вот вчера я был в погребе: я уже давно заметил несколько шатких камней в стене, но весной всегда много дел, а тут еще чистка и уборка наверху, и я со дня на день откладывал починку. Вчера же я подумал, что вы сочли бы меня плохим управляющим, если бы увидели это, и потому взялся за лопату и цемент. Но боже! Когда я тронул первый камень, все зашевелилось под моими руками, задвигалось и закачалось. Теперь я понимаю, что все было сделано в страхе, в спешке перед бегством. Но не успел я сообразить, в чем дело, как вдруг стена рассыпалась, и я увидел углубление высотой в человеческий рост. Да, под сводом, о котором не знал ни один человек, находится… Что бы вы думали? Воск!

Гейнеман остановился на минуту, как бы всецело отдаваясь воспоминаниям о своей находке.

– Да, воск, прекрасный, чистый желтый воск, – повторил он, делая ударение на каждом слове. – Кружок на кружке наполняет целый погреб под башней!

Он покачал головой.

– Чисто волшебная история! Я хоть и старый человек, но охотно читаю сказки, например, «Тысяча и одна ночь», и со вчерашнего дня чувствую себя так, словно сам заглянул в гору Сезам, потому что эта находка – то же, что сундук с деньгами. Монахини, должно быть, много лет собирали воск, да, много лет! Тут его очень большое количество; они знали, что он дорого стоит, иначе не замуровали бы его перед бегством. А я разве не знаю? Я сам пчеловод и продаю то, что мне приносят мои трудолюбивые работницы.

Клодина невольно отставила посуду и напряженно слушала. На добром, честном лице старика сменяли друг друга и радость, и гордость, и плутовская усмешка.

– Да-да, там, наверное, будет тысячи на две талеров! – с блестящими от удовольствия глазами сказал он, глубоко вздохнув. – Да, это маленькое приданое, оставленное и припрятанное убежавшими монахинями специально для нашей барышни.

Девушка не могла не улыбнуться.

– Я не думаю, Гейнеман, что мы можем присвоить эту находку, – серьезно сказала она, покачав головой. – Прежние владельцы, без сомнения, имеют на нее столько же прав.

Старый садовник смутился и испугался.

– Да ведь не станут же те… – проговорил он, запинаясь. – Но, боже мой, это было бы грешно, стыдно! Нейгауз, получивший богатое княжеское наследство, должен скорей откусить себе все пальцы, чем забрать эти бедные крохи… Конечно, – он пожал плечами с несчастным видом, – кто может знать! Есть господа, которым никогда не бывает достаточно, может быть, и барон захочет протянуть свою лапу. Ох! – Он со злостью почесал за ухом. – Я бы скорее представил себе, что свод небесный рухнет, чем то, что Нейгаузы отступятся. Это все равно, что смотреть, как кто-то станет масло с твоего хлеба снимать…

Он вздохнул и пошел к двери.

– Но все-таки вы должны взглянуть на эту штуку, барышня. Я сейчас пойду вниз и уберу камни, загораживающие дорогу. Надо еще попробовать, все ли в порядке в своде над головой, чтобы не случилось несчастья… Ну а потом будь что будет!

Вскоре Клодина в сопровождении брата и старого садовника спустилась в погреб.

Фонарь Гейнемана осветил прекрасный сухой свод. Стены были сложены еще в то время, когда строительные материалы возили из каменоломен. Они были гладкие, крепкие, не пропускавшие ни малейшей сырости. Потому неудивительно, что воск сохранился таким, каким его положили сюда давно истлевшие руки. Круги, ровно лежавшие один на другом, правда, несколько потемнели сверху от времени, но внутри были свежи и чисты, как будто только что приготовлены.

– Словно золото в слитках! – сказал Гейнеман, протягивая руку к стоящим вдоль стены кругам. – И все это собрали желтенькие крошки!

– А цветы, с которых они собирали пыльцу, цвели сотни лет назад, – дополнил взволнованный Герольд. – Если б я распоряжался находкой, я бы ее пальцем не тронул.

– О Господи! – запротестовал испуганный садовник.

– Хотя на этом воске нет надписей, как на вощеных дощечках, все же он является частью монастырской жизни, – продолжал Иоахим, не обращая внимания на восклицание старика. – Что происходило в душах монахинь, когда они придавали эту форму добыче, приносимой пчелами из цветущего, греховно-прекрасного мира, лежавшего за стенами их обители? О чем они думали?

– Позвольте, сударь, могу вам сказать безошибочно: они думали о том, сколько денег получат за воск, больше ни о чем, – сказал Гейнеман почтительно, но с таким хитрым взглядом, что Герольд расхохотался. – В монастырях всегда стремились к накоплению богатств; почитайте старинные рукописи – там подробно описано, какие длинные руки протягивали благочестивые сестры ко всему, что можно было подцепить. За свои молитвы они требовали, чтобы бедные души, боявшиеся того, что будет с ними после смерти, отказывали им не только земли, но и свои последние гроши.

Он навел луч фонаря на стены.

– Что за прекрасный погреб! Здесь нет ни малейшего следа пожара, который охватил тогда все. Мы можем пользоваться им, барышня! Все остальное засыпано, и потому надо вынуть воск и как можно скорее вынести его на воздух.

– Этого нельзя делать, милый Гейнеман, – решила Клодина. – Находка должна оставаться на месте нетронутой, пока ее не увидят Нейгаузы. Не напишешь ли ты Лотарю? – обратилась она к брату.

– Я? – воскликнул тот с комическим ужасом. – Все что хочешь, только не это. Ты знаешь…

– Да, я знаю, – ответила она, улыбаясь. – Я тоже не хочу иметь дела с бароном фон Нейгаузом. Я предоставлю решение Беате. Пусть она приедет сама или пришлет поверенного.

Герольд кивнул.

– Сообщить Нейгаузам необходимо. Люди злы, услышат о находке, увеличат ее в десятки раз, а потом станут болтать об утайке и тому подобное. А на мою сестру не должна упасть никакая тень. Лотарь будет думать именно так, как я говорю. Воск монахинь принадлежит тому, на чьей земле найден. Но, замечу, по римскому и всеобщему праву – только наполовину, а другая половина принадлежит нашедшему, то есть нашему Гейнеману.

Старый садовник вздрогнул и отмахнулся рукой, как будто его хотели ударить.

– Мне, старику? Чтобы мне досталась половина найденного на земле Герольдов? Вот была бы новость! При чем здесь я, когда камни выпадают из стены? Разве это заслуга? И разве мне нужны деньги? – Он энергично покачал головой. – У меня достаточно, даже слишком достаточно до конца моей жизни благодаря моей покойной госпоже. Нет, вы не должны обращаться ко мне с этим, сударь. Ни одного, самого крошечного кусочка воска я не возьму! Но согласен, что надо обратиться, куда вы хотели. Пусть кто-нибудь посмотрит находку, чтобы потом не было ненужных разговоров.

Глава 4

На другой день Клодина пошла через лес в Нейгауз, чтобы лично переговорить с Беатой.

Она выбрала узкую извилистую тропинку, выходившую на широкую проезжую дорогу. Предстояло пройти значительное расстояние, но приятно было идти по мягкому ковру из мха и травы под густым лиственным сводом. Сама молодая девушка, «прекрасная лебедь Герольдов», как нежно и восторженно называл ее брат, в своем светлом платье и белой соломенной шляпе, скользила, как солнечный луч, в зеленом сумраке.

Выйдя на дорогу, она пошла мимо образцовых нив и прекрасных лугов, изредка наклоняясь, чтобы сорвать несколько желтых цветков, сверкавших, как золотые звезды, в сочной траве. Скоро заблестели окна замка. Он стоял на пологом возвышении, склоны которого покрывал бархатный ковер из подстриженной травы.

Узкая дорожка пересекала газон; Клодина шла по ней, наклонив голову, и только дойдя до площадки под липами около западной стороны дома, подняла глаза и, смутившись, замедлила шаги: в Нейгаузе были гости.

К ней навстречу вышла полная, но стройная дама с очень белым лицом и южными темными глазами. Вероятно, она гуляла здесь, в тени. Шлейф элегантного шелкового платья серого цвета тянулся по песку, а в гребне, придерживающем на затылке густые волосы, при каждом движении посверкивали разноцветные камни. Она держала на руках худенькую бледную девочку в белом платьице, кружевной подол которого опускался почти до земли.

Взгляд Клодины остановился на лице ребенка. Она узнала эти большие, темные как вишни глаза, этот слегка нависающий над пухлыми губками кончик носа, низкий лоб, над которым упруго поднимались блестящие черные волосы – это было типичное лицо боковой ветви герцогского дома.

– Хочу, – залепетала девочка и потянулась к цветам Клодины.

Девушка с приветливой улыбкой хотела дать их в руки малютке, но дама так быстро отстранилась, как будто сочла прикосновение заразным.

– О, пожалуйста, не надо! Я не могу позволить этого! – запротестовала она, скользнув надменным взглядом по простому платью Клодины.

Было что-то враждебное в глазах женщины. Получив отказ, ребенок поднял оглушительный рев. В это мгновение из-за угла показался какой-то господин.

– Почему малютка так кричит? – с неудовольствием в голосе воскликнул он, быстро приближаясь.

Клодина невольно приняла холодный, неприступный вид, служивший ей защитой при дворе. Барон Лотарь вернулся в Германию, и маленький своенравный ребенок был его дочерью…

Обрамленное бородой лицо его вспыхнуло, а глаза блеснули при виде бывшей фрейлины. Он глубоко и рыцарски вежливо поклонился ей.

– Детка, – сказал он, насмешливо улыбаясь и утирая своим платком слезы малютки, – кто же требует цветы, сорванные другими? И знай, что женщины всего охотнее отказывают в том, чего другие всего сильнее желают.

Клодина с изумлением посмотрела в лицо этого избалованного всеобщего любимца, почти боготворимого дамами, и совершенно спокойно выдержала его ответный пронзительно-наблюдательный взгляд.

– Ваш ребенок, конечно, не из-за меня получил первый грустный урок, – возразила она тихо и спокойно. – Едва ли я имею право на эти цветы – они выросли на вашем лугу. Не позволите ли вы теперь дать цветы ребенку? – обратилась она к даме.

Барон Лотарь быстро обернулся, удивленно и сердито глядя на даму.

– Теперь? – повторил он. – Что это значит?

– Я боялась, что Леони может засунуть цветок в рот, – запинаясь, ответила дама, смущение и злость слышались в ее голосе.

Он с оскорбительной небрежностью поджал губы.

– А те цветы, что, безжалостно ощипанные, лежат возле коляски девочки, кто их дал ей, фрау фон Берг?

Дама промолчала и отвернулась.

Клодина поспешила дать цветы ребенку, потому что сцена становилась неприятной. Две маленькие ручки принялись рвать их в мелкие клочки.

Клодина невольно вспомнила принцессу Екатерину, о которой рассказывали, что она в начале своей скрытой страсти ощипывала все попадавшие ей в руки цветы, лихорадочно бормоча про себя: «Любит – не любит…». Она не жалела ни чудесных роз, ни экзотических тепличных цветов.

Барон Лотарь, вероятно, подумал о том же. Он, насупив брови, посмотрел на варварские ручки и пожал плечами.

– Прошу, кроме того, положить девочку, – сказал он даме. – Она сидит уже слишком долго и утомлена – я это вижу по ее согнувшейся спинке.

Дама с высоко поднятой головой пошла к детской коляске, а Клодина поклонилась барону, желая проститься с ним, но он пошел рядом. При повороте за угол дома на них налетел легкий ветерок, поднявший тихий шелест в верхушках лип.

– Как таинственно шумит там, наверху, – заметил барон. – Знаете, о чем шепчутся старые деревья? О Монтекки и Капулетти Полипенталя.

Девушка холодно улыбнулась.

– В институтах редко думают о домашних распрях, – возразила она спокойно. – Если дружны с кем-нибудь, то не спрашивают, имеют ли на то право. И если я отправилась в место, в котором семья моя прежде не бывала, то только из-за школьной подруги. Я уже была здесь однажды, во время своих последних каникул, – старые деревья знают меня.

Он молча поклонился и пошел дальше, а Клодина вошла в вестибюль.

Ей не надо было спрашивать, где Беата, – из ближайшей двери, выходившей, вероятно, во двор комнаты, звучал энергичный, повелительный голос ее подруги.

– Подойди, не упрямься, милый ребенок, – говорила она кому-то. – Мне некогда терять время, давай сюда руку! – Последовала короткая пауза. – Смотри, как хорошо заживает порез, теперь можно вытащить нитку.

Кто-то вскрикнул, и опять все стихло.

Клодина отворила дверь. Тяжелый запах нагретых утюгов ударил в нос. Около длинной доски стояли три женщины и усердно гладили белье, а у окна Беата перевязывала руку молодой девушке. Она не заметила вошедшей и, закончив перевязку, внимательно посмотрела на работниц.

– Луиза, ротозейка, что ты делаешь? – воскликнула она, прищуривая глаза. – Великий Боже! Мой лучший воротничок в неуклюжих руках! Это более чем дерзко с твоей стороны, чучело ты этакое!

Она отняла у девушки шитье, брызнула на него водой и скатала в рулон.

– Я потом сама поправлю испорченное, – сказала она, указывая на маленький сверток, пошла к двери и с удивлением уставилась на Клодину.

Искренняя, сердечная радость осветила ее строгие черты.

– Горячей воды в кофейник, – коротко приказала она девушкам, обняла за плечи подругу и повела ее в большую угловую комнату со старинной мебелью из красного дерева, с белыми еловыми полами и красивыми кружевными занавесками.

Комната эта имела совершенно такой же вид до рождения Беаты и Лотаря, еще в то время, когда у окна в умелых руках, не переставая, жужжала прялка. На трех окнах, выходивших на юг, шторы были спущены, восточные же окна не нужно было закрывать от яркого послеобеденного солнца – перед ними темнели липы, и сквозь их тенистый покров видна была цветущая, залитая светом даль.

– Ну, присаживайся, мой старый пансионский друг, – проговорила Беата, подводя Клодину к одному из этих окон.

Она сняла с подруги шляпу и провела рукой по ее красивым, слегка растрепавшимся волосам.

– Еще целы локоны, которые мы все так любили. Ты не носишь накладок, и придворный парикмахер не снял своими прическами золотого блеска с твоих волос… Да, ты довольно благополучно вышла из этого Вавилона.

Клодина улыбнулась и присела к рабочему столу Беаты. На нем лежало тонкое белье для починки и «Экгард» Шеффеля[12]в простом переплете. Беата стала готовить стол для кофе и, взглянув на книгу, произнесла как бы в свое оправдание:

– Видишь ли, дорогая моя, человек, который, как я, постоянно воюет, более всего дорожит редкими часами сладостного отдыха. Для таких часов я постепенно собираю лучшие произведения новейшей литературы.

Она положила книгу и белье в рабочую корзинку, постелила на стол скатерть, потом принесла старинную сахарницу из лакированной стали с крепким замком, отперла ее и сделала сердитое лицо.

– Ну вот, извольте видеть! Конечно, это неудивительно при таком переполохе. Сахар для хозяйства попал сюда! Такого со мной еще не случалось. Лотарь преподнес мне сюрприз. В ответ на мое письмо о покупке серебра он написал, что возвращается. Я думала, это будет не раньше июля, и потому не торопилась с приготовлениями к его приезду, и вдруг третьего дня он является с багажом, как раз во время нашей большой стирки. Это было ужасно! Мне понадобилось все мое присутствие духа, потому что мадемуазель совершенно потеряла голову и делала глупость за глупостью.

Беата зажгла спиртовку под только что принесенным кофейником и нарезала пирог. Клодина подумала о том, как идет роль хозяйки к ее высокой фигуре в темном платье с белым фартуком и белыми же воротничком и манжетами. Здесь ее движения были сильны и уверенны, в отличие от неловких, будто связанных движений и поведения, из-за которого ее недавно в Герольдгофе Альтенштейнов назвали «варварской женщиной».

– Лотарь один не смутил бы нас, хотя он и очень избалован, – продолжала Беата, вынимая из буфета корзинку с ранней земляникой и ставя ее на стол. – Но вся эта орава, которую он таскает за собой… Тут фрау фон Берг, ее горничная, нянька, разная мужская прислуга – и всех надо было разместить. А ребенок-то, ребенок! Такой несчастный червячок никогда еще не пищал в стенах Нейгауза! Нет, никогда! Посмотрел бы на него мой покойный дед, добрый Ульрих Герольд, какие бы глаза он сделал! Он называл «пискунами» такую мелюзгу без крови и костей. Девочка не может стоять на своих тоненьких ножках, а ей почти два года. Ванны из дикого тмина и молока были бы ей полезны, но мы не смеем коснуться сложной программы питания фрау фон Берг – она ведь непогрешима, как Папа! Теща Лотаря, старая принцесса Текла, совершенно влюблена в эту толстую полоумную особу, которая ужасно антипатична мне, и пригласила ее для своей внучки.

Она пожала плечами, налила кофе в чашки и подсела к столу. Теперь Клодина могла рассказать о причине своего визита.

Беата молча выслушала ее, помешивая свой кофе, но когда дело дошло до самой находки, со смехом подняла голову.

– Что, воск? А я уж было вообразила, что старый Гейнеман выгреб целую массу церковной утвари и других драгоценностей. Воск! Вот так новость! А монахини! Поэты-лирики представляют их нам белыми розами, вздыхающими за железными решетками о прекрасном запретном мире! – Она засмеялась. – Но здесь монахини не имели на это времени: они были настоящими духами хозяйства и бережливости. В нашей родословной упоминаются две девицы Герольд, которые находились в числе изгнанных сестер. Может быть, именно они сошли вниз с лопатами, чтобы спрятать свой воск от бунтовщиков. Кто знает? Я поступила бы так же. – Она с улыбкой покачала головой. – Чудесная история! И уж совершенно удивительно, что это честное создание, сидящее передо мной, вполне серьезно желает, сосчитав все круги, разделить с нами находку.

Луч незлобивой насмешки скользнул по ее правильным строгим чертам.

– Конечно, воск всегда нужен, хотя бы для того, чтобы вощить нитку. Но в этом вопросе я не высшая инстанция, дорогая моя. Надо посоветоваться с Лотарем.

Она встала и вышла. Клодина не пыталась ее удержать. Хотя лишняя встреча с бароном Нейгаузом и была ей неприятна, тем не менее, она понимала, что дело сразу будет окончено, и потому спокойно встала, когда через некоторое время в вестибюле послышались его шаги.

Он вошел за сестрой. Клодина при дворе видела его только в офицерском мундире, блестящим, самоуверенным. «Как бог войны!» – шептали многие дамы. Сегодня он был в штатском, в простом сером костюме. Клодина должна была признать, что не мундир придавал ему тот блеск, благодаря которому он даже рядом с рыцарственным герцогом был самым видным мужчиной при дворе. Она отошла от окна и хотела заговорить, но Лотарь со смехом поднял руку.

– Больше не требуется ни слова, – поспешил сказать он. – Беата сообщила мне, что ваш романтичный Совиный дом открыл свои сокровища – старинное монастырское имущество. Как интересно! Конечно, это души монахинь разрушили стену, потому что наконец явилась настоящая хозяйка.

Клодина невольно взглянула на губы, произносящие столь любезные слова. Это был уже не тот человек, который близ принцессы никогда не обращался к ней с родственным приветом и мрачный взор которого при виде новой фрейлины всегда выражал плохо скрытую досаду.

Беата снова подвела ее к столу.

– Иди сюда, не держись так торжественно, мы не при дворе, – сказала она. – Садись. Знаешь ли, твои ножки настоящей Золушки, нашей институтской диковинки, должно быть, устали, совершив сегодня такой длинный путь.

Клодина покраснела и поспешно опустилась на стул. Беата села рядом с ней, а барон остановился перед ними, опершись на спинку стула.

– Конечно, дорога через лес длинна, – поддержал он сестру, – и не следовало женщине отваживаться идти одной. Разве вы не боитесь натолкнуться на грубость?

– Нет, не боюсь. Я всегда чувствовала себя в лесу как в детской. Мне скорее думается, что он охраняет меня, как старый друг…

– Да, я тоже готова бродить в лесной чаще даже среди тумана и ночи, – засмеялась Беата. – Мы дети тюрингских лесов. Но для твоих ножек, Клодина, дорога эта все-таки слишком дика.

– Совершенно ненужная жертва, которую заставила вас принести чересчур щепетильная честность, – добавил ее брат, – потому что и без соломоновой мудрости ясно, что мы не имеем и тени права на находку. Совиный дом давно принадлежит линии Альтенштейнов. Так далеко не простираются наши притязания. Это нам не к лицу, и следовало бы исправить некогда допущенную несправедливость. Я никогда не понимал, как мой дед мог согласиться обменять ничего не стоящие развалины на плодородный участок земли.

– Я того же мнения, – подтвердила Беата, энергично кивнув головой. – Пусть теперь старый Гейнеман докажет, что его оценка находки верна. Подкрепление для хозяйства не будет для тебя лишним.

– Ты практична, как всегда, дорогая Беата, – сказал барон Лотарь. – Но я почти готов протестовать против такой судьбы наследства монахинь. Разве не будет более поэтичным, если старая цветочная пыль обратится в драгоценные камни, например, в брильянтовый убор, который наследница надела бы при возвращении ко двору? – спросил он, пристально глядя через плечо на молодую девушку.

Клодина подняла свои помрачневшие глаза и встретила его взгляд.

– Камни вместо хлеба? – проговорила она. – Мне дороже спокойное чувство, что нужда изгнана из моего дома. Поэтому я рассуждаю так же практично, как Беата. А что мне делать при дворе? Вы, кажется, не знаете, что я вышла в отставку?

– Как же, об этом щебечут даже воробьи на крышах резиденции. Но разве ваше имя и столь завидное для многих положение любимицы герцогини-матери не дают вам права в любое время вернуться ко двору?

– Из бедного Совиного дома? – спросила она дрогнувшим голосом, и глаза ее сверкнули.

– Конечно, расстояние велико, – произнес барон, и голос его прозвучал безжалостно, как будто ему попалась давно поджидаемая жертва. – Ровно восемь часов езды! Но двор может найти средство и подвинуться к вам поближе.

– Как это возможно? – воскликнула она со сдерживаемым испугом. – Кроме старой «Лесной отрады», у герцогского дома нет владений в окрестностях.

– И в трех узких комнатах знаменитой «Лесной отрады» вода течет со стен, – заметила с улыбкой Беата.

– Буря скоро обратит негодную постройку в груду мусора… – Барон замолчал и зашагал по комнате. – Третьего дня я провел несколько часов в резиденции, чтобы показать принцессе Текле ее внучку, – продолжил он, остановившись, – и слышал мельком о подобном намерении герцога.

При этом он пристально, почти враждебно посмотрел в лицо бывшей фрейлины, которая густо покраснела.

– Много соображали и шептались по этому поводу, – он с насмешливой улыбкой отвел глаза от ее лица. – Вы знакомы с придворной болтовней. Она, как мяч, вылетает из какого-нибудь угла, и ее трудно поймать, но след остается даже на задетом венце святыни.

При этих словах Клодина подняла опущенную голову.

– Да, я знакома с придворной болтовней, – согласилась она, – но никогда не унижалась до такой степени, чтобы она могла оказывать на меня какое бы то ни было влияние.

– Браво, старый пансионский товарищ! – воскликнула Беата. – Ты действительно выбралась оттуда целой и невредимой!

Ее светлые глаза внимательно наблюдали за возбужденными лицами разговаривающих.

– Но оставьте придворные воспоминания, – прибавила она, наморщив лоб. – Я до глубины души ненавижу сплетни, все равно – на плоту, на реке или при дворе – они всегда непорядочны. Скажи мне лучше, Клодина, как ты справляешься со своей новой задачей?

– Ну, сначала было, конечно, трудно, – с примесью легкой грусти сказала девушка, кротко улыбнувшись. – На руках и фартуках есть следы неумения стоять у плиты. Но первая страда уже прошла, и я теперь даже нахожу время радоваться нашей тихой семейной жизни и слушать приятные и интересные рассказы Иоахима.

– Неужели? Он с удовольствием смотрит на то, что вы исполняете обязанности прислуги? – Лотарь насмешливо взглянул на нее.

– Вы думаете, я не умею делать так, чтобы он не видел мои хозяйственные занятия? – весело возразила она, будто не замечая насмешки. – Для этого не требуется особой хитрости. Иоахим с утра до вечера пишет книгу «Путешествие по Испании», в которую вставляет свои лучшие стихи. За работой, делающей его счастливым, он забывает будничную жизнь со всеми ее мелочными заботами. Это человек, которому все равно, спать на полу или на мягкой постели, он может питаться черным хлебом и молоком и быть довольным. Но все равно ему нужны любовь, нежное участие, и это он всегда находит, когда спускается к нам вниз из своей комнаты. О, я могу сказать, что поняла свою задачу: Иоахим – поэтическая натура, и заботы о нем мне вручила сама муза поэзии!

Она встала и взяла шляпу и перчатки.

– Теперь мне пора идти домой и приготовить к ужину яичный пирог. Не смейся, Беата, – но она и сама присоединилась к звонкому смеху подруги. – Моя старая Линденмейер гордится искусством, с которым ее ученица уже печет пироги.

– Следовало бы твоей старой герцогине посмотреть на это! Она была бы довольна. Она настоящая немка, хозяйственные наклонности у нее в крови. Но понравилось бы ей, если бы горькая необходимость перенесла ее из салона в кухню? Смена света и тени, которая выпала на твою долю, слишком резка, и мне тяжело даже думать об этом.

– Успокойся, Беата! – с хорошо заметной иронией произнес барон. – Испытание непродолжительно. Это только переходная ступень, эпизод из сказки о короле Дроздовике. Раньше, чем ты думаешь, солнечное сияние озарит скромный цветок, причем такое сияние, которому станут завидовать розы Шираза.

Брат и сестра незаметно обменялись взглядами, и при последних словах барон Лотарь вышел из комнаты.

– Он, кажется, фантазирует, – сказала Беата, по-видимому, ничего не поняв, пожала плечами и пошла к двери, ведущей в соседнюю комнату. – Подожди минуту, Клодина, я оденусь для прогулки, мне хочется проводить тебя.

Глава 5

Клодина подошла к окну, щеки ее горели, тонкие брови мрачно сдвинулись. Чего только не выдумают придворная злоба и легкомыслие, чтобы бросить камни вслед ей, ушедшей оттуда для спасения лучшей части своего «я»! И чем могла она оскорбить и озлобить только что вышедшего человека до такой степени, что он посмел больно уколоть едва успокоившееся сердце с виду шутливыми, но в сущности глубоко оскорбительными словами?

В саду, недалеко от окна, стояла коляска с его ребенком. Может быть, он настолько огорчен смертью жены, придававшей блеск его положению, что мстит за это другим? Действительно, ему, видимо, тяжело смириться со своей судьбой. Жену он потерял, а дочь ее хрупка и беспомощна, и все огромное богатство, оставленное принцессой, не может дать ей силы встать на ножки. Сколько споров и борьбы произошло уже из-за этого слабого создания! Бабушка, принцесса Текла, которая не могла успокоиться после смерти любимой дочери, сама отправилась в Италию просить, чтобы ребенка отдали ей, но барон резко и решительно отказал теще. При дворе говорили, что старуха хочет женить овдовевшего зятя на своей младшей дочери, принцессе Елене, чтобы внучка не попала в руки посторонней мачехи. Некоторые умники, знающие все на свете, утверждали даже, что молодая принцесса благосклонно смотрит на этот план, так как уже давно питает тайную страсть к красивому супругу сестры.

Принцесса Елена была красивее покойницы, но у нее были те же большие, неприятно блестящие глаза, которыми ребенок сейчас пристально смотрел в лесную чащу. Девочка лежала в белых подушках, ее тоненькие пальчики нервно теребили голубое атласное одеяло. Рядом с коляской сидела старая няня, которая вязала и оживленно рассказывала что-то малютке.

Пол задрожал от шума подъехавшего экипажа, и в комнату вошла Беата, одетая для прогулки. Она взяла корзиночку с земляникой и повесила ее на руку Клодины.

– Для маленькой Эльзы, – сказала она, покраснев.

Беата убрала сахар и пирог, и подруги вышли. На дворе стояла коляска с откинутым верхом. На козлах сидел барон Лотарь.

– Вперед, дорогая! – позвала Беата, увидев, что Клодина остановилась на ступеньках, не решаясь принять такую любезность от Нейгауза. – Эти красивые животные, – сказала она, указывая на прекрасных, нетерпеливо дергающих поводья лошадей, – бегут, как кони самого солнца[13]!

Коляска быстро покатила между липами. Барон управлял горячими лошадьми без труда, как бы шутя. Он смотрел на поля и плодовые деревья, росшие вдоль дороги, но ни разу не оглянулся на сидевших сзади женщин.

Перед отъездом он взглянул в лицо Клодины и заметил ее нерешительность и отчужденность. Она знала это, потому что встретила его полный насмешки взор, от которого кровь бросилась ей в лицо. И все же волей-неволей «Монтекки» и «Капулетти» должны были ехать вместе в красивой элегантной коляске, которая казалась кусочком придворного блеска, оказавшимся вдруг в Полипентале.

Купаясь в лесных и полевых ароматах, в ярком солнечном свете расстилалась перед ними красивая, полная жизни равнина, по которой весело бежала стекавшая с гор речка, то блестя на солнце, то тихо пробираясь сквозь густую тень прибрежных ракит. Правда, порой под напором грозных ливней она дичала и становилась угрозой для своих берегов. Кто мог бы сказать, глядя на ее теперешнее спокойное течение, что она поглотила часть состояния Герольдов?

Вокруг, куда ни глянь, кипела работа перед вечерним отдыхом. Косы как молнии сверкали над падающей травой; на картофельных полях работали, согнувшись, женщины, а на прибрежных лугах босоногие девочки пасли коз и гусей и одновременно вязали чулки. Сверху доносились размеренные удары топора. Уважительные возгласы раздавались со всех сторон в сторону экипажа, и оттуда слышались такие же приветствия. Клодине впервые пришло в голову, что им, сидящим здесь, в коляске, не было стыдно перед этими людьми: они не трутни в улье, они тоже работают, одна – по врожденной склонности, а другая – из стремления к самоуважению и желания быть полезной любимым людям.

На мгновение над деревьями показалась высокая крыша Герольдгофа, имения Альтенштейнов. Шесты для флагов еще были пусты – горько оплакиваемый родной дом не принял пока новых владельцев. Но по дороге ехал тяжелый воз с мебелью, а следом за ним ящик с концертным роялем.

– Кажется, новые соседи перебираются, – сказала Беата, пристально глядя на проезжающих.

В то же мгновение барон Лотарь быстро обернулся к Клодине.

– Вы знаете, кто купил имение? – прервал он свое молчание внезапно, как следователь, желающий захватить преступника врасплох.

– Как я могу знать? – резко возразила она, неприятно задетая его тоном. – Мы стараемся забыть, что у нас когда-то был дом по ту сторону леса, и потому не выведываем, кто заменит нас.

– Этого еще и никто в долине не знает, – подтвердила Беата. – Наши лучшие деревенские кумушки бьются головой о стену, но и они понятия не имеют. Иногда высказываются подозрения, что покупатель – богатый промышленник. То, что я видела на возу, подтверждает это предположение: таким людям всегда недостаточно блеска и роскоши. Ужасно! Дымные фабричные трубы в нашей прекрасной, чистой долине…

Барон Лотарь давно отвернулся; он не отозвался и ударил кнутом лошадей. Коляска покатила дальше, теперь уже по лесу.

Беата посмотрела на кусты, образующие свод над мягким мхом и лесными цветами, и сказала, что, вероятно, и жители пыльной резиденции не прочь иногда отдохнуть на лоне природы. Она поставила корзинку с земляникой на колени и накрыла душистые ягоды батистовым платком. Клодина подумала, насколько сейчас она ехала быстрее, чем недавно на наемных лошадях.

– Смотри, смотри, как красиво выглядывает из зелени твой Совиный дом! – удивленно воскликнула Беата, когда впереди показалось маленькое именьице. – Я была здесь последний раз еще у твоей бабушки. Весь дом увит зеленью!

Это было так. В последние годы своей жизни покойная владелица Совиного дома посадила около башни дикий виноград. Еще две недели назад маленькие листочки на тоненьких веточках покрывали стены еле заметной сеткой. Сегодня же густая листва оставляла свободными только окна. Виноград поднимался до нижней башенной комнаты, окружал стеклянную дверь, выходящую на площадку, и ковром перекидывался через перила на противоположную сторону.

Гейнеман показывал маленькой Эльзе птичку, сидящую высоко в кустах; он держал ребенка на руках и шел навстречу экипажу. С боязливым напряжением старик поднял свои светлые брови: едут ли те, чтобы потребовать свою долю воска?

Коляска остановилась. Садовник открыл дверцы с вежливым поклоном, но вышла только его молодая госпожа. Беата, оставаясь в экипаже, протянула землянику девочке, которую Гейнеман все еще держал на руках.

Клодина с удивлением заметила прелестную нежную улыбку на лице подруги, и малютка, вероятно, инстинктивно почувствовала, что это редкий луч, – она потянулась и обвила своими ручками шею Беаты, потом с радостной улыбкой взяла корзинку с земляникой из тех самых «больших» рук, которые недавно с возмущением отталкивала от своих любимиц кукол. Потом, вырвавшись из рук Гейнемана, поспешно побежала в дом.

Беата сказала владелице Совиного дома, что скоро посетит ее, тоже придет пешком. Коляска тотчас развернулась и уехала. Барон Лотарь, хотя и молчал всю дорогу, простился с Клодиной глубоким поклоном и сказал несколько приветливых слов Гейнеману.

– Что правда, то правда. Я не друг Нейгаузов, напротив! У них больше счастья, чем заслуг, а Альтенштейны должны были уступить им, – сказал Гейнеман, заслонившись от солнца рукой и с большим интересом следя за удаляющимся экипажем. – Но, что ни говори, он воин, красивый, словно картинка, даже в своем сером, как у мельника, платье. Я тоже был солдатом, настоящим служакой, барышня, и умею различать офицеров. Я думаю, что когда этот едет перед своим эскадроном, то солдаты еще прямее и горделивее сидят на лошадях. Ну, а характер его известен: много дерзости и страшное высокомерие вследствие женитьбы на такой знатной даме. А как наше дело? – Он показал знаком, будто считает деньги, и боязливо посмотрел на молодую девушку. – Гм-м! Там не брезгуют никаким доходом…

Клодина улыбнулась:

– Можете быть спокойны, Гейнеман, находка остается в ваших руках, вы вольны делать с ней все, что вам угодно.

– Что?! Правда?! Они ничего не берут? – Старик был готов запрыгать от радости. – У меня камень свалился с души, тяжелый камень! Ну теперь, слава Богу, кончено! Теперь, барышня, увидите, на что способен старый Гейнеман. Я выжму денежки из богача Бальза, которому наши пчеловоды никогда не привозят достаточно воска, так выжму, что он запищит. Мы теперь хорошо употребим наши деньги, барышня, раз нас будут посещать знатные гости. И уже не должно быть слишком бедно у нас в доме – мы обязаны перед покойной госпожой не допустить этого. Я завтра возьму с собой в город оловянную посуду, чтобы ее поправить. Нам нужен также новый сливочник и недурно было бы купить новые занавески в нашу лучшую комнату. Фрейлейн Линденмейер усердно штопала последние, но как ни искусна она в этом деле, все же видно…

– Но, господи боже мой, зачем все это? – проговорила удивленная Клодина – Фрейлейн Беата придет, но кто же говорит о ней? Она сама штопает, сшивает старые тряпки и вешает их на окна. Она слишком домовита и бережлива, чтобы смеяться над починенной вещью.

Гейнеман показал пальцем на комнату фрейлейн Линденмейер:

– Там сидит деревенская кумушка, сторожиха из Оберлаутера, которая получает самые свежие новости из резиденции и переносит их из дома в дом, пока не надоест всем. Подойдя к дому, барышня, вы почувствовали запах ванили и корицы? Фрейлейн, обрадовавшись редкой гостье, сварила такой густой шоколад, что в нем ложка стоит. А завтра наша старая фрейлейн будет лежать пластом с сильнейшими болями в желудке. Хотя, по-моему, известие, принесенное почтальоном в юбке, стоит немного боли: герцог купил наш любимый, прекрасный Герольдгоф.

Клодина стояла около тисового дерева близ калитки. Она поспешно схватилась за ветку, как бы ища опоры. Кровь бросилась ей в голову, а румянец на щеках сменился смертельной бледностью.

– Господи, как это взволновало вас! – воскликнул испуганный Гейнеман, бросаясь поддержать ее. – Я, старый болван, задел больное место! Но дела не исправишь, – он грустно покачал головой. – Все-таки в тысячу раз лучше, что герцог купил наш Герольдгоф, а не какой-нибудь выскочка, который устроил бы в нем фабрику. А ваша прекрасная молодость, барышня! Спросите похороненных здесь, – он показал на бывшее монастырское кладбище. – Ведь каждая из них с радостью убежала бы из пустынного леса, если бы нашла хоть какую-нибудь щелку в высоких стенах! Видите ли, хорошо уже то, что вы снова попадете в свое общество, в свою среду. Каждый цветок требует особой почвы. Весь двор переезжает на лето в Альтенштейн. Герцог хочет устроить молочное хозяйство для своей жены – она, говорят, больна чахоткой, а при этой болезни помогают молоко и запах навоза. – Он почесал за ухом. – Это помощь вроде мускуса, употребляемого, когда все средства уже испытаны.

Клодина молча пошла по саду. Ее побелевшие губы сжались, как от страдания. Гейнеман боязливо косился на нее. На кротком лице девушки, которое он знал со дня ее появления на свет, теперь отражалась непонятная ему борьба.

Это не было горе о потерянном родном доме, как он сначала подумал, скорее, ей угрожала какая-то враждебная сила и возражения против чего-то теснились в ее душе, тогда как губы оставались сжатыми. Он видел это по откинутой назад голове и по движениям как будто защищающихся от чего-то рук. Она, казалось, совершенно забыла о его присутствии. Поэтому он, не сказав больше ни слова, принялся за работу на грядках. Только тогда, когда Клодина уже входила в дом, старый садовник обратился к ней с просьбой отпустить его на завтра для продажи воска. Она со слабой улыбкой согласно кивнула и стала подниматься по лестнице.

Войдя в свою тихую комнату, девушка опустилась на стул и беспомощно закрыла лицо руками. Неужели все было напрасно? Неужели искушение будет преследовать ее повсюду, куда бы она ни скрылась? Нет-нет, ее положение теперь уже не так беззащитно, как несколько недель назад. Разве ее брат сейчас не с ней? И разве она не вправе сказать: «Мой дом – моя крепость, я хочу и могу запретить вход в него тому, кому не следует переступать его порога».

Глава 6

На другой день рано утром Гейнеман отправился в город. Рядом с ним деревенский мальчик вез ручную тележку с овощами – посещение города следовало использовать с наибольшей пользой. Но оловянная посуда осталась дома, было отказано и в позволении купить новые занавески. Гейнеман озабоченно оглядывался назад, пока дом совершенно не скрылся за деревьями.

Его опасения оправдались: фрейлейн Линденмейер лежала в постели, ей необходимы были забота и уход. Он хотел бы остаться дома, но кто же тогда отвезет в город овощи, собранные им еще на рассвете? Таким образом, барышня оставалась одна, потому что тот, наверху, был не в счет… С пером в руках он забывал обо всем на свете, все вокруг могло бы сгореть, лишь бы осталась цела его колокольная комната и не высохли чернила. Этим приговором старик Гейнеман вовсе не выражал пренебрежения, напротив, он был полон благоговения перед ученым, но в его глазах тот требовал в обыденной жизни столько же заботы, сколько и его милая маленькая дочка.

Старик сделал все возможное, чтобы облегчить дневную работу своей хозяйке: подоил коз, собрал свежие яйца и нарвал зеленого горошка к обеду; наколотые дрова лежали возле плиты, лестница была чисто выметена. В комнате фрейлейн Линденмейер он поставил гомеопатическую аптечку с указаниями, написанными его рукой, так как старушка уверяла, что никто не умеет лечить так хорошо, как он.

Днем Гейнеман никогда не только не запирал, но даже не прикрывал калитку и теперь оставил ее настежь. Привязанная к забору собака лаяла, когда кто-нибудь приближался снаружи, а из сада никто не мог убежать. О маленькой Эльзе старик не беспокоился. Девочка почти всегда была его спутницей в саду, ходила следом за ним, не отставая ни на шаг, а он продолжал работать, постоянно что-нибудь ей рассказывая и лишь изредка вытирая руки о фартук, чтобы поправить на ней шляпку или закрепить растрепавшиеся волосы куклы. Но он никогда не замечал, чтобы ребенок убегал к калитке. Клодина тоже знала страх Эльзы перед собакой и поэтому спокойно занялась хозяйством, оставив племянницу играть в саду. До девушки долетал шум игрушечной тележки, и она улыбалась, слушая, как меняется голос малютки, в зависимости от того, бранит или ласкает она свою куклу. Наступил полдень, жара усиливалась.

Клодина подошла к окну и позвала девочку, но вздрогнула от звука собственного голоса – так тихо было во дворе. Только собака, гремя цепью, вылезла из конуры и насторожила уши на зов из окна. Ребенок не отвечал, и не было видно светлого платьица ни в кустах, ни в беседке.

Клодина не испугалась – девочка часто отправлялась прямо из сада наверх, чтобы отнести папе цветов или «чудесных камешков». Клодина поспешила к брату, но тот сидел один в затененной комнате у окна и был так погружен в работу, что не заметил сразу ее прихода, и, ответив на вопрос рассеянным взглядом, продолжил писать.

Не было Эльзы и у фрейлейн Линденмейер, и девушка в страхе побежала в сад. В беседке стояла тележка с куклой, но ее маленькой хозяйки не было и здесь. Клодина не нашла ребенка ни около коров и коз, ни в развалинах церкви, где она часто прыгала на позеленевшем полу и рвала цветы для «бедных барынь», как она называла надгробные памятники аббатис, которые теперь стояли, прислоненные к стенам.

Все поиски и крики были напрасны. Через калитку Клодина увидела лежавший на дороге красный пион и поняла, что Эльза с букетом в руках убежала за ограду. Она тотчас же бросилась из сада и побежала вдоль дороги.

Пустынная, она далеко белела перед ней. С тех пор как провели железную дорогу, шоссе было почти оставлено, только изредка стук колес нарушал лесную тишину, и можно было не бояться, что ребенка задавят. Девочка, вероятно, здорово опустошила грядки Гейнемана, так как на дороге постоянно попадались то фиалки, то жасмин – ее ручонки не могли удержать много цветов.

Она, должно быть, ушла уже давно. По крайней мере, Клодине пройденный путь показался бесконечным. Слезы страха застилали ей глаза, и сердце билось так сильно, будто хотело выскочить из груди. Наконец она нашла шляпу куклы около чащи, подходившей к самой дороге. У Клодины замерло сердце при мысли, что малышка зашла в лес и испуганно бродит там. Она уже собиралась громко закричать, когда до нее долетел детский голос, к которому присоединился мужской. Голоса слышались с той стороны, где дорога круто поворачивала и ее не было видно за густым лесом. Девушка невольно прижала руки к груди и прислушалась. Да, это был барон Лотарь и с ним – ребенок. Сделав еще несколько шагов, Клодина сквозь расступившиеся деревья увидела говоривших.

Барон левой рукой держал поводья своей лошади, а на правой нес маленькую беглянку. Шляпка сбилась ей на затылок, и густые белокурые волосы в беспорядке падали на лоб и разгоряченные щечки. Лицо девочки было заплаканным, но страх и беспомощность не заставили ее потерять любимую куклу, которую она сейчас крепко прижимала к груди. Увидев свою тетю, девочка радостно закричала:

– Я хотела отнести букет даме с земляникой и шла долго-долго. И Леночка потеряла свою новую шляпу, тетя Клодина!

Она сняла ручку с шеи барона, спеша под родное крылышко, но Лотарь удержал ее.

– Ты останешься у меня, дитя! – строго сказал он.

Девочка съежилась, как напуганная птичка, и робко взглянула в бородатое лицо – повелительный тон был нов для нее.

– Ты сама виновата в этом, маленькая беглянка, – продолжал он говорить ребенку, выразительно глядя на встревоженное лицо и заплаканные глаза фрейлины, которая стояла перед ним, тщетно пытаясь свободно вздохнуть и поблагодарить его. – И теперь ты спешишь оставить меня, не спрашивая даже, в силах ли тетя нести тебя, потому что твои уставшие ножки сами идти не смогут. Нет, – остановил он Клодину, когда та протянула руки, чтобы взять его ношу. – Давай, детка, снова свою ручку, обними меня за шею и не смотри так испуганно, ведь ты только вначале боялась моей бороды! Видишь, как смело идет Фукс рядом со мной и позволяет вести себя. А вот и злополучная шляпа, из-за которой ты пролила столько слез.

Малютка счастливо улыбнулась, когда Клодина надела на куклу найденную шляпу и завязала ленты.

Барон не спускал глаз с изящных рук, двигающихся так близко от него: широкий темный рубец шел от указательного пальца к большому на правой руке.

– «Пятна от ожогов не унижают», говорит мой старый Гейнеман. – Клодина, покраснев под его взглядом, быстро убрала руки от завязанного банта.

– Нет, нисколько не унижают, но несомненно, что они действительно существуют! Неужели в Совином доме нет доброго духа, который мог бы избавить вас от такой грубой работы? – насмешливая и недоверчивая улыбка появилась на его губах. – Но, возможно, наступит время, когда вы будете считать воспоминание об этих пятнах унизительным.

Он не спускал с нее своих горящих глаз. Она посмотрела на него с гордым гневом:

– Разве придворная болтовня сообщила вам также, что я люблю играть комедии? Неужели я должна прямо сказать вам жестокую правду о том, что мой брат, хотя и заплатил все кредиторам, покинул свой дом совершенно нищим, без копейки денег в кармане и даже без крова? Мы не можем держать прислугу, и это вовсе не такое уж самопожертвование, а пятно на руке говорит не столько об унижении, сколько о моей неловкости. Но оно уменьшается с каждым днем. – Она мило улыбнулась, увидев, как густая краска залила лицо барона. Ей не хотелось быть суровым к нему, ведь он нес на руках ее любимицу. – Скоро мне уже не надо будет стыдиться себя, а вчера вечером я могла бы даже позвать строгую Беату, чтобы она попробовала осмеянный ею яичный пирог.

– Я убежден в этом и прошу прощения. – Барон наклонил голову с насмешливой покорностью. – Вы на самом деле настоящая Золушка, а не только играетесь в нее. Мужчине трудно вообразить подобное положение, но, конечно, есть даже некоторая пикантная прелесть в том, чтобы временно закутаться в серое покрывало куколки, дабы потом подняться ввысь на блестящих крыльях бабочки.

Она поджала губы и промолчала, зная, что испугалась бы собственного голоса, если бы заговорила о том, что глубоко скрывала в своем сердце и что барон Нейгауз постоянно, с какой-то упорной злобой задевал.

Выразительная игра его энергичного, но холодного лица волновала ее. Она отошла в сторону, чтобы дать ему дорогу, и он пошел дальше. Некоторое время слышались только шум шагов и стук копыт. Наконец молчание было прервано маленькой Эльзой, которая стала придумывать ласкательные имена Фуксу.

– Нет ни малейшего сходства с матерью-испанкой у этой маленькой белокурой немочки, – сказал барон, глядя на очаровательное личико, наклонившееся к лошади. – У нее глаза Альтенштейнов. Хотя я в детстве был совершенным дикарем и мало интересовался старыми картинами, я все же часто останавливался перед портретом красивой женщины, когда открывали наши парадные комнаты. «Лилией долины» называл ее тогдашний герцог Ульрих. Но она была боязлива и не вернулась ко двору после того, как однажды его высочество слишком горячо поцеловал ей руку…

Снова все смолкло, только к шороху камней под их ногами присоединилось щебетание лесных птиц.

– Здесь птички сидят в гнездах высоко-высоко на деревьях, я знаю это. Гейнеман всегда поднимает меня, чтобы показать их, – сказала малютка, глядя вверх.

Барон засмеялся.

– Это слишком высоко, маленькая плутовка, мы не можем взобраться туда. Но, однако, как горят голубые глазки! Я не думаю, что кроткий блеск глаз моей прабабки когда-нибудь так менялся… Среди Нейгаузов не было более таких светлых, пепельных волос, ни одна из девиц не походила на нее. И потому я считал, что эта женщина была единственной в нашем роду. Лишь гораздо позднее я убедился, что такие волосы унаследовали Альтенштейны. Это было при дворе… Мы с герцогом вернулись с охоты и вошли в салон его матери с некоторым опозданием, как раз когда к роялю подошла фрейлина, чтобы спеть «Фиалку» Моцарта.

Он наклонился и заглянул ей в лицо.

– Вы, конечно, не помните того вечера?

Клодина покраснела и отрицательно покачала головой.

– Нет, не помню. Я так часто пела «Фиалку», что у меня с ней не связано никаких особенных воспоминаний.

Он замедлил было шаги, но теперь вновь ускорил их.

Эта группа в лесу привлекла бы художника как идеал семьи: высокий стройный мужчина вел в поводу свою лошадь и легко, безо всяких усилий держал на руке усталого ребенка, рядом шла молодая женщина в простом, облегающем фигуру платье, ранее слегка подобранном, чтобы было удобнее бежать; густые волнистые волосы ее слегка растрепались, и при попадании солнечных лучей на них словно загорались золотые искорки. Казалось, что эти прекрасные существа созданы, чтобы всегда быть вместе.

Вскоре показались пестрые цветники сада и послышался лай собаки. Господин фон Герольд и фрейлейн Линденмейер, забывшая про свою болезнь, всполошились из-за отсутствия Клодины и малютки. Услышав голоса приближающихся, Иоахим быстро вышел им навстречу.

Несколько недель назад Герольд прошел бы мимо Нейгауза, не испытывая никаких родственных чувств, как они прежде встречались в университете, но накануне барон Лотарь оказал его сестре услугу, а теперь нес на руках его ребенка. Поэтому он поспешил к нему, чтобы выразить сердечную благодарность. Клодина представила их друг другу, и они обменялись рукопожатиями.

Барон, передав малютку отцу, не повернул лошадь и не стал прощаться. Разговаривая с братом и сестрой, он все ближе подходил к ограде и очень просто, как так и надо, принял приглашение Иоахима войти и посмотреть их находку. Он сказал, что поехал в эту сторону разглядеть поближе Совиный дом, который накануне показался ему очень привлекательным.

Клодина поспешила в дом раньше остальных. На пороге она еще раз обернулась и невольно улыбнулась. Барон говорил сегодня о короле Дроздовике и Золушке, и, действительно, разве сегодняшняя перемена не была сказочной? Он вел свою лошадь мимо цветов Гейнемана, заботясь о том, чтобы она не помяла растений, и был одет совершенно просто, тогда как при дворе его рыцарская фигура была окружена блеском, редко выпадавшим на долю смертных, а признанная тогда всеми любимицей герцогини-матери Клодина, которая ходила только по бархату и на которую не смел дунуть ветерок, спешила теперь по темной лестнице в погреб, чтобы достать несколько бутылок вина, оставшегося здесь еще от бабушки.

Барон Нейгауз отвел свою лошадь в тенистый уголок среди развалин церкви, привязал ее к кусту бузины и только потом вошел в дом.

Он лишь мельком взглянул на воск – ясно было, что не прозаическое наследие монахинь вызвало его интерес к Совиному дому. Впрочем, он чистосердечно признался, что ему нравятся живописные развалины – увитые виноградом остатки колонн, арки полуразрушенных окон и зубчатая стена. В углу площадки, близ стеклянной двери, Клодина поставила столик с бокалами и бутылками.

Барон, скрестив руки на груди, стоял у перил и любовался завораживающим видом.

– Наш лес тоже красив, – сказал много путешествовавший Иоахим Герольд своим тихим мягким голосом.

– Тоже? – возразил его гость. – Я скажу, только немецкий лес и красив. Зачем мне кипарисы и пальмы, зачем жаркий южный воздух, который воздействует на меня так же неприятно, как ласка нелюбимой руки? Я болезненно стремился к тюрингскому лесу, к его терпкому воздуху, к густой тени и сырой чаще; я до боли жаждал зимней вьюги, сурово метущей в лесу и изматывающей силы. Нет! Я сознаюсь в том, хотя и могу прослыть варваром, что все сокровища человеческого искусства не смогли победить во мне тоски по родине. Я понимаю их так же мало, как и масса людей, которая ежегодно устремляется на юг с восторженными восклицаниями.

Иоахим Герольд рассмеялся: он отлично знал цену этому напускному невежеству.

Клодина налила в бокалы вино и сказала, взглянув на стоящего у перил барона:

– Но зато в музыке вы понимаете больше.

– Кто вам сказал? – возразил тот, нахмурившись. – Я никогда не показывал этого при дворе. Видели ли вы, чтобы в придворном кругу я когда-нибудь прикоснулся к клавишам? Но прошел слух, – обратился он к Иоахиму, – будто бы в уединении я преклоняюсь перед Бахом и Бетховеном, и потому меня хотят зацепить за это слабое место. Конечно, не из-за меня самого, упаси боже! Если бы не моя дочурка, меня оставили бы в покое, но они хотят, чтобы дитя жило в резиденции, и потому его высочество желает сделать меня директором театра. – Он принужденно засмеялся. – Замечательная мысль! Я должен держать все пружины этого обманчивого мира, глотать закулисную и канцелярскую пыль, возиться с истеричными певицами и танцовщицами и в конце концов сам сделаться интриганом – и все только для того, чтобы остаться на поверхности моря лжи. Нет! Сохрани меня Бог! Я лучше навсегда поселюсь в Нейгаузе или в своем саксонском поместье. Буду охотиться, заниматься сельским хозяйством, чтобы иметь право сказать, что остался здоров душой и телом.

Он взял бокал вина, который предложила ему Клодина.

– Ну а вы? Я вижу только два бокала. При дворе вы всегда искусно избегали чокаться со мной, и это было понятно, ведь мы относились друг к другу, как Монтекки и Капулетти. Но сегодня другое дело! Я ваш гость, и если вы не позволите мне выпить за ваше здоровье, я попрошу выпить со мной за женщину, которую мы оба любим, – за здоровье нашей достойной герцогини-матери.

Клодина поспешила принести третий бокал, и серебристый звон весело разнесся над садом.

– Старые деревья, должно быть, удивляются, – улыбаясь, сказал Герольд, глядя вверх на верхушки столетних дубов. – Вероятно, они не слышали звона бокалов с момента вакханалии, устроенной бунтовщиками, выкатившими некогда из погребов все бочки. Я предлагаю тост за человека, которого глубоко уважаю, хотя никогда не стоял близко к нему. Он благородный человек, так как покровительствует науке и искусству, любит поэзию… Да здравствует наш герцог!

В то же мгновение золотистый рейнвейн блеснул, как солнечный луч, – это бокал барона Лотаря разбился о камни…

– Ах, простите, как я неловок! – извинился он с саркастической улыбкой. – Этот старик, – он указал на липовый сук, – на который наткнулся бокал, еще очень тверд и не сгибается. Ну, его высочество проживет и без моего тоста! – Он натянул перчатки и взял кнут. – Я охотно остался бы еще в вашем прелестном тихом уголке и заглянул бы в колокольную комнату, но это в другой раз, если позволите. А теперь поди сюда, маленькая беглянка, – он высоко поднял и поцеловал девочку, которая все это время тихо сидела на плетеном стуле и большими глазами смотрела на непривычное оживление на площадке. – Туда больше не выходи, – барон строго указал на калитку сада. – Если хочешь увидеть даму с земляникой, то скажи мне. Я отвезу тебя в экипаже сколько угодно раз, ты поняла?

Она молча, робко кивнула головкой и поспешила встать на пол.

– Дядя был злой? – спросила она отца, когда тот вернулся, проводив гостя до калитки.

– Нет, дитя мое, он не злой, а только немного странный. Бедный бокал и благородный рейнвейн! – Он взглянул вниз на осколки. – И бедный оклеветанный сучок, который, по правде сказать, был ни при чем, – прибавил он с усмешкой. – Но скажи, Клодина, разве Лотарь не был любимцем герцога? – спросил он сестру, которая безмолвно, немного наклонясь, стояла у перил, как будто еще прислушиваясь к давно затихшему топоту копыт Фукса.

– Он и остался им, – ответила она, повернувшись к брату. – Ты слышал, что его стараются удержать в резиденции?

В голосе ее было беспокойство, и на губах блуждала принужденная улыбка, когда она прошла мимо брата в кухню, чтобы подать обед. Посреди комнаты стоял стол, накрытый на три персоны.

Да, оловянные тарелки были старыми и погнутыми. Бабушка, переходя в свой вдовий уголок, оставила в замке все серебро, чтобы не разрознивать его, и взяла с собой только старую оловянную английскую посуду, которая, по ее мнению, больше всего подходила для последних дней одинокой вдовы. При ее малых доходах и тех ограничениях, которые она на себя наложила ввиду сложного денежного положения своих внуков, было очень практично иметь небьющуюся посуду. Деревянные подставки для ножей и вилок потемнели, а поверх скатерти, для ее сохранения, лежала клеенка. Все было по-мещански просто, хотя и идеально чисто, и сохранялось как-то особенно бережно.

Нейгауз все это видел, проходя мимо комнаты, и очень хорошо. Тут не могло быть и речи о комедии: все указывало на сознательное стремление к уединенной жизни, сообразной со средствами. Он должен был знать теперь, что к своему бегству от двора она отнеслась действительно серьезно.

Глава 7

Герцогский дом владел в стране многими старинными замками с прекрасными садами и парками, но они все были или близ городов, или на плоских равнинах, где аллеи выходили в поле, а лес тонкой полоской виднелся на горизонте.

Предки герцога предпочитали светлые долины горным лесам, когда выбирали себе жилища, хотя и были страстными охотниками и целые дни проводили в горах, гоняясь за зверем. Они довольствовались маленькими незатейливыми постройками и вполне удовлетворялись тем, что проводили в них ночь и готовили простую еду. Поэтому покупка Герольдгофа Альтенштейнов, расположенного в здоровой горной лесистой местности, была очень удачной, и вся страна приветствовала ее. Для трех маленьких принцев, сыновей герцога, и его болезненной жены такое место было желательным, и все находили вполне естественной ту поспешность, с которой Герольдгоф готовили к приезду новых владельцев.

Молодая герцогиня лихорадочно торопила всех: никакая перемена климата не смогла укрепить ее угасающие силы, и теперь она возлагала надежды на горный воздух. Вследствие всего этого многие постройки по приказанию герцога были приведены в порядок только внешне.

Герцог очень рассердился, когда узнал, что уничтожили сирень и боярышник лишь потому, что они затемняли комнаты фрейлин, и не позволил трогать древний водоем. Он назначил кастеляном замка старого Фридриха Керна, который много лет служил у последнего Альтенштейна кучером, лакеем и садовником. Прислуга была очень недовольна, узнав об этом, однако его высочество рассудил, что такой верный слуга будет лучшим сторожем его нового поместья.

Таким образом, Герольдгоф мало изменился. Некоторые раритеты, принадлежавшие Альтенштейнам, были куплены герцогом через третьи руки и возвращены на место. Так, великолепные канделябры из мейсенского фарфора и такая же люстра вернулись вместе с мебелью рококо, инкрустированной гербами и вензелями Альтенштейнов из перламутра и серебра. Все остальное было отделано заново, и покоившиеся в часовне с трудом узнали бы свой дом, если бы встали из гробов, – так велика была утонченная роскошь, которая благодаря богатству и художественному вкусу герцога, украсила все комнаты в Герольдгофе. Работали неустанно днем и ночью; поезда ежедневно привозили лучшую мебель и украшения из Парижа и Вены. Двор должен был переехать в Полипенталь в конце июня.

Тем временем произошли перемены и в Совином доме. Гейнеман, потирая руки, говорил, что отлично устроил все дела. Однажды перед садом остановилась телега, и воск, собранный трудолюбивыми пчелами и монахинями, из вековой тьмы был вынесен на свет Божий и увезен, чтобы служить людям. После этого Гейнеман, положив пачку ассигнаций на стол своей барышни, сказал с хитрым блеском в глазах, который так шел к его открытому широкому лицу, что теперь можно мазать немного больше масла на хлеб к чаю и класть в суп побольше мяса. А купить новые занавески совершенно необходимо, поскольку много глаз заглядывает с дороги в окна угловой комнаты.

Да, на дороге стало гораздо оживленнее, и очки фрейлейн Линденмейер теперь сидели больше у нее на лбу, чем на носу. Она чаще опускала вязанье и не могла внимательно читать из-за суеты вокруг, но говорила об этом со смехом. Лесное уединение хорошо, небо прекрасно – иначе поэты не воспевали бы его так единодушно, но, право, когда за целый день не проедет даже самый простой воз, не говоря уже о веселых разносчиках или молочницах из деревни, становится скучновато.

Первыми проехали из Герольдгофа три маленьких принца со свитой и прислугой. Вероятно, им очень нравилась дорога к Совиному дому, потому что они ежедневно на ней появлялись. Большое удовольствие доставляли они фрейлейн Линденмейер, проезжая на красивых пони. Так же хорош был экипаж Нейгаузов, его можно было рассмотреть в деталях, потому что он всегда ехал очень медленно. В нем, по обыкновению, сидела фрау фон Берг и держала на коленях маленькую жалкую дочурку принцессы Екатерины, а барон сам правил лошадьми.

Гейнеман, наоборот, как только показывался экипаж, всегда особенно усердно начинал заниматься своими розами. Он старался не слышать и не видеть его, поворачиваясь спиной к дороге, – эта полная женщина так важничала, сидя в роскошной коляске, как будто была герцогиней, и потому он ее терпеть не мог. Старик видел, как она однажды, заметив его барышню, стоявшую у перил в белом воскресном платье и прекрасную как ангел, отвернулась так быстро, словно ей в лицо прыгнула ядовитая жаба. Проезжая мимо, она насмешливо рассматривала в лорнет Совиный дом и так высокомерно оглядела с головы до ног его самого, старого Гейнемана, как будто он обязан был поклониться ей покорнейшим образом.

Ну, этого ей пришлось бы долго ждать.

Совершенно другое дело, когда на своем великолепном Фуксе проезжал мимо барон Нейгауз. Тогда безжалостно срезалась самая красивая роза и подавалась через забор всаднику, а тот продевал ее в петлицу. Гейнеман откровенно сознавался, что не понимает, что с ним стало: как ни старался, он не мог по-прежнему враждебно относиться к Нейгаузу и с удовольствием смотрел в его властные горящие глаза, когда тот, сидя на лошади, разговаривал с ним через забор.

Беата также несколько раз побывала в Совином доме. Обычно она приходила пешком и оставалась выпить кофе. Несмотря на свою скованность, она как-то призналась, что эти посещения радуют ее потом целую неделю. Подруги обычно сидели за чашкой кофе на площадке, а маленькая Эльза прыгала и играла около них. И хотя господин фон Герольд никак не мог решиться сойти вниз поздороваться с гостьей – его всегда передергивало при воспоминании о встрече с ней на лестнице Герольдгофа, – он все-таки видел из окон своей комнаты, как его дочь прижималась к коленям «тети Беаты», нежно гладила большие темные руки и принимала из них бутерброды. Вечером барон Лотарь приезжал за сестрой.

Гейнеман оставался при лошадях, а Нейгауз шел на площадку к дамам и часто заходил в колокольную комнату поздороваться с хозяином.

Высокопоставленные владельцы переехали в Герольдгоф, и теперь над его крышей развевался яркий флаг. Сейчас, наверное, не было ни одного пустого уголка в Герольдгофе. Но дом был огромным – каждое поколение его прежних владельцев увеличивало и украшало родовое гнездо сообразно своим потребностям и вкусам. Его размеры и архитектура вполне заслужили звание замка.

Косые лучи солнца падали на величественный фасад с двумя башнями по бокам. В высокие, широко открытые окна врывался прохладный лесной воздух, напоенный смолистым запахом сосен.

– Чудесный воздух! Источник здоровья для меня! – с волнением сказала молодая герцогиня Елизавета тихим, хриплым голосом.

Это было на второй день ее приезда. Накануне, после утомительного пути, она, по совету врача, не вставала с постели. Сегодня женщина чувствовала себя удивительно окрепшей и прошла под руку с мужем в комнаты верхнего этажа. Хотелось содрогнуться, глядя на раскаленную от солнца равнину, но здесь солнечный жар не тяготил: лучи, проникая сквозь изумрудную зелень, значительно смягчались.

– Здесь я снова стану твоей бодрой кошечкой, твоей веселой Лизель, правда, Адальберт? – повторяла молодая женщина, нежно заглядывая в глаза своему красавцу мужу.

Она с усилием выпрямляла свой слишком тонкий стан и старалась идти рядом с ним твердыми шагами. Да, хотя ее отражение в высоких зеркалах своей худобой и бледностью напоминало тень, здесь она должна выздороветь. Силы возвращались, заостренное лицо округлялось, и фигура постепенно принимала ту округлость и грациозность, за которую герцогиню называли нимфой. Пожить два месяца в этом лесном раю – и все будет хорошо!

Герцогиня разместилась в восточном флигеле, к которому примыкала выходившая во двор столовая, и только общая приемная отделяла ее комнаты от половины мужа, расположенной на западной стороне. Длинная анфилада заканчивалась его спальней, один угол которой выходил в башню. Здесь висели дорогие картины – большей частью испанские пейзажи, будто наполнявшие помещение южным теплом и светом. Лиловые плюшевые гардины-драпри, падающие глубокими тяжелыми складками, отделяли угол башни.

Посреди комнаты стояла лестница. Старый Фридрих, или, как его теперь звали, кастелян Керн, только что повесил фонарь и стал поспешно слезать с лестницы при появлении господ.

Герцогиня невольно остановилась в дверях.

– Ах, здесь жила прекрасная испанка! – воскликнула она слегка дрожащим голосом. – И, вероятно, здесь же умерла?

Она со страхом устремила свои большие, лихорадочно блестевшие глаза на старика, который низко ей поклонился. Он отрицательно покачал головой:

– Нет, ваше высочество, не здесь. Господин действительно отделал для нее эту комнату, и это дорого стоило ему, но она не пробыла тут и двух часов. Скотный двор слишком близко отсюда, а покойница не выносила мычания коров. И когда мимо проезжала телега или шла молотьба, она затыкала себе уши и бежала через все комнаты, пока не находила самого тихого уголка и не забивалась туда, как испуганный котенок. Да, она не годилась в помещицы! Была тиха и печальна и не хотела ничего есть, только изредка брала кусочек шоколада – этим и жила. Под конец она перешла в садовый флигель. Пока была хорошая погода, ее закутывали в шелковые одеяла, выносили на воздух и клали на мох в том месте, где сад подходит к лесу. Там ей больше всего нравилось в «бледной стране», как она называла нашу милую Тюрингию, и там в один осенний день она и угасла. Тоска по родине была причиной ее смерти.

Герцогиня вошла в комнату и стала рассматривать картины.

– Тоска по родине… – повторила она тихо, покачав головой. – Она не должна была выходить замуж за немца, потому что не любила его. Я бы не умерла от тоски по родине в самой отдаленной ледяной пустыне, если бы была с тобой, – прошептала она и посмотрела на мужа, входя с ним в башню.

Он ласково улыбнулся ей.

Елизавета опустилась на низкий, обитый бархатом пуф и восторженно посмотрела на расстилающийся перед ними долинный ландшафт.

– Как прекрасно! – сказала она и положила на колени свои маленькие, словно восковые ручки, добавив после непродолжительного молчания: – Герольды сумели лучше выбрать себе гнездо, чем наш род, Адальберт. Кто жил в этом флигеле? – повернулась она к кастеляну, который сложил лестницу, готовясь унести ее.

– С тех пор, как я живу в Герольдгофе, всегда только дамы, ваше высочество, – ответил старик, осторожно поставив лестницу на пол. – Сперва покойная госпожа советница, пока не переехала в Совиный дом, потом госпожа полковница. А через две комнаты, – он указал на дверь в боковой флигель, – жила наша барышня.

– Ах, прекрасная Клодина? – спросила герцогиня.

– Точно так, ваше высочество, фрейлейн Клодина фон Герольд. Она и родилась в этой комнате. Я помню, как нам показали ангелочка в белых пеленках…

– Любимица матери, слышишь, Адальберт? – с улыбкой обратилась герцогиня к мужу, который стоял у окна и задумчиво смотрел в него. – Лебедь, как ее называет в своих стихах брат-поэт. Удивительная девушка, которая покинула двор и не испугалась бедности, чтобы помочь брату… Лесной уголок, в котором живет теперь фрейлейн фон Герольд, кажется, называется Совиным домом? – спросила она кастеляна.

Тот поклонился.

– Он, собственно, называется «Вальпургисцилла», а «Совиным домом» назвала его покойная госпожа, когда впервые вошла в развалины при лунном свете и ее встретили крики и уханье сов. Это имя и осталось за старым зданием, хотя в нем уже нет никакого простора ночным птицам; башня была полна ими, а теперь обратилась в уютное жилище. Ах да, башня! – Он недовольно потер безукоризненно выбритый подбородок. – О ней говорит теперь вся округа, толкуют о большом кладе, найденном под нею.

– Денежный клад? – коротко спросил герцог, отодвинув шелковую занавесь, чтобы лучше видеть лицо кастеляна.

Старик пожал плечами.

– Не думаю, чтобы это были чистые деньги. Говорят о несметных сокровищах, о массе золота, серебра и драгоценных камней. Но я знаю своих земляков, знаю и своего старого друга Гейнемана, ужасного хитреца: тем, кто начнет расспрашивать его, он наговорит столько, что они не сумеют разобраться в его словах, а весь клад, может быть, и состоит-то из одной причастной чаши.

Герцогиня блестящими глазами смотрела на старика с удивлением ребенка, слушающего сказки.

– Клад? – переспросила она, но внезапно остановилась, улыбка на ее лице сменилась холодным и гордым выражением: из-за драпировки противоположной двери показался господин, который подошел с глубоким почтительным поклоном.

Молодая женщина едва заметно наклонила голову, ее тонкие губы нервно подергивались, герцог же, напротив, обратился к вошедшему очень доброжелательно:

– Ну, Пальмер, что еще скажете неприятного? Опять плесень на старых балках или снова капает в вашей комнате?

– Ваше высочество изволит шутить, – ответил вошедший. – Предупреждение, которое я высказал перед покупкой Альтенштейна, было моим долгом верного слуги, и я знаю, что ваше высочество поняли меня. Но сегодня мое сообщение будет приятным: барон фон Нейгауз просит о чести быть допущенным, чтобы приветствовать своего высокородного соседа.

Герцогиня обернулась.

– Добро пожаловать от всего сердца! – воскликнула она, а через несколько минут, когда Лотарь вошел в комнату, протянула ему худую руку и сказала: – Мой милый барон, какая радость!

Барон взял эту руку и почтительно поднес к губам. Поклонившись герцогу, он заговорил своим звучным низким голосом:

– Ваше высочество, позвольте мне сообщить о своем возвращении из путешествия. Я думаю снова «акклиматизироваться» здесь.

– Давно пора, кузен, вы заставили нас долго ждать, – ответил герцог, протягивая барону руку.

Тот слегка улыбнулся. Герцог, казалось, был в чрезвычайно хорошем расположении духа.

– Но то, что вы должны были возвращаться один, милый Герольд… – Герцогиня снова протянула ему руку, а в глазах ее заблестели слезы. – Бедная Екатерина!

– Я вернулся со своим ребенком, ваше высочество, – серьезно возразил барон.

– Я знаю, Герольд, знаю! Но ребенок остается ребенком и лишь отчасти заменяет подругу жизни.

Она сказала это почти страстно, а глаза ее искали герцога, который стоял, опершись на резной шкафчик и будто ничего не слыша, и смотрел в окно на липы, залитые лучами полуденного солнца.

Воцарилось молчание. Молодая женщина опустила ресницы, и по щеке ее скатилась слеза, которую она поспешно вытерла.

– Как, должно быть, тяжело умирать в полном расцвете счастья, – произнесла она.

Снова воцарилось молчание.

В комнате оставались только трое. Кастелян со своей лестницей вышел, а Пальмер, секретарь герцога, возбуждавший зависть многих, замер, как статуя, в соседней комнате за портьерой.

– Кстати, барон, – оживленно заговорила герцогиня. – Вы слышали о драгоценностях, найденных в Совином доме?

– Действительно, ваше высочество, старые стены выдали свои сокровища, – ответил барон с видимым облегчением.

– Правда? – спросил герцог с недоверчивой улыбкой. – Что же это такое? Церковная утварь? Золото в монетах?

– Нет, это не звонкие предметы. Это воск, простой желтый воск, который монахини замуровали в погребе, когда приблизился враг.

– Воск! – разочарованно воскликнула герцогиня.

– Ваше высочество, это не хуже, чем деньги, – настоящий чистый воск. Теперь…

– Видели вы его? – перебил герцог.

– Да, ваше высочество. Я осматривал находку на месте.

– Так распря, разделявшая Альтенштейнов и Нейгаузов, закончилась? – равнодушно спросил герцог.

– Ваше высочество, моя сестра Беата и Клодина фон Герольд – подруги по пансиону, – ответил Нейгауз.

– Вот как! – еще равнодушнее произнес герцог и снова стал смотреть в окно.

– Ах, знаете, милый Герольд, я бы хотела увидеть эту находку! – воскликнула герцогиня.

– В таком случае ваше высочество должны поторопиться, потому что торговцы накинулись на нее, как осы на спелые фрукты.

– Слышишь, Адальберт, не поехать ли нам?

– Завтра или послезавтра, если хочешь, Элиза, после того как мы убедимся, что не помешаем там.

– Мы помешаем Клодине? Я думаю, она будет рада людям в своем отшельничестве. Пожалуйста, Адальберт, прикажи, чтобы сейчас же закладывали.

Герцог обернулся.

– Сейчас? – спросил он, и его красивое лицо слегка побледнело.

– Сейчас, Адальберт. Пожалуйста!

Она быстро поднялась, подошла к мужу и взяла его за руку. Ее большие, неестественно блестящие глаза смотрели с почти детским просящим выражением.

Герцог снова посмотрел в окно, как бы проверяя погоду.

– А возвращение по вечерней сырости? – пробормотал он.

– О, в этом чудном лесном воздухе… – упрашивала она. – Ведь я здорова, Адальберт, совершенно здорова!

Он слегка поклонился, изъявляя согласие, и обратился к вошедшему Пальмеру, чтобы тот приказал закладывать карету. Потом, пригласив Лотаря поехать с ними, подал герцогине руку и повел в ее комнату одеться для поездки.

Нейгауз с грустью посмотрел им вслед. Что стало в его отсутствие с герцогиней, прежде хотя и хрупким, но гибким, элегантным созданием? Это была возвышенная натура с любовью ко всему прекрасному, она с фанатичным рвением относилась к обязанностям своего положения, считая долгом материнскую заботу о стране… И эта женщина теперь была тенью самой себя, и огонь, прежде горевший в ее глазах, сейчас был лихорадочным блеском. Вместо прежней очаровательной живости в ней появилось нервное возбуждение, столь явно выдававшее ее болезнь.

А он? Занавеси только что закрылись за высокой, статной фигурой герцога. Он был олицетворением силы, типичным древним германцем со светлыми волосами и голубыми глазами. И был до крайности упрям, когда чего-нибудь хотел. Не зная почему, барон Лотарь вспомнил охоту, когда герцог весь день, вечер и ночь в проливной дождь преследовал в сопровождении одного лишь егеря великолепного оленя, вымок насквозь, но все-таки убил его. Да, он был до крайности упрям, и потому…

Глаза барона все еще не отрывались от лиловой портьеры, когда появился Пальмер и с элегантностью придворного подошел к нему.

– Позвольте мне также, барон, – начал этот изысканный господин с сединой на висках, – приветствовать вас на родной земле. Ваше отсутствие так чувствовалось в придворном салоне, что мы не можем не прийти в радостное возбуждение, увидев вас снова.

Барон с неподвижным лицом слушал его и с высоты своего роста надменно смотрел на говорящего. «Какая типично мошенническая физиономия», – пришло ему в голову при взгляде на смуглое лицо с темными дерзкими глазами под густыми бровями.

– Премного обязан, – холодно ответил он и перевел взгляд с маленького человечка на яркие картины.

– Как вы находите ее высочество, господин барон? – Пальмер придал своему голосу грустное выражение. Видя, что собеседник так погрузился в созерцание живописи, что, казалось, не слышал вопроса, он добавил: – Зима пройдет тихо, потому что она умирает. А потом…

Лотарь обернулся и посмотрел на говорившего.

– И что потом? – спросил он с таким выражением, что Пальмер не решился продолжить. – Что потом?

В это мгновение доложили, что экипаж подан, и Нейгауз прошел мимо Пальмера, не удостоив его взглядом.

С бледным лицом сел он напротив герцогской четы.

Экипаж помчался по ухоженной дороге в душистый еловый лес. Герцогиня, одетая в темно-красное шелковое платье, подчеркивающее болезненную желтизну ее кожи, казалась полной радости, жажды жизни; под приоткрытыми бледными губами блестели белые зубы, глаза из-под простой, отделанной только красной лентой шляпы внимательно всматривались в густую чащу ветвей, грудь поднималась и опускалась, как будто каждый вдох был для нее целительным.

«Конечно, умирает… – думал Лотарь. – А потом, что потом?»

Герцог, сидевший рядом с супругой, казался всецело погруженным в разглядывание живой изгороди леса, тянувшегося вдоль дороги.

Потом… Барон Лотарь слишком хорошо знал всем известную тайну – у нее были крылья, и она долетела и до его дома.

Он не удивился, когда узнал о страсти герцога: он видел ее приближение и сжимал кулаки, когда впервые услышал имя правителя рядом с ее именем…

Ее высочество принялась весело болтать; она безостановочно говорила о Клодине, и Лотарь должен был отвечать, хотя ему хотелось зажать ей рот.

За ними катилась коляска, в которой ехала старшая придворная дама, фрейлина Катценштейн, рядом с этой добродушной женщиной сидел Пальмер и кисло-сладко улыбался, думая о том, что герцог слишком уж поспешно направился в Совиный дом…

Экипажи внезапно остановились. Пальмер наклонился, и его улыбка сделалась еще более кислой: на некотором расстоянии от них, рядом с герцогским экипажем, стояла коляска Нейгауза – Пальмер узнал ее по вороным лошадям и желтой с черным кокарде кучера.

Барон Нейгауз вышел и подал герцогине что-то белое, украшенное голубыми лентами, – это была его дочь.

– Ах, это фрау фон Берг с малюткой принцессы Екатерины, – сказала фрейлина и взяла лорнет. – Вот несчастное существо! Мне жаль бедную Берг.

Пальмер снова откинулся на спинку сиденья, не отвечая на последнее замечание. Он продолжал улыбаться: «Как все это по-деревенски мило!»

Наконец лошади тронулись, и экипаж Нейгауза проехал мимо них. Маленький черный человек с преувеличенной учтивостью поклонился сидевшей в нем женщине под пестрым зонтиком. Она держала ребенка на коленях, и ее серо-голубые глаза странно вспыхнули при виде придворного.

– Она все еще красива, – проговорила фрейлина, довольно сдержанно отвечая на поклон фрау фон Берг. – И, боже мой, не может же она быть вечно молодой! Погодите, Пальмер, впервые я ее увидела тринадцати лет в Баден-Бадене у графини Шамбор… Потом она приехала со своим старым мужем в резиденцию и говорила, что ей полезна перемена воздуха… – легкая насмешка скользнула по добродушному лицу старой дамы. – Я не хочу сказать о ней ничего дурного, но очень коротким было время ее блеска: через год герцог женился и с этого времени сделался примернейшим супругом.

– О, глубокоуважаемая, его высочество всегда следовал по стезе добродетели, как и теперь, в это самое мгновение. Кто может в этом сомневаться?

Старая дама пристально взглянула в смеющееся лицо соседа, и краска недовольства покрыла ее щеки.

– Оставьте свой сарказм, Пальмер! – воскликнула она. – В том, о чем вы думаете, нет ни искры правды. Клодина Герольд…

– Ах, можно ли сказать что-нибудь против Клодины Герольд, чистейшей из чистейших женщин? – возразил он и поднял шляпу над своей лысеющей головой.

Госпожа фон Катценштейн еще сильнее покраснела и закусила губу: «Этот Пальмер настоящий вьюн, которого никогда не поймаешь. Мефистофель, Тартюф…» В своем гневе она не могла найти достаточно сильных выражений для ненавидимого всеми любимца герцога.

– Вот мы и приехали, – между тем произнес тот, указывая рукой в узкой перчатке на лужайку перед развалинами, где песочные дорожки казались кружевом, наброшенным на темно-зеленый бархат. Над башней, выступавшей среди густых верхушек деревьев, кружились, сверкая на солнце, как блестки серебра, белые голуби Гейнемана, а сквозь низкие ветви кустов пестрели садовые цветы. – Действительно, многоуважаемая, этот Совиный дом – настоящий идиллический уголок, будто нарочно созданный для того, чтобы мечтать в нем о будущем счастье.

Глава 8

На площадке пристройки звучал смех, не тот легкий смех, который срывается обычно с прелестных женских уст, а несколько громковатый, но такой светлый, что усердно писа́вший в колокольной комнате человек прислушался, и тихая улыбка расцвела на его сперва выразившем недовольство лице.

Как уверенно, искренне и здоро́во звучал этот смех, и так смеялась Беата, эта «варварская женщина»! Ее смех странно привлекал его, напоминая лесной ключ, воды которого бегут по камням. Замечательный смех! Он снова взялся за перо, но смех продолжал звучать в его ушах.

Внизу, в тени старого дуба, Беата вытирала слезы, вызванные приступом веселья. Она сидела рядом с Клодиной на красивой скамейке, сделанной Гейнеманом из грушевых стволов, и учила ее шить на машинке. Маленькая блестящая швейная машинка стояла на зеленом столике, и руки бывшей фрейлины старались совладать со сложным механизмом.

– Это так смешно выходит у тебя, Клодина, – смеялась Беата. – Но, дорогое дитя, здесь давным-давно нет нитки, а ты продолжаешь с азартом строчить! Смотри, вот она! Теперь хорошо.

Молодая девушка в светлом платье покраснела от усердия.

– Терпение, Беата, я скоро выучусь, – сказала она, рассматривая шов. – Тогда я стану помогать тебе в твоей работе.

– Этого еще недоставало! – возразила Беата. – Полон дом баб, которые толкутся без дела, а ты станешь мне помогать, когда у самой много работы. В свободное время ты должна заниматься музыкой и рисованием. Я возмущена другой, а именно, Берг. Ты, может быть, думаешь, что она вяжет чулки для ребенка? Как бы не так! Недавно я вошла к ней с мотком самой лучшей нашей шерсти и сказала: «Вот, моя милая, уже теперь надо позаботиться о ребенке – здесь, в горах, холодно зимой». Она побледнела от злости и ответила: «Ее светлость, принцесса Текла, не примет самой малой заботы о гардеробе внучки, и вообще шерстяные чулки вредны». – «Вот как? – спросила я. – Разве у меня или у отца ребенка вид нездоровый? А мы, моя милая, в детстве не носили ничего, кроме домашних шерстяных и льняных изделий, так и выросли». Она не посмела возразить, но какое сделала лицо! Постаралась скрыть свою злость, только заметила очень холодно, что принцесса дала ей весьма строгие предписания. Господи боже мой! Почему Лотарь так глуп? Ведь он отец! Когда я все ему рассказала, он пожал плечами и промолчал. Дали бы мне на месяц измученное дитя, оно живо стало бы таким, как эта толстушка!

И она указала на девочку, которая сидела за маленьким столиком и усердно разбирала чашки и блюдца, которые тетя Клодина достала ей из детского шкафа.

– Впрочем, – продолжала Беата, – и тебе идет на пользу правильная деревенская жизнь, погляди на себя! Глаза так и блестят, а на щеках снова появился легкий румянец, который исчез при дворе. Счастье, дорогая, что здесь нет никого, кому можно вскружить голову, а то…

Клодина с улыбкой нагнулась над машинкой и завертела колесо. Она не заметила ни внезапного молчания Беаты, ни удивленного, почти испуганного взгляда, с которым та смотрела на дорогу. О боже! Из-за деревьев показались красные с золотом ливреи придворных лакеев.

– Клодина, взгляни! – вскрикнула она. – Что это за господа? Они подъезжают сюда!

Клодина вдруг откинулась на спинку скамейки, как будто ей стало дурно, и чуть ли не с ужасом смотрела на остановившиеся экипажи. По средней дорожке бежал Гейнеман, снимая на ходу фартук и застегивая старую ливрею. Окно в комнате фрейлейн Линденмейер зазвенело, и Беата собралась бежать, но остановилась, посмотрев на Клодину.

– Что с тобой? – прошептала она и взяла девушку за руку. – Пойдем, надо их встретить. Или тебе дурно?

Но девушка уже овладела собой. Она поспешно сошла вниз и уверенно направилась к садовой калитке – казалось, что она шла по блестящему паркету на придворном балу и что на ней было не простое летнее платье с черным фартуком, а пышный придворный туалет из голубого бархата, в котором она недавно очаровала всех присутствующих. Беата следила за ней с изумлением. Как грациозно склонилась ее прелестная фигурка, как скромно наклонила она красивую головку, которую поцеловала герцогиня!

Беата перегнулась через перила, чтобы рассмотреть остальных. Боже, рядом с герцогом был ее брат… И все они направлялись к дому… Клодина вела герцогиню под руку.

Фрейлейн Линденмейер совершенно растерялась. Она стояла перед зеркалом и надевала чепец с красными лентами, казавшийся таким же жалким, как и его владелица, которая никак не могла приколоть его трясущимися руками. Старая дева имела очень смешной вид: она уже надела черный лиф, но забыла юбку, и та осталась висеть перед широко открытой дверью. Старушка дрожала как осиновый лист.

– Линденмейер, не торопитесь! – воскликнула, заглядывая в комнату, развеселившаяся Беата. – Скажите мне лучше, где спрятаны бабушкины хрустальные тарелки и где у Клодины серебряные ложки? А потом садитесь у окна в кресло – для этого ваш туалет достаточно хорош и вы сможете смотреть на гостей, когда они будут гулять по саду.

Но старушка, растерявшись, сказала, что она не в силах ничего сообразить, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Беата со смехом закрыла дверь и пошла наверх, к мечтателю. Он, конечно, и не подозревал о чести, которой удостоился его дом, и, как всегда, был погружен в свою работу. Беата покачала головой и робко остановилась перед темной старой дверью башни. Легкая краска покрыла ее лицо, когда она, услышав «войдите», отворила дверь, и строгие крупные черты ее лица вдруг приняли необыкновенно женственное выражение.

– Иоахим, у вас гости, – сказала она, – наденьте ваше лучшее платье и идите вниз. Приехали герцог с герцогиней.

Она засмеялась, когда он поднял голову и удивленно и восторженно посмотрел на нее: это был все тот же звонкий приятный смех.

– Да поторопитесь же! Их высочества заметят отсутствие хозяина. Я сейчас принесу им что-нибудь выпить.

Мужчина невольно схватился за голову. Этого только недоставало в Совином доме! Высочайшее посещение!.. Чего они хотят от разорившегося? Ах, Клодина! Они снова хотят отнять Клодину?..

Он вышел из комнаты с мрачным лицом. Беата еще минуту постояла, робко оглядываясь, как дитя, впервые вошедшее в храм. Потом на цыпочках подошла к столу и с бьющимся сердцем и горящими щеками заглянула в открытую тетрадь, на которой лежало перо. Мелкие тонкие буквы еще не высохли, на открытой странице она прочла заглавие: «Несколько мыслей о смехе». Женщина удивленно покачала головой, перевела глаза с рукописи на открытый шкаф, и на губах ее снова появилась улыбка, но выражала она не насмешку, а внутреннее удовлетворение. Улыбаясь, Беата вышла в столовую, поставила на поднос свежую землянику и мелкий сахар и в сопровождении Гейнемана, имевшего довольно странный вид в старой, давно ненадеванной ливрее Герольдов, прошла на площадку как раз в ту минуту, когда герцогиня поднималась, чтобы посмотреть находку, от которой осталось уже очень мало.

Беата Герольд фон Нейгауз уже была представлена их высочествам: во время свадьбы брата с принцессой из герцогского дома она прожила в столице четыре полных мучений дня, наносила и принимала визиты, обедала у принцессы Теклы и выдержала раут во дворце. Она была тогда одета в голубой шелк и кремовый атлас и чувствовала себя очень несчастной, потому что лиф сидел на ней «как приколоченный», – портниха не захотела делать иначе. Когда она вернулась в Нейгауз, то с наслаждением влезла в свое старое шерстяное платье и поклялась скорее дробить камни, чем жить при дворе. Вспоминая эти дни, она поклонилась без особого благоговения, и лицо ее приняло выражение, которое Иоахим называл «варварским».

– Так в погреб, господа! – напомнил герцог и заботливо накинул на плечи жены красную, вышитую золотом накидку.

Клодина вынула большой ключ из корзинки, стоявшей на столе рядом со швейной машинкой, и пропустила Гейнемана вперед. Иоахим повел гостей, а она поспешила в дом, чтобы достать тарелки, ложки и скатерть.

Руки ее при этом дрожали и горестная черточка обозначилась около губ. «Зачем? – думала она. – Зачем даже здесь?..» Девушка прислонилась к старому дубовому шкафу, в котором лежало бабушкино белье, будто пытаясь найти опору, чтобы унять бурю, поднявшуюся в ее душе. «Только будь спокойной», – прошептала она, сжимая в отчаянии руки.

Но через несколько мгновений, когда она направилась в погреб к гостям, ее красивое лицо уже было спокойно, как всегда.

– Стойте! – сказал низкий голос у входа в погреб. – Не идите дальше! На вас нет ничего теплого, а внизу холодно.

Барон Лотарь стоял в темном проеме и протягивал руку ей навстречу.

– Не можете ли вы немного сдержать свое нетерпение, кузина? – продолжал он насмешливо. – Я слышу, что его высочество уже поднимается по лестнице. Ведь это голос герцога, или я ошибаюсь?

Клодина выдержала его взгляд и только слегка пожала плечами. Он смотрел очень странно, почти угрожающе.

– Лучше подождем их наверху, – предложил он, – здесь…

Барон замолчал, потому что она повернулась и поднялась по лестнице в прихожую, а оттуда направилась в комнату. Он пошел за ней и, остановившись у стеклянной двери, посмотрел на просто накрытый стол. Ничего не говорило о старинном респектабельном доме: тут были простые стеклянные тарелки и тонкие серебряные ложечки. Серебро этого дома стояло в его шкафах… Только на чудесной камчатой скатерти выделялся герб Герольдов. Старушка взяла эту скатерть с собой как воспоминание о крестинах своего сына, потому что она впервые была положена на стол в тот день.

– Наш герб, – он указал на вышитого на полотне оленя со звездой между рогами. – Этот герб оставался чист много столетий, ни разу не мерк блеск нашей звезды! Конечно, бывали несчастья, удары судьбы падали на наш род, но чести его не роняли ни мужчины, ни женщины, сколько их ни жило до сих пор.

Молодая девушка вздрогнула словно от удара и бросила на него душераздирающий взгляд, но слова замерли у нее на устах, потому что приближались гости. Лотарь поспешил к ним на встречу. Герцог с Иоахимом шли позади герцогини, которая взяла под руку фрейлину. За ними шла странная пара: Беата с Пальмером, который был на голову ниже ее. Она с пренебрежительным смехом слушала болтовню придворного и, подойдя к столу, села как можно дальше от него.

– И весь погреб был полон? – спросила, садясь, герцогиня и оживленно продолжила, не дожидаясь ответа: – Ах, лесная земляника! Как я ее люблю! Она в тысячу раз ароматнее, чем та, которую выращивают в садах или теплицах. Знаешь ли, друг мой, – обратилась она к герцогу, который все еще стоял и разговаривал с Иоахимом, – мы с детьми сами отправимся за земляникой, при этом можно устроить чудесный пикник! Господин фон Пальмер, позаботьтесь о том, чтобы нашли место, где много ягод, и скорее, как можно скорее. Воспользуемся прекрасной погодой!

Все уселись за стол, и Клодина подала гостям вазу с земляникой. Она предложила герцогу, но он, не глядя на нее, отказался движением руки и продолжил свой разговор с Иоахимом. Нейгауз также поблагодарил и отказался, и девушка направилась к своему стулу, села и опустила глаза на девочку, подошедшую и прижавшуюся к ее коленям. Она очнулась только тогда, когда герцогиня заговорила, обращаясь непосредственно к ней:

– Моя дорогая фрейлейн фон Герольд, вы должны часто бывать в Альтенштейне. Мы с мужем решили отбросить всякий этикет – хотим жить как настоящие помещики: ходить на прогулки, навещать и принимать соседей. Скоро мы сделаем набег и на Нейгауз. Да-да, фрейлейн фон Нейгауз, – повернулась она к Беате. – Я должна посмотреть вблизи ваше прославленное образцовое хозяйство, надеюсь также видеть вас в Альтенштейне.

– Нашему дому будет оказана посещением вашего высочества великая честь, но попрошу ваше высочество извинить меня, – отвечала Беата довольно неприветливым и сухим тоном. – Хозяйство не позволяет мне часто и надолго отлучаться из дому – это ведь доверенное мне имение, и я только замещаю хозяйку в доме моего брата. На чужом месте стараешься быть вдвойне добросовестной, ваше высочество.

Герцогиня недовольно взглянула на женщину, но прежнее приветливое выражение тотчас вернулось на ее лицо.

– Герольды всегда были верны своему дому, – любезно сказала она. – Это похвально, и я должна принять отказ. Но вы, фрейлейн Клодина фон Герольд… На вас мы непременно рассчитываем, не так ли, Адальберт?

– Извини, что прикажешь? Я не слышал тебя, Элиза.

– Ты должен подтвердить, что мы очень надеемся на мамину любимицу, фрейлейн Клодину фон Герольд, и желаем, чтобы она как можно чаще бывала в Альтенштейне. Так, Адальберт?

На мгновение под дубом стало тихо. Вечернее солнце золотило и зажигало пурпуром каждый листок, сквозь листву пробегали дрожащие искры, и под мелькающими лучами лицо Клодины казалось то бледным, то красным.

– Действительно, фрейлейн фон Герольд, – проговорил голос, столь спокойный и равнодушный, что сразу унял бурю, поднявшуюся было в сердце Клодины. – Герцогиня желает заниматься с вами музыкой в Альтенштейне.

Герцог вновь обратился к Иоахиму с вопросом:

– Так что же случилось? Он умер от раны или…

– Он жив, ваше высочество, и охотится по-прежнему.

Все знали, что когда герцог разговаривает об охоте, он забывает все остальное. Только Пальмер недоверчиво улыбнулся и посмотрел на Клодину, которая облегченно вздохнула.

– Если ваше высочество приказывает… – тихо сказала она – Но я давно уже не пела: моя муза оставила меня.

Тихий, сдавленный кашель герцогини прервал ее. Сквозь деревья повеяло первой вечерней прохладой. Обыкновенно бледные щеки больной казались огненными. Герцог вскочил.

– Пора! – воскликнул он. – Подать экипажи!

Пальмер сделал знак придворному лакею, который неподвижно стоял у садовой калитки. Через несколько минут высокие гости уехали.

– Нам тоже надо прощаться, Лотарь, – сказала Беата.

Он, соглашаясь, наклонил голову и пожал руку Иоахиму, но когда хотел проститься с Клодиной, та уже исчезла.

Беата пошла за шляпой и зонтиком и застала ее на кухне.

– Куда ты делась? Мы уезжаем, Клодина, – сказала Беата, натягивая шелковые перчатки. – Сегодня был очень бурный день. Поздравляю тебя с новыми соседями, советую всегда теперь иметь в запасе что-либо для угощения – соседка из Альтенштейна, вероятно, часто будет навещать тебя, ей нравится эта роль, как блаженной памяти королеве Луизе… Клодина, я думаю, что страх смерти заставляет бедняжку искать развлечений. Заметила ли ты, что она еле дышит? Ну, мне пора; толстая Берг, наверное, проголодалась, а взять они ничего не могут без моего распоряжения. Будь здорова, Клодина, приходи скорее и малютку возьми с собой.

Она поспешно пожала ей руку и вышла.

Клодина понесла фрейлейн Линденмейер блюдечко земляники и застала ту все еще в нижней юбке с красными лентами. Старушка держала на коленях маленькую Эльзу и рассказывала ей сказку о том, как некая красавица вышла замуж за принца.

– За герцога, – поправила девочка и, увидев Клодину, спросила: – Тетя Клодина, можно мне еще побыть здесь?

Та не слышала: она прислушивалась к шуму отъезжающего экипажа…

– О господи, фрейлейн Клодина! – воскликнула старушка, обрадовавшись, что наконец-то может поговорить о великом событии. – Что за красавец наш правитель! Во всем виден герцог! Когда он шел по саду с нашим господином, я вспомнила слова Шиллера: «Певец должен идти рядом с королем – они оба на вершине человечества». Ах, фрейлейн, если бы бабушка видела, как вы сидели по-семейному у стола и кушали землянику со сливками! Ах, фрейлейн Клодина!

– А мне больше нравится дядя Лотарь, – заявила малютка.

Девушка повернулась и пошла к двери, потом поднялась по узкой лестнице и постучала в дверь к Иоахиму. Она застала его расхаживающим по комнате с растерянным выражением лица.

– Я совершенно выбит из колеи, – пожаловался он. – О, мое прекрасное одиночество! Клодина, не пойми меня неверно! Ты знаешь, что я люблю и уважаю герцогскую семью и горжусь тем, что моя прелестная сестра привлекает ее в наш лесной уголок. Клодина, ты не сердишься на меня за мои слова? – спросил он, только теперь заметив тень на ее лице.

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, Иоахим, за что же? Но мне жаль тебя, скажи им прямо, что ничто не должно мешать твоей работе. Слышишь? Ничто не должно мешать тебе!

Он остановился и погладил ее по щеке.

– Нет, дитя мое, – возразил он. – Ты как бывшая фрейлина должна знать, что этого делать нельзя. Удивительная любезность со стороны их высочеств – посетить нас здесь. Они не должны услышать от нас такого же отказа, как от Беаты. У меня захватило дух, когда она отрапортовала свой ответ. Не понимаю, как Лотарь мог спокойно его выслушать! Меня это возмутило.

– А твоя работа, Иоахим? Я уверена, что герцогиня очень огорчится, когда узнает, что помешала тебе.

– У нее хороший характер, она любит все прекрасное, но она больна, очень больна. Слышала ее кашель? Он разрывал мне сердце. Так кашляла и она, Клодина… О, эта ужасная болезнь! Нет-нет, Клодина, уже из-за одного того, что ее жизнь угасает, Совиный дом должен быть всегда открыт для ее высочества.

Сестра не отвечала. Она подошла к окну, в которое лился вечерний красноватый свет, и со страхом смотрела на верхушки деревьев. Нет, она не вправе поверить ему свою тайну, она не должна тревожить его. Может быть, страсть герцога уже прошла? Сегодня он не следил за ней жгучим взором – его глаза едва скользнули по ней. Она машинально наклонила голову, как бы желая возразить внутреннему голосу: «Может быть, благородство и великодушие победили, и вид угасающей жизни…» Она могла быть спокойна, могла надеяться.

Брат подошел к ней и взял ее за руку.

– Тебе скучно в одиночестве, Клодина? – мягко спросил он. – Сегодня, когда в наш дом ворвался луч из твоей прежней блестящей жизни, мне показалось, что грешно удерживать здесь гордого лебедя.

– Иоахим, – с вымученной улыбкой сказала Клодина, и глаза ее увлажнились, – если бы ты знал, с каким удовольствием я живу здесь, как мне уютно и спокойно в нашей бедности, ты никогда не говорил бы так. Нет, мне не только не скучно и не печально, наоборот, здесь у меня так легко на сердце, как давно не было. Теперь я пойду вниз готовить ужин, он состоит из салата и яиц всмятку, но ты не поверишь, Иоахим, как нежен салат Гейнемана!

Она подставила ему щеку для поцелуя и вышла, кивнув еще раз.

А он стал на место сестры у окна и, прислушиваясь к звуку ее шагов на лестнице, размышлял о том, не слишком ли противоречат ее печальные глаза тому, что говорят уста…

Часа через два Совиный дом затих и успокоился, как будто лес убаюкал его шелестом своей листвы; только в окне Клодины еще горел свет. Она сидела за старинным вычурным столиком, который стоял в комнате бабушки, когда та еще девушкой жила в Пруссии, у моря. Клодина открывала ящики, перебирала старые письма и засохшие цветы, заглядывала в разные коробочки.

Да, гордая молодая фрейлина, которая умела так безупречно, так холодно держать себя, была обыкновенной девушкой с робким сердцем и тайными надеждами и страхами, иначе она не стала бы со слезами на глазах прижимать к губам маленький клочок бумаги… На нем было набросано несколько нотных строк и написаны слова: «Если хочешь отдать мне свое сердце, то сделай это тайно».

Однажды Клодине пришлось петь по желанию старой герцогини, а нот не было, тогда один из членов небольшого избранного кружка встал, набросал задушевный мотив, и она спела его.

Она чувствовала, что хорошо пела в тот вечер, и, закончив, увидела, как пара мужских глаз смотрит на нее с нескрываемым восхищением. Это было только один раз и никогда более не повторилось… Их взоры встретились лишь на мгновение, потом он опустил глаза на принцессу Екатерину, за стулом которой стоял. Рыцарственный кавалер, со смеющейся небрежностью всегда подчинявшийся капризам своей дамы. Черные дерзкие глаза маленькой принцессы с таким выражением смотрели на него, как будто повторяли слова романса в виде вопроса: «Хочешь отдать мне свое сердце?» Этот эпизод, должно быть, давно исчез из его памяти, иначе он не был бы так недоволен, когда Клодина заговорила недавно о его любви к музыке… Она же не могла забыть того вечера.

И в тот же вечер другие глаза впервые стали ловить ее взгляд с таким пламенем, что это ее испугало.

«Хочешь отдать мне свое сердце?» Клодина вскочила и прошла от стола к окну и обратно все в том же мучительном волнении. Ее глаза блуждали по комнате, словно ища помощи, и остановились наконец на маленькой картине, написанной пастелью и изображающей женщину с нежным лицом. Портрет был вставлен в раму, над которой возвышался герб Герольдов, и металлическая звезда на рогах оленя блестела при свете свечи.

Горькое, болезненное выражение появилось на лице молодой девушки.

– Мама, – тихо прошептала она, – если бы ты была жива и я могла бы все рассказать тебе…

Она сложила руки и неподвижно, как бы читая про себя молитву, долго смотрела на портрет.

Глава 9

На другой день в горах и над равниной разразилась сильная гроза.

Старый Гейнеман со вздохом смотрел, как ветер треплет его гвоздики и вода течет по грядкам, вырывая с корешками только что рассаженные овощи.

– Господи Иисусе! – жаловался он в кухне, ловко, как настоящая судомойка, моя посуду. – Посмотрите, фрейлейн Клодина, какой сильный дождь.

Он показал в окно на горы, покрытые еловым лесом, где в промежутках между деревьями виднелись полосы тумана.

– Дождь обложной и зарядит не меньше, чем на неделю. Тогда здесь станет тоскливо.

Так и вышло: начался настоящий горный дождь. Маленький ручей, пробивавшийся сквозь корни елей, превратился в мутный желтый поток.

Девочка с куклой стояла у окна в комнате фрейлейн Линденмейер, без конца спрашивая, скоро ли закончится дождь, потому что в саду играть лучше. Старушка сидела рядом с ней, усердно вязала и по привычке поворачивала голову, чтобы поглядеть на прохожих, но напрасно. Только хромая женщина, служившая посыльной, вымокнув до костей, прошла рядом со своей лошадью; она подняла юбку на голову, а спину лошади накрыла клеенчатой попоной, с которой вода струилась потоками.

Клодина сидела в гостиной и училась шить на машинке. Щеки ее раскраснелись от радости, когда она сделала первый безупречный шов. Да, работа, даже презираемое ею женское рукоделие, все-таки благословение, позволяющее забыться.

Иоахим совершенно углубился в свои книги. За обедом он сказал, что такая погода особенно благоприятна для работы, и, встав из-за стола, вновь засел за свою рукопись, не видя и не слыша ничего.

А дождь все шел и шел… В Альтенштейне было особенно тоскливо, так как здоровье герцогини, естественно, ухудшилось: появилась слабость и усилился кашель. Непогода пробуждала в ней мрачные мысли о будущем. Она, стараясь перебороть свое настроение, села писать письмо сестре, но внезапно слезы полились на бумагу, а ей не хотелось огорчать и без того испытавшую много горя вдову мыслью, что стало хуже….

Герцогиня сошла вниз, в большой зал, где ее старшие сыновья брали урок фехтования. На минуту энергичные движения мальчиков наполнили ее восхищением, но потом она вновь почувствовала себя обессиленной и фрау Катценштейн вынуждена была отвести ее отдохнуть.

Через некоторое время герцогиня велела привести младшего сына – красивого, пышущего здоровьем мальчугана, появление на свет которого отняло у нее последние силы. Мать с восторгом посмотрела в его голубые глаза: как он похож на отца, этого самого дорогого ей человека!

Она внезапно встала и, держа ребенка на руках, направилась к двери. Фрейлина и горничная бросились к ней, чтобы взять мальчика, но она с улыбкой отстранила их: «Мне хочется удивить герцога, пожалуйста, останьтесь!»

Герцогиня на цыпочках перешла гостиную, отделявшую ее комнаты от комнат мужа, и, прерывисто дыша, остановилась у его двери. Как хорошо, что в Альтенштейне он живет так близко от нее, что здесь она может, как всякая счастливая жена, принести сына к отцу! Она взяла ручку ребенка и постучала ею в дверь.

– Папа! – воскликнула она. – Милый папа, мы здесь, открой нам. Мы здесь – Лизель и Ади!

Послышался шум задвигаемого ящика, и дверь тотчас отворилась. Герцог в черном бархатном домашнем пиджаке встал на пороге, удивленный их внезапным посещением. У стола стоял Пальмер с бумагами в руках, и на столе было разложено несколько листов.

– Ах, я помешала, Адальберт, – сказала молодая женщина и закашлялась. В комнате висел голубоватый дым от турецких папирос.

– Тебе что-нибудь нужно, Элиза? – спросил он. – Извини за дым, он вызывает у тебя кашель, но ты же знаешь мою дурную привычку курить во время работы. Ну, пойдем, я вас провожу, здесь не место для тебя.

Герцогиня тихо покачала темноволосой головой.

– Я ничего не хотела… – Взглянув на Пальмера, она удержалась от слов. – Я хотела только посмотреть на тебя.

– Ничего? – переспросил он, и легкое нетерпение отразилось в движении, которым он взял из ее рук ребенка.

Через несколько минут она снова сидела одна на кушетке. Герцог был занят, слушал доклад о постройке лесной академии в Нейреде – это было очень важно. На ее вопрос, будет ли он у нее на пятичасовом чае, рассеянно ответил: «Может быть, дорогая, если найду время. Не жди меня».

Пробило пять часов. Молодая женщина все-таки ждала, но вдруг под окнами послышался шум экипажа: герцог уезжал, несмотря на плохую погоду. О да, она забыла: он еще вчера говорил, что поедет в Вальдегуст, старый герцогский охотничий замок, теперь заново отделанный.

Как пусто в чужом помещении при проливном дожде и в совершенном одиночестве! Ребенок давно играл в детской со своей гувернанткой: герцог не желал, чтобы она надолго оставляла его у себя, потому что его детская живость утомляла ее. Действительно, доктор ежедневно повторял, что она должна избегать всякой усталости – тяжелое приказание для матери. Впрочем, в соседней комнате всегда дремала или читала фрау Катценштейн, но герцогине было все равно, есть она там или нет ее. Добрая старушка наперебой с горничной заботилась исключительно о физическом благополучии своей драгоценной госпожи. Герцогиня была одинока… Она снова взяла книгу, которую отложила, но не могла читать этот ужасный современный роман, где угадывалась модная развязка: героиня окончит жизнь самоубийством. Когда у самого тоскливое настроение, да еще льет дождь, который, кажется, никогда не прекратится, нельзя читать таких грустных книг.

О если бы иметь рядом человека, с которым можно откровенно поговорить о том, что лежит на сердце, как некогда разговаривала она с сестрой! Да, тогда бывает хорошо даже в непогоду…

Вдруг перед ее глазами, как живая, предстала Клодина фон Герольд. Эта девушка в простом платье со связкой ключей в руках была так прелестна в своих заботах о бедном хозяйстве брата! Она казалась и сама счастливой, и дарящей счастье. Клодина так выглядела и прежде, среди других придворных дам. Герцогиня ни за что на свете не хотела бы видеть в тихом Альтенштейне ни маленькую графиню Г. с лицом субретки, ни фрейлейн X., которая, наоборот, никогда не поднимала глаз и не улыбалась. Нет, желания сблизиться с ними у нее никогда не возникало. Но Клодина, Клодина фон Герольд… Страстное желание увидеть кроткую девушку овладело герцогиней. Она нажала пуговку серебряного колокольчика, подошла к столу и написала несколько строк.

– Срочно пошлите карету за фрейлейн Клодиной фон Герольд и передайте ей это письмо. Поторопитесь!

Лихорадочное нетерпение овладело молодой женщиной. Дорога туда и обратно займет около часа, так что через час Клодина может уже быть здесь. Герцогиня велела затопить камин и накрыть чайный стол вблизи пылающего огня. Потом стала ходить по комнате, останавливаясь у окна и вглядываясь в туманную дождливую даль.

Прошел час. Клодины все еще не было. Сердце герцогини билось, как у юной невесты, ожидающей возлюбленного. Она улыбнулась. «Христина опять назвала бы меня фантазеркой», – прошептала она, вспомнив сестру.

В этот момент доложили, что по приказанию ее высочества прибыл барон Лотарь фон Герольд. Она совершенно забыла о нем. Сегодня? Да, очевидно, так. Действительно, она просила его сообщить ей сведения о бедняках, живущих в Вильроде – соседнем селении.

Герцогиня была рада видеть его и участливо расспрашивала обо всем, но в то же время постоянно к чему-то прислушивалась.

– Вы находите меня рассеянной, барон, но я жду гостью, – с улыбкой пояснила она. – Угадайте, кого? Или лучше пусть это будет для вас неожиданностью! Итак, милый Герольд, если вы хотите взяться серьезно за эту постройку, то можете рассчитывать на мою помощь.

– Ваше высочество – воплощенная доброта, – сказал Лотарь и встал. «Его высочество», – послышался из соседней комнаты голос фрейлейн Катценштейн, и вошел герцог.

– О, как уютно, Лизель! – весело сказал он, целуя руку, которую герцогиня протянула ему. – А, вы тут, милый барон! Знаете ли, я только что послал к вам своего егеря – думал устроить партию в ломбер. Очень подходящая погода для игры, не так ли?

– Я всецело в распоряжении вашего высочества!

Герцог подавил легкую зевоту и сел у камина. Старая фрейлина готовила чай у стола, лакей прошел тихими шагами и как тень стал у дверей, дожидаясь, когда надо будет подать чашки.

Быстро наступали сумерки, уже нельзя было различить лиц присутствующих, лишь изредка вспыхивал в камине огонь, на мгновение освещая лицо герцога. Он казался усталым и задумчивым, поглаживая рукой свою белокурую бороду.

– Здесь довольно пустынно в такую погоду, – заговорил он наконец. – Мы никого не встретили на большой дороге, кроме вашей сестры, милый барон. Решительная женщина шла в ватерпуфе[14], под зонтиком по пустынному мокрому шоссе с таким удовольствием, как будто было прекрасное майское утро. Вероятно, она направлялась к Совиному дому, потому что повернула направо.

– Наверное, так, ваше высочество, никакая непогода не может помешать ей навестить свою кузину.

Герцог взял украшенную гербом чашку.

– Завидую! – сказал он вполголоса и положил огромный кусок сахара в душистый напиток.

– Здоровью, ваше высочество? Действительно, все Герольды не знают, что такое недомогание. У нас, как говорят, нервы из стали и кости крепкие, как у слона.

– Совершенно верно, это я и хотел сказать, – подтвердил герцог.

Он поспешно допил свой чай и спросил:

– У тебя теперь модно сидеть в темноте, Лизель? Прежде ты непременно требовала света.

– Фрейлейн Клодина фон Герольд, – доложила старая фрейлина.

В то же самое время зашелестело шелковое платье, сквозь густые сумерки прошла женская фигура и слегка дрожащий голос произнес:

– Ваше высочество, вы приказали…

– Ах, моя милая Клодина! – воскликнула обрадованная герцогиня и указала на кресло. – Моя нетерпеливая просьба ведь не помешала вам?

Зажгли люстры, и огонь, смягченный матовыми колпаками, залил мягким светом темно-красную комнату и всех сидящих у камина.

Герцог и барон Нейгауз встали. Оба с удивлением смотрели на девушку. Глаза его высочества сверкнули на мгновение, потом его лицо снова стало апатичным. На лбу барона прорезалась мрачная складка, но быстро исчезла. Клодина стояла около герцогини, простое черное шелковое платье красиво обрисовывало ее точеную фигуру, но в лице не было ни кровинки. Она низко поклонилась герцогине и посмотрела на нее.

Та указала на придвинутое к камину кресло, заговорила о приятной вечерней беседе и спросила, не озябла ли Клодина, раз так бледна. Она протянула девушке хрустальный флакон:

– Лишь несколько капель, дорогая Клодина, немного арака согреет вас после сырого воздуха.

Герцог больше не садился. Он стоял у камина и, казалось, с интересом следил за движениями старой фрейлины, которая приблизилась к своей повелительнице с корзинкой, наполненной пестрыми клубками шерсти, и снова отошла, потому что та отстранила ее рукой.

Он ни слова не вставил в разговор, в который герцогиня втянула и Лотаря. Барон стоял за креслом Клодины, напротив герцога, и отвечал странным голосом, как будто что-то происходило в его душе, мешая ему произносить слова.

– Нас ждет ломбер, – сказал герцог, поцеловал жену в лоб и с легким поклоном прошел мимо Клодины в сопровождении Лотаря.

– Милейшая Катценштейн, – сказала герцогиня, – я знаю, вы хотели писать письма, так, пожалуйста, идите. Вы видите, я в приятнейшем обществе. Прикажите опустить шторы, убрать чай и пододвинуть сюда мою кушетку – мне так хорошо у камина, несмотря на то что по календарю сегодня шестое июня. И, милая Катценштейн, лампу к роялю… Вы ведь споете? – обратилась она к Клодине.

– Если ваше высочество прикажет…

– Я прошу вас. Но сперва поболтаем.

Молодая женщина, лежа на кушетке, с очаровательной любезностью старалась разговорить свою тихую гостью, но ту что-то стесняло.

Ей казалось, что в этом искусственно нагретом воздухе она задохнется от воспоминаний о прошлом, кричавшем из каждого угла, из каждого лепного украшения. Здесь, в этой большой прекрасной комнате, в детстве ей и Иоахиму дарили подарки на Рождество, здесь проходила маленькая танцевальная вечеринка, когда ей исполнилось восемнадцать лет; здесь же она со слезами, в глубоком трауре, встретила брата с молодой женой, в то время как тело умершего отца лежало внизу. Один из ее углов превратили в сад, где под гранатовыми деревьями была расставлена мебель, чтобы жене Иоахима было не так грустно в северной стране. Цветы граната, по мнению Клодины, должны были послужить приветом из ее далекого отечества, но они только вызвали слезы на глазах испанки. «Ох, как малы эти цветы и какой у них болезненный вид!» – жалостливо воскликнула она. Тяжелым было то время…

Клодина вернулась к действительности будто из глубокого сна – голос герцогини пробудил ее, она подняла глаза, полные такой печали, что герцогиня на мгновение онемела, потом робко взяла руку молодой девушки и пожала ее.

– Ах, я совсем забыла, что вам должно быть горько войти чужой в свой родной дом!

Эти слова прозвучали так задушевно, так мягко, и маленькая рука гладила ее руку так ласково, что Клодина отвернулась, стараясь скрыть слезы, наполнившие ее глаза.

– Поплачьте, от этого становится легче, – просто сказала герцогиня.

Клодина покачала головой, пытаясь успокоиться, но это ей плохо удалось. Волнение никак не могло улечься, и ко всему еще доброта этой женщины…

– Простите, ваше высочество. Простите, – выговорила она наконец. – Позвольте мне удалиться, я чувствую, что сегодня не смогу составить вам компанию.

– О нет, милая Клодина! Я не отпущу вас! Вы думаете, что я не могу понять? Дорогое мое дитя, я тоже плакала сегодня. – И слеза за слезой покатились по лихорадочно взволнованному лицу герцогини. – Мне очень грустно, – продолжала она. – Я чувствую себя так плохо, что постоянно думаю о смерти. Не выходит из головы ужасный склеп в нашей резиденции… И потом… мысли о герцоге и детях. Зачем, зачем они мучают меня, когда я так молода и счастлива? О, посмотрите, я счастлива даже в своей болезни! У меня муж, которому я дороже всего, и милые дети – и все-таки не уходят мрачные предчувствия. Мне так тяжело дышать сегодня…

– Ваше высочество, – промолвила растроганная девушка, – это следствие духоты.

– Конечно, я взволнована. Знаю, это пройдет… Мне лучше с тех пор, как вы здесь. Приезжайте как можно чаще. Я открою вам, дорогая Клодина, свою тайну, мама знает ее: с тех пор, как я вас увидела, у меня появилось желание иметь вас близ себя. Но мама сама была очарована вами, не хотела и слышать о том, чтобы расстаться. Я не могу упрекать ее за это. Сам герцог просил за меня, но она ему решительно отказала.

Клодина не двигалась, она только опустила глаза и на мгновение сильно покраснела.

– Удивительно, ведь мама никогда не отказывает мне ни в чем. Да, а теперь, Клодина, я обращаюсь к вам с просьбой: останьтесь у меня, по крайней мере, на время нашего пребывания здесь.

– Ваше высочество, это невозможно! – почти вскрикнула Клодина и прибавила: – Мой брат, ваше высочество, его маленькая дочь…

– О, я понимаю важность всего этого. Но, прошу вас, по крайней мере несколько часов ежедневно… Обещайте мне, Клодина… Пойте для меня иногда. Вы не знаете, как хорошо действует на меня ваше пение.

Худенькое личико с лихорадочным румянцем склонилось к Клодине, неестественно блестящие глаза с мольбой смотрели на нее. В лице этом так трогательно выражалась угасающая жизнь… Зачем эта женщина просила ее, и понимала ли она, кого просила… Если бы она только знала… Но нет, она не должна ничего заподозрить.

– Ваше высочество… – прошептала Клодина.

– Нет-нет, от меня не так легко отделаться, я хочу иметь друга, и более доброго и верного я не найду. Клодина, зачем вы заставляете меня так вас просить?

– Ваше высочество, – повторила побежденная девушка и наклонилась к руке, все еще державшей ее руку.

Но герцогиня подняла ее голову и поцеловала в лоб.

– Ваше высочество, ради Бога! – дрожащим голосом прошептала Клодина.

Герцогиня не слышала ее: она повернулась к старой горничной, которая тихим голосом доложила, что герцог с господами будет ужинать в салоне рядом со столовой, и спросила, куда ее высочество прикажет подать ужин ей.

– Здесь, наверху, в маленькой гостиной, – распорядилась герцогиня и разочарованно взглянула на Клодину. – Я с такой радостью ждала сегодняшнего ужина! Мы бы составили милый квартет: герцог, ваш кузен и мы с вами. – И шутливо добавила: – Да, да, милая Клодина, мы, бедные жены, всегда терпим то, что сердца наших мужей делятся между нами и еще несколькими страстями. Охота и ломбер не раз вызывали у меня слезы, но счастливы жены, которые не имеют более важных причин, чтобы плакать.

Лишь в девять часов Клодина получила разрешение уехать. Когда она в сопровождении горничной герцогини сходила по широкой, хорошо знакомой лестнице, ей встретился лакей с двумя украшенными гербами бокалами для шампанского. Она знала, что герцог любит играть с большим количеством шампанского и папирос: игра часто продолжалась до рассвета. Слава Богу, что это случилось сегодня!

Клодина легко сбежала вниз по пурпурному ковру. У дверей стоял старый слуга ее отца, Фридрих Керн, одетый в герцогскую ливрею, его открытое лицо сморщилось в радостной улыбке. Она ласково кивнула ему и поспешно вышла.

Со вздохом облегчения опустилась девушка на шелковые подушки кареты. Как ребенок она боялась, что кто-нибудь встретит ее в коридоре или на лестнице. Нет, слава Богу! Она сидела одна в герцогской карете и ехала к себе домой. О, никогда она так не стремилась в свою маленькую комнату, как сегодня! Некоторое время она ни о чем не думала, потом вдруг отворила окно кареты и провела рукой по лбу: запах надушенных подушек вызвал тяжелые воспоминания о ее придворной жизни. Это были любимые духи герцога: сладкий запах пропитывал его платье, окружал его, как облако, и часто вызывал у нее головокружение, когда его высочество танцевал с ней. Клодина сжала руки, и кровь бросилась ей в голову – ничто так не оживляет прошлого, как запах.

Она отворила и другое окно и сидела с плотно сжатыми губами и глазами, полными слез, на сквозняке, вызванном быстрой ездой. Ей все-таки пришлось снова переступить этот порог, ее принудили вернуться туда. Бегство не помогло. Ничем, совершенно ничем! Неужели он хотел оправдать свои слова, что сумеет всюду отыскать ее?

Мысли Клодины путались, она казалась себе дурной, пропащей. Не должна ли была она так же резко отказать герцогине, как это сделала Беата? Ах, Беата! Спокойно и ясно шла она своей дорогой. Как раз в это мгновение блеснули окна нейгаузовского дома, и Клодине страстно захотелось увидеть свою кузину с ее открытым, простым обращением, захотелось поговорить с ней, прочесть в ее глазах, действительно ли дурно она поступает. Она потянула за шелковый шнурок, привязанный к руке лакея, и велела ехать в Нейгауз.

Беата шла по большой прихожей со звонкой связкой ключей в руках, за ней следовала горничная с куском только что сотканного полотна.

– Как, ты тут? – воскликнула Беата, и голос ее гулко отразился от стен. – Господи! Куда ты еще отправляешься сегодня вечером?

Клодина стояла под висящей лампой, лицо ее из-под черного кружевного платка казалось белым, как мрамор.

– Я хотела пожелать тебе доброго вечера, проезжая мимо, – сказала она.

– Ну, входи! Откуда ты? Конечно, из Альтенштейна, судя по твоему торжественному туалету. Я, собственно, сегодня намеревалась навестить вас, но около вашего дома встретила Берг с малышкой и… Догадайся, кто третий сидел в экипаже? Господин фон Пальмер! Это возбудило мое любопытство, я попросила позволения тоже воспользоваться нашим экипажем из-за плохой погоды. Оба были в большом восторге друг от друга, как мне показалось. Слушай, Клодина, я мало что смыслю в любовных историях, но, голову даю на отсечение, здесь будет свадьба.

Рассказывая все это, Беата ввела кузину в комнату и усадила в кресло с высокой спинкой.

– Ну, скажи, пожалуйста, – спросила она из противоположного угла, где искала на столе наперсток, нитки и ножницы, – ты же приехала из Альтенштейна? Может быть, это герцогская карета во дворе? Да? В таком случае, дитя мое, мы отошлем ее. Наш Лоренц с удовольствием отвезет тебя домой. – Беата взглянула на часы: – Двадцать пять минут десятого… Ты можешь остаться до десяти? – Она позвонила и отдала распоряжение вошедшей девушке, потом снова обратилась к Клодине: – Не видела ли ты Лотаря? Егерь герцога приезжал за ним. Они, верно, и за тобой посылали?

Клодина утвердительно кивнула.

– Какое у тебя жалкое лицо при этом, дорогая! – улыбнулась Беата и взялась за шитье.

– Мне нездоровится, я гораздо охотнее осталась бы дома.

– Почему же ты не сказала этого прямо?

Клодина покраснела.

– Я не считала себя вправе, – герцогиня писала так любезно.

– Да, Клодинхен, собственно говоря, ты и не можешь сделать этого, – согласилась Беата и навощила нитку, которой пришивала вешалку к грубому кухонному полотенцу. – Они ведь всегда были добры к тебе, очень добры, – продолжала она. – И маленькая герцогиня, несмотря на свою экзальтацию, все-таки душевная женщина и такая больная… Нет, знаешь, было бы даже нехорошо, если бы ты не принесла ей такой маленькой жертвы. Если ты боишься, что хозяйство пострадает от твоего отсутствия, то успокойся, я возьму его на себя.

С этими словами она встала и принялась искать что-то на столе, как будто избегая смотреть на Клодину.

– Как ты добра, – пробормотала девушка.

Теперь у нее не было отговорки, что обязанности удерживают ее дома. Казалось, все сговорились против нее.

– Но ты мне все еще не сказала, был ли Лотарь в Альтенштейне, – сказала Беата, снова подходя к ней.

– Он играет с его высочеством в ломбер.

– О Господи! Это, кажется, длится всегда очень долго? Кто еще составляет партию?

– Вероятно, камергер или адъютант и еще кто-нибудь… Может быть, Пальмер.

– Ах, этот! Действительно, он сказал, что торопится, когда прощался со мной в экипаже. Я предложила подвезти его до Альтенштейна, но он возразил, сказал, что шел гулять, когда встретил фрау фон Берг, – это в такой-то дождь, Клодина! – и что он предпочитает ходить пешком. «Тоже хорошо», – сказала я и дала ему уйти. Меня очень позабавило лицо доброй Берг, когда я ворвалась в карету. По его выражению можно было подумать, что у нее в руках вместо бутылки с молоком – кубок с ядом. Кучер и няня говорили потом, что господин фон Пальмер и фрау фон Берг часто «случайно» встречаются, но говорят между собой по-итальянски или по-французски, так что они ничего не понимают из их разговоров. Но боже, уже Лотарь идет сюда, посмотри на собаку!

Охотничья собака Лотаря вскочила и стала у дверей, виляя хвостом. Послышались быстрые, легкие шаги, и в комнату вошел барон. Он с изумлением взглянул на Клодину, которая тут же поднялась и стала надевать на голову платок.

– А, кузина, – сказал он с поклоном, – а я считал, что вы в гостиной Альтенштейна. Его высочество так внезапно закончил партию, что я подумал, вы проведете еще часок у герцогини. Его высочество, впрочем, очень неудачно играл и, кажется, принял это за доброе предзнаменование, ведь он суеверен, как все великие умы. По крайней мере герцог часто называл меня кузеном, а это случается только тогда, когда стрелка барометра стоит очень высоко.

С этими словами он положил шляпу и снял перчатки.

– Дай мне глоток свежего пива, сестра, – попросил он другим тоном. – Это сладкое французское вино и сладкие папироски ужасно противные… Но вы уже собрались ехать, кузина?

– Останься, – обратилась к Клодине Беата и, обернувшись к брату, прибавила: – Она не совсем здорова, но герцогиня послала за ней карету, и она вынуждена была поехать.

Барон Герольд улыбнулся и взял стакан с пенящимся напитком, поданный слугой.

– Конечно, – сказал он и залпом выпил его.

Клодина во время этого разговора стояла и завязывала платок. Увидев его улыбку, она побледнела и гордо выпрямилась.

– Конечно, – повторила она дрожащими губами, – я не могла отказаться от приглашения ее высочества. Я сегодня была у нее, буду и завтра, и послезавтра, и стану ежедневно навещать ее, если она прикажет. Я поступаю так с согласия Иоахима, когда стараюсь скрасить дни все равно кого – будь то герцогиня или поденщица, работающая в нашем саду.

Она остановилась и, казалось, насильно заставила себя замолчать.

– Вели подать карету, Беата, – попросила она. – Пора домой, уже поздно.

Улыбка, исчезнувшая с лица Лотаря во время ее страстной речи, снова появилась. Он низко поклонился, как будто соглашаясь с нею.

– Позвольте вас проводить, – сказал барон и взялся за шляпу.

– Благодарю вас, мне бы хотелось побыть одной.

– Я сожалею, что вам придется еще полчаса терпеть мое общество, но не отпущу вас одну.

Клодина обняла Беату и поцеловала ее.

– Что с тобой? Ты вся дрожишь, – спросила Беата. – Ну ничего, милая! Итак, дай мне знать, когда тебя не будет дома, я возьму девочку к себе.

Клодина снова ехала через молчаливый лес. Она сжалась в углу кареты, крепко держась руками за складки платья, как будто так ей было легче успокоить свое волнение.

Рядом с ней сидел Лотарь, свет фонаря падал на его правую руку, заставляя блестеть широкое обручальное кольцо. Рука была совершенно неподвижна, как будто владелец ее спал. Ни одного слова не было сказано в этом обитом шелком экипаже, укрывавшем двух людей от непогоды и мрака ночи. В груди девушки кипела буря гнева и горечи: что думал о ней этот человек, кем он ее считал?! Она не могла представить себе этого, потому что в ушах ее звучали собственные отважные слова: «…и завтра, и послезавтра я опять поеду и буду ездить каждый день».

Но жребий был брошен: она сделает то, что сказала, и это будет справедливо.

Клодина наклонилась вперед: слава Богу, в окне у Иоахима виднелся свет. Карета остановилась, и дверца отворилась. Барон Лотарь выскочил и подал ей руку, чтобы помочь выйти, но она не обратила на нее внимания и пошла к дому, простившись лишь гордым движением головы. При свете фонаря, высоко поднятого Гейнеманом, ей показалось, что Лотарь озабоченно смотрит ей вслед. Но это, конечно, было плодом воображения, вызванным игрой тени и света. Разве барон мог быть озабочен из-за нее?

Почти не дыша вошла она в дом, услышав за собой шум экипажа, в котором он возвращался в Нейгауз.

– Уже все спят, – сказал старик, освещая лестницу для своей госпожи. – Только господин Иоахим работает наверху. Девочка играла с фрейлейн Линденмейер, а потом мы ели ягоды с молоком – все было прекрасно. Вы, фрейлейн, с полным правом можете отдыхать.

Клодина кивнула ему и заперла за собой дверь своей комнаты. Там она опустилась на стул, закрыла лицо руками и долго сидела так.

«Он не лучше других, – думала она. – И он не верит в женскую честность и чистоту…» Чему послужило ее бегство? Именно он подумал о ней дурно. Его улыбка, его сегодняшние речи показали бы ей это, даже если бы она не знала того раньше. Но пусть весь свет думает о ней что угодно, если ее совесть, ее сердце остаются чистыми! Она позаботится о том, чтобы ей не пришлось ни перед кем опускать глаза.

Клодина сжала губы. Она покажет ему, что девушка из семьи Герольдов может пройти по самой грязной дороге, не запачкав даже подошвы башмаков. Она быстро взглянула на свой герб: из-за нее блеск звезды на нем не померкнет.

Клодина встала, зажгла свечу и осмотрела комнату. Следы ее душевной борьбы, беспорядочных мыслей ясно виделись здесь. Шкаф был открыт, на комоде смешались ленты, иголки, гребешки; несколько платьев лежало на стульях и на кровати – все отражало ее нерешительность перед поездкой в Альтенштейн, когда она бесцельно вынимала вещи и снова клала их на место; ей не хотелось, нет, не хотелось ехать, но она не решалась отговориться, солгав.

На дороге герцогские лошади нетерпеливо рвались, время шло, пока Иоахим не спросил: «Клодина, неужели ты еще не готова?» Только тогда она отправилась.

Клодина принялась убирать и облегченно вздохнула, когда привела все в порядок. Да и вообще теперь все было в порядке: решение само нашлось в минуту гнева и боли.

Глава 10

Фрау фон Берг сидела в своей комнате в Нейгаузе за письменным столом. Дверь в соседнюю комнату была отворена, там помещался ребенок с няней. За окном шумел дождь и качались мокрые ветки лип. Дама закуталась в плед и писала; вероятно, она была сильно возбуждена, потому что перо ее буквально летало по толстой желтоватой бумаге, выводя чрезвычайно мелкие, легкие буквы. Это был странный почерк, напоминавший следы хорошенькой кошачьей лапки.

Фрау Берг была в очень дурном расположении духа и, когда голос Беаты донесся из вестибюля, сжала кулаки и горящими злобой глазами взглянула на дверь. Кто мог поручиться в том, что этот домашний дракон, основываясь на своих правах хозяйки, не ворвется к ней в комнату посмотреть, все ли в порядке? Ведь влезла же она вчера в карету, положив конец приятной беседе. Хуже всего то, что здесь почтенная женщина была бессильна. Барон едва обращал внимание на дочь, а на ком оно сосредоточивалось, было ясно: еще вчера он провожал ее в тумане и сырости в Совиный дом.

Фрау взглянула на окно, потом наклонила голову, как будто что-то особенное пришло ей на ум, и стала писать дальше:

«Вчера в письме к принцессе Текле о здоровье ее внучки я сделала несколько замечаний, которые, вследствие всего, что я вам рассказала, должны были привести в бешенство принцессу Елену. Трудно поверить, до чего та девушка склонна к ревности. Ну да я часто рассказывала вам об этом.

Впрочем, милейший Пальмер, вчера, проходя мимо гостиной, а шла я из гладильной комнаты, где мне пришлось браниться, так как в этом доме нельзя добиться чего-нибудь не совсем обычного… Итак, проходя мимо, я услышала, как гусь-лебедь в приподнятом тоне объявила своему обожателю, что будет ежедневно ездить в Альтенштейн. Таким образом, ваше пророчество оправдалось. Как вы выразились: «Нет лучшего средства, чтобы окончательно вскружить голову влюбленному, чем скрываться от него».

Я никогда бы не дошла до такого! Вы, впрочем, говорите, что герцог охладел. Но позвольте мне пока не верить этому, я думаю, что лучше знаю его высочество. Завтра надеюсь увидеть вас. Мадемуазель Беата назначила на завтра генеральную уборку. В таких случаях она повязывается большим белым платком и обметает длинным веником портреты предков. Потом устраивается праздник. К обеду подают картофельные клецки и гороховый соус… О, здесь идиллическая жизнь! Но я долго не выдержу, мой милый, уверяю вас.

Позаботьтесь, чтобы они здесь не остались навеки, – тогда кончится и мой плен. Откройте холерные бациллы в колодце Альтенштейна, пустите дюжину крыс в комнаты их высочеств, заставьте показаться призраки старого полковника или прекрасной испанки, призовите, наконец, молнию – мне все равно, только выгоните вон из замка его владельцев и дайте мне увидеть крыши резиденции. Я не могу больше дышать в этом коровнике!»

Фрау фон Берг снова остановилась и повернулась к соседней комнате, откуда доносился жалобный детский плач. Горькое и злое выражение появилось на ее полном белом лице. «О Господи! Я хотела бы…» – пробормотала она и встала.

– Фрау фон Берг, малютка беспокоится, – доложила няня.

– Так дайте ей молока. Она голодна, вот и все.

– Она не пьет, сударыня.

– Так поносите ее, она должна успокоиться.

– Я не смею вынимать ребенка, пока лежит мокрая повязка, доктор особенно приказал…

Дама бросила перо и с шумом вошла в детскую.

– Тише, тише! – воскликнула она своим звонким голосом и захлопала в ладоши.

Ее глаза смотрели так грозно, почти злобно, что ребенок замолчал, но через несколько секунд стал кричать еще громче. Плач звучал так беспомощно и жалобно, что няня бросила спиртовую горелку, на которой подогревала прописанный доктором суп, и кинулась к девочке. В это время в коридоре послышались шаги и барон Лотарь появился на пороге.

– Что, Леони больна? – Омрачившимся взглядом он отыскал на постели малютку, которая протянула к нему ручки и замолчала.

Фрау фон Берг смутилась, но осталась стоять около кроватки девочки.

– Нет, – ответила она. – Леони или голодна, или упрямится.

– То не был плач упрямого ребенка, – отозвался барон коротко и решительно.

– Возможно, она себя плохо чувствует, – сказала женщина. – Мне уже давно приходило в голову, что ребенок не выносит здешнего воздуха. Невольно задумываешься: из мягкого климата Ривьеры девочку перенесли в лесной климат Германии, в этот резкий, холодный горный воздух.

Барон серьезно посмотрел на нее.

– Вы думаете? – спросил он.

Его тон заставил даму покраснеть. Она всегда боялась сарказма.

– Я сожалею, – продолжал он, – что бедная малютка была послана первым врачом Ниццы в резкий, холодный воздух. К сожалению, она должна привыкать к нему. Да и нечего говорить о Ницце, потому что отец ребенка принужден теперь быть здесь. Впрочем, милая фрау фон Берг, «холодный резкий воздух», кажется, даже полезен: вчера я видел, как девочка живо ползала по комнате и сама поднималась возле каждого стула.

Воспитательница пожала плечами:

– Что за достижение для двухлетнего ребенка?

– Будьте логичны, сударыня: речь идет о том, улучшилось здоровье малютки или нет. Возраст ее здесь ни при чем. Я хочу сделать еще одно сообщение, которое, вероятно, заинтересует вас. Их светлости, принцессы Текла и Елена, скоро приедут на несколько недель в Нейгауз, чтобы лично увидеть состояние здоровья девочки. Откуда ее светлость может знать, что Рейхсен, наш врач, лечит мою дочь? Не знаете ли вы?

Фрау фон Берг переменилась в лице.

– В своих письмах к ее светлости я ничего не говорил об этом, – продолжил он, отходя от детской постели к окну. – Я не люблю, когда вмешиваются в мои распоряжения. Кроме того, принцесса Текла гомеопатка, и у нее карманы полны крупинок и капель. Вы на самом деле не знаете, фрау фон Берг?

Она отрицательно покачала головой и ответила:

– Нет.

Но барон, не обратив внимания на ее ответ, вдруг прижался лбом к стеклу и стал пристально всматриваться в дорогу, тянувшуюся через лес длинной белой полосой.

По дороге быстро проехала герцогская карета, в ее окне на мгновение показалось женское лицо. Клодина ехала в Альтенштейн. Когда Лотарь обернулся, он был бледен. Фрау фон Берг посмотрела на него со злой усмешкой – она тоже видела карету.

Но он не заметил этого, подошел к уснувшему наконец ребенку и долго стоял у кроватки.

Фрау фон Берг тихо вышла из комнаты.

Барон продолжал стоять. Горькая складка образовалась около его рта.

Старая няня удивленно выглядывала из-за голубых занавесок кроватки: вероятно, барон не любил ребенка, потому что его рождение стоило жизни обожаемой им женщине. Да, так часто случается, что маленькое невинное создание должно страдать из-за этого. Бедный ребенок, родившийся для того, чтобы на него вечно глядели с укоризной… Несчастное дитя!

Вдруг он отвернулся от кроватки и поспешно вышел. Няня боязливо сжалась и протянула руки над спящим ребенком: она ожидала, судя по его взволнованному лицу, что дверь с шумом захлопнется.

Слава Богу! Хотя он и довольно резко закрыл дверь, малютка не проснулась…

Глава 11

Да, Клодина ехала ко двору. Она сидела в карете, как обычно спокойная и гордая. Утром она управилась с хозяйственными делами и после обеда сменила одежду Золушки на простой, но элегантный туалет из мягкого синего шелка, присланный ей портным перед самым отпуском. То не было тщеславием с ее стороны – она надела это платье, потому что накануне ее высочество заметила, что не любит черного цвета.

Когда Клодина вошла к брату проститься, он с изумлением и гордостью посмотрел на сестру.

– Как ты хороша! – сказал он, целуя ее в лоб.

Она ответила ему смущенным взглядом.

– У меня нет другого платья, и при такой плохой погоде…

– Я не упрекаю тебя, – ласково возразил он, – а только любуюсь тобой, сочетанием твоих светлых волос и густой синевы платья. Будь спокойна, сестрица, иди без забот. Эльзе очень хорошо под присмотром фрейлейн Линденмейер, а я пишу. От чего ты в нерешительности? У тебя какая-нибудь неприятность?

Клодина неуверенно подошла к брату, губы ее дрогнули, как будто она хотела что-то сказать, но потом быстро повернулась, промолвила: «Прощай» и вышла.

Девушка не могла искать решения своих проблем у него, мечтателя с мягким характером. Единственный верный путь был в самостоятельных действиях. Она села в герцогскую карету с чувством неудовольствия, присущим благородным натурам, когда вокруг них не все ясно и понятно, но с твердым намерением выпутаться из лабиринта забот своими силами.

Что следовало сделать прежде всего? Герцогиня звала ее, и она должна была ехать. Если она в действительности была здорова, то не имела права отказывать больному человеку – лгать ей не хотелось, а сказать правду не могла.

Да и не была ли Клодина в безопасности вблизи герцогини, в будуаре, где ни один жгучий и молящий взгляд не смел преследовать ее? В присутствии этой милой женщины должно было исчезнуть всякое эгоистичное желание.

Она прижала к вискам носовой платок, как будто так могла унять головную боль, мучившую ее целый день.

Внизу, перед лесом, показались высокие крыши Альтенштейна, и в то же мгновение сквозь поредевшие облака прорвался первый после долгого ненастья луч солнца и заблестел на позолоченном карнизе башни, как будто родной дом приветствовал Клодину.

– Ее высочество с нетерпением ждала вас, – сообщила ей еще в передней старая фрейлина фон Катценштейн. – Она желала, чтобы вы спели новую песню Брамса, и сама играла два часа на рояле. Герцогиня ужасно нервна и возбуждена, милая Герольд, – она немного поспорила с его высочеством.

Молодая девушка вопросительно взглянула в лицо фрейлины.

– Между нами, милая Герольд, – прошептала та. – Ее высочество хотела, чтобы герцог пил у нее чай в пять часов, но он отказался решительно и коротко, можно сказать, даже сердито. «Мы хотим заняться музыкой, – робко сказала ее высочество, – ведь в последнюю зиму, кажется, мы особенно увлекались пением. Ты почти никогда не пропускал музыкальные вечера у мамы», на что его высочество ответил: «Да-да, конечно, моя дорогая, но я назначил Пальмеру час для доклада, а так как погода стала лучше, то отправлюсь с Мильфельдом на охоту, ты же знаешь, доктор настойчиво рекомендовал мне как можно больше дышать чистым воздухом».

Клодина сжала в руках свои ноты; ее не слишком огорчило это сообщение.

– Пожалуйста, доложите обо мне ее высочеству, – попросила она.

– Сейчас, милая Герольд, дайте я доскажу вам. Герцогиня повернулась к нему спиной и сказала: «Ты не хочешь, Адальберт!» Он ушел, ничего не ответив, а она заплакала горючими слезами.

Когда Клодина вошла, герцогиня, сидя за столом, протянула ей руку.

– С вами как будто заглянул в мою комнату первый луч солнца, заблестевший на дворе, милая Клодина, – любезно сказала она глухим, бесцветным голосом. – Вы не можете себе представить, какой одинокой иногда чувствуешь себя даже среди людей, которые должны являться, да и являются всем для тебя. Я перед вашим приходом ужасно волновалась, но стала перелистывать свой дневник, и это меня успокоило. Я испытала много счастья и должна быть благодарной. Садитесь. Что это? Песни, о которых я говорила? Да! «Верность в любви». Вы споете мне потом, а сначала я попрошу вас поехать со мной на прогулку: я жажду свежего воздуха, и, слава Богу, небо прояснилось.

Возвратившись через час, дамы пили чай, потом Клодина подошла к роялю, а герцогиня, лежа на кушетке, слушала. Сзади, у окна, сидела старая фрейлина и следила за каждым движением своей повелительницы.

Прекрасный голос Клодины наполнял уже темнеющую комнату, ноты стояли перед ней, но она не нуждалась в них. Песня лилась за песней. Девушка пела с грустным наслаждением: дорогой инструмент, на котором она аккомпанировала себе, занимал то же самое место, где некогда стоял ее собственный. Безоблачно счастливая юность живо воскресла в памяти: она невольно пела любимые песни Иоахима.

Вдруг раздался тихий и печальный голос герцогини: «Адальберт, я знала, что ты придешь!» Клодина встала и увидела высокую фигуру герцога, наклонившегося над рукой жены. Она поклонилась и оперлась на спинку стула, словно нуждалась в поддержке.

– Продолжайте, фрейлейн фон Герольд, – попросил герцог. – Давно я не имел удовольствия слышать ваше пение.

Он сел рядом с женой, спиной к окну, и Клодина не видела его лица. Она знала, что на нее падает розоватый вечерний свет, и от этого еще больше смутилась… Девушка старалась успокоиться. Но когда она начала петь, голос зазвучал тускло и бессильно, как будто судорога свела ей горло. Она извинилась и встала.

– Как странно! – сказала герцогиня. – Вы раньше были подвержены этому, милая Клодина?

– Никогда, ваше высочество, – откровенно ответила она.

– Бывают такие нервные волнения, – спокойно заметил герцог. – Может быть, ты слишком утомила фрейлейн?

– О, вполне возможно. Простите, дорогая Клодина, и от дохните! – воскликнула герцогиня и указала девушке на низкое сиденье возле себя, с которого только что встал герцог, теперь ходивший взад-вперед неслышными шагами. – Сядьте, пожалуйста, так, чтобы я видела ваше лицо, – попросила она. – Действительно, вы побледнели, но вот, краски возвращаются. Боже, я готова подумать, что вы испуганы внезапным появлением герцога… Адальберт! – воскликнула она, повернувшись, так как он стоял позади нее. – Ты виноват в этом… О, злой человек, какие вещи ты делаешь!

Клодина невольно подняла глаза и тотчас опустила их, смертельно испуганная: она снова встретила горящий взгляд, устремленный на нее через голову жены. Но ответил он совершенно спокойным голосом:

– Это очень огорчает меня, милостивая государыня, хотя я не могу себе представить, чтобы мое появление было чем-то страшным или необычным. Я…

– О, конечно, ваше высочество, – громко сказала Клодина и встала. – Просто я почувствовала вдруг усталость, и у меня немного болела голова. Но уже все прошло.

– Тем лучше, – улыбнулась герцогиня. – Тогда поболтаем. Ты так молчалив, Адальберт. Как это ты отказался от своей охоты?

Она смотрела на него счастливыми, сияющими глазами, когда он проходил мимо, и продолжала говорить:

– Подумай только, наследный принц сочинил свои первые стихи, мне их сегодня передал гувернер, он нашел их в его тетради с латынью. Хочешь прочесть? Дорогая Клодина, они на моем столе под пресс-папье… Нет, под тем, со статуэткой герцога. Очень благодарна. Не прочтете ли вы нам? Они написаны по-детски, но с таким глубоким чувством.

Клодина подошла к окну и при свете угасающего дня стала разбирать крупный детский почерк. Она не могла разглядеть лица герцогини, но видела, как та протянула руку к мужу и прошептала что-то, громко затем добавив:

– Не правда ли, это прелестно?

– Да, хорошо, только бы Господь направил его так, чтобы когда-нибудь ему не было тяжело из-за того, что он нарушает верность, о которой пишет.

– Но сохранять верность не может быть тяжело никогда, Адальберт!

– Никогда? – переспросил он.

Герцогиня покачала головой.

– Никогда! Что скажете вы, Клодина?

– Ваше высочество, – начала молодая девушка, – бывают случаи, когда для того, чтобы не изменить верности, требуется тяжелая борьба.

– Но тогда это не будет верность, основанная на любви, – возразила герцогиня, и щеки ее вспыхнули. – Это будет искусственная верность.

– Да, – вполголоса проговорил герцог. Странно прозвучало в его устах это краткое подтверждение.

– Тогда будет не верность, а чувство долга, – возбужденно продолжила молодая женщина.

– Верность своему долгу, возможно, высшая степень верности, – мягко заметила Клодина.

– Ах, такая борьба не имеет смысла, дорогое дитя! – перебила ее герцогиня. – Верность, которая требует для своего сохранения борьбы, вообще теряет смысл. Если бы, например, если бы герцог… – Она запнулась, и улыбка скользнула по ее лицу. – Если, предположим… его мысли были бы иногда заняты вами, Клодина, то его супружеская верность ничего бы не стоила, хотя на деле он оставался бы самым безупречным мужем. Слышишь, Адальберт? В таком случае ты бы, по моему мнению, уже нарушил верность.

Герцог отвернулся и стал смотреть в окно. Клодина сидела, боясь пошелохнуться, но герцогиня ничего не замечала, она смеялась: высказанная ею мысль была так забавна! Она продолжала смеяться по-детски весело, как может смеяться только уверенный в своем счастье человек, который шутя говорит о его потере, потому что убежден в невозможности этого.

– Клодина! – воскликнула она. – Какой у вас вид! Не бойтесь, я не выдаю его. Не правда ли, Адальберт, я часто поддразниваю тебя? О Господи, мне стало больно… Грудь! Это от смеха… Клодина, Клодина!

Слова перешли в сильный приступ кашля.

– Воды! Воды!

Испуганная девушка поспешила к столу, на котором всегда был графин с водой. Фрау фон Катценштейн вбежала и обхватила руками задыхающуюся женщину, герцог с мрачным лицом стоял у кушетки. Страдалица схватила его за руку. Она вся сотрясалась от кашля и не могла глотать. Тихими, но быстрыми шагами вошел врач.

Клодина отошла в сторону.

– Милый доктор, – проговорила больная, – мне уже лучше, это проходит, я уже могу дышать. Боже мой!

В комнате стало совсем темно. Клодина стояла у окна как на углях, почти бессознательно глядя на происходящее… Больная спросила слабым голосом, обращаясь к мужу:

– Я очень испугала тебя, Адальберт? Извини меня!

Он сделал успокаивающее движение, в котором читалось тайное нетерпение.

– Ваше высочество должны сейчас же лечь, – сказал доктор.

Герцог, уже подошедший было к двери, вернулся назад.

Больная, поддерживаемая фрау фон Катценштейн, стала подниматься. Она ласково кивнула Клодине:

– До свидания! Я скоро позову вас, дорогая. Спокойной ночи, мой друг, – обратилась она к герцогу. – Завтра я буду совершенно здорова.

– Ваше высочество, ничего страшного не произошло, – сказал герцогу доктор, когда за больной опустилась драпировка, – но надо очень беречь герцогиню: избегайте возбуждающих, умных споров, которые так любит ваше высочество. Темперамент герцогини и без того часто шутит с ней плохие шутки… Больная должна жить однообразно и абсолютно спокойно.

– Милейший доктор, ведь вы знаете герцогиню, а сейчас она всего лишь немного посмеялась.

– Я только еще раз осмелился обратить на это внимание вашего высочества, – сказал с поклоном старый доктор.

Герцог рассеянно и нетерпеливо махнул рукой:

– До свидания, милый доктор.

Клодина, трепеща, сжалась в темном углу у окна и со страхом смотрела вслед удаляющемуся врачу.

Она осталась наедине с герцогом.

Случилось то, чего она всегда старательно избегала и чего страстно искал он. Но, может быть, он забыл о ее присутствии – так взволнованно ходил он взад-вперед по комнате. О, он не заметит ее: слабое пламя второпях зажженной свечи едва освещало ближайшие к камину предметы, а Клодина стояла за шелковым занавесом.

Затаив дыхание, она замерла, как дикая коза, не знающая, как спастись от охотника. Она одинаково хорошо слышала биение своего сердца и его тихие шаги по ковру.

Девушка вздрогнула: шаги приблизились, высокая фигура ступила за занавес, и голос, почти беззвучный от страстного волнения, назвал ее по имени:

– Клодина!

Она боязливо отодвинулась в сторону, будто ища возможности убежать.

– Клодина, – повторил он и нагнулся к ней так, что, несмотря на темноту, она видела умоляющее выражение его глаз. – Эта сцена огорчила вас? Я в ней не виноват, но хотел бы попросить у вас прощения.

Герцог хотел схватить ее руку, но она спрятала ее в складках платья. Крепко сжатые губы Клодины не произнесли ни звука, она молча отталкивала его, глядя ему в лицо полными гнева глазами.

– Как мне понимать это? – спросил он.

– Ваше высочество, я имею честь быть другом герцогини! – сказала она с отчаянием.

Грустная улыбка пробежала по его лицу.

– Я знаю! Вообще-то вы не склонны внезапно подружиться с кем-либо, но тут… вы думаете, надо все использовать!

– Так, кажется, думает ваше высочество.

– Я? Слово чести, нет, Клодина! Но вы… Вы с такой стремительностью стали за преграду, которую эта дружба ставит между нами!

– Да, – прямо сказала она, – и я надеюсь, что ваше высочество с уважением отнесется к этой преграде, или…

– Или? Я уважаю и ценю вашу сдержанность, Клодина, – перебил он, стоя на почтительном расстоянии от нее. – Не думайте, что я буду красться за вами, как влюбленный паж. Но позвольте мне быть вблизи вас, не встречая постоянно ледяной холодности, которую вы всегда проявляете ко мне. Оставьте мне надежду на будущее, в котором и для меня засветит солнце! Только надежду, Клодина!

– Я не люблю вас, ваше высочество! – коротко ответила она и гордо выпрямилась. – Позвольте мне удалиться.

– Нет, еще одно слово, Клодина. Я не требую подтверждения вашей благосклонности – теперь не время и не место, вы правы, напоминая мне об этом. Но чем я виноват, что не по любви женился на герцогине, что моя первая страсть принадлежит вам? Я думаю, такое случается и с людьми получше меня. Чувство приходит помимо нашего желания, существует и постепенно растет, тем больше, чем сильнее мы боремся с ним. Я не знаю, почувствуете ли вы что-нибудь похожее, но надеюсь на это и не хочу жить без этой надежды.

Герцог подошел ближе и наклонился к ней.

– Только одно слово, Клодина, – тихо и смиренно попросил он: – Смею ли я надеяться? Скажите «да», и ни один взгляд не выдаст наших отношений.

– Нет, ваше высочество. Клянусь вам любовью к своему брату, я ничего к вам не чувствую, – проговорила Клодина и отвернулась к окну.

– К другому, Клодина, да, к другому? Если бы я был уверен в этом! – страстно сказал он.

Она ничего не ответила.

Герцог в отчаянии пошел к двери, но вернулся.

– Неужели вы думаете, что не все требования чести будут соблюдены? Неужели думаете, что я могу вас унизить? – спросил он.

– Ваше высочество делает это, говоря мне о любви в комнате своей больной супруги. – ответила девушка.

– Если вы так понимаете… – горько сказал он.

– Да, так, клянусь вам, именно так! – воскликнула девушка вне себя от отчаяния.

– Клодина, прошу вас! – прошептал герцог и так быстро стал ходить по комнате, что пламя свечи заколыхалось и стало еще темнее.

Герцог снова подошел к ней.

– Вы знаете, что мой брат, наследный принц, внезапно умер перед кончиной отца, двенадцать лет назад? – спросил он.

Она утвердительно наклонила голову.

– Но вы не знаете, что тогда велись переговоры с Х-ским кабинетом о бракосочетании принцессы Елизаветы с моим братом. Уже было решено, что он поедет в X. посмотреть невесту… Когда кончился траур, поехал я и попросил руки принцессы.

– Это была ваша воля, ваше высочество.

– Нисколько! Эта свадьба была лишней тяжестью, принесенной мне короной. Принцесса Елизавета, ничего не подозревая, смотрела на меня своими большими детскими глазами, зная о моих намерениях так же мало, как о переговорах относительно женитьбы моего покойного брата. Она легко воодушевилась, и я без труда завоевал ее сердце. В то время я был в высшей степени равнодушен к женщинам: лучших я не знал, остальные казались мне ужасно скучными. Принцесса сначала стеснялась меня – я не выношу, когда женщины постоянно витают в высших сферах. Я ненавижу экзальтацию: то прыжки до небес, то смертельная печаль, и сначала приходил в бешенство при потоках слез… Позднее то, что меня отталкивало, стало мне совершенно безразлично. Я всегда был внимательным супругом и довольно снисходительно относился к капризам жены, когда она заболела. Я уважаю ее как мать моих детей, но мое сердце всегда было спокойным и становилось тем равнодушнее, чем больше росла ее привязанность. Я ничего не мог поделать, никакие рассуждения не изменили бы этого. И потом я увидел вас… Я знаю, вы осудили все последовавшее затем и спаслись бегством в свою лесную тишь, но меня непреодолимо влекло к вам, и я нашел вас еще более неприступной, чем прежде, – другом герцогини…

Его лицо дрогнуло.

– Хорошо, Клодина, я прощаюсь, – продолжал он. – Но еще один вопрос: скажите, вы любите другого?

Девушка молчала. Предательский румянец залил ее лицо, выдавая смущение, и она наклонила свою белокурую голову.

– Скажите «нет», – страстно прошептал герцог.

– Ее высочество просит фрейлейн фон Герольд пожаловать к ней в спальню с «Песнями» Шеффеля, чтобы почитать вслух, – сказала, входя в комнату, фрейлина Катценштейн.

Клодина вздрогнула и умоляюще посмотрела на герцога.

– «Да» или «нет», Клодина, занято ли ваше сердце? – повелительно прошептал он.

Она отошла и поклонилась.

– Да! – твердо произнесла она и, выпрямившись, прошла мимо него, взяв со стола книгу. Читать вслух? Теперь?! Она была на грани обморока.

Герцогиня лежала на великолепной французской кровати, тяжелые пурпурные занавеси были подобраны. Все убранство комнаты было выдержано в этих любимых ею тонах. С потолка свисал фонарь из стекла рубинового цвета, около постели стоял обшитый красным шелком стол, на нем – лампа с таким же абажуром и складная рамка с портретами герцога и принцев. На противоположной стене в тяжелой золотой раме висела чудесная копия мадонны. Первый взгляд проснувшейся женщины падал на нее.

Герцогиня, казалось, совершенно оправилась после приступа, она даже с удовольствием лежала под шелковым одеялом и улыбнулась вошедшей Клодине.

– Садитесь и почитайте мне тюрингские песни, милая Клодина… Был ли еще с вами герцог? – спросила она. – Он очень испуган приступом кашля? Мне так неприятно, когда я при нем кашляю, – я знаю, что он расстраивается. Он грустен?

Больная вопросительно посмотрела в лицо девушки, не знавшей, что ответить. Она села и нагнулась, поднимая платок, чтобы выиграть время. Ужасное положение!

– Клодина, – сказала герцогиня, – я думаю, вы считаете меня более опасно больной, чем это есть в действительности. Читайте, не нужно отвечать. Там, где лежит закладка.

Клодина начала читать прелестные стихи Шеффеля. Во время чтения герцогиня экзальтированно восклицала, перебивая ее:

– О, моя милая родина! Я выздоровею! Завтра будет солнце, и мы отправимся в сосновый лес вдыхать здоровье!

Когда вечером Клодина сходила с лестницы, чтобы ехать домой, к ней подошел Пальмер и проводил ее вниз. Он сделал за ее спиной знак горничной, и та моментально исчезла.

– Глубокоуважаемая фрейлейн, – начал он с величайшим почтением, которое не могло бы быть бо́льшим, даже если бы Клодина была герцогиней, – его высочество дал мне лестное поручение передать записку, что я и позволю себе сейчас сделать.

И он подал конверт, запечатанный герцогской печатью.

– Письмо касается ее высочества и ответа не нужно, так приказал герцог. Можно передать вам?

Клодина вынуждена была взять письмо, хотя она охотно оттолкнула бы его. Как мог герцог так неосторожно послать ей письмо через этого человека? Она разорвала конверт в его присутствии и прочла заключавшиеся в нем несколько строк:

«Клодина!

У Вас необычный характер и сообразно с этим Вы правильно поймете необычное. После Ваших слов у меня только одна просьба: останьтесь, несмотря ни на что, другом герцогини. Пусть мое признание не заставит Вас избегать Альтенштейна! Это не нужно для Вас. Даю слово, что Вы можете довериться мне.

Адальберт».

Клодина быстро пошла дальше, держа в руке конверт и письмо.

Пальмер проводил ее и почтительно помог сесть в карету. Он даже уложил ее шлейф с осторожностью матери, озабоченной бальным туалетом дочери, и отошел с глубоким поклоном. Лакей захлопнул дверцы.

– До свидания! – воскликнул он, когда лакей сел на козлы и экипаж тронулся, потом со смеющимся лицом вынул бумагу из рукава. – Такие вещи надо держать крепче, прекрасная Клодина, – пробормотал он и прочел записку при свете фонаря.

С довольным видом напевая опереточный мотив, Пальмер пошел в свою комнату в нижнем этаже. Там он зажег гаванскую сигару, растянулся на кушетке и еще раз перечел записку. Он и без того знал ее содержание: секретарь тайно читал все, что писал герцог, издали, по движению его пера, а если это не удавалось, то и распечатывал конверты. Сегодня же обошлось вообще без затруднений: герцог, перед тем как вложить бумагу в конверт, взволнованно вскочил и заходил по комнате, так что содержание записки стало доступно зорким глазам секретаря. Но все же было приятно завладеть оригиналом.

«Его высочество, кажется, сделал немного резкий приступ, а она с добродетельной суровостью оттолкнула его и пригрозила не приезжать более. Теперь он просит ради герцогини отказаться от этого жестокого решения и обещает исправиться, – думал он. – Все развивается вполне логично, ничего нельзя сказать против. Она умна и не удовольствуется тем, чтобы украсить голову герцога рогами, а захочет помогать в управлении: ведь все эти дамы думают исправить свое не совсем ясное положение так называемыми “добрыми делами”. Они хотят отблагодарить несчастного, попавшего под их власть, показывая народу, что любимый владыка в достойных руках. Они желают, чтобы перед ними падали на колени и называли их “добрыми ангелами страны”. Их интересы всегда направлены на мелочи, и только самые умные видят, чем можно воспользоваться близ них, а в данном случае среди ближайших умных нахожусь я!»

Он пустил дым вверх и стал рассматривать арабески на потолке. «Она не выносит меня и относится ко мне, как невинная Гретхен к Мефистофелю. Ясно, что в один прекрасный день она скажет своему высокопоставленному Фаусту… и так далее. А это может мне все-таки помешать. Я не допущу, чтобы герцог услышал от нее, что я плут. Пока что… Внимание! Берг поможет мне, она удивительно способна к интригам. Я сам иногда боюсь этой женщины».

– Ужин подан, – доложил лакей.

Господин фон Пальмер медленно поднялся и аккуратно положил письмо в ящик старого огромного письменного стола, украшенного гербом Герольдов. Потом подошел к зеркалу, причесал свои редкие волосы, полил руки одеколоном, широко зевнул, взял у лакея шляпу и перчатки и, взглянув на часы, показывающие десятый час, пошел в столовую, где собралась немногочисленная свита герцога. Она состояла из старого камергера фон Штольбаха, адъютанта фон Риклебена в чине ротмистра и яхт-юнкера Мерфельда, «молодца, похожего на собаку», как называл его Пальмер.

Приход последнего, кажется, не особенно обрадовал остальных.

– Извините, – сказал он им, – я заставил ждать себя, но был занят: выполнял приятнейшее поручение, милостивые государи! По повелению его высочества я усаживал в карету прекрасную Клодину фон Герольд.

– Черт возьми, опять она была здесь! – воскликнул Мерфельд с нескрываемым удивлением.

– Она только что покинула герцогские покои.

– Вы хотите сказать, комнаты ее высочества, господин фон Пальмер, – резко заметил ротмистр и слегка покраснел.

– Я имел счастье встретить прелестнейшую гостью этого дома в верхнем коридоре, – с многозначительной улыбкой возразил Пальмер.

– Ах так! – засмеялся яхт-юнкер.

Ротмистр недовольно взглянул на него.

– Фрейлейн фон Герольд пела в гостиной герцогини и потом была в ее спальне, – громко и решительно сказал он.

– Прекрасно осведомлены! – прошептал Пальмер и низко поклонился – вошел герцог.

– Я не понимаю фрейлейн фон Герольд, – серьезно сказал ротмистр, идя после ужина с юнкером по коридору, в конце которого находилась их общая комната. – Здесь храбрость неуместна. Ей следовало бы избегать пещеры льва. Невероятно, с какой безумной смелостью женщина относится к своему доброму имени, как уверена в своей безопасности и добродетели…

– Может быть, опасность забавляет прекрасную Клодину, – легкомысленно заметил юнкер. – Если она пошатнется, то объятия, готовые подхватить ее, давно уже открыты, если нет – тем лучше. Но думаю, что это может стать весьма забавным, а то ужасно скучно жить на свете.

– Вероятно, я тоже думал бы так же о ком-нибудь другом, милостивый государь, но относительно этой девушки я попросил бы вас смягчить критику.

– Только не так трагично, ротмистр, – засмеялся молодой человек. – Не портите себе сон из-за таких вещей. Его высочество не имеет вида осчастливленного, он, скорее, был в дурном расположении духа. Скука-то! Скука! Что за нелепость этот Альтенштейн! Если здесь наделают глупостей, я найду смягчающие обстоятельства.

Глава 12

Подъезжая к Совиному дому, Клодина все еще держала в руках измятую бумагу.

Старый Гейнеман, который давно уже ждал свою госпожу у ворот, близ фонаря, получил от нее только рассеянный поклон. Она почти пробежала мимо него в дом; когда он стал запирать двери, то услышал лишь шорох платья на верхней площадке и стук закрываемой двери, затем стало тихо и темно, как будто там никого не было.

Клодина неподвижно сидела у окна, смотрела в лесную чащу, почти неразличимую в ночном мраке, и пыталась спокойно обдумать пережитое в этот день. «Что случилось? – спрашивала она себя и отвечала: – Герцог признался мне в любви, а я оттолкнула его навсегда, но какой ценой?» Открыла свою глубочайшую тайну, в которой не смела признаться даже себе самой, потому что мысль, что она любит, вызывала у нее сердцебиение. Ее гордость возмущалась против этого факта, а теперь он стал известен тому, кто приблизился к ней с оскорбительным признанием.

Догадался ли герцог, кого она любит? Эта мысль была невыносима.

Клодина невольно сжала конверт, и слезы горячего стыда выступили у нее на глазах. Она поспешно встала, зажгла свечу и развернула бумагу, стараясь разгладить ее. И вдруг застыла на месте, с изумлением увидев только конверт, – письмо исчезло. Она с беспокойством принялась искать его на столе и на полу около того места, где сидела, отряхнула накидку и платье, наконец взяла свечу и осмотрела коридор и лестницу – там ничего не было. Тихо, как вор, отперла она дверь, исследовала крыльцо и песчаную дорожку, и тут ничего не нашла. Калитка, выходившая на дорогу, заскрипела, когда она отворила ее, пламя свечи робко заколебалось над дорогой, на которой ничего не белело. В страхе Клодина осмотрела землю под кустами у калитки – ничего! Вдруг пламя свечи колыхнулось и погасло, вокруг стало так темно, что она на мгновение беспомощно остановилась, не зная, как попасть в сад.

Ах да! Там, под ее окном, мирно светилась рабочая лампа Иоахима и бросала узкую полоску света на сад и дорогу. Мог ли он подозревать, что она стоит тут со страхом и гневом в сердце! Клодина завидовала сейчас спокойствию его маленькой комнатки, недосягаемой для бурь, – корабль был у пристани, а ее шел по бурному морю, и один Бог знает, достигнет ли он когда-нибудь спокойных берегов…

Девушка невольно обернулась и жадно посмотрела в сторону Нейгауза, где как раз облака разошлись и в их разрыве засверкала одна-единственная звездочка. Клодина улыбнулась сквозь слезы – это показалось ей счастливым предзнаменованием.

Вдруг она вздрогнула и вбежала в калитку: на дороге послышался топот копыт, все ближе и ближе. Кто-то ехал очень быстро. Всадник промчался мимо нее, остановился в полосе света и посмотрел на верхнее окно. Ища опору, Клодина схватилась за перекладину калитки: она узнала его. Лотарь! Зачем он здесь?

Почти удушающее чувство счастья охватило девушку, она уронила подсвечник и сложила руки как для молитвы. Наяву ли это было? Чего он хотел? Неужели он приехал, чтобы посмотреть на ее окно? Милостивый Боже, значит, это не мечты ее, а правда?!

Лотарь повернул лошадь и медленно поехал назад. Силуэт всадника исчез в темноте, только стук копыт долго раздавался в ушах девушки, пока она не пробралась наконец в дом.

Клодина не думала больше о потерянной записке – она вообще не могла думать, глаза ее горели, губы пересохли, кровь больно стучала в висках…

– Спокойно, спокойно, – прошептала она, быстро разделась, потушила лампу и прижалась к подушке горячим лбом. Успокоиться, уснуть…

Глава 13

На другой день в Нейгаузе произошли совершенно необычные события.

В нижнем этаже, рядом с гостиной налево от небольшого холла, в просторной высокой столовой был накрыт стол. Блестящая камчатая скатерть сменила грубую нитяную и спускалась до пола, натертого так, что по нему было страшно ходить. Вместо простой посуды из английского фаянса с голубым бордюром на столе стоял дорогой мейсенский фарфор, составлявший гордость нейгаузовского дома. Конфеты и дорогие фрукты наполняли роскошные вазы вместо оловянных корзинок, в которых Беата обычно подавала десерт. Не стоит говорить уже о фамильном серебре вместо золингеновских вилок и ножей с роговыми ручками.

Огромная люстра из горного хрусталя и такие же канделябры сияли желтыми восковыми свечами. Стол был накрыт на семь персон. Солнце, сияя на всем этом великолепии, касалось темных волос и белого лба Беаты, которая дополняла убранство вазами с цветами на отдельном маленьком столике.

– Да будете вы стоять, наконец! – сердито проговорила она, поправляя несколько левкоев, все падавших в сторону. – Ну, теперь хорошо, а вот эти букеты, – сказала она, обращаясь к горничной, – отнеси к фрау фон Берг, пусть поставит их в комнате принцессы Теклы, барон приказал. Потом тотчас приходи вниз, еще раз вытри пыль и опусти занавеси – сюда переходит солнце.

Беата еще раз обошла стол и, качая головой, остановилась около того места, которое она, по распоряжению брата, должна была занять рядом с принцессой Теклой, сегодня в первый раз, а затем в продолжение целых четырех недель. Как только она выдержит? У ее прибора лежала суповая ложка, определявшая ее как хозяйку. Лотарь пожелал, чтобы она, как обычно, руководила всем, сказав: «Мы в поместье Нейгаузов, а не при дворе, и я не переношу лакеев». Это было его единственное распоряжение, все остальное он, как всегда, оставил на усмотрение Беаты – ее умной голове и умелым рукам. И на все вопросы отвечал: «Но ведь ты все хорошо устроишь! Делай, что угодно».

Беата действительно справлялась с задачей блестяще. Она покрыла голову белым платком и, вооружившись ключами, щетками и тряпками, перевернула весь дом, подняв на ноги всю прислугу. Достала из сундуков и комодов все самое тонкое и дорогое…

Последние хлопоты только что закончились, и она наконец могла отдохнуть часа два перед тем, как появиться перед гостями в качестве хозяйки. Весь верхний этаж был предоставлен светлейшим особам. Фрейлине приготовили хорошенькую комнатку рядом с помещением фон Берг; камергер с камердинером были помещены в беседке, а горничная ее светлости принцессы Теклы – близ своей госпожи.

Лотарь остался в своей комнате направо от холла, а старая милая гостиная и спальня Беаты были совершенно отделены – надо же иметь убежище для отдыха от высокопоставленных особ…

Беата пошла по коридору в свою комнату, насмешливая складка на мгновение обозначилась возле ее губ: она взяла кусок мела, написала на темной двери «Вход воспрещен» и с улыбкой вошла в свое царство. Посидев немного в кресле, прошла в спальню. Вскоре она вышла оттуда в большой коричневой соломенной шляпе и с легкой накидкой на плечах. Натягивая перчатки, женщина зашла в кухню, где кухарка вынимала из печки песочные пирожные.

– Хорошо, Рикхен, что уже есть готовые, – сказала она. – Заверните полдюжины. Я пройдусь немного и скоро вернусь. Смотрите, чтобы все было в порядке, чтобы жаркое и форель были поданы вовремя и украшены зеленью! Еще раз напоминаю, что, когда я буду сидеть за столом, вся ответственность ляжет на вас, Рикхен!

Прямо из кухни Беата вышла в парк, где по боковой аллее направилась к дороге. Разве не было больше необходимости в ее присутствии, что она убегала, когда сегодня должна была подвергнуться испытанию ее слава хозяйки? Что, если что-нибудь не удастся? «Все равно, – говорил ей внутренний голос, – когда здесь начнется суета, ты не выберешься в Совиный дом к малютке».

Беата шла очень быстро, по возможности сокращая дорогу. Лицо ее раскраснелось, когда через полчаса между деревьями показался Совиный дом. Было три часа пополудни.

В тени старых стен Эльза играла со своей любимой куклой. Увидев тетю Беату, она побежала навстречу, та нагнулась и обняла ее обеими руками.

– Совсем было плохо, тетя Беата, – стала жаловаться малышка. – Все время шел дождь, и тетя Клодина очень часто уезжала.

– Но теперь опять солнце и ты можешь играть в саду – это ведь нравится тебе?

Девочка кивнула и запрыгала вокруг Беаты.

– Тетя Клодина тоже дома, – защебетала она, – сидит у себя в комнате и пишет, и так красиво одета…

На крыльце девочка остановилась:

– Пойду к Гейнеману, – объявила она и поспешно убежала.

Беата поднялась наверх по узкой лестнице и постучала в дверь кузины.

Клодина действительно сидела у стола, но писать уже закончила – перед ней лежало запечатанное письмо, а в комнате чувствовался запах расплавленного сургуча.

– А, Беата, ты? – сказала она и поднялась ей навстречу.

– Ай-ай-ай! – шутливо воскликнула Беата, – в белом с голубыми лентами? Что случилось? Ты едешь в Альтенштейн?

– Я утром отказалась, но герцогиня не обратила на это внимания. Она написала мне, что если я не хочу ехать, то она, проезжая мимо, заедет и захватит меня. Сегодня так жарко, мне хотелось бы надеть что-нибудь легкое. Говорят, что цвет платья влияет на настроение, но я могла бы с таким же успехом…

– Надеть черный креп, – закончила за нее Беата и села. – Но что с тобой, у тебя мигрень?

Она озабоченно взглянула в лицо Клодины.

– Собственно говоря, со мной ничего не случилось.

– Собственно говоря? Ну, это у тебя еще влияние двора: каждая, даже несчастная фрейлина должна быть веселой, всегда хорошо себя чувствовать, как балерина, которая улыбается, даже когда еле дышит.

– Ты преувеличиваешь, – спокойно сказала Клодина, – я не больна, но, знаешь, я, может быть, уеду на некоторое время.

– Ты? – воскликнула Беата. – Теперь?!

– Да, только молчи об этом, Иоахим пока не знает.

Беата хотела спросить, но Клодина ее опередила:

– Не встретила ли ты его?

– Нет.

– Я думаю, он хотел ответить на визит Лотаря. Ты знаешь, это целое событие для Иоахима. Он только что ушел. Я убеждена, что он потратит на дорогу часа три, потому что во время ходьбы у него появляются творческие мысли, он будет останавливаться и записывать их, забудет и время и место.

– Иоахим не застанет Лотаря, – сказала Беата. – Он уехал в Лобштедт.

– В Лобштедт? – переспросила Клодина. – Он переезжает туда?

– Нет, встречает принцессу Теклу с дочерью. Разве ты не знаешь, что она прибудет в Нейгауз на четыре недели, чтобы любоваться своей внучкой?

– Нет, – еле слышно сказала Клодина.

– Я думала, что говорила тебе об этом.

Клодина не ответила. В комнате стало так тихо, что был слышен стук маленьких карманных часов, стоявших на столе на изящной перламутровой подставке в виде футляра.

Беата смотрела в окно, ей вдруг захотелось уйти. Она думала о своем посте хозяйки, которому она именно сегодня изменила, и представила себе мужчину, остановившегося в темном коридоре перед дверью с надписью: «Вход воспрещен»; представила, как этот человек покачает головой и повернет назад. Нет, он не должен так просто уйти. Может быть, он никогда больше не придет…

Беата вскочила.

– Извини, Клодина. Я лучше пойду домой, надо еще о многом позаботиться. – Ложь замерла у нее на устах, и она покраснела. – Будь здорова, дорогая!

– Прощай, Беата!

– О господи, не больна ли ты? – воскликнула Беата и пристально посмотрела на кузину, только сейчас заметив, что та очень бледна.

– Нет-нет. – Яркая краска залила лицо Клодины. – Я здорова, совершенно здорова. Иди, я прекрасно себя чувствую и провожу тебя вниз. Конечно, у тебя много хлопот. Скажи Иоахиму, если застанешь его, чтобы он ушел до приезда дам. Ты знаешь, как он дик и странен…

– Ему незачем видеть их. У меня своя отдельная комната, – проговорила Беата.

– О, ты не знаешь принцессу Елену! – с горечью покачала головой Клодина.

– Тогда несколько слов об этой маленькой принцессе, ведь от Лотаря ничего не добьешься.

– Понимаешь, Беата, я недостаточно беспристрастна, чтобы быть справедливой. Она, думается мне, терпеть не может меня и всегда выставляла мне худшие стороны своего характера. Те люди, к которым она благосклонна, в восторге от нее. Она настоящий чертенок: привлекательная, хотя и некрасивая, оживленная, капризная… – Клодина запнулась. – Да-да, – продолжала она, – она очень привлекательна, очень… Прощай, Беата!

– Ты плачешь? – спросила кузина. – У тебя так блестят глаза…

– Нет, – ответила Клодина, – я не плачу…

– Прощай, милочка, и подумай о свежих туалетах. Лотарь хочет устроить праздник, и я надеюсь, ты не откажешь мне в добром совете? Я ведь неопытна в придворном этикете, как малый ребенок. До свидания, дорогая, будь здорова!

Клодина поспешно вернулась в свою маленькую комнату. Ей казалось, что весь мир пошатнулся: она хорошо понимала, зачем принцесса Текла везет в Нейгауз свою младшую дочь.

«Потерян! – шептала она про себя. – Потерян навсегда! Хотя можно ли потерять то, чем никогда не владел?» Со вчерашнего дня, такого бурного и ужасного, в сердце Клодины поселилась надежда, невольно соединяющая с его ночным посещением ее нелепые, сладкие мечты. Надежда и сомнения волновали ее до рассвета, а едва она проснулась после недолгого забытья, перед глазами снова встала его фигура, какой она явилась ей вчера в полосе света под ее окном.

Какая глупость! Он приезжал не затем, чтобы следить влюбленными глазами за ее тенью, а чтобы удостовериться, дома ли она, как подобает честной девушке. Он заботится о славе и чести своего имени!

Клодина так прижала руки к глазам, что перед ними появились огненные искры, но среди них прыгала изящная девичья фигурка. Она опустила руки и поглядела в окно. В своем ли она уме? Сквозь красные пятна, мелькающие перед глазами, она увидела за оградой красную ливрею придворного лакея, и тут же в комнату вбежала фрейлейн Линденмейер:

– Фрейлейн Клодина, их высочества!

Клодина нетвердыми шагами подошла к зеркалу, надела белую соломенную шляпку, позволила фрейлейн Линденмейер вложить себе в руки зонтик на голубой подкладке и сошла вниз. На козлах изящного двухместного экипажа сидел сам герцог и правил лошадьми. Девушка машинально нагнулась к руке герцогини, нежное лицо которой сияло от удовольствия.

– О благодарю, благодарю вас, добрая Клодина! Я отлично чувствую себя! – ответила на ее вопрос герцогиня глухим, хриплым голосом. – Разве может быть иначе? Эта чудесная погода, сосновый воздух, герцог возницей и вы со мною рядом! Скажите сами, моя дорогая!

Они долго катались по лесу, потом остановились у одинокой мельницы возле шумного ручья и герцогиня попросила у потрясенной мельничихи стакан молока. Герцог передал вожжи слуге и, прислонившись к экипажу, милостиво расспрашивал поспешно прибежавшего мельника о его делах, а затем попросил показать герцогине своих трех сыновей, ровесников принцев. Герцогиня спросила белокурых загорелых мальчиков, кем они хотели бы стать. Те дружно ответили, что солдатами. И она дала каждому по талеру с изображением герцога. После этого поехали назад, домой. Сквозь сосновые ветви уже падали предзакатные лучи, когда они вернулись домой.

По дороге герцогиня задавала массу вопросов, и Клодина вынуждена была сосредоточить на них свое внимание.

– В Нейгаузе гости? – спросила герцогиня. – Там развевается штандарт нашего дома.

– Ее светлость принцесса Текла, – подтвердила Клодина.

– И Елена?

– Да, ожидают также и принцессу Елену.

– Прощай, прекрасное одиночество! – воскликнула герцогиня.

Экипаж быстро приближался к низкой ограде парка Нейгауза, а навстречу ему мчались два ландо с кучерами и лакеями в парадных ливреях. Они должны были встретиться у въезда в парк. Герцог приветственно взмахнул бичом, герцогиня рукой сделала знак экипажу, в котором на темно-коричневых шелковых подушках сидели две дамы, а напротив них – Лотарь.

Клодина увидела, как маленькая принцесса в кокетливом дорожном пальто из блестящего серого шелка с широкими, подбитыми голубым рукавами и в изящной шляпке бросила на нее удивленный насмешливый взгляд, а принцесса Текла при поклоне герцогине, весьма неучтивом, кстати, холодно навела на нее лорнет. Лотарь, казалось, вообще не заметил ее.

– Будущая госпожа въезжает в Нейгауз, – сказал герцог, повернувшись на козлах и пристально вглядываясь в бледное лицо молодой девушки.

– Ты действительно так думаешь, Адальберт? Какое счастье для маленькой сиротки!

Герцог не ответил.

Клодина сжала ручку зонтика и сделала усилие, чтобы не выдать своего волнения. Но она не смогла остановить горячую краску, залившую ее лицо, когда встретилась с ним взглядом. Подозревает ли герцог, кого она любит?

– Елена – избалованное маленькое создание, – говорила между тем герцогиня, задумчиво откинувшись на спинку экипажа. – Если бы она могла создать или найти счастье! Между нами, милая Клодина, я думаю, что она отвечает на благосклонность Герольда, которому покровительствует принцесса Текла.

– Я думаю так же, ваше высочество, – ответила Клодина и испугалась жесткости своего голоса. На душе у нее стало до странности пусто и холодно.

Высокие гости тем временем знакомились с Нейгаузом. Принцесса Елена поцеловала племянницу, которую вынесла фрау фон Берг навстречу дамам, всю в кружевах, батисте и лентах, и сразу принялась зондировать почву.

Она прошла вверх и вниз по лестнице, отворяя все двери и заглядывая во все комнаты; она выяснила, где комната ее зятя, и тотчас пробралась в это помещение, которое, с охотничьими трофеями, оружием, картинами, старинной мебелью и персидскими коврами представляло собой образец жилища элегантного холостяка, и там с детским любопытством осмотрела все своими большими, темными, как вишни, глазами.

Принцесса побывала в саду, потом снова вошла в дом и остановилась перед дверью, на которой крупными буквами твердой рукой было написано: «Вход воспрещен». Ее светлость сейчас же нажала на ручку и заглянула в старую прадедовскую гостиную. Как здесь было уютно! Как нежно освещало старинную мебель вечернее солнце! И странно: у открытого окна сидел стройный молодой человек. Его тонкий профиль четко вырисовывался на темной зелени за окном. Он был погружен в чтение старой, в кожаном переплете книги и не заметил, что за ним наблюдают.

Маленькая принцесса тихо прикрыла дверь и побежала по широкой дубовой лестнице. Наверху она бросилась в кресло и громко рассмеялась, посмотрев на испуганное лицо фрау фон Берг, которая усердно писала что-то на своем обычном месте.

– Что вы писали нам, милая Берг, об этом Нейгаузе? – спросила она, устраивая свои маленькие ножки на подушке скамеечки. – В ваших письмах к маме только и говорилось, что здесь «не комильфо»: мещанские привычки и тому подобное. А я нахожу, что здесь прелестно, я ни на мгновение не почувствую здесь скуки, которая пронизывала ваши письма. И чего вам еще надо от сестры барона? Она очень оригинальная особа, довольно важная в своем сером шелковом платье. Что же касается малютки, то, пожалуйста, снимите толстый слой рисовой пудры, которую вы насыпали на личико бедняжки, вероятно, чтобы расстроить маму. Тогда она будет иметь лучший вид, а то сейчас похожа на вас, когда вы желаете выглядеть томной.

– Ваша светлость! – воскликнула обиженная Берг и покраснела.

– Да не сердитесь, – продолжала принцесса, – лучше оставьте подобные затеи. Я нахожу, что здесь очаровательно, и скажу об этом маме и барону Нейгаузу.

– В этом ваша светлость сойдется с ним – он тоже находит эту местность восхитительной.

– О, я знаю, что вы имеете в виду, – возразила принцесса. – Но это смешно, просто смешно. Говорите, если знаете что-нибудь положительное, милая Берг, – настаивала она. – Вы ведь понимаете, что мне небезразлично, кто будет матерью ребенка? – она указала на дверь.

– Ваша светлость не верит мне, – обиженно сказала дама и посмотрела на девушку, темные сверкающие глаза которой почти страстно устремились на дверь, ведущую в комнаты Лотаря.

– Не то чтобы нет, но я прекрасно умею отличать правду от фантазии…

– Ну так выбирайте, принцесса, – горячо начала фон Берг. – Как хотите – верьте, нет… Он…

– Это неправда!

– Но, ваша светлость, я еще ничего не сказала!

– Алиса, не говорите так, не говорите! – почти угрожающе воскликнула принцесса. – Он никогда не смотрел на нее, преднамеренно избегал ее. Вы хотите рассказать что-нибудь другое?

– Хорошо, как прикажет ваше сиятельство. Она…

– Она в других узах, я видела! – воскликнула принцесса Елена. – Герцог…

– Но я еще ничего не сказала, – перебила ее Берг. – Если ваша светлость так хорошо осведомлены, зачем же говорить мне?

– Говорите, Алиса, – теперь уже попросила принцесса Елена. – Разве такое возможно? Мама вне себя из-за этого, уж я-то вижу. Она ни слова мне не сказала с тех пор, как мы встретили герцога, когда ехали, но нос ее заострился, что предвещает бурю. Вы же знаете, Алиса!

– Но герцогиня ехала с ними, принцесса!

– Ах, боже мой! – насмешливо всплеснула руками принцесса. – Бедная добрая Лизель! Она, по обыкновению, парит в небесах… Я готова спорить, что ее высочество, моя кузина, пишет драму, которая зимой будет сыграна нам в поучение. Помните, Алиса, как прошлой зимой? Впрочем, вы тогда были в Ницце. Ужасно! Ужасно! Раза два я растрогалась до слез, но от целого избави нас боже! Когда на сцене оказалось три покойника, я слышала, как граф Виндек сказал Морслебен: «Будьте внимательны, сударыня, теперь суфлер заколет ламповщика». Но все-таки, – маленькая принцесса внезапно перестала смеяться, – я очень расположена к ней – несмотря на свои романтические бредни, она симпатичная… Бедная, бедная Лизель! Если бы она сегодня не сидела рядом с той, я бы выпрыгнула из экипажа и обняла ее. Скажите, как можно сблизиться с такой ледышкой, как Клодина?

В это время раздался звонок к обеду, и принцесса Елена поспешила к себе, чтобы горничная поправила ей прическу. Принцесса Текла под руку с хозяином дома спускалась по покрытой ковром лестнице, когда они с фрейлиной и фон Берг догнали их.

– Кстати, Алиса, что за господин живет в комнате, на двери которой написано «Вход воспрещен»?

– Господин, ваша светлость?

– Ну да!

– Вероятно, ваша светлость видели духа.

– Нет. Я спрошу у фрейлейн Герольд.

И она спросила у Беаты, едва успела сесть.

– Это был мой кузен, Иоахим фон Герольд, ваша светлость, – отвечала та, и ложка слегка дрогнула в ее руке.

– Брат Клодины фон Герольд?

– Да, ваша светлость.

– Ведь Совиный дом очень близко отсюда, милый Герольд? – спросила принцесса Текла у Лотаря, добавляя соли в суп.

– Полчаса езды, – ответил он. – Если вы прикажете, мы проедем мимо развалин монастыря, их стоит посмотреть.

– Благодарю, – холодно перебила старая принцесса.

– Благодарю, – так же холодно повторила принцесса Елена.

Барон удивленно поднял брови:

– Ваши светлости едва ли избегнут этого – наша лучшая дорога идет мимо развалин.

– Я надеюсь, барон… – начала принцесса Елена и тем отвлекла взгляд Лотаря от странно заострившегося носа тещи. – Я надеюсь, что вы будете сопровождать меня в моих поездках. Графиня Морслебен также иногда будет принимать в них участие.

– Только прикажите, ваша светлость, – ответил барон и взглянул на хорошенькое личико фрейлины, которая при слове «иногда» с трудом сдержала улыбку: в резиденции принцесса никуда не ездила без нее.

Принцесса Текла заговорила о лечении ребенка молоком, которое она хотела испробовать. Она вдруг стала любезной, шутливо расспрашивала Лотаря о его идиллической усадьбе и несколько раз подряд назвала Беату «дорогая». Никогда она не ела такой чудесной форели!.. А когда Лотарь поднялся с бокалом пенящегося шампанского в руках, чтобы поблагодарить светлейшую бабушку за честь, оказанную им своим посещением, она милостиво протянула ему для поцелуя тонкие, унизанные кольцами пальцы и растроганно прижала к глазам батистовый платок.

Старая принцесса под предлогом усталости встала из-за стола еще до десерта, и дамы разошлись по своим комнатам.

Фрау фон Берг долго сидела у постели принцессы Теклы и вернулась в свою комнату с высоко поднятой головой. Она добавила следующий постскриптум к ранее написанному письму:

«Все в наилучшем порядке: маленькая принцесса пылает любовью и ненавистью: первой – вы знаете, к кому, а вторая зажглась для Клодины. Но деревья в лесу смогут поведать друг другу большие новости. Между прочим, на начало следующей недели назначен праздник. Это будет нечто необычайное: принцесса Елена мечтает о танцах под липами. Заметьте, что в ней, несмотря на ее злость, есть известное добродушие, так что в ее глупых проделках легко ошибиться и надо быть осторожным.

А. Ф. Б.»

Она запечатала письмо, отнесла его вниз и в темном коридоре отдала посудомойке, которая при этом опустила в карман талер. Фрау фон Берг хорошо платила почтальону.

Из полутемной гостиной доносился искренний женский смех.

Когда Беата вошла к себе, Иоахим все еще сидел в ее кресле и писал за рабочим столиком при угасающем свете.

– Но, Иоахим! – воскликнула она своим звучным голосом. – Вы испортите себе глаза!

Иоахим вздрогнул – он совершенно забыл, где находится.

– О боже! – испуганно вскрикнул он и схватился за шляпу. – Простите, кузина, я совершенно забылся за книгой. Я сейчас поскорее уйду…

– Теперь нет, – объявила она, смеясь, – потому что Лотарь также хочет видеть вас, ведь вы посетили нас из-за него?

Она ласково усадила молодого человека на стул и пошла искать брата. Тот стоял у окна своей комнаты и смотрел на дорогу.

– Лотарь, – попросила она, – пойдем вниз. Иоахим все еще сидит и забыл обо всем на свете над старым дедушкиным дневником путешествия по Испании. Знаешь, такой, в белом кожаном переплете…

– Как попал сюда Иоахим? – спросил Лотарь, беря с элегантного столика портсигар и пепельницу.

– Я застала его здесь, когда вернулась из Совиного дома, но у меня было много хлопот, которые не позволяли заняться им, а мне не хотелось отпускать его домой, не дав отдохнуть, и я вспомнила о книге. Как видишь, она отлично заняла его.

Лотарь с улыбкой посмотрел на сестру, прошел рядом с ней по ярко освещенному залу и свернул в коридор.

– Скажи, пожалуйста, Беата, – спросил он, – ты сделала надпись на двери, когда он уже сидел в комнате или раньше?

– Конечно, раньше, – ответила Беата и покраснела. – Я не понимаю тебя, – сердито добавила она.

– Ну, знаешь, сестра, – сказал он в приливе шутливости, которая очень шла к его благородному лицу. – «Вход воспрещен» пишут на дверях, за которыми находится то, что оставляют исключительно для себя.

– Ах, ты ужасный человек! – смущенно проговорила Беата и поспешно стерла рукой надпись.

Потом они сидели втроем и пили вино. Иоахим заговорил о книге и с нее перешел на свое путешествие. Он говорил удивительно хорошо. «Как музыка», – подумала Беата. Она откинулась на спинку кресла и забыла, что в столовой зря горят свечи, что остатки обеда не убраны, что надо бы уже заказать завтрак… И связка ключей у нее на поясе не звенела, чтобы напомнить ей о хозяйских обязанностях…

Под окнами шептались с ветром липы, в комнату врывался запах только что скошенной травы.

Было уже поздно, когда Лотарь отвез своего кузена в Совиный дом. На обратном пути он встретил экипаж герцогини. Зная, кто в нем сидит, он быстро промчался мимо. Когда лошади остановились перед крыльцом Нейгауза, наверху стукнуло окно, и молодая девушка, отпрянув от него, спрятала лицо в подушки. Принцесса Елена видела, как барон уехал в ту сторону, где был Совиный дом. Слава Богу, он снова был дома.

Глава 14

В Совином доме фрейлейн Линденмейер ждала гостей. Этому предшествовала усиленная переписка, и на следующее утро после прогулки Клодины с герцогиней старушка вошла к ней с красным от смущения лицом, держа в руках открытое письмо.

– Ах, фрейлейн Клодинхен, моя дорогая, у меня к вам сердечная просьба.

– Она будет исполнена, моя милая и хорошая Линденмейер, – сказала Клодина, наливая чай Иоахиму.

– Только скажите откровенно, милая фрейлейн, если это неудобно. Я все сделаю, чтобы не мешать, но…

– Ну говорите же, дорогая Линденмейер, – ласково ободрила ее молодая девушка. – Я не знаю, в чем я могла бы отказать вам, кроме вашего отъезда из Совиного дома, этого я не допущу.

– Мне уехать отсюда?! Ах, я бы не перенесла такого! Совсем не то: я жду… ко мне должны приехать гости, если хозяева позволят.

– Кто же это, моя милая Линденмейер?

– Вторая дочь лесничего, Ида. Она хочет поучиться вышиванию и изящным работам, и лесничиха вообразила, что лучше всего она научится у меня, старухи! Я охотно помогу ей, если вы позволите. Она могла бы жить в моей комнате…

Добрая старушка обеими руками сжимала письмо и с напряженным ожиданием смотрела на свою госпожу.

– Это будет прекрасно, – отвечала Клодина. – Напишите, чтобы девушка приезжала и жила здесь, сколько ей угодно.

На другой день, когда Клодина вошла в кухню, плита была уже растоплена и возле нее стояла маленькая кругленькая девушка и возилась с чайником и чашками, как будто так и должно было быть. Пара хитроватых голубых глаз и курносый нос повернулись к Клодине, и, увидев ее, девушка сделала довольно неловкий книксен.

– Но, милое дитя… – удивленно сказала Клодина.

– Госпожа, позвольте мне заняться этим, – попросила девушка. – Я не могу целый день сидеть и вышивать у тети Дорис. Я с ума сойду, если не смогу немного похлопотать по хозяйству. Очень прошу, оставьте меня здесь.

– Но я не могу принять этого, милая Ида, – ведь вас так зовут? Я избалуюсь…

– Я бы так хотела поучиться чему-нибудь, – сказала девушка и опустила свои лукавые глазки.

Клодина улыбнулась:

– У меня? Ну, вы плохо попали – я сама еще учусь.

– По правде сказать, я уже немного знакома с хозяйством, но некоторых вещей не знаю совершенно. Мне бы хотелось получить место в С., и я подумала, что смогу здесь многому научиться: как надо одевать изящных дам и тому подобным делам. Позвольте мне хозяйничать и примите мою неловкую помощь в шитье, кройке и деталях туалетов.

Взор девушки с надеждой устремился на Клодину, но та молчала. Грусть и усталость вдруг навалились на нее, и она пошла к фрейлейн Линденмейер.

– Сознайся, Линденмейер, – сказала она, принуждая себя говорить в шутливом тоне и обращаясь к ней, как в детстве, на «ты», – ты пригласила гостью, чтобы снять с меня заботы по хозяйству? – При этих словах глаза ее влажно заблестели.

– Ах, дорогая девочка! – смущенно воскликнула добрая старушка. – Ида все-таки глупо начала, а мы так хорошо задумали… Не сердитесь! Ну не могу я видеть, как вы утром сходите вниз бледная, с утомленными глазами. Есть старая поговорка: «Розовые клумбы и пахотная земля не могут быть в одних руках». Если вы хотите быть свежей при дворе, то должны вести соответствующий образ жизни, а то ваш прекрасный цвет лица скоро поблекнет. Гейнеман тоже так говорит, мы с ним ужасно боимся за вас. И, фрейлейн Клодина, это будет очень полезно Иде. Она может получить через свою тетку место горничной у графини Келлер, но нельзя идти туда прямо из леса. Это действительно так!

Таким образом, Клодина, несмотря на свой отказ, получила помощь. Вместе со здоровой скромной девушкой в дом вернулись аккуратность и благоденствие, и никто так усердно не служил госпоже и так от души не баловал ребенка, как Ида.

Гейнеман сиял, когда встречал проворную девушку на лестнице или слышал, как она вполголоса поет на кухне. Теперь малютка не плакала больше, когда за тетей приезжал герцогский экипаж, и Клодина не сидела там за столом так беспокойно, как прежде.

– У нас совсем как в знатных семьях! – улыбнулся Иоахим, когда впервые Гейнеман внес блюдо с едой, а Клодина совершенно спокойно осталась сидеть на стуле. – Я счастлив за тебя, сестра!

Клодина отказалась от своей предполагаемой поездки. Когда она заговорила о ней, герцогиня разрыдалась и сказала: «Поезжайте, я не смею вас удерживать!» Девушка растрогалась и пообещала остаться.

Придворная карета приезжала за ней все раньше и раньше. Привязанность высокопоставленной дамы к Клодине все усиливалась, но девушка была теперь совершенно спокойна, когда ехала в экипаже герцогини или сидела в будуаре, разговаривая с ней или читая вслух. Иногда поспешно и без доклада входил герцог, встречаемый радостным восклицанием жены, но Клодина больше не боялась встреч с ним. Он не смотрел на нее горящим взглядом, не искал повода остаться с ней наедине. Она была уверена, что он сдержит свое княжеское слово, так как хорошо знала его по рассказам герцогини-матери. О многих его безумных проделках в юности поведала ей старая герцогиня, о том, как она плакала и молилась, чтобы ее сын не погиб в кутежах… «И все-таки, – добавляла старушка, – это было только избытком юношеских сил, сердце его всегда оставалось благородным, и на него всегда можно было влиять, найдя правильное слово».

И Клодина думала, что нашла это слово. Она принадлежала к тем благородным натурам, которые не могут успокоиться, пока не отыщут хороших сторон в человеке, а найдя их, прощают все. Она молчаливо простила герцога, когда увидела, как он борется со своей страстью, как старается быть терпеливым с герцогиней, терпеливее, чем прежде, и как в ней самой чтит друга матери своих детей… Клодина была убеждена, что в этом положении ограждена и от любви, и от ненависти. Она писала герцогине-матери:

«О, если бы Вы, Ваше Высочество, знали, как я счастлива от постоянного общения с этим благородным сердцем! Я только думаю, чем могла заслужить дружбу этой неординарной души? Даже то, что Вы, Ваше Высочество, порицали в ней, не кажется недостатком при близком знакомстве с герцогиней. Ее высочество не выставляет напоказ свою любовь к супругу, напротив, она до того полна ею, что ей пришлось бы притворяться, если бы она хотела скрыть ее».

Клодина теперь казалась оживленнее, чем прежде. Она с нетерпением ожидала карету, которая отвозила ее в Альтенштейн, потому что забывала свое собственное горе в окружающей больную атмосфере, пронизанную мыслями о смерти…

Однажды герцогиня, робея, как институтка, дала молодой девушке две тетради – это были маленькие стихотворения, ею сочиненные, – сначала ликующие песни невесты, потом глубоко прочувствованные слова счастья молодой жены и, наконец, стихи, написанные у колыбелей сыновей.

Возможно, стихи были излишне сентиментальными, но Клодина помнила, чье это сочинение, и нашла, что они хороши и вполне выражают и состояние счастья, и мрачное предчувствие беды. Там было и несколько странно задуманных новелл. В них двое людей, любящих друг друга превыше всего, разлучались навеки волею злого рока, но никогда по вине одного из них… Клодину удивила грустная развязка, но она ничего не сказала, чтобы не огорчать и без того склонную к меланхолии герцогиню.

Прошла неделя. Гости Нейгауза не нарушали покоя герцогини, как она того боялась. Принцесса Елена иногда врывалась как вихрь в ее комнату, но всегда страшно спешила назад к «дорогому ребенку сестры». У старой принцессы болела нога, и она целыми днями лежала на кушетке. Клодина виделась с Беатой только однажды, когда та рано утром пришла в Совиный дом, чтобы посплетничать о некоторых привычках маленькой принцессы, и принесла массу сладостей. Она благосклонно отозвалась о новых порядках в Совином доме, вообще же была молчалива и удручена. На вопросы Клодины отвечала, что желает только одного: не состариться за эти четыре недели. Дело оказалось гораздо хуже, чем она предполагала: в целом доме не было уголка, где можно было бы спастись от этого «блуждающего огня» – маленькой принцессы, а Лотарь на ее жалобы только пожимал плечами.

Клодина опустила голову, ожидая удара, который разрушил бы последнюю надежду, но Беата вовремя остановилась и заговорила о другом: Берг с каждым днем становится невыносимее, и видно, что она имеет большое влияние на принцессу Елену. «Но мне все равно», – вздохнув, добавила Беата.

Сегодня, благодаря великолепной погоде, герцогиня приказала подать чай в парке, в том месте, где он сходится с лесом, на той самой лужайке, где заснула вечным сном жена Иоахима…

Гамак, в котором лежала герцогиня, висел под вековыми дубами, а Клодина в белом легком платье сидела рядом с ней на удобном бамбуковом стуле, обтянутом парусиной, и читала вслух. Напротив нее, на лакированном японском столике, лежало вечное вязание фрейлины фон Катценштейн, которая в сторонке готовила все к чаепитию.

Под тенью каштанов герцог, два старших принца, гувернер, ротмистр фон Риклебен и Пальмер играли в кегли.

Радостные восклицания, смех детей и стук шаров доносились до дам, и герцогиня смотрела в ту сторону счастливыми глазами.

– Остановитесь, Клодина, – попросила она. – День прекрасен, солнце ясно, а рассказ так мрачен. Он кажется мне неестественным. Как вы думаете, что еще может случиться с героями?

– Ваше высочество, я думаю, что конец будет трагичен, – сказала Клодина и отложила книгу.

– Он приготовил яд, – сказала герцогиня.

– Да, – ответила Клодина, – она должна умереть.

– Она? – изумилась герцогиня. – Что за ужасная мысль! Он сам хочет отравиться, потому что чувствует себя не в силах жить без другой.

– Не знаю, ваше высочество, – проговорила девушка, – судя по ходу событий…

– Пожалуйста, дайте поскорее книгу! – воскликнула герцогиня; она поспешно раскрыла ее, прочла конец и проговорила: – Вы правы, Клодина.

– Иначе психологически невозможно, если вы, ваше высочество, следили за характером героя…

– Я в нем не нашла ничего особенного, – перебила герцогиня. – Нет, Клодина, это не правдиво! Слава богу, такие фантазии относятся к области безумия, не будем читать дальше. Мир так хорош, и мне так радостно и легко сегодня!

Она отбросила шелковое одеяло, прикрывавшее ее ноги, и махнула рукой в сторону каштанов.

– Смотрите, Клодина, вот идет герцог, он, кажется, устал от игры. Мой милый друг, мне сегодня лень играть в домино, но, может быть, фрейлейн фон Герольд заменит меня? Пожалуйста, подвиньте сюда столик.

Она повернулась, положила голову на руку и стала смотреть, как герцог разделил кости и начал игру.

Тонкие пальцы Клодины вдруг дрогнули, она низко наклонилась над костями, и краска залила ее лицо. Там, за лугом, показалось что-то голубое, порхавшее, как бабочка, и вдруг неподвижно остановилось. И позади этого голубого…

– Ах, дитя мое, – сказала герцогиня вполголоса, – вы очень рассеянны, герцог выигрывает партию. О, вот идиллическая группа будто с картины Ватто!

– Я боюсь, барон, что мы помешали! – воскликнула дама в голубом, принцесса Елена.

Она с насмешливым выражением лица обернулась к матери, которая шла под руку с зятем в сопровождении камергера и фрейлины. При этом она взглянула в лицо Лотаря, но в нем не дрогнула ни одна черточка.

Ее светлость, старая принцесса, взяла лорнет и совершенно спокойно сказала:

– Дитя мое, ты хотела удивить герцогиню, так доложи о нас, пожалуйста!

Елена двинулась вперед, но не спешила более, напротив, шла очень медленно, ее черные глаза выражали недовольство. Подойдя, она шумно закрыла зонтик.

– Извините, ваше высочество, я помешала…

Герцогиня взглянула на ее недовольное лицо и засмеялась.

– Как ты пришла сюда, шалунья? – сказала она, протягивая ей руку. – Перелетела через стену, или…

– Приехала в нейгаузском экипаже. Мама, барон Лотарь и остальные идут сзади и просят о чести приветствовать ваше высочество!

Она грациозно поклонилась герцогине, поцеловала ее руку и, сделав вид, что не замечает Клодину, которая стояла рядом с той, начала забавно размахивать зонтиком, как будто давая остальным знак, что им рады.

Герцог пошел навстречу старой принцессе и подвел ее к жене. Во время приветствий Лотарь оказался рядом с Клодиной, она ждала, что он заговорит с ней, но получила только молчаливый поклон.

Все уселись. Между высокопоставленными дамами начался оживленный разговор. Принцесса Текла извинилась, что так долго не осведомлялась о здоровье герцогини, но она упала в Нейгаузе на лестнице и шесть дней пролежала с компрессом из арники на ноге. А принцессу Елену вообще невозможно было вытащить из замка и из детской, она даже попросила у фрейлейн Беаты фартук и ходила с ней по всем кладовым и чуланам, с чердака до подвалов. При этих словах старая принцесса шутливо погрозила дочери пальцем:

– Вчера я застала ее за варкой малины! Да, прячь теперь свои пальцы.

Герцогиня с улыбкой обратилась к принцессе Текле:

– Как здоровье вашей внучки?

– Ну, она поправляется, – через силу ответила старуха. – Но далеко не так, как хотелось бы. Добрая Берг, мне кажется, слишком точно исполняет предписания врача, приглашенного бароном: никаких лекарств, только свежий воздух с утра до вечера, холодные обмывания…

– И моя дочка уже немного бегает, хотя и нетвердо, – возразил барон.

– Но этого мало, – перебила его принцесса Текла.

– Я и тем доволен, – отрезал Лотарь.

Клодина приветливо обратилась к графине Морслебен и что-то сказала ей. Та, ответив, отвела в сторону веселые карие глаза.

Девушка удивленно замолчала: напротив сидела маленькая принцесса и вызывающе смотрела на нее. Клодина спокойно и вопрошающе посмотрела в дерзкие черные глаза своими голубыми глазами. Тогда темная головка отвернулась и презрительная гримаска искривила полные губки принцессы.

– Девушки, вы бы сыграли в крокет, – предложила герцогиня. – Остальные присутствующие присоединятся к игре. Милая Клодина, проводите принцессу Елену и фрейлейн Морслебен и велите вбить еще ворота.

Клодина встала.

– Извините, ваше высочество, благодарю! – сказала принцесса Елена. – Я немного устала.

Она откинулась на спинку качалки и стала раскачиваться; графиня, по примеру своей повелительницы, присела. Клодина совершенно спокойно сделала то же самое.

Подали мороженое, чай, кофе в маленьких чашечках из севрского фарфора. Пришли с игральной площадки мужчины и поприветствовали гостей. Клодина заметила, что за ее стулом стоят Пальмер и ротмистр Риклебен. Она обернулась к последнему и заговорила с ним. Зная его сестру по пансиону, она спросила, как та поживает. Ротмистр подробно рассказал о ее замужестве и счастье, которое она нашла вопреки ожиданиям: несмотря на стесненные обстоятельства и маленькие средства, она была весела и довольна.

– Да, – согласилась молодая девушка, – можно быть счастливой в своем доме и при самых трудных обстоятельствах.

– Лучшим примером являетесь вы сами. Совиный дом – идиллия, греза, которую вы оберегаете, как фея довольства, – вмешался Пальмер. – Конечно, сознание, что это временно, помогает волшебству: легко быть довольной, когда видишь в будущем храм счастья.

Клодина посмотрела на него вопросительно. Он со значением улыбнулся ей и взял со стола стакан со льдом.

– Немного туманно, господин фон Пальмер, я вас не понимаю, – сказала Клодина.

– Правда? Ах, милостивая государыня, при вашей-то проницательности… Вы здесь, должно быть, чувствуете себя совсем как дома, – ответил он. – Надо надеяться, что скоро вы совсем переселитесь в жилище ваших предков. Я думаю, что постоянные поездки взад-вперед, должно быть, утомительны, в особенности теперь, когда устраиваются празднества в Альтенштейне и Нейгаузе.

– По несчастью, господин фон Пальмер, я опять не понимаю смысла ваших слов.

– Так смотрите на них как на пророчество, фрейлейн! – сказал звонкий голос, и наследный принц, красивый двенадцатилетний мальчик с выразительными, как у матери, глазами пододвинул к Клодине свой табурет. – Пророки всегда говорят туманно, – добавил он.

– Браво, ваше сиятельство! – воскликнул, смеясь, Пальмер.

– Я бы желал, чтобы господин фон Пальмер предсказал верно, – продолжал принц, любуясь Клодиной со смелостью, свойственной его возрасту. – Вы могли бы совсем переехать к маме, она еще вчера говорила папе, как было бы хорошо, если бы вы не уезжали…

Пальмер все еще улыбался.

– Я не могу этого сделать, ваше высочество: у меня есть обязанности, – спокойно отвечала Клодина, – иначе я бы охотно жила в милом моему сердцу Альтенштейне.

– Это великолепное поместье, – сказал ротмистр. – Как прекрасны здесь сад и оранжерея!

– Это было страстью моего дедушки, – грустно заметила Клодина.

– Вы с братом и другими детьми играли в «разбойников и принцесс», когда были маленькими? – спросил наследный принц, не отрывая глаз от молодой девушки.

– Да, там, внизу, – отвечала она, – около стены, в которой маленькая дверь – из нее мы нападали!

– Господин ротмистр, – громко сказала принцесса Елена, – я бы хотела теперь сыграть партию в крокет. Пойдемте, Исидора!

Графиня и ротмистр поднялись и пошли на лужайку, принцесса Елена стояла в нерешительности.

– Барон, – обратилась она к Лотарю, и в голосе ее прозвучала просьба, – не примете ли и вы участие в игре?

Он встал и наклонил голову в знак согласия.

– Ваша светлость уже назначили всех для партии? – спросил он.

– Зачем? Ведь нас двое против двух.

– Не больше двух? Ваше высочество, – обратился он к наследному принцу, – принцесса Елена желает играть в крокет. Я знаю, вы любите эту игру.

Ножка принцессы нетерпеливо топтала траву.

– Очень сожалею, – серьезно ответил принц, – фрейлейн фон Герольд только что обещала мне показать место, где мы с братом можем построить крепость. Это мне интересней.

Барон улыбнулся. Он постоял немного, глядя, как принц с важностью подал Клодине руку.

Герцогиня с изумлением посмотрела вслед молодой девушке, уходившей с мальчиком.

– Почему фрейлейн фон Герольд не играет? – спросила она.

– Ваше высочество, принцесса Елена только что выбрала себе партнеров, – ответил Лотарь.

– Пожалуйста, барон, пойдите вслед за вашей кузиной, передайте мои извинения в том, что ее забыли пригласить, и, по возможности, верните ее. Гувернер наследного принца заменит вас в игре.

Барон поклонился и пошел извиниться перед принцессой Еленой и передать свой молоток гувернеру, приятному, но чрезвычайно застенчивому молодому человеку. Потом он медленно, не оборачиваясь, пошел за кузиной. Нос старой принцессы побледнел и заострился во время этого разговора.

– Извините, ваше высочество, – сказала она и со звоном поставила чашку на стол. – Елена, конечно, не хотела обидеть фрейлейн и ничего дурного не думала. Она очень любит ваше высочество. Но ее честное сердце всегда… не может…

– Я не вижу, при чем тут честность, тетя, – возразила герцогиня, и щеки ее вспыхнули.

Фон Пальмер посмотрел на герцога, который не обращал внимания на этот разговор. Его высочество играл моноклем и серьезно смотрел вслед удаляющейся молодой девушке, которую принц бережно держал под руку и задавал всевозможные вопросы. Они исчезли за густыми кустами жасмина. Герцог медленно повернул голову и встретил взгляд принцессы Теклы – глаза ее горели ярче, чем обычно, худое лицо выражало злорадство и неудовольствие.

– Он рано начинает ухаживать, – сказал герцог, – мальчик весь огонь и пламя.

– У него хороший вкус, – весело ответила на шутку герцогиня.

– Это у него от отца, – послышался голос старой принцессы, и любезно-язвительная улыбка мгновенно сменила неудовольствие. Она приняла самый безмятежный вид и подвинулась на стуле.

Герцог вежливо снял шляпу и поклонился ей:

– Да, глубокоуважаемая тетушка, я всегда с бо́льшим удовольствием смотрел на красивых женщин, чем на безобразных. Если вы находите, что это качество перешло от меня к наследному принцу, вы делаете меня счастливым. Благодарю вас!

Острое лицо Пальмера засветилось от удовольствия. Если бы Берг могла это слышать! Принцесса Текла принялась нервно дергать носовой платок, герцогиня бросила умоляющий взгляд на мужа: она знала его антипатию к тете Текле. Это чувство он сохранил с юности, когда принцесса проявляла необыкновенный талант к отслеживанию его похождений, чтобы потом передать все матери, конечно, не совсем согласно с действительностью. Старуха больше не удостоила герцога ни словом. Она повернулась к герцогине и осыпала ее комплиментами, не предвещавшими ничего хорошего: в них проскальзывало сожаление, с которым относятся к человеку, без вины страдающему. Это было дружелюбие, которое может лишь оскорбить гордую и нервную натуру.

Герцогиня не понимала ее и ужасно устала от расспросов и советов, и наконец, когда принцесса со вздохом проговорила: «Если бы я только наверняка знала, что этот Альтенштейн поможет вам», ее терпение лопнуло и она попросила отвести себя в дом.

Это послужило всем сигналом к отъезду. Скоро под дубами стало пусто, пестрые шары остались на дорожках, а обе принцессы со своей свитой вернулись в Нейгауз.

Глава 15

Клодина шла с принцем в самый отдаленный конец огромного парка. Она была рада уйти от взоров Лотаря, которые причиняли ей боль. Намеренное оскорбление маленькой принцессы едва задело ее: оно показалось ей столь ребяческим, что на него не стоило обращать внимания. Клодине часто приходилось терпеть от нее мелкие неприятности. Они начались с тех пор, как появление Клодины на придворных празднествах и балах несколько затмило Елену. Но молодая девушка все-таки не понимала, почему принцесса так открыто показывала свою неприязнь к ней даже в присутствии герцога и герцогини. Маленькая принцесса, должно быть, была в очень дурном настроении, или она с проницательностью любящего сердца угадала особое расположение Клодины к Лотарю? Но нет! Она была так уверена в своей победе, что даже взяла у Беаты фартук, чтобы войти в роль хозяйки в своем будущем доме. Да и Лотарь, очевидно, был уверен в этом ветреном, кокетливом сердце, иначе не решился бы так иронично отметить неприличие ее поведения.

Клодина нахмурила брови и закусила губы. Какое ему было дело до того, что ей неприятно? Он, наверное, не заметил бы этого, если бы она не носила имени Герольдов. Вечно эта безумная родовая гордость! Ведь она сама знает, в каких границах должны держаться относительно ее, и умеет защищаться без помощи кого бы то ни было, тем более его.

Клодина со своим юным спутником дошли до края парка, где еще во времена ее детства деревья и кусты росли совершенно свободно. Здесь пахло мхом и сыростью, среди разросшегося папоротника протекал прозрачный ручей. Вода под маленьким мостиком из грушевых стволов шумела так же, как тогда, когда она была маленькой девочкой и бегала здесь. По-прежнему стояла полуразвалившаяся хижина, которая служила им то темницей, то рыцарским замком. Как часто Клодина сидела в ней пленницей! Печаль овладела ею, когда она рассказывала об этом молодому принцу. Здесь же была могила любимой собаки Иоахима, маленького желтого датского дога, который был так умен, что никогда не выдавал своего хозяина во время игры в прятки и, лежа с Иоахимом в кустах, задерживал дыхание, когда тот, кто искал, подходил близко. Какое было счастливое время!

– Куда они выходят? – спросил принц, указывая на узкие низкие ворота в стене.

– В деревню, ваше высочество, – отвечала Клодина. – Их используют для крестного хода.

Любознательный мальчик все дальше и дальше вел девушку вдоль стены и засыпал ее вопросами. Вдруг он увидел сойку и, забыв о своих рыцарских обязанностях, стал подкрадываться к ней.

Клодина, погрузившись в грустные воспоминания, ничего не замечала и очнулась только тогда, когда мальчик уже скрылся за кустами. Она вздохнула и вытерла платочком глаза. Чего же она хотела, ведь нельзя вернуть то, что прошло. Повесив голову и плача, не найдешь потерянного, слезами и вздохами не добьешься того, в чем отказано самим Господом… «Настанет время, когда не будет больно, – утешала она себя. – Это время должно прийти, потому что невозможно жить с такой жгучей раной в сердце».

Клодина стояла с глазами, полными слез. Теперь, когда она осталась одна, боль, которую она чувствовала в присутствии Лотаря, готова была прорваться, и девушка подумала, что будет не в силах видеть его рядом с той легкомысленной и капризной женщиной в качестве ее собственности.

– Извините, кузина, – внезапно услышала она его голос. Вздрогнув, Клодина испуганно оглянулась, и блестящая капля упала из ее глаз на руку, но она быстро стерла ее, приняв свой обычный гордый вид.

– Я никогда не решился бы помешать вам, – сказал Лотарь, приближаясь, – но ее высочество поручила мне сказать, что очень сожалеет, что вас оскорбили.

– Ее высочество, как всегда, добра ко мне, – холодно произнесла Клодина. – Я не оскорблена: привыкаешь не обращать внимания на такие выходки и относишься к ним по их достоинству.

– Кажется, вы многому научились в последнее время, кузина, – с горечью заметил он и пошел с ней рядом. – Я помню время, когда вы боязливо бежали от любого взгляда, и это было не так давно, в залах резиденции.

– Конечно! – согласилась она. – Слабое сердце быстро крепнет, как только чувствует, что должно одно стоять за себя. Впрочем, кузен, мне двадцать три года, и я была резко вырвана из беззаботной девичьей жизни.

– Есть что-то великое в женской душе, – иронично ответил Лотарь. – Только жаль, что ее гордость при первом столкновении с жизнью быстро сникает. Меня всегда трогает, – продолжал он тем же тоном, – когда я вижу, как женщина, не знающая законов света, с необычайным мужеством, как героиня, принимает невозможную там гордую позу. Хотелось бы закрыть глаза, чтобы не видеть, как она сломается. Но иногда не в силах сделать это. Хочешь увести ее от головокружительной пропасти, но получаешь только холодную отталкивающую насмешку.

– Возможно, многие имеют, кроме мужества, и необходимую опору, – сказала Клодина, дрожа от внутреннего возбуждения, и ускорила шаг.

– Возможно. – Он пожал плечами. – Но есть натуры, которые считают себя исключением: «Смотрите, я могу безнаказанно решиться на это». И потом вдруг падают в бездну.

– Вы думаете? – спокойно спросила она. – Но есть также натуры, которые думают достаточно возвышенно для того, чтобы идти дорогой, которую им указывают долг и совесть, не оглядываясь по сторонам и не обращая внимания на непрошеных путеводителей.

– Непрошеных?

– Да! – воскликнула она, и ее прекрасные глаза заблестели от страстного волнения. – Почему вы позволяете себе, барон Герольд, всегда преследовать меня своими загадочными намеками, темными насмешками? Разве мы когда-нибудь с вами состояли в таких отношениях, которые давали бы вам право на подобную опеку?

– Никогда, – тихо ответил он.

– И никогда не будем… – В ее словах чувствовалась горечь. – Я могу только успокоить вас в том, что репутация дома Герольдов не пострадает из-за меня, а это, вероятно, основная ваша забота. Я знаю свой долг.

Лотарь побледнел.

Клодина поспешно прошла вперед, он немного отстал и догнал ее у оранжереи, в которой жила дочь Гейнемана со своей семьей.

Клодина остановилась около открытого окна оранжереи и увидела в нем плачущую внучку Гейнемана, молоденькую девушку. Ее мать, аккуратная приветливая женщина, подошла к своей бывшей госпоже и рассказала о причине огорчения девушки, которой жених сегодня прислал отказ.

Рыдания за занавеской усилились.

– Почему? – сочувственно спросила Клодина, сдерживая собственное волнение.

– Дочь сама виновата, – печально продолжала женщина, кланяясь подошедшему барону Лотарю. – В имении, где она служила, молодой хозяин ухаживал за ней, и Вильгельм подумал, что она ему изменяет.

– Это нехорошо со стороны Вильгельма, – коротко сказала Клодина.

– Нет, госпожа, – сказала женщина, – нельзя упрекать его за это, он еще так молод. Я знаю, что моя дочь честная девушка, но если бы она меня послушалась и сразу оставила место, как я ей советовала, этого бы не случилось.

– Видите ли, господин барон, – продолжала она, вновь обернувшись к тому с неловким поклоном, – ни один человек не верит, что она ничего дурного не сделала, – уж таков свет, и хоть вырви она все волосы, доказывая свою невиновность, люди все равно будут считать ее виноватой. Я сколько раз вспоминала изречение, которое покойная госпожа написала в молитвеннике, подаренном мне ко дню конфирмации. Посмотрите здесь, за словами пастора. – Она взяла с подоконника молитвенник в черном переплете с золотым обрезом и подала его Клодине.

«Блаженны чистые сердцем», – прочитала Клодина изречение, написанное тонким мужским почерком, а внизу было дописано крупно и энергично – рукой бабушки: «Будь не только чиста, но избегай и внешней тени».

Книга задрожала в руках Клодины, она молча возвратила ее.

– Оставьте его, дитя мое! – до странности резко прозвучал голос Лотаря. – Он был бы плохим мужем со своей склонностью к ревности и нравоучениям.

Плач прекратился, девушка вскочила.

– Нет, нет! Он такой добрый, хороший, я умру, если он не вернется!

– Можно многое пережить, малютка, – добродушно сказал Лотарь. – Нелегко умереть от крушения своих надежд.

Клодина серьезно кивнула головой молодой девушке.

– Будь здорова, Лизабет, – сказала она, – не горюй о человеке, который не верит тебе.

– Ах, госпожа, не говорите так! – воскликнула девушка и отбежала от окна.

Клодина повернулась и пошла дальше, Лотарь шел рядом.

Слова бабушки горели перед глазами, по-новому освещая ее положение. Что, если о ней самой уже шептались и сплетничали? А если верили этому? Если хоть один человек думал, что она забыла свою честь? Она вдруг обернулась к барону и взглянула на него вопрошающими, полными страха глазами.

Он спокойно шел рядом с ней. Нет, нет! Как могла она быть столь безумна!

– Площадка покинута, – заметил барон, – общество, кажется, в замке.

Действительно, под дубами было пусто, лакей, убиравший там, доложил, что их светлости уехали в Нейгауз, ее высочество ожидает фрейлейн фон Герольд у себя в комнате, а нейгаузский экипаж будет прислан обратно.

Клодина повернула к замку. Вечернее солнце золотило верхушки деревьев и зажигало красным пламенем бесчисленные окна старого здания. Розовый отблеск лежал на всем; из маленькой сельской церкви доносился вечерний звон.

– Всего хорошего, – сказал, останавливаясь, Лотарь. – Я хочу отыскать его высочество, чтобы проститься с ним. Вы ведь хорошо знаете здесь все и можете обойтись без провожатого.

Его глубокий поклон она сочла ироничным. Клодина гордо наклонила голову. Она знала, что поверхностные родственные отношения, завязавшиеся между ними в деревенском уединении, теперь разорваны тем, что она оттолкнула его совет. Была ли она слишком резка? Она поколебалась, прежде чем идти дальше, потом очень быстро пошла по тенистой дорожке, выходившей на главную аллею.

На одном из поворотов показался герцог. Он снял шляпу и, держа ее в руке, пошел рядом с Клодиной. Он заговорил об устройстве парка и указал на клумбу, которая эффектно вырисовывалась на светлой зелени росших позади лиственниц.

– Где вы оставили барона, фрейлейн фон Герольд?

– Мой кузен только что расстался со мной, – ответила она. – Если я не ошибаюсь, он хотел отыскать ваше высочество, чтобы проститься.

– А, ну он найдет меня. Я покушаюсь на него, хочу удержать на вечер, чтобы поиграть в бильярд – моя капризная маленькая кузина должна быть наказана.

Говоря это, герцог улыбнулся и внимательно посмотрел на Клодину.

– Вы, надеюсь, не были задеты ее ребячеством? – спросил он и вошел вместе с ней в аллею, ведущую к замку.

– Нет, ваше высочество, – отвечала Клодина, мрачно глядя на замок. Около лестницы разговаривали двое мужчин, один из них оглянулся.

– Ей-богу, ротмистр, – сказал он тихо, – поглядите, как Людовик XIV выказывает свое почтение к Лавальер.

Другой промолчал, но удивленно посмотрел на пару, которая шла по аллее. Наверху, в угловом окне, у герцогини в руках развевался белый платок, худое бледное лицо молодой женщины расплылось в улыбке.

Мужчины с глубоким поклоном пропустили герцога и фрейлейн фон Герольд. Странно выглядела прекрасная подруга герцогини: жесткая складка лежала у ее губ, обычно таких приветливых… Войдя в замок, она стала подниматься по лестнице так медленно и устало, как будто на плечи ей давила тяжелая ноша.

«Уже все прошло», – сказала она себе и вошла в покои герцогини.

– Клодина! – воскликнула молодая женщина, обнимая ее. – Вас так долго не было. Я стала ужасно нетерпелива: когда вы ушли, мне хотелось пойти за вами – я действительно не могу без вас. Слышите, Клодина?

Она посадила молчавшую девушку рядом с собой на маленький диванчик в тени занавесок и заглянула в печальные голубые глаза.

– Бедняжка, вас задели. Маленькая Елена плохо вела себя и будет наказана. Это глупая история о гусе, который в присутствии лебедя желает обратить на себя внимание криком… Клодина, – продолжала шепотом герцогиня, – я снова увидела разницу между вами и другими! – Она пожала холодную руку молодой девушки. – Я люблю вас всем сердцем, я хотела бы говорить вам «ты», когда мы одни. Не будет ли это нескромно?

– Ваше высочество, пожалуйста, – проговорила Клодина.

– Нет, без высочества, Клодина. Неужели ты думаешь, я стану говорить тебе «ты», если ты будешь называть меня «ваше высочество»? Я хочу, чтобы ты звала меня Элизой и тоже говорила мне «ты». Ах, пожалуйста, пожалуйста! Никто никогда так не обращался ко мне. Дай мне прекрасное, чистое сознание, что ты мне друг, а не подчиненная. Пожалуйста, пожалуйста, Клодина, скажи «да».

– Ваше высочество заглаживает незначительную неприятность слишком великой милостью, – взволнованно проговорила девушка. – Я не могу, я не имею права принимать это.

Она вдруг встала и схватилась за голову, как будто должна была обдумать ответ.

– Я считала тебя рассудительнее, – покачала головой герцогиня. – Из-за такого пустяка ты так волнуешься. Ты – воплощение доверия и любви. И я должна быть лишена их, потому что случайно герцогиня. Ты не можешь так думать, да и не думаешь. Подойди сюда, Клодина, и поцелуй меня как сестру.

Клодина стала на колени перед ласковой женщиной, ей хотелось сказать: «Оставь, оставь меня, и для тебя, и для меня будет лучше, чтобы я ушла как можно дальше!», но она не могла произнести этих слов под взглядом лихорадочно блестевших глаз, с мольбой устремленных на нее. Она почувствовала поцелуй на своих губах и прикосновение чего-то холодного к руке – герцогиня надела ей золотой браслет в форме подковы, украшенный бриллиантами и сапфирами.

– Не будете ли вы, ваше высочество… не будешь ли ты, – поправилась Клодина, – раскаиваться в своем выборе?

И ее бледное лицо с вопросительным выражением повернулось к высокопоставленной подруге.

– У меня тонкое чутье относительно достоинства людей, я знаю, что не отдам своего сердца недостойной.

Глава 16

Принцесса Елена вернулась в Нейгауз в чрезвычайно дурном расположении духа. По дороге она молча сидела в углу ландо, а принцесса Текла так же молчала в другом. Графиня Морслебен, сидевшая с ними вместе, с трудом сдерживала улыбку: молодое и старое лица в эту минуту неудовольствия были так похожи друг на друга.

Гроза разразилась только уже в верхних комнатах Нейгауза и обрушилась на фрау фон Берг, вызванную в комнату маленькой принцессы. Елена осыпала глубоко обиженную даму градом безумных упреков, как будто она была виновата в том, что четыреста лет назад Нейгауз был построен слишком близко к отвратительному Альтенштейну. Это ужасное место, настоящая пустыня, и ясно как день, что разумный человек никогда не построил бы замок здесь, если бы не имел особой цели.

– Слыхано ли это – получить столь резкое замечание от ее высочества из-за такой… – принцесса от злости не нашла подходящего слова. Не хватает еще, чтобы она, принцесса Елена, просила прощения у фрейлины герцогини!

– О, ваша светлость, – сказала фрау фон Берг, которая молча выдержала всю бурю, – за что вам просить прощения, ведь ваша светлость ничего такого не сделали?

– Я просто не заметила эту выскочку, потому что не выношу ее, – объяснила принцесса.

Глаза почтенной дамы заблестели.

– Во всяком случае, ваша светлость, это было плохо, – мягко сказала она. – Ее высочество просто очарована своей подругой. Можно подумать, что прекрасная Клодина готовит любовный напиток в своем Совином доме. Как неприятна должна была быть эта сцена барону!

– Неприятна? – проговорила принцесса. – Вы думаете, что он без удовольствия оставил игру, чтобы по приказанию ее высочества успокоить и вернуть свою кузину?

При этих словах принцесса вскочила со стула, обитого голубым кретоном, и подбежала к окну.

Фрау фон Берг видела, как она сжимала кулаки, нервно топая ногой и едва сдерживая себя.

– Что же ему было делать, ваша светлость? – спросила она. – Но, впрочем, это не невозможно – кто знает мужское сердце?

Она усмехнулась за спиной принцессы.

Та быстро обернулась, как будто ее ударили, и заметила улыбку своей поверенной. Тотчас же что-то пролетело над завитой головой женщины и упало у камина. Это был рабочий мешок принцессы из мягкого светло-голубого шелка с бесконечным вязанием, и он, несомненно, направлялся в голову фрау фон Берг. Та поднесла платок к глазам и зарыдала.

– Не плачьте, – повелительно сказала принцесса. – Вы знаете, что я прихожу в бешенство, когда… Я вас слишком хорошо знаю, Алиса, вы злорадствуете.

– Ей-богу, нет, ваша светлость! – воскликнула плачущая женщина. – Я думаю, иногда улыбаются из сожаления. Кто же говорит, что улыбка относилась к вашей светлости? Мне жаль герцогиню. Ее высочество представляется мне ягненком, позвавшим в гости волка. Герцогиня обожает Клодину, и жалко и смешно видеть, когда кто-то осыпает нежностями своего злейшего врага.

Принцесса не отвечала. Она сидела за кретоновой занавеской на подоконнике и нетерпеливо болтала ногами, а горящие глаза ее смотрели на дорогу, видневшуюся за парком.

– Что я могу сделать, когда люди слепы, – сказала она наконец.

– Я думаю, ваша светлость любит герцогиню.

– Да, она добра, по-детски добра и всегда очень внимательна ко мне. Но мама говорит, что она ни в чем не знает меры, и я это сегодня увидела. Я не могу помочь ей.

Часы на шкафчике в стиле рококо со светлыми бронзовыми замками пробили семь. Принцесса заметила это.

– Уже так поздно? – произнесла она. – Барон забыл, что мы хотели сегодня выбрать место для танцев.

– Может быть, ее высочество позвала его в свою гостиную, – сказала фрау фон Берг. – Фрейлейн фон Герольд поет каждый вечер, а барон, как известно вашей светлости, фанатично любит музыку.

– Но герцогиня знает, что у него гости! – воскликнула, сверкнув глазами, принцесса и грозно посмотрела на свою собеседницу.

– А если ее высочество прикажет? – мягко заметила Берг.

– Прикажет? Мы живем не в Средние века. Может, ее высочество прикажет ему жениться на ее любимице?

Фрау фон Берг безмятежно ответила на, пожалуй, чересчур резкое высказывание принцессы:

– Кто знает, ваша светлость, может быть, если этого сильно пожелает ее любимица.

Это было уж слишком. Принцесса подбежала к Берг и схватила ее за плечи, худенькое личико стало совершенно белым.

– Алиса, вы дурная, дурная женщина, я чувствую. Вы умеете больно задевать меня. То, что вы говорите, ужасно, но возможно. Алиса, я теперь никогда не бываю спокойна. Я хотела бы умереть, как сестра. Она, по крайней мере, была счастлива.

– Ваша светлость шутит?

– Нет, я не шучу. Ради бога, не считайте это шуткой! Я не знаю, что бы я сделала от радости, если бы та навсегда убралась из наших гор. Почему она не уехала с герцогиней-матерью в Швейцарию? Зачем она сидит здесь?

– Да, действительно, зачем? – повторила Берг и поцеловала руку маленькой принцессы. – Бедное дитя, – прибавила она со вздохом.

– Ах, Алиса, найдите какой-нибудь выход. Укажите его мне, придумайте что-нибудь. Я не могу выносить сомнений, – страстно прошептала девушка.

– Я, ваша светлость? Что же я могу сделать? Если только случай не откроет глаза ее высочеству…

– Случай, – горько усмехнулась принцесса.

– Как же иначе? Ее высочество не имеет никого, кто относился бы к ней настолько хорошо, чтобы оказать такую дружескую услугу.

– Хороша дружеская услуга! – насмешливо промолвила принцесса. – Скорее дело палача, потому что знание этого обстоятельства, я уверена, разобьет сердце Элизы.

– Ваша светлость, по-вашему, лучше смотреть, как обманывают добрейшее, благороднейшее и симпатичнейшее существо в мире? Я должна признать, что понятие о дружбе бывает разным, – с упреком сказала Берг.

– Вы, вероятно, никогда никого не любили, Алиса. Не любили так, что скорее предпочли бы смерть, чем лишиться любимого. Нет, вы этого испытать не могли, ведь у вас вместо сердца пустое место. Не возражайте! От меня герцогиня ничего не узнает, тем более что-то весьма сомнительное, без неопровержимых доказательств.

Фрау фон Берг провела рукой по волосам принцессы, на ее глазах блестели слезы.

– Как может золотое, по-детски чистое сердце поверить такому обвинению? – тихо сказала она. – Герцогиня не признает даже доказательств.

Принцесса сняла ее руку.

– Пожалуйста, не держите себя так, словно у вас их полные карманы, – сказала она, раздраженная прикосновением.

– Карманы у меня не полны, но достаточно и одного доказательства, ваша светлость.

Лицо молодой девушки покрылось яркой краской стыда.

– Это неправда, – повторяла она. – Ни одна женщина не бесчестна настолько, чтобы выказывать дружбу, обманывая. Вы ужасны, Алиса!

Принцесса вдруг вскочила и побежала в спальню, дверь за ней с шумом захлопнулась. Фрау фон Берг осталась одна в комнате; по лицу ее снова скользнула усмешка. Потом она вынула из кармана записную книжку и достала из нее письмо. «Вот оно!» – прошептала почтенная дама, с нежностью глядя на бумагу. Уже один раз этот клочок показал свою волшебную силу.

Принцесса Текла сидела у себя в комнате и писала герцогине-матери письмо, полное благородного негодования. Рядом слышались страстные рыдания. Фрау фон Берг вышла из своей комнаты и с водой и малиновым вареньем вошла в спальню.

– Ваша светлость должны успокоиться, – нежно сказала она, подавая принцессе прохладительный напиток.

Она стала на колени перед заплаканной молодой девушкой.

– Не должно быть красных глаз – если я не ошибаюсь, приехал барон, – продолжала фрау. – Там, на столе, лежат маски для костюмированного бала и большой выбор моделей от Ульмана.

Принцесса встала, дала фрау фон Берг причесать себя и освежить глаза.

– Что, я заплакана? – спросила она.

– Нет, нет! Очаровательны, как всегда, – ответила Берг.

Через несколько минут принцесса уже была внизу, не желая упустить ни секунды дорогого времени, глаза ее блестели.

В широко открытых дверях ярко освещенной столовой стояла Беата в своем сером с черным праздничном шелковом платье, которое она всегда надевала к обеду.

– Мой брат просит извинить его отсутствие: он задержан его высочеством, пустой экипаж только что вернулся, – сказала она с легким поклоном.

Сияние исчезло с лица молодой девушки, она тихо села рядом с Беатой; старая принцесса не вышла, сославшись на головную боль.

Графиня Морслебен с трудом удерживалась от зевоты, камергер тихо разговаривал с фрау фон Берг. Кроме этого, слышались только звон тарелок да голос Беаты, которая, как всегда, говорила громко и отчетливо. Она пыталась заговаривать с принцессой, но та не отвечала; не дожидаясь десерта, Елена встала, сделав графине знак остаться и, как капризный ребенок, убежала в сад.

Когда часа через два Елена вернулась к себе, волосы ее были мокры от росы, а глаза распухли от слез. Перед этими глазами стояла комната, в которой за роялем сидела девушка с белокурыми волосами, образовавшими сияние вокруг головы, а рядом стоял человек, которого чистый, великолепный голос очаровывал против его воли… Было от чего прийти в отчаяние.

– Позовите фрау фон Берг, – приказала она горничной. – Огня не зажигайте.

Через несколько минут в дверях прошуршало шелковое платье женщины, и маленькая дрожащая рука принцессы схватила ее руку.

– Доказательство, Алиса, дайте мне его, – прошептала она, дрожа как в лихорадке.

– Вот, – спокойно сказала фон Берг и вложила в правую руку принцессы предательское письмо. – Я думаю, оно ничего не стоит. Выбросьте записку, когда прочтете, ваша светлость.

– Хорошо, Алиса, благодарю, можете идти.

Принцесса пошла к себе и прочла записку при свете розового фонаря, висевшего посреди спальни.

– И, несмотря на это, она ее друг?! Бедная Лизель! – прошептала она.

Потом сделала движение, как будто хотела разорвать записку, но остановилась. Кровь прилила к голове, ей стало жарко, она тяжело вздохнула. Комната еще была полна дневного тепла, в открытое окно врывался сладкий запах цветущих лип, такой же опьяняющий, как желание любви и счастья, наполнявшее грудь молодой девушки.

Принцесса хотела быть счастливой во что бы то ни стало. Она дрожащими руками сложила письмо в маленький квадратик и спрятала в медальон, который носила на шее. В нем был мужской портрет – однажды она тайно взяла его у сестры, когда та была невестой Лотаря. Это было ее сокровенной тайной.

– Только в случае необходимости, – прошептала она, закрывая медальон.

Глава 17

Фрейлейн Линденмейер недоуменно качала головой в чепце с красными лентами. Удивительно, что стало с обычно пустынным Полипенталем! В лесу мелькали светлые платья дам и звучали веселые голоса. Казалось, весь город выбрал эту местность для своих прогулок. Масса элегантных экипажей проезжала мимо, а в местечке нельзя было достать ни одного яйца. Все ехали в маленький курорт Бретер, лежавший в получасе езды от Совиного дома. Здесь, по словам лесничихи, «толклись приезжие», и каждая лачужка была сдана, а хозяин «Форели» стал высокомерен, потому что у него на первом этаже жили два графских семейства, у всех были экипажи и они постоянно ездили в Альтенштейн и Нейгауз.

Весь двор последовал за семейством герцога, как за воздушным змеем хвост, унизанный разноцветными бумажками. В это лето все высшее общество находило особую прелесть в родных горах, а не в Швейцарии, Тироле или Остенде. Даже те, кто уже уехали туда, вернулись.

В примитивной столовой гостиницы, на выбеленных стенах которой красовались возмутительно яркие портреты герцога и герцогини, царило приятное оживление, несмотря на жесткие стулья, пересушенную говядину, плохой компот из слив и сомнительного вкуса красное вино.

Все обсуждали лесной пикник и игру в теннис в альтенштейнском парке. Слышали даже о том, что будет костюмированный бал под дубами при лунном свете в саду замка.

Вообще наступивший летний сезон обещал нечто во всех отношениях необычное; кроме всего прочего, было весьма интересно наблюдать за романтической дружбой герцогини и прекрасной Клодины – об этом рассказывали настоящие чудеса.

– Они ужасно близки, – сказала графиня Г.

– Недавно их видели в одинаковых платьях, – объявила фрау фон Штейнбрун.

– Извините, этого не было. У герцогини были красные банты, а у Клодины фон Герольд – голубые, – возразил молодой офицер в штатском, проводивший свой отпуск здесь вместо Висбадена.

– Герцогиня осыпает ее подарками – украшениями и драгоценностями; они целыми днями вместе гуляют, читают, разговаривают. Принцесса Елена третьего дня сказала Исидоре фон Морслебен, что они на «ты»! – воскликнула графиня П.

– Не может быть! Невероятно!

– Герольдам удивительно везет!

– А что говорит на это его высочество? – вдруг спросил молодой дипломат.

Старый генерал с лысиной и полным достоинства лицом важно откашлялся и недовольно покачал головой. Все многозначительно заулыбались и посмотрели друг на друга. Молча выпили свое вино. После непродолжительной тишины генеральша заговорила о погоде. Когда встали из-за стола, старшие дамы собрались вместе, зашептались, пожимая плечами и тихо смеясь. До сих пор никому не удавалось собственными глазами убедиться в справедливости слухов, потому что приезжавшие осведомиться о здоровье ее высочества должны были ограничиться записью своих фамилий в книге, лежавшей в одном из залов нижнего этажа альтенштейнского замка. Но все равно слушали, догадывались, воображали. Все с любопытством ждали ближайшего четверга, потому что герцог и герцогиня, без сомнения, должны быть на празднике, который устраивал барон Герольд Нейгауз. В тот же день надеялись услышать объявление о давно ожидаемой свадьбе. Могло быть очень интересно.

А тем временем жизнь в Альтенштейне и Нейгаузе, по-видимому, была совершенно спокойной.

Глава 18

Принцесса Елена сидела в саду, рядом с ней стояла коляска с маленькой Леони. Ее светлость все еще играла роль нежной тетушки так же бурно, как и все другие, что приходили ей в голову. Она таскала за собой малютку повсюду и с неожиданным терпением старалась научить племянницу говорить слово «папа». Девочка смотрела на нее широко открытыми глазами, но упрямый ротик оставался плотно сжатым. Принцесса не знала, что совсем маленькие дети понимают выражение лица, и малютка пугалась страсти и нетерпения, отражавшихся на лице тетки.

Дитя обычно вскоре начинало кричать. Тогда Елена носила ее на руках, успокаивала, осыпала самыми нежными словами и притом трясла так, что Беата, наблюдая это из окна, поднимала руки к небу и озабоченно прислушивалась, не придет ли кто-нибудь на помощь несчастному созданию. Но кто мог прийти? Лотарь как замурованный сидел в своей комнате, куда всегда уходил от стола. Принцесса Текла в основном лежала на кушетке, зевала или писала письма, а фрау фон Берг только поддерживала принцессу Елену в ее странных выходках – эта не в меру гордая особа только что не ползала в пыли перед ребячливой девушкой. Прибегала испуганная старая нянька, но допускалась только для того, чтобы успокоить свою дорогую любимицу, которую тотчас отнимали у нее до тех пор, пока она снова не начинала плакать. Беата, не знавшая раньше, что такое нервы, чувствовала в эти дни странное ощущение в кончиках пальцев и жар вокруг ушей, она даже заметила однажды, что ей хочется плакать. Это было перед самым праздником, когда Лотарь равнодушно сказал, что ему решительно все равно, как она его устроит. Теперь она, никогда не занимавшаяся ничем подобным, должна была одна позаботиться о программе концерта, о танцах и котильоне. Ей очень хотелось высказать все брату, который только и делал, что шагал по своей полутемной прохладной комнате: «Ты здесь владелец, и если приглашаешь гостей, то должен иметь смелость взять на себя обязанности хозяина».

Но Беата не успела открыть рта, как Лотарь обернулся к ней, и она увидела такое бледное и осунувшееся лицо, что испугалась, – в последние дни у нее не было времени смотреть на брата.

– Ради бога, Лотарь, – сказала она, подходя к нему, – ты болен?

– Нет, нет!

– Ты чем-то озабочен?

– Озабочен, как человек, положивший все свое добро, все свои надежды на шаткий корабль, покинувший берег, чтобы стать жертвой ветра и волн, и знающий, что крушение повлечет за собой нищету и отчаяние, – тихо сказал Лотарь.

– Но, Лотарь! – в ужасе воскликнула Беата.

Она не привыкла, чтобы он говорил в таких выражениях и таким горьким тоном, и умоляюще сказала:

– Доверься мне, Лотарь, выскажись яснее, ты пугаешь меня!

– О, ничего, Беата, не обращай внимания, это сорвалось у меня с языка. Я преодолею все только тогда, когда в Нейгаузе снова станет тихо. Будь снисходительна ко мне.

Но сестра не отставала.

– Лотарь, – решительно сказала она, хотя ей и было больно, – я думаю, что вы, мужчины, плохо понимаете некоторые вещи и что на сей раз тебе стоит только протянуть руку…

– Нет, моя умная сестрица, на сей раз нет, – возразил он. – Через мою руку протягивается теперь другая, уверенная в победе, и когда я увидел это, то молча отнял свою и сжал ее в кулак. Не расстраивай меня больше, Беата, и оставь одного.

– Ты остался таким же неразумным юношей, каким был прежде, – проговорила она и обернулась. – Ей-богу, она бегает за тобой, как твоя Дианка, – и Беата указала на собаку, которая умными глазами следила за каждым движением своего хозяина.

После этого она внезапно остановилась в вестибюле, следя глазами за принцессой Еленой, которая в светлом утреннем платье спускалась по широкой лестнице в сопровождении графини Морслебен. Черные глаза принцессы, бросившие пронзительный взгляд на дубовую дверь комнаты Лотаря, вызвали злость в озабоченном сердце Беаты.

Нет сомнения, что принцесса без ума от него – она показывала это очень явно, даже слишком, по мнению Беаты. Страстные взгляды и нервозная подвижность принцессы были ей невыразимо противны. Один Бог знает, что может прийти Елене в голову. Конюшни и стойла так же подвергались ее набегам, как детская и склеп, ключ от которого она недавно повелительно потребовала, дабы возложить венки на гробы умерших родителей Лотаря. Это должно было означать внимание к их сыну, которого он, к сожалению, совершенно не заметил.

Беата покачала головой и пошла наверх, в большую комнату, где стояли шкафы и сундуки с бельем. Она села там и дала волю слезам. Было ли счастьем то, к чему Лотарь стремился? Стремился с надеждой и страхом. Это высокопоставленное страстное создание… И было ли счастливым его первое супружество? Зачем желания Лотаря устремлялись так высоко? Беата подумала о его будущем рядом с принцессой, о заброшенном доме его предков, в котором она снова останется одна, управляя им, как и теперь. Лотарь же погрузится в шумную жизнь резиденции, уедет путешествовать, как с первой женой, и лишь иногда будет один заезжать сюда на несколько дней. Светлейшей жене здесь нечего делать. Ее присутствие сейчас означало только поощрение, игривый интерес принцессы к хозяйству только показывал, что она снизойдет к нему так же охотно, как сделала это ее сестра.

И когда он будет изредка приезжать домой, брат и сестра будут смотреть друг на друга и находить, что оба постарели, один – в удушливой придворной атмосфере, а другая – в одиночестве и тоске по личному счастью.

Беата сама испугалась рыданий, против воли вырвавшихся из ее груди; она стиснула зубы, с затуманенными от слез глазами отперла сундук и поспешно стала вынимать оттуда пестрые ковры и шали. Этими драгоценными смирнскими и турецкими тканями, собранными Иоахимом во время его путешествий и купленными ею на аукционе за собственные деньги, она хотела украсить вестибюль. И пока женщина рассматривала красивые сочетания красок, слезы градом катились по ее лицу.

Беата снова сошла вниз, отдала распоряжения, разослала посыльных, переговорила с садовником и экономкой и получила отказ от Клодины и Иоахима.

На последнего мало рассчитывали, но Клодина… Беата поспешно отыскала брата. Она нашла его в саду, где он стоял с принцессой Еленой и графиней Морслебен на импровизированном бальном паркете под липами. Рабочие только что закончили его, и два садовника обвивали еловыми ветками столбы ограды и перебрасывали гирлянды с одного на другой.

– Лотарь, – начала Беата, – Клодина отказалась. Не съездишь ли ты попросить ее все-таки приехать?

Он на мгновение побледнел.

– Нет! – последовал краткий ответ.

Глаза принцессы Елены блеснули: она заметила его реакцию.

– Я пойду к ней, если позволишь, – сказала Беата.

– Тогда тебе придется отправиться в Альтенштейн – ты вряд ли найдешь ее в Совином доме.

– Я поеду к ней сегодня вечером, когда она будет дома, и не вернусь без ее согласия.

– Вам, кажется, не повезло, барон, – вступила в разговор принцесса с мрачно заблестевшими глазами. – По словам мамы, герцог почти наверняка лишит праздник своего присутствия. Ее высочество только что прислала ей записку относительно туалетов и с огорчением сообщила это.

На лбу барона вздулась жила, но ничто больше не изменилось в его лице – он внимательно смотрел на садовников, которые прикрепляли белые с красным флаги.

– Это довольно красиво, – спокойно сказал он. – Вы не находите, ваша светлость?

Принцесса кивнула.

– Почему нет цветов вашего дома? – спросила она с чарующей улыбкой. – Попеременно красное с желтым и красное с белым.

– Я не люблю это сочетание, – возразил он, – оно слишком вычурно.

В этот день Клодина после полудня подошла к столу брата, чтобы проститься с ним.

– Ты позаботилась о моем отказе?

– Да, и моем тоже. До свидания, Иоахим.

– И о своем? – с изумлением спросил он.

– Да, я не люблю подобных праздников, не сердись, Иоахим.

– Сердиться? Я только не понимаю тебя: ты очень огорчишь Беату.

По губам Клодины скользнула легкая усмешка.

– О, думаю, я скоро успокою ее… Иоахим, позволь мне остаться здесь. Ты не представляешь себе, как я радуюсь тем дням, когда после обеда провожу вечер под дубом с тобой.

Он протянул ей руку.

– Как хочешь, Клодина. Ты знаешь, я согласен со всем, что ты делаешь.

Клодина сошла вниз, поцеловала на прощание девчушку, которая шила куклам платья под надзором Иды, и заглянула в комнату фрейлейн Линденмейер. Старушка спала в своем кресле. Клодина тихо затворила дверь и через вестибюль прошла в сад; перед воротами стоял герцогский экипаж. Меньше чем через полчаса она уже сидела в альтенштейнском парке под дубом и читала герцогине сочинение Иоахима «Весенние дни в Испании», где история его любви переплеталась с поэтическими описаниями прекрасной природы этой страны.

– Клодина, – перебила ее герцогиня, – она, должно быть, была необычайно обворожительна, твоя маленькая невестка? Опиши ее мне.

Молодая девушка устремила свои голубые глаза на приятельницу.

– Она несколько походила на тебя, Элиза!

– Ах, ты льстишь, – погрозила пальцем герцогиня, – но это дало мне хорошую мысль – напомнило о туалете на вечер: не взять ли мне веер и мантилью и явиться в Нейгауз испанкой? Мне кажется, это будет интересно. А ты как оденешься?

– Я отказалась, Элиза.

Лицо герцогини омрачилось.

– Как жаль, – тихо и задумчиво сказала она. – Герцог тоже отказался.

Бледное лицо Клодины вспыхнуло от испуга.

Герцогиня вопросительно посмотрела на нее:

– Тебе жарко?

– Но почему его высочество не хочет присутствовать на празднике? – уклонилась от ответа Клодина.

– Он не объяснил причины.

– Элиза, – поспешно сказала молодая девушка, – если ты прикажешь, я возьму назад свой отказ. Мне легко это сделать у Беаты.

– Я не приказываю тебе, но буду очень рада, – сказала герцогиня с улыбкой.

– Так отпусти меня на час раньше – я хочу сама сообщить Беате о перемене своего решения.

– Конечно! Хотя мне и будет тяжело в твое отсутствие. Но скажи мне, почему ты не хотела ехать в Нейгауз? Я не могу поверить, что тебя так задело столкновение с принцессой Еленой, чтобы из-за него отказывать своим родным.

Говоря это, герцогиня взяла руку подруги и заглянула ей в глаза. Но длинные ресницы не поднялись, а красивое лицо залилось румянцем.

– Нет, нет, – тихо проговорила Клодина, – это не потому. Я обещала Иоахиму тихий, спокойный вечер и думала, ты не заметишь моего отсутствия в шуме и блеске праздника.

– Я никогда не чувствую себя более одинокой, чем среди массы народа, – возразила герцогиня, удерживая руку Клодины, которую та хотела отнять.

– Я буду с тобой, Элиза.

– С охотой?

– Да! – не очень твердо произнесла Клодина и наклонилась к герцогине. – Да! – повторила она еще раз, – потому что я очень люблю тебя.

Герцогиня поцеловала ее.

– И я тебя, Клодина. С того времени, как я была невестой, я никогда не испытывала такого радостного настроения, которое появляется у меня в твоем присутствии. И хорошо, что в дружбе нельзя ожидать разочарований, как в любви, она дает более спокойное счастье.

Клодина пристально посмотрела в лицо герцогини.

– Да-да, – с улыбкой продолжала та, – любовь, замужество приносят, моя дорогая, маленькие обиды и разочарования. Представь себе только, как идеализирует все восемнадцатилетняя девушка, стоя перед алтарем. Но, дитя мое, я потому счастливейшая из жен, что он любит меня. Чувствовать себя любимой, быть уверенной в любви и верности мужа – в этом счастье женщины; потеря доверия была бы для меня равносильна смерти.

Забытая книга лежала на коленях Клодины, а герцогиня тихо рассказывала, как она впервые увидела герцога и сразу полюбила его, о том, какой восторг почувствовала, когда ей сообщили, что он просит ее руки. Она сложила руки и проговорила: «Меня! Он хочет меня!» Она рассказала, как ежедневно писала ему, пока была невестой, с каким чувством счастья, с какой гордостью она после свадьбы вышла на балкон отцовского дворца, чтобы показать мужа тысячам людей, заполнивших площадь, и как потом они вдвоем в простой карете поехали весенней ночью в небольшой замок в окрестностях резиденции. Там она, зацепившись шлейфом за подножку кареты, буквально упала к ногам молодого мужа. Они оба рассмеялись, и, так как ей было больно идти, он взял ее на руки и понес по освещенным пустым коридорам в ее комнату, и там она села у окна, слушала соловья и смотрела на отражавшиеся в пруду огни замка…

Темные глаза рассказчицы заблестели при воспоминании о счастливых днях, и когда в это время из-за кустов показался герцог в безукоризненно элегантном летнем костюме, ее худое, болезненное лицо словно осветилось чудесным светлым сиянием.

Герцог приблизился с поклоном, но явно был не в настроении.

– Не помешаю ли я дамам? – спросил он. – Вероятно, здесь идет совещание о туалетах… Безумная идея этот костюмированный вечер.

– Господи, да! – воскликнула герцогиня. – Клодина, где вы возьмете теперь костюм?

– У меня масса великолепных старинных вещей моей бабушки, – возразила та. – Я надеюсь, что там найдется что-нибудь.

– Фраки кавалеров будут очень живописно выделяться среди цыганских и романтических костюмов дам, – с улыбкой заметил герцог. – Ясно, это каприз Елены!

– Почему ты не будешь там, Адальберт? Поезжай! Почему ты отказываешь Герольду в такой малости? Ты ведь раньше его баловал, – сказала герцогиня.

Герцог пожал плечами.

– Это нельзя устроить, – коротко сказал он и заговорил о другом.

– Ну, Клодина, так мы будем вдвоем утешать друг друга… Я испанкой, а ты?

– В одном из некрасивых костюмов с короткой талией и узкой юбкой.

– Извините! Этот костюм вовсе не некрасив, напротив, – заметил герцог. – Но идет только к безупречной фигуре с особенной грацией. Вспомните прелестный портрет моей бабушки в нашей картинной галерее. – Он поцеловал кончики своих пальцев. – Эта мода была очаровательна.

Клодина промолчала. Поговорив еще немного, герцог ушел, и девушка продолжила чтение. Было около девяти часов, и последние вечерние лучи освещали вершины гор, когда она поехала в Нейгауз. Пальмер стоял у своего окна за гардиной и слышал, как отъезжал экипаж.

Он подкрутил длинные, сильно накрашенные усы своими бледными, выхоленными пальцами. Он знал, что лук натянут, стрела нацелена, требовался только импульс, и бедное сердце будет убито. «Сделано невозможное», – как любил говорить Пальмер. Это было необходимо и давно пора: дружба становилась слишком крепкой, герцогиня обращалась с ним еще презрительнее, чем прежде, и он знал, откуда дует ветер. Пальмер очень хотел, чтобы стрела задела и ее. Смешно, когда Берг говорит, что маленькая принцесса боится за герцогиню, – такие натуры удивительно умеют приспосабливаться.

Великолепная мысль выбрать маленькую, страстную принцессу, чтобы спустить тетиву. «Удивительно, удивительно! – с восторгом восклицал он, расхаживая по комнате. – Только женщина могла придумать это. Успех будет ошеломляющий, прелестная Клодина! Залы резиденции не увидят вас больше, вы станете безвредны. Лотарь не думает о ней, этот высокомерный дурак все гоняется за принцессами… Для меня загадка, как Берг додумалась до такого. А герцог пусть мечтает о ней сколько ему угодно: если у ее высочества появятся подозрения, то его любовь не поможет – придется расстаться! Кто потом получит милость у герцога, будет зависеть уже от меня. Берг еще довольно красива, а старая любовь не умирает. Она по-прежнему любит его и вполне впишется в мои планы».

Бесконечный ряд блестящих успехов предстал перед глазами Пальмера и прежде всего – привлекательный титул гофмаршала.

Генерал фон Эльбенштейн, исполнявший также и обязанности обер-шталмейстера, был стар и вряд ли мог долго прожить. Пальмер уже несколько месяцев занимался делами вместо него, а герцог недавно сказал ему несколько многообещающих слов. Пальмер, конечно, не сомневался, что многие из придворных попортят себе кровь от досады, когда он, иностранец, так сказать, подобранный его высочеством на улице в Каире, получит это место. Он улыбнулся и просвистел несколько тактов популярного марша. «Вам недолго придется ждать, господа: я хочу наслаждаться жизнью, пока могу». Ему представился Париж и маленький отель на Елисейских полях. И свобода от герцогской службы! А Алиса? Ну, может быть, и она станет жить вместе с ним, может быть…

Он взял шляпу и пошел к столу. Там ротмистр бросал персики в вино – были получены первые чудесные фрукты из герцогских оранжерей.

Клодина оставила карету у въезда в липовую аллею Нейгауза – она хотела незамеченной пройти в комнату Беаты.

Избегая вестибюля, она вошла в заднюю дверь, скользнула в коридор и тихо постучала в дверь гостиной. В комнате раздались шаги, и дверь отворилась.

– Это я, Беата, – прошептала она. – Не помешала тебе? Я только на минутку.

– На самом деле ты! – воскликнула кузина и провела ее по темной комнате к стулу.

– Оставь, – отказалась девушка, – я только зашла сказать, что все-таки послезавтра приеду, если позволишь.

Беата искренне рассмеялась и поцеловала ее в лоб.

– Ну, – крикнула она в темноту, – кто был прав, Лотарь? Моя поездка оказалась ненужной!

Клодина испугалась. От окна отошла фигура.

– Герцогиня приказала, – сказала она, запинаясь.

– Это чрезвычайно любезно со стороны ее высочества, – слегка охрипшим голосом отозвался Лотарь. – Герцог только что оказал мне честь также взять назад свой отказ.

Клодина задрожала и схватилась за спинку стула, но не промолвила ни слова. Какое неприятное совпадение…

– Садись же, – сказала Беата, – мы теперь совсем не видимся и даже не слышим ничего друг о друге. У меня, понятно, мало времени, но раз ты тут, то помоги мне сообразить, как рассадить приглашенных за стол. Ведь я никого из них не знаю.

– Извини, Беата, но у меня немного болит голова и экипаж ждет, – ответила Клодина и собралась уходить. – Устрой торжество по жребию, – прибавила она, почувствовав, что не следовало бы отказывать Беате в этой маленькой просьбе.

– Конечно, – согласился Лотарь, – может быть, случай выдаст счастливый билет и исполнит благочестивые желания… Могу я проводить вас до кареты?

Беата действительно была недовольна. Она осталась в комнате.

Лотарь, не говоря ни слова, пошел рядом с взволнованной молодой девушкой через вестибюль в сад.

В замке весь первый этаж был освещен. Принцесса Елена любила свет, много света. Она рано встала из-за стола, чтобы «примерить костюмы». Свет, падавший из окон, освещал темные деревья. Липы одурманивающе пахли. Вечер был сырой, тусклый месяц прятался за тучами. Они быстрыми шагами шли вперед. Вдруг невдалеке скользнула какая-то тень, за ней другая. Лотарь не заметил этого, но Клодина невольно остановилась.

– Вы ничего не видите? – боязливо спросила она.

– Нет, – ответил Лотарь.

– Значит, мне показалось, – сказала девушка и ускорила шаг. Возле кареты она холодно пожелала ему спокойной ночи и уехала. Шум колес стих в молчаливом парке, когда Лотарь, долго смотревший вслед экипажу, пошел по тропинке в лес, как будто хотел там найти успокоение.

– Алиса! – страстно прошептала принцесса Елена. – Алиса, он поехал с ней!

– Ваша светлость, это обязанность кавалера.

– О, я не перенесу этого, Алиса! Что она делала здесь? Зачем приезжала? Алиса, да скажите же хоть слово!

Взволнованный шепот принцессы перешел в громкий говор.

– Но, боже мой, ваша светлость, – начала дама медленно, как будто не могла найти слов от удивления, – что я могу сказать? Я сама поражена и смущена.

Принцесса выбежала за ворота парка. Там стояла старая каменная скамейка, она опустилась позади нее на колени и стала ждать возвращения барона. Голос фрау фон Берг напрасно раздавался в темном саду. Наконец она пошла к себе наверх и с улыбкой остановилась перед зеркалом, кокетливо накинув на голову платок от костюма итальянки, в который собиралась нарядиться на предстоящем вечере.

Принцесса вернулась через несколько часов, бледная, с заплаканными глазами.

Глава 19

Праздник в Нейгаузе был в полном разгаре. Вечер был таким тихим и теплым, что даже герцогиня могла оставаться в парке. Пурпурные занавески палатки, устроенной рядом с площадкой для танцев, подобрали, и она сидела там в удобном кресле, окруженная дамами и кавалерами. Странное освещение, вызванное слиянием лунного света с огнями бесчисленных фонарей, делало ее лицо бледнее обычного, а блестящие глаза под кружевной мантильей, приколотой бриллиантовыми булавками, казались еще больше. На ней было короткое, цвета граната платье с андалузской кружевной оборкой и вышитым золотом лифом, под ногами лежала белая пушистая медвежья шкура, на маленьких атласных туфлях блестели бриллианты. Она была красива сегодня, знала это сама и видела в глазах герцога, и потому была счастлива.

Принцесса Текла в сером муаровом платье сидела рядом. Перед ними, под ветвями столетних лип, на листьях которых отражались бесчисленные яркие огни, открывалась волшебная картина: здесь переливались волны молодости и красоты – сверкали драгоценности, матово светились мраморные плечи, пестрели цветы; иногда все это затмевали замечательные световые эффекты. Группы фантастических масок словно вышли из сказок. Аромат цветущих лип под звуки штраусовского вальса…

– Праздник, как во времена Гете, – сказала герцогиня.

– В особенности, если посмотреть на прекрасную Герольд. Взгляните, ваше высочество, на эту действительно классическую фигуру! Чудесно!

Говоривший, аристократического вида маленький старый человек, стоял за креслом герцогини и указывал на Клодину, лицо его выражало восторг.

– О да, милый граф, – ответила герцогиня и посмотрела сияющими глазами на свою любимицу. – Она, как всегда, царица бала.

– Ваше высочество слишком скромны, – сказала принцесса Текла, и ее холодные глаза с ненавистью посмотрели в указанную сторону.

Клодина стояла на лугу, в стороне от приготовленной для танцев площадки. Старичок не преувеличивал: ее необычная внешность никогда не проявлялась так ярко, как в этом наряде прабабушки. Чудесные волосы были собраны в античный узел, несколько маленьких локонов вились на затылке и на лбу, тонкая бриллиантовая диадема украшала прелестную головку. Короткий лиф не скрывал прикрытых прозрачным газом словно выточенных плеч и рук, узкая короткая юбка из белой шелковой ткани с расшитым серебром подолом спускалась до маленьких розовых туфелек с накрест перевязанными на щиколотках лентами. Платье украшал тяжелый розовый шлейф из матового шелка с широкой серебряной каймой. Талию охватывала розовая, тоже затканная серебром лента, завязанная на боку бантом с длинными концами, букетик свежих роз был приколот на грудь. Чарующая красота и грация девушки особенно подчеркивались этой одеждой, которую ее прабабушка, тоже фрейлина, надевала на бал, когда сопровождала свою повелительницу в Веймар, на один из тех непринужденных, полных веселья и остроумия праздников, которые так любили Карл Август и герцогиня Амалия.

Да, приятные воспоминания были связаны с платьем прабабушки. Розовый шлейф скользил по паркету рядом с Гете в то время, когда тот еще «бесконечно поклонялся» красоте женщин. Он с восторгом говорил о глазах молодой баронессы, и женщина гордилась этим всю жизнь. Можно было и теперь прочесть в ее дневнике: «Молодой Гете, друг герцогини, ухаживал за всеми хорошенькими женщинами и мне сказал несколько любезных слов относительно моих глаз». Складки платья до сих пор сохраняли легкий запах индийского нарда[15] – любимых духов того богатого мыслью и духовной жизнью времени.

Красота Клодины, должно быть, совершенно околдовала его высочество, потому что герцог уже четверть часа стоял перед девушкой, которая держала рукой складки платья и смотрела мимо него, явно ища повода, чтобы сбежать. Все стояли в отдалении от них, как будто давая герцогу возможность побеседовать с ней наедине.

Хотя присутствующие шутили, болтали и, казалось, занимались только друг другом, все взоры были устремлены на красавицу, столь явно окруженную герцогской милостью и поклонением. Принцесса Елена, одетая в костюм гречанки и собирающаяся танцевать кадриль с адъютантом герцога, заметила это с тайной радостью. Она так энергично повернула свою темную головку, что монеты на голубой бархатной шапочке сверкнули и зазвенели. Должна же она была взглянуть, как барон относится к подобному у всех на глазах! Он только что стоял возле дерева с бокалом охлажденного шампанского в руках и чокался с двумя или тремя мужчинами, но теперь исчез. Елена быстро обернулась в сторону, где стояла Клодина, и губы ее сжались: Лотарь приближался к кузине.

– Извините, ваше высочество! Ее высочество герцогиня желает поговорить с фрейлейн фон Герольд. Смею проводить вас, кузина?

Герцог быстро провел рукой по бороде: он только что начал подробное обсуждение туалетов и причесок и с явным неудовольствием вынужден был остановиться. Клодина низко поклонилась и положила кончики пальцев на руку Лотаря, который медленно повел ее к палатке герцогини.

– Подойдите на минуту к герцогине, чтобы не обратили внимания, – спокойно сказал он. – Потом…

Она остановилась и посмотрела в его неподвижное лицо.

– Я думала, что ее высочество желает меня видеть…

– Нет, – спокойно возразил он. – Я видел только, что вы стоите как на иголках и сотни любопытных глаз устремлены на вас. Вообще, – продолжал он, – раз я вижу вас сегодня вечером, то всего охотнее буду любоваться вами вблизи герцогини. Думаю, что белокурая красавица рядом с андалузской составят самую прелестную картинку вечера. Доставьте нам это удовольствие!

Она сняла свою руку с его руки. Облегчение, доставленное ей его приглашением, перешло в горячее возмущение, но она не успела возразить, так как уже стояла перед герцогиней.

– Клодина, – сказала, протягивая ей кончики пальцев, – почему вы не танцуете? Мне бы хотелось видеть вас в этой кадрили. Кажется, в этом каре нет четвертой пары. Господин фон Герольд, прошу!

Клодина не могла отказаться и машинально взяла его за руку, все поспешно дали место хозяину и его даме. Лотарь молчал. Они представляли собой отличную пару, самую красивую и самую молчаливую среди танцующих.

Небесно-голубая юбка принцессы с шумом скользила мимо Клодины. Та едва подавала ей свою ледяную, дрожащую руку, но Клодина ничего не замечала. Она только раз взглянула в лицо принцессы и заметила на нем выражение величайшего презрения. Черные глаза Елены, казалось, пронизывали ее насквозь.

Клодине это было неприятно; она вопросительно посмотрела на ротмистра, составляющего пару с принцессой, тот ответил выразительным взглядом, полным упрека. Она гордо откинула голову и, едва кадриль кончилась, спросила Лотаря, подавшего ей руку:

– Где Беата?

– В доме, – ответил он.

Она поблагодарила и поспешила туда. В большом вестибюле ради больной герцогини был накрыт стол для немногих избранных. Сквозь широко открытые двери виднелся освещенный сад, стол был окружен целой оранжереей растений. Стены были красиво задрапированы драгоценными тканями Иоахима вперемешку с гербами и флагами, ступени лестницы устилали прекрасные ковры.

Прозаичная Беата великолепно украсила помещение. Она стояла перед столом и в который раз повторяла наставления полудюжине лакеев. Клодина улыбнулась послушанию этих людей крестьянке, в одежду которой нарядилась сегодня строгая хозяйка дома. Она радостно всплеснула руками, увидев Клодину.

– Право, дорогая, – воскликнула Беата, – ты чудо как хороша в своей одежде с того света! И как сохранилось платье прабабушки – даже серебро не потемнело!

Она похлопала кузину по щечке, поцеловала и, указывая на сверкающий стол, спросила:

– Хорошо ли, Клодинхен? С места ее высочества лучше всего будет виден фейерверк. Ты будешь сидеть немного ниже; эти двенадцать приборов предназначены для принцесс и их кавалеров. Остальные разместятся за маленькими столиками в зале и в саду, как их устроит судьба – там стоят корзинки с билетами, я послушалась твоего совета.

– Прошу тебя, Беата, не сажай меня за герцогский стол, я лучше где-нибудь в другом месте.

– Чтобы твоя герцогиня целый вечер дулась на меня? Нет, дорогая, этого не будет, съешь уж кислое яблоко. Кто станет твоим кавалером, я не знаю. Теперь извини, мне надо еще зайти к экономке.

– Беата! – воскликнула Клодина и хотела схватить крестьянку за белоснежный рукав, но та уже исчезла за ковром, который сегодня отделял вестибюль от коридора.

Оставшись в одиночестве, Клодина нерешительно направилась к выходу, остановилась на площадке и посмотрела в сад. Она всего охотнее сейчас, даже в тоненьких туфельках, пошла бы по уединенной дорожке леса, которая ведет в мирный, отделенный от света Совиный дом.

В саду раздавались звуки вальса, а у нее было так горько на душе! Будучи невиновной, она все-таки была смущена. Клодина знала, что герцог взял назад свой отказ, потому что проезд великого герцога, с которым он должен был встретиться на ближайшей станции, не состоялся. Но она заметила на лицах всех странное выражение: заискивающее, любопытное, нескромное. Все были так предупредительны, отступали, когда подходил герцог, а барон увел ее от него так невежливо, так не по-рыцарски… Она сжала губы, улыбка исчезла, уступив место обычному горделивому выражению. Вдруг она подняла голову: странный звук, возникший среди музыки, заставил ее прислушаться. Откуда он шел, из дома или из сада? Звук походил на крик испуганного животного. Но вот это уже детский плач, и он определенно доносится откуда-то сверху… Клодина быстро поднялась наверх, пробежала широкий коридор и вошла в открытую дверь, откуда неслись жалобные крики. Розовый свет качающегося фонаря слабо освещал комнату. Сначала Клодина увидела только ковер, на котором в беспорядке были разбросаны детские игрушки, и пустую кроватку с раздвинутым пологом. Комната казалась пустой, но плач смолк при ее появлении. Клодина внимательно осмотрела все вокруг, сделала еще шаг и оцепенела от ужаса: в широко открытом окне, но не на подоконнике, а на внешнем карнизе, сидел ребенок! Длинное платьице спутало ножки. Вероятно, девочке было страшно – она сидела спиной к пустоте и широко открытыми глазами смотрела на вошедшую незнакомую даму. При малейшем движении ребенок неминуемо должен был свалиться вниз.

Девушка неподвижно замерла на секунду, даже шелковое платье ее перестало шуршать, мысли молниеносно проносились в голове: испугается ли ребенок, если она подойдет? Что делать? «Милосердный Боже, помоги мне!» – прошептала она. Она постаралась улыбнуться, сорвала с руки браслет и начала размахивать им, привлекая внимание девочки и подходя все ближе и ближе. Клодина схватила одной рукой подол длинного платьица. Раздался слабый крик, головка малютки откинулась назад, но другой рукой девушка успела подхватить ребенка. Ноги отказались служить ей, дрожащие колени подогнулись, и она опустилась вместе с малышкой на ковер. Держа на руках девочку, молчаливую и испуганную, она без сил оперлась головой о ножку стола, голубые глаза ее словно потухли на белом как мел лице. Кто-то опустился рядом с ней на колени, такой же испуганный и дрожащий, как она, горячие губы прижались к ее рукам и к лицу ребенка.

– Лотарь! – проговорила она дрожащим голосом и вскочила. Он взял ребенка, отнес в постель и подошел к ней. Она выпрямилась и хотела пройти мимо.

– Клодина, – произнес прерывистый голос, и барон загородил ей дорогу.

– Чуть не опоздала, – сказала она и попробовала улыбнуться, но ее бледное лицо еще больше исказилось.

Лотарь взял ее за руку и подвел к кроватке – малютка сидела и улыбалась. Он поднял девочку и поднес ее личико к бледной щеке молодой девушки.

– Поблагодари сама, – сказал он взволнованным голосом. – Твой отец не смеет этого сделать.

Клодина видела, как дрожали его руки, державшие ребенка. Она поцеловала малышку.

– Я очень сердилась на себя, – холодно сказала она, – что все-таки приняла ваше приглашение, кузен. Теперь я могу простить себе это.

Наступило молчание. Дитя радостно схватило звезду диадемы, украшавшей светлые волосы Клодины, и ей пришлось наклонить голову, чтобы разжать кулачки девочки. Во дворе с шумом взвилась ракета – сигнал к началу ужина. Музыка, смех, разговоры ворвались в комнату, ярко-красный огонь осветил окно.

Клодина подошла к зеркалу, чтобы поправить растрепавшиеся локоны. Она не видела страдальческого взгляда темных мужских глаз, следивших за ней, как не заметила и изящной фигурки в голубой шелковой юбке, которая на мгновение появилась в дверях, чтобы тотчас поспешно убежать, словно увидела нечто ужасное в полутемной комнате, тогда как это была прелестнейшая картина, достойная кисти художника: стройная девушка рядом с красивым мужчиной, держащим на руках маленькую девчушку.

– Я скажу, чтобы пришла нянька, – сказала, выходя, Клодина. – Предприимчивая малютка может еще раз выбраться из постельки.

В это мгновение появилась не беззаботная няня, а фрау фон Берг.

– Будьте добры остаться здесь, фрау фон Берг, пока не придет няня, которую вы так прекрасно наставляете. Мне, видите ли, вовсе не хочется, чтобы малютка снова подверглась опасности вывалиться из окна, что чуть было не случилось только что. – Он сказал это спокойно, но с сарказмом.

Клодина быстро пошла по коридору. Она не могла видеть в высшей степени пораженное лицо красивой итальянки, которая, услыхав от принцессы Елены несколько полных отчаяния слов, решила под предлогом своих обязанностей тоже заглянуть в детскую. Клодина дошла до конца коридора, когда ее догнал Лотарь. Они вместе сошли с лестницы, ведущей в вестибюль. На мгновение все стоявшие там залюбовались стройной женской фигурой в старинной одежде на устланной драгоценными коврами лестнице.

– Волшебно! Обворожительно! – произнес герцог, но взор его омрачился.

Герцогиня делала Клодине знаки своим букетом из гранатовых цветов.

– Клодина, – сказала она, когда та подошла к ней. – Мы решили тоже тянуть жребий: почему бы мне и герцогу не довериться на этот раз судьбе? Нашей любезной хозяйке пришлось поспешно бросить в вазу бумажки и с нашими именами.

Когда графиня Морслебен в костюме рококо с кокетливым книксеном подошла к герцогине и подала ей серебряную вазу с маленькими, свернутыми в трубочку записками, она смело протянула свою тонкую руку и взяла одну из них. Принцесса Текла отказалась. Рука принцессы Елены задрожала, когда вынимала записку. Графиня Морслебен, казалось, не заметила Клодины и хотела пройти мимо, но герцогиня с улыбкой дотронулась до ее плеча, и она вынуждена была остановиться.

– Дорогая Клодина, – сказала высокопоставленная женщина, – что вам даст судьба?

И Клодина также взяла записку.

– Подождите читать! – воскликнула герцогиня, которую чрезвычайно забавляла эта игра.

Ее большие темные глаза весело блестели, она слегка опиралась на руку Клодины.

– Посмотри, Клодина, – тихо сказала она, – с каким любопытством кавалеры смотрят на дам. Мне кажется, что даже Адальберт с некоторым страхом глядит на мою добрую Катценштейн. Как она смешна в костюме госпожи советницы Гете!

Напудренная белая голова хорошенькой фрейлины мелькнула в толпе, она подняла пустую вазу вверх, и в то же мгновение зазвучала увертюра из «Сна в летнюю ночь». Дамы должны были пригласить предназначенных им судьбой кавалеров к столу – так распорядилась принцесса Елена. К мягким звукам примешивался шум разворачиваемых бумажек, смех и возгласы становились все громче. Глаза ее высочества заблестели – на ее записке стояло имя юного застенчивого лейтенанта.

– Ну, Клодина? – спросила она, взглянув на бумажку подруги, и воскликнула: – О, его высочество!

Клодина побледнела, записка задрожала в ее руке.

– Странный случай! – прошептал сзади них тихий голос. Герцогиня медленно обернулась и холодным взглядом окинула с головы до ног принцессу Елену. Беззаботная радость исчезла из ее глаз. Она молча взяла Клодину за руку и пошла с ней через толпу, которая почтительно расступилась.

– Вот, мой друг, – обратилась герцогиня к мужу, стоявшему с Пальмером, – дама, назначенная тебе судьбой. Господин фон Пальмер, приведите ко мне лейтенанта фон Вальдгауза – я вынула записку с его именем.

Пальмер побежал. Герцогиня, с улыбкой пряча лицо в гранатовый букет, стояла рядом с его высочеством и Клодиной. К ней с глубоким поклоном подошел задыхающийся и густо покрасневший молодой офицер. Через несколько секунд оживленная толпа разместилась вокруг столов; широким потоком молодость, красота и роскошь разливались по саду из вестибюля, где под пурпурным балдахином сидела герцогиня со своим кавалером. Герцог, стоя рядом с Клодиной, обернулся к саду и указал на темные липы.

– Здесь, в комнате, душно, – сказал он.

Взглянув на милое лицо, полное горестного смущения, он произнес:

– Ради бога, милостивая государыня! Вы что думаете? Я не разбойник и не нищий, и я дал вам слово. Не отказывайте мне в этой невинной радости.

Она машинально сошла с ним по ступеням лестницы к одному из столиков, на котором было всего четыре прибора. Длинный розовый шлейф, светящийся в лучах луны, лежал на траве, выдавая ее присутствие, сама она стояла в тени за своим стулом. Барон спускался с лестницы со своей дамой, молодой и добродушной женой ландрата фон Н., на его лице было мучительное беспокойство. Он как буря понесся к столу герцога. Хорошенькая женщина, закутанная в зеленый газ, перевитый жемчугом и белыми лилиями, с трудом поспевала за ним.

– Ее высочество приказала, – сказал он.

Барон перевел дух, подавая стул своей даме, и сделал знак лакею, разносившему угощения.

Маленькой принцессе достался Пальмер. Она сидела за столом ее высочества, так же как и принцесса Текла. Герцогиня со своего места могла видеть столик, за которым ужинал ее супруг. Четыре фигуры, сидевшие там, были освещены рембрандтовским золотистым светом. Ее высочество взяла бокал шампанского и выпила, кивнув герцогу. Барон Лотарь взошел на ступени и произнес тост за их высочества, затем герцог провозгласил тост за здоровье дам.

Глаза принцессы Елены с истинно демоническим выражением, не отрываясь, смотрели на стол под липами. Там, казалось, было очень весело: звучный смех герцога ясно доносился до ее ушей. Иногда она обращала свое бледное лицо к герцогине и с удовольствием замечала, что та тоже не отводила взора от этой группы. В глазах ее был вопрос, хотя губы улыбались и она казалась такой веселой, какой давно не была. За большим столом также царило оживление. Фрау Катценштейн, сидевшая рядом с молодым юнкером, развлекала всех своим сухим юмором. Во время десерта, когда по саду рассыпались снопы ракет, принцесса Елена, попросив своего кавалера поменяться с ней местами, села рядом с ее высочеством. Пальмер сделал это весьма охотно, тем более что герцогиня за все время ужина не сказала ему ни слова, всецело занятая своим юным кавалером. Маленькая принцесса сначала молчала. Несмотря на безумную ревность, сердце ее начинало усиленно биться при мысли о том, что она собиралась сделать. Вопреки всякому этикету, она несколько раз выпила по целому бокалу шампанского, которое Пальмер незаметно подливал ей. В голове своенравной принцессы был страшный сумбур. Она снова взглянула вниз – в это мгновение вспыхнул бенгальский огонь и осветил ненавистную особу, сидевшую рядом с бароном. Они не говорили друг с другом, но он повернулся к ней, как бы желая насладиться видом прекрасной девушки, освещенной ярким светом. Кровь бросилась принцессе в голову, разгоряченную вином.

– Ваше высочество, – прошептала она, наклонившись к герцогине, которая только что взялась за букет и веер. – Ваше высочество, Елизавета, вы слишком доверчивы!

Неужели герцогиня не слышала? Она медленно, с надменным видом встала. Знак заканчивать ужин был дан, стулья отодвинулись, и в саду вспыхнула монограмма «А.Е.» под герцогской короной.

Все снова направились в сад танцевать.

– Позовите принцессу Елену, – сказала герцогиня своему кавалеру, войдя в палатку и надевая легкую накидку, как будто почувствовала озноб. Она больше не владела собой и велела подать карету. Но герцог продолжал разговаривать с Клодиной под липами. Принцесса Елена быстро подошла к палатке, лицо ее выражало отчаянное упрямство.

– Пожалуйста, объяснитесь яснее, кузина, – громко сказала герцогиня, сделав фрау фон Катценштейн знак удалиться.

Они были одни в розовом полумраке маленькой палатки, перед которой шумел бал под лунным светом.

– Ваше высочество, – страстно сказала девушка, – я не могу видеть, как вас обманывают!

– Кто обманывает меня?

Еще раз благородство и доброта одержали победу в сердце Елены. Она смотрела на эту с трудом дышавшую женщину и знала, что следующее слово убьет ее.

– Нет, ничего, – проговорила она. – Позвольте мне уйти, Елизавета, отошлите меня!

– Кто обманывает меня? – настойчиво повторила герцогиня, напрягая все свои силы.

Принцесса сложила руки и обернулась к Клодине, которая все еще стояла с герцогом. Взгляд герцогини устремился в ту же сторону, лицо ее страшно побледнело.

– Я не понимаю, – холодно сказала она.

Принцессе казалось, что ее сердце бьется о медальон, в котором она носила письмо герцога.

– Ваше высочество не хочет понять! – прошептала она. – Ваше высочество закрывает глаза!

Она подняла все еще сложенные руки и прижала их к голубой кофточке: перед ней снова предстала сцена в полутемной детской.

– Клодина фон Герольд, – произнесла она, но не закончила – герцогиня пошатнулась, Елена вскрикнула от испуга, поддержала ее, но через мгновение герцогиня снова овладела собой.

– Кажется, душная и сырая ночь вызывает лихорадку, – сказала она с улыбкой на бледных губах. – Ложитесь спать и выпейте лимонада, кузина, вы говорите, как безумная. Позовите ко мне фрейлейн фон Герольд, милая Катценштейн, – обратилась она к фрейлине, которая озабоченно вглядывалась в лицо герцогини.

Когда девушка подошла, она ласково и громко, так что стоявшие у палатки слышали, что они с ней на «ты», сказала:

– Доведи меня до кареты, Дина, и не забудь, что завтра тебе придется ухаживать за больной. Боюсь, этот прекрасный праздник истощил мои силы.

Она оперлась на руку Клодины и в сопровождении герцога, Лотаря и свиты пошла к тому месту, где стояли экипажи, любезно раскланиваясь на все стороны, но не обратив внимания на поклон принцессы Елены. Когда Клодина вернулась назад вместе с Лотарем, в ее руках был гранатовый букет герцогини.

– Спокойной ночи, Беата, я еду домой.

– Какой странной была при прощании герцогиня, – сказала Беата, провожая Клодину по боковой аллее к карете. – Она смотрела на тебя так проницательно, точно хотела заглянуть в самую глубину твоей души, и вместе с тем виновато. Есть что-то детское в этой женщине. Как мило она передала тебе из кареты букет, сказав: «Моя дорогая Клодина», как будто не могла достаточно выразить свою любовь к тебе.

– Мы очень любим друг друга, – просто ответила Клодина.

Принцесса Елена продолжала танцевать.

«В полнейшем безумии», – подумала фрау фон Берг, которая вернулась в сад, излив свой гнев на голову старой няньки. Черные глаза маленькой принцессы блестели от слез, а сама она смеялась и сжимала в кулаке ручку веера из слоновой кости. Потом, не в силах больше сдерживать внутреннее волнение, убежала в темноту под деревья, бросилась на скамейку и прижала горящее лицо к холодному камню. Фрау фон Берг остановилась перед ней с мрачным лицом.

– Боже мой, – сказала она, – если бы кто-нибудь сейчас видел вашу светлость!

– Барон идет? – спросила девушка и поспешно вытерла глаза. Берг улыбнулась.

– О нет, он говорит с ландратом Бессером о страховании от огня.

– Вы видели, Алиса, Герольд получила от ее высочества букет при прощании. Это было, – принцесса истерически захохотала, – результатом моих дружеских предостережений.

Фрау фон Берг продолжала улыбаться.

– Извините, ваша светлость, герцогиня не могла поступить иначе! На основании простого слова благородное существо не оттолкнет своего друга. Я думала, вы лучше знаете ее высочество. Ведь вы и сами так настойчиво требовали доказательств…

Принцесса закрыла уши руками, показывая, что не хочет больше слушать.

– Доказательства, – повторила фон Берг. – Доказательства, ваша светлость!

Глава 20

Герцогиня по возвращении тотчас пошла к себе и легла спать.

Как легко сказать «лечь спать»! Как это понятно звучит, и как коварно убегает сон от беспокойного сердца!

Она выпила прохладную воду с малиновым сиропом и лежала в своей тихой комнате, но было тяжело сознавать и чувствовать себя такой слабой. Будет ли ей когда-нибудь лучше?

Герцогиня схватилась за бок: она чувствовала в нем тупую боль. Что это за боль – физическая или сердечная? Леденящий, обессиливающий страх охватил ее и затуманил мысли…

– Невозможно, – прошептала она и вдруг поняла, откуда происходит тупая боль. – Невозможно!

Она села в постели и огляделась вокруг, как бы желая убедиться, не спала ли она, не было ли все это тяжелым сном?

На шелковой обивке стола лежали бриллианты, вынутые горничной из ее волос – герцогиня так поспешно отослала служанку, что та не успела ничего убрать. Ей хотелось как можно скорей остаться одной. Обычно она охотно разговаривала со своей старой фрейлиной Катценштейн перед сном, но сегодня отпустила ее еще в коридоре. На красной спинке кресла висела кружевная накидка, рядом с ней лежала одна из роз Клодины, герцогиня попросила ее, потому что любила запах этих цветов.

Как хороша была девушка!

Герцогиня схватила ручное зеркало в оправе из слоновой кости и посмотрелась в него. При розовом освещении она увидела два глубоко запавших глаза и худое желтоватое лицо. Уронив зеркало на одеяло, она с испугом откинулась назад. «О боже!» – прошептали бледные губы. Она взяла со стоявшего у постели стола портрет герцога, посмотрела на гордое красивое лицо и страстно прижала портрет к губам. О, она хорошо знала, как можно любить этого человека!

Прижав портрет к груди и сложив на нем руки, герцогиня лежала, устремив взор в пространство… Перед ее глазами витал очаровательный образ Клодины, какой она видела ее два часа назад: девушка сидела рядом с герцогом за столом под липами, и краски часто сменялись на ее лице. Как она порой смущалась, когда в комнату входил герцог… Она всегда так неохотно пела в его присутствии, бывала иногда грустна, потом снова веселела… Бедная Клодина! Хороша подруга, которая всеми силами привлекает к себе, чтобы потом начать сомневаться!

Нет, она нисколько не сомневалась в ней! Это неслыханная сплетня! Маленькую принцессу иногда совершенно невозможно понять. Бедная Клодина!

Герцогиня улыбнулась, но холодные капли пота выступили у нее на лбу, и сквозь шум крови, бившей в виски, как набат, послышался голос принцессы: «Ваше высочество не хочет видеть, не хочет понять». Голос такой уверенный, такой ужасно настойчивый… Молитва вырвалась из груди герцогини, но горячие руки продолжали крепко прижимать портрет к громко бьющемуся сердцу.

Губы герцогини шептали молитвы и просили Бога лучше послать ей смерть, чем пережить измену. Вся замужняя жизнь прошла перед ее глазами. Она сама украсила розами свое счастье… Неужели она одна наслаждалась им? Но нет, это было не воображаемое, а действительное счастье… Он всегда был таким ласковым, снисходительным, таким рыцарем, в особенности теперь, когда она больна.

Ласковость, снисходительность? И это все, что дает любовь? Герцогиня застонала, ей показалось, что с ее глаз спала завеса и ей открылась холодность и скудость чувств мужа.

Но он никогда не давал ей повода к ревности, этой мещанской страсти, как говорила принцесса Текла, страсти, которая никогда не должна касаться сердца принцессы.

– Я не знаю этой страсти, – отвечала тогда герцогиня, – и, слава Богу, никогда не имела повода к ней.

Но сейчас владетельная герцогиня, принцесса королевской крови, почувствовала, что и она стала ее жертвой и теперь будет мучиться без надежды на спасение…

Она снова взглянула в зеркало и закрыла глаза руками. Неужели она была слепа? Чем может она быть для него, больная, приближающаяся к могиле?

Ничем, кроме бремени. Нет, только не это!

Но не могли они подождать ее смерти? Сколько это может продолжаться? Ах, только бы они пощадили ее, проявили жалость до тех пор!

«Сжальтесь!» – Она упала на подушки, не имея сил пошевелиться, но всем своим существом чувствуя жестокую действительность: судьба сбросила маску и показала свое истинное лицо, исполненное горя и отчаяния.

Герцогиня не знала, сколько времени она так пролежала. У нее не было больше сил возражать самой себе, ей все чудилась белокурая головка девушки, прижимающейся к его груди, как некогда она, а сама она лежала в гробу и не могла пошевелиться, как ни старалась. Холодный пот струился по ее лицу. Наконец она вскочила и резко дернула сонетку. Горничная вбежала с испугом.

– Откройте окно! – крикнула герцогиня, сидя в постели. – Я задыхаюсь!

Девушка подбежала к окну и отдернула занавеси. Лучи утреннего солнца ворвались в комнату и упали на горящее лихорадочным возбуждением лицо женщины.

Она взглянула на этот прекрасный мир, на колеблемые утренним ветерком верхушки деревьев в парке и далекие голубовато-зеленые, покрытые еловым лесом горы. Она дышала чистым свежим воздухом, слушала щебетанье птиц и вдруг расплакалась, стыдясь своего отчаяния, своего недоверия.

Герцогиня долго рыдала, пока наконец не заснула.

Когда она проснулась, у ее постели сидела Клодина. Она поправляла букет роз, которые выпросила у Гейнемана, и, занятая этим, не заметила, что герцогиня смотрит на нее. Девушка подняла голову, и ее озабоченное лицо осветилось радостью.

– Ах, ты проснулась! – воскликнула она и опустилась на колени с розами в руках. – Как ты испугала меня! Что с тобой? Фрау Катценштейн прислала за мной рано утром. Тебе повредил праздник!

Герцогиня тяжело оперлась головой на руку и пристально посмотрела в ее красивое лицо, на котором отражались страх и огорчение. Потом провела рукой по своим волнистым волосам и тихо сказала:

– Мне уже лучше. Как хорошо, что ты пришла!

Больше она ничего не говорила до самого обеда. Глаза ее неотступно следили за Клодиной. Потом она решила встать, но шаталась как пьяная и вынуждена была снова лечь.

– Останься у меня, Клодина, – попросила она.

– Да, Элиза.

Больная открыла глаза, как будто удивляясь такому быстрому согласию, и спросила:

– Разве ты можешь спокойно оставить свой дом?

– Не говори об этом, Элиза. Даже если бы там и были какие-то дела, я бы все равно приехала. Я напишу Иоахиму и велю прислать, что мне нужно. Не беспокойся!

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила герцогиня вечером. Она неподвижно лежала с закрытыми глазами.

– Охотно, но что?

– Что-нибудь из твоей жизни.

– Ах, боже мой! Тут мало что можно рассказать. Я думаю, ты знаешь все, Элиза.

– Все?

– Да, дорогая моя!

– Чувствовала ли ты к кому-нибудь склонность?

Лицо девушки вспыхнуло. Она медленно опустила голову.

– Не нужно, Элиза, – сказала она глухим голосом, – не расспрашивай!

– Ты не можешь сказать мне? – тихо и настойчиво спросила герцогиня. – Доверься мне, Дина, расскажи, ведь я тебе все рассказала…

В это мгновение доложили о приходе герцога. Совершенно расстроенная девушка встала и с поклоном прошла мимо него в соседнюю комнату.

– Клодина, Клодина! – позвала ее больная и, когда та поспешно вернулась, указала на стул рядом со своей постелью. – Останься здесь! – повелительно сказала она.

Герцогиня впервые говорила с ней так.

Клодина послушно села. Она слышала, с каким участием разговаривал герцог с женой, как он выражал надежду, что герцогиня завтра примет участие в празднике в саду, на который, вероятно, прибудет и его мать.

– Я постараюсь быть здоровой, – ответила герцогиня.

– Это великолепно, Лизель, постарайся, – улыбнулся герцог. – Если бы все больные так думали, то доктора имели бы меньше пациентов. Желание действительно способствует выздоровлению, спроси у доктора.

– Я знаю, знаю, – резко сказала молодая женщина.

– Доктор говорил, что ты больна теперь только психологически, – продолжал герцог, – я не знаю, почему. Думаю, ты просто простудилась, дитя мое! Непременно нужно беречься; ночной воздух не годится для тебя, а на зиму ты поедешь в Канны.

«На зиму!» – с горечью подумала больная и возразила с несвойственным ей упрямством:

– Но я больше не хочу беречься!

Его высочество с удивлением посмотрел на всегда покладистую жену.

– Ты на самом деле нездорова сегодня, – произнес он с раздражением, вызванным неразумным противоречием.

Затем переменил тему разговора и сказал, обращаясь к Клодине:

– Ваш кузен устроил вчера действительно прекрасный праздник. Какое полное вкуса убранство, какие красивые костюмы! Например, ваш, фрейлейн фон Герольд, был прямо-таки роскошен, в нем вы возродили эпоху наших прабабушек. Не правда ли, Лизель?

– Я не могу переносить разговоров, пожалуйста, уйди, Адальберт, – губы больной нервно дрогнули.

Когда герцог отошел, она протянула ему руку и сказала с полными слез глазами:

– Прости меня!

Потом герцогиня схватила руку Клодины и, держа ее в своей горячей руке, откинулась на подушку и закрыла глаза.

Герцог вышел.

Между тем небо заволокло тучами, тяжелыми и темными, воздух был душен и предвещал грозу. В печальном свете пасмурного дня лицо герцогини казалось мертвым. Она лежала неподвижно, и Клодина несколько часов просидела возле нее. Ей стало страшно…

Глава 21

Известие о болезни герцогини облетело всю округу.

– Она была ужасно больна в конце вечера, – заметила принцесса Текла за ужином в Нейгаузе.

– Мою кузину забрали в Альтенштейн рано утром, – сказала Беата, на лице которой не было и следа усталости, хотя она совсем не ложилась, потому что под ее руководством убирались все следы праздника.

Теперь мебель, серебро и фарфор снова стояли на своих местах и ничто не напоминало о волшебной обстановке прошедшей ночи, и всего менее сами люди.

– Она только что написала мне, – продолжала Беата, – что ухаживает за герцогиней и пока переселяется в Альтенштейн.

– Какая трогательная дружба! – воскликнула старая принцесса, которая была не в духе, потому что сегодня, когда она еще сладко дремала, барон Лотарь неожиданно отказал няньке, а фрау фон Берг еще в постели получила записку, которая помешала ей досмотреть счастливый сон: в послании заключалась формальная отставка от должности воспитательницы «моей дочери». Записка была составлена очень вежливо, в заключение барон разрешал ей оставаться в его доме, сколько ей будет угодно.

Фрау фон Берг, вопреки этикету, прямо в халате ворвалась к принцессе Елене. Маленькая светлость выглядела совсем несчастной, у нее были такие темные круги вокруг глаз, как будто она ночью больше плакала, чем спала…

– Ну и что? – сказала она, раздражая возмущенную даму таким утешением. – Вы будете жить у матери, Алиса, я поговорю с ней. Морслебен тоже возвращается к родителям.

Старая принцесса действительно тотчас же предложила «дорогой Алисе» остаться у нее. Это было неслыханно, «отказать даме, как будто она была бонной», даме, которую принцесса выбирала сама!

Тем не менее принцесса Текла не отважилась высказать барону свои возражения, так как краткое объяснение причины отставки было исчерпывающим. Надо было даже рассердиться для виду, потому что небрежность фрау чуть не стала причиной смерти любимой внучки. Кроме того, барон еще «не объяснился», а нельзя же заставить его жениться так просто, как сделать тур вальса…

Фрау фон Берг, не слишком довольная таким устройством своей судьбы, сидела у себя бледная, с оскорбленным, внешне полным благородной сдержанности видом, а в душе вне себя от злости.

Детская была перенесена вниз, в комнату рядом со спальней Беаты, откуда открывался вид на веселый широкий двор, где обитали лошади, коровы и куры, – тот самый вид, который некогда приводил в восторг отца и тетку ребенка. Те же преданные руки, которые ухаживали за ними, теперь держали малютку – руки пожилой женщины с приятным лицом и необыкновенно мягким, ласковым взглядом из-под черного крестьянского чепца. Лотарь сам привел ее утром к своей дочери из аккуратного домика в конце деревни.

– Какая трогательная дружба! – проговорила принцесса Текла, но Беата не заметила сарказма, а Лотарь и не хотел его замечать.

Погруженный в свои мысли, он смотрел в окно на сгущающиеся сумерки.

– Герцогиня хворает чаще, чем вам известно, – сказала принцесса Елена, не спускавшая глаз с барона.

– Конечно! Может быть, что-то ее особенно утомило, – многозначительно произнесла старая принцесса. – Впрочем, эта духота ужасно тяжела, я никогда не думала, что здесь, в горах, может быть так жарко, и постоянно вспоминаю свежее волнующееся море… Господин фон Паузевитц, – обратилась она к камергеру, – получили вы известие из Остенде? Оставлен ли номер в гостинице «Океан»?

Беата с удивлением взглянула на брата. Громадные сундуки, привезенные с собой светлейшими дамами, предвещали более долгое пребывание. Паузевитц сделал многозначительное движение.

– Ваша светлость, мне телеграфировали, что заказ пришел слишком поздно, и что в другой гостинице…

– Надеюсь, вы будете сопровождать нас, милый Лотарь, – перебила принцесса Текла и любезно, как никогда, взглянула на барона Лотаря. – Воспоминание о нашей дорогой покойнице, конечно, влечет вас туда, где вы провели с ней вместе короткое время, пока были женихом.

Барон необычайно почтительно поклонился:

– Но я вовсе не желаю быть во второй раз в месте, с которым связаны столь печальные для меня воспоминания: очень легко чрезмерно предаться прошлому, а обязанность мужчины – всеми силами стремиться к внутреннему и внешнему спокойствию, чтобы служить действительности и своему долгу. К тому же я понял, что мое присутствие в Нейгаузе необходимо, да и моему саксонскому имению тоже нужен хозяйский глаз. Лишь теперь, – продолжал он, галантно передавая принцессе Елене блюдо со сладким, – когда я пробыл слишком долго на юге, я научился любить свою родину, этот маленький уголок, в котором вырос. Мне не хотелось бы отрываться от него и на час.

Принцесса Текла посмотрела в окно с полным отчаянием, которое могло относиться и к погоде, и к ужасному упрямству ее милого зятя.

– Женщина, мать, естественно, иначе относится к воспоминаниям. Извините, барон, – холодно сказала она.

– Ваша светлость, – отвечал Лотарь, – было бы плохо, будь это иначе: женщины имеют приятное право крайности в выражении как печали, так и радости – они разбрасывают цветы для веселых празднеств и ими же украшают гробницы. Сколько прелести потеряла бы жизнь, если бы они были другими.

Молодая принцесса покраснела. Как могла прийти ее матери мысль уехать отсюда сейчас?! Вилка задрожала у нее в руке, и она была вынуждена положить ее.

Графиня Морслебен воскликнула:

– Господи! Ваша светлость, вы нездоровы?

– Действительно, я… у меня вдруг закружилась голова, – проговорила принцесса. – Простите, если я…

Елена встала, прижала платок к глазам, слегка поклонилась и вышла, сделав графине Морслебен знак остаться.

Она буквально взлетела по лестнице и вбежала в комнату фон Берг.

– Алиса! – воскликнула она вне себя. – Мама говорит об отъезде. Это ужасно! Тогда все потеряно!

Фрау фон Берг в голубом капоте с кремовыми кружевами ходила по комнате, иногда поднося к носу флакон с ароматической солью, и тяжело вздыхала. Услышав слова принцессы Елены, она остановилась и на мгновение забыла свою роль больной.

– Герольд отказался сопровождать нас, – продолжала принцесса, нервно разрывая тонкие валансьенские кружева своего носового платка. – Он воспылал такой любовью к своим лесам, что к предложению мамы отнесся, как здешний крестьянин, которому вдруг предложили переселиться в Америку. Что мне делать в Остенде? Да еще когда я буду знать, что вас больше нет здесь… Алиса! Я не перенесу этого, – с особенным ударением воскликнула она и бросилась на кушетку. – Я по дороге выпрыгну из поезда, кинусь в водопад на озере… Я…

В наступивших сумерках неподвижно стоявшая женщина едва могла различать бледное лицо принцессы.

– О боже, все потеряно! – восклицала та, видя, что собеседница молчит. – Я уеду, а она останется!

И принцесса разрыдалась, уткнувшись головой в подушки.

– Я чувствую, Алиса, что он любит ее, он и раньше думал о ней, – сквозь рыдания говорила она.

Фрау фон Берг улыбнулась. У нее не было больше причин щадить Елену: после сегодняшнего унижения она ненавидела всех этих людей и испытывала удовольствие, которое испытывает анархист, собирающийся взорвать гранатой все общество – и правых, и виноватых.

– Принцесса, не надо бесполезных слез, – холодно сказала она. – Вы должны действовать, думается мне. Прежде всего надо сказать герцогине, что ваша светлость вчера вовсе не были в бреду. Остальное придет потом…

И фрау фон Берг представила себе, как вся компания взлетит на воздух; ей захотелось, чтобы туда попало и это ребячливое нерешительное создание…

– Но я не могу сказать ей, не могу, – прошептала принцесса. – Я однажды видела, как ранили оленя, и вчера она взглянула на меня такими же глазами, какими он смотрел тогда… Я не могу так! Я всю ночь потом не спала…

Фон Берг пожала плечами.

– Так поезжайте в Остенде, ваша светлость. Здешняя идиллия разовьется еще свободнее.

На дворе вихрь, предшествующий грозе, поднял песок и рванул ветки лип. Сверкнула первая молния, осветив красивое насмешливое лицо женщины, стоявшей у окна и глядевшей на непогоду.

– Я ей напишу, – сказала принцесса, – а так она, пожалуй, не примет меня.

И после секундной паузы, во время которой удар грома потряс весь дом, добавила:

– Я обязана это сделать для нее, да, да, обязана. Вы правы, Алиса! Пойдемте ко мне в комнату, я боюсь.

Фрау фон Берг зажгла восковую свечу и пошла с ней. Лицо ее выражало полное удовлетворение. «Наконец-то! – думала она, сжимая кулаки. – Если в этой девчонке и оставалась искра доброты, то нынешний день потушил ее».

Как высокомерно прошла Клодина мимо, когда барон Герольд делал выговор ей, фрау фон Берг, урожденной Корнецкой, предки которой были столь же древними, как и его, – ведь она происходила из рода Собесских! Глаза ее заблестели. Герцог вчера после долгого молчания снова заговорил с ней, и она решила напомнить ему о далеком прошлом. В то время он, будучи молодым принцем, безумно влюбился в нее, а старая любовь…

– Как вы думаете, – прервала принцесса смелый полет ее мыслей, – мне написать ей?

Маленькая светлость грациозно сидела за письменным столом и перед ней лежал лист бумаги с ее гербом, на котором пока было написано только: «Дорогая Елизавета!»

– Напишите, ваша светлость, что забота о счастье ее высочества заставляет вас подтвердить сказанное вчера, что этого требует ваша совесть и так далее и что вот доказательство…

Принцесса опустила голову и начала писать. На дворе бушевала непогода, и когда удары грома потрясали дом, девушка останавливалась. Иногда она со страхом хваталась за голову, потом перо снова бежало по бумаге, и наконец она передала написанное письмо женщине, неподвижно стоявшей посреди комнаты. Та подошла к свече и прочла его.

– Как всегда, со страстью, – сказала она. – Трогательно! А теперь письмецо его высочества дайте, ваша светлость…

И глаза ее заблестели, как у поймавшей добычу кошки.

Принцесса вытащила цепочку из декольте белого вышитого платья, нерешительно вынула письмо из медальона и сжала его в кулачке. Последняя борьба происходила в ее сердце.

Фрау фон Берг стояла, опершись о стену рядом со столом, и играла своим поясом.

– Впрочем, – сказала она, не поднимая глаз, – великолепна была вчера эта Клодина со своими светлыми волосами и сияющими голубыми глазами…

Говоря это, дама увидела, как принцесса дрожащей рукой надписывает конверт.

Вошла графиня Морслебен и позвала свою повелительницу к матери. Старая принцесса страдала нервными припадками, во время которых била вещи, рвала одежду и сыпала… бранными словами. Сегодня она бушевала, как и буря на дворе. Принцесса Елена вернулась к себе с заплаканными глазами, после того как с молчаливым упорством выдержала целый поток упреков. Но ведь она не виновата, что ее мать задыхается в этом душном воздухе и что старая герцогиня очень холодно ответила на ее дружеские излияния! Зачем писала она этой старой даме с безупречными манерами, которая постоянно выказывала какую-то обезьянью любовь к Клодине?

На столе догорала свеча, лежало поспешно брошенное перо, но письмо… Маленькая ручка схватилась за голову. Письмо! Где письмо?! Трепеща от ужаса, она бросилась по коридору в комнату Берг.

– Алиса! – закричала она в темноту, – где письмо? Я хочу перечесть его!

Ответа не было.

– Алиса! – резко крикнула она и топнула ногой. Все было тихо.

Она сбежала вниз, не думая о заплаканных глазах. Сквозь полуоткрытую дверь вестибюля врывался чудесный свежий воздух, дождь прекратился. Внизу, по площадке, взад-вперед двигалась чья-то тень.

– Алиса! – в третий раз позвала принцесса и выбежала во двор. – Письмо! Где письмо?

– Ваша светлость, я сразу отослала его.

Сдавленный крик вырвался из груди принцессы.

– Кто вам велел отсылать письмо? – злобно проговорила она, хватая даму за плечо.

– Ваша светлость, – отвечала та совершенно спокойно, – я отправила его с оказией.

Но принцесса не успокаивалась.

– И что мне сказать, если спросят, откуда у меня эта записка? – спросила она, стискивая руки.

– Что вы нашли ее, – ответила Берг.

– Я никогда не лгу! – воскликнула принцесса и, гордо выпрямившись, стала как бы выше ростом. – Я скажу, клянусь Богом! что знаю все от вас, Алиса, и скажу правду!

– Вот как, ваше высочество! В таком случае, я нашла записку, – возразила она. – Я передала ваше письмо верховому, которого барон послал к фрейлейн фон Герольд в Альтенштейн. Он передаст письмо Катценштейн, которой я написала, чтобы она подала герцогине письмо вашей светлости завтра утром.

Принцесса замолчала. Стоя в бледном сиянии выглянувшей луны, она держалась за молоток, украшенный оленем со звездой. Она была не в состоянии ясно думать и чувствовала себя очень жалкой.

Фрау фон Берг точно знала, что верховой послан с письмом от Беаты, но зачем было говорить это Елене? Слова ее еще больше раздули огонь. Принцесса повернулась к вестибюлю и замерла… У нее появилось тяжелое предчувствие. Беата вышла из комнаты Лотаря с корзинкой ключей в руках.

– Принцесса, – испуганно воскликнула она, – что с вами?

Это восклицание привело в чувство молодую девушку, она взбежала по лестнице в свою комнату, схватилась руками за голову и, не раздеваясь, бросилась на постель. Без сна пролежала она почти всю ночь, с ужасом ожидая завтрашнего дня.

Глава 22

Когда началась гроза, герцогиня послала за детьми. Она сидела на постели, обложенная подушками, младший мальчик прижался к ней, наследный принц стоял у окна и смотрел на непогоду, средний сидел на коленях у Клодины. Около наследного принца стоял герцог, прислушиваясь к шуму грозы и глядя на потоки дождя, струившиеся по стеклу. Герцогиня болтала с младшим сыном. В соседней комнате находились фрау фон Катценштейн, гувернантка принцев и горничная.

Когда гроза закончилась и дождь поутих, детей отвели в их комнату. Наследный принц остановился и посмотрел в лицо Клодины.

– Вы боялись? – спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

– Это мне нравится, – сказал юноша, – а мама всегда боится.

Мать привлекла сына к себе.

– Фрейлейн фон Герольд нравится тебе? – спросила она с грустной улыбкой.

– Да, мама, – отвечал мальчик, – если бы я был большой, я женился бы на ней.

Никто не улыбнулся его словам – герцог стоял неподвижно у окна, а Клодина смутилась.

Герцогиня наклонила голову:

– Спите хорошенько, дорогие, милые мои, да хранит вас Бог!

Когда топот детских ног затих, она сказала:

– Я очень устала, Адальберт.

Герцог распрощался. Он поцеловал жену в лоб и вышел из комнаты со словами:

– Проснись завтра здоровой.

– Я обещаю тебе это, – задушевно сказала она.

Клодина пожелала всю ночь, поочередно с фрау фон Катценштейн, сидеть у постели герцогини. Она прошла в отведенную ей комнату, ту самую, в которой спала ребенком, надела теплое удобное платье, вернулась к больной и села у ее постели. Герцогиня лежала с закрытыми глазами. Маленькие часы тихо шли, изображение Мадонны смутно виднелось в слабом свете ночника. Глаза молодой девушки останавливались на ее прекрасном лице, потом переходили на лицо больной. Наконец она откинулась головой на спинку кресла, закрыла глаза и задумалась…

Клодина устала прошлой ночью, и легкая дремота овладела ею. Она увидела себя ребенком на руках отца, почувствовала его поцелуй, и на губах ее появилась счастливая улыбка. Вдруг она вздрогнула и проснулась. Мороз пробежал у нее по коже, когда она встретила взгляд герцогини, неподвижно устремленный на нее с мрачным, испытующим выражением.

– Элиза, – спросила она с легкой дрожью, – тебе не спится? Хочешь, я почитаю?

– Нет, благодарю.

– Поговорим, если хочешь. Не поправить ли тебе подушки?

– Дай мне руку, Клодина. Я очень несносна была сегодня?

– Ах, Элиза, это невозможно для тебя! – воскликнула девушка и опустилась рядом с ней на колени.

– Все-таки… Я чувствую. Но у меня болит сердце и ты должна простить меня.

– Скажи, Элиза, с тобой случилось что-нибудь неприятное?

– Нет, я только думала о смерти, Клодина!

– О, не думай об этом!

– Ты ведь знаешь, Клодина, от смерти и от любви нет лекарств. Кажется, я не боюсь смерти, но меня приводит в ужас дальнейшая жизнь.

– Ты очень взволнована, Элиза.

– Да, и я устала, так устала! И тебе надо спать, я останусь одна, уйди, пожалуйста! Горничная сидит рядом, иди. А то мне все время хочется смотреть на тебя, когда ты тут.

Огорченная Клодина наклонилась к ее горячей руке и вышла. Около полуночи она опять потихоньку вошла в спальню и, стоя за красной шелковой занавеской, прислушалась, спит ли герцогиня. Все было тихо, но когда шелк платья слегка зашуршал от ее движения, большие темные глаза больной медленно повернулись к ней с вопрошающим выражением.

– Чего ты хочешь? – спросила она.

Клодина подошла к ней.

– Мне страшно за тебя, прости!

– Скажи мне, – неожиданно спросила герцогиня, – почему ты сначала не хотела ехать в Нейгауз?

Клодина смутилась.

– Почему я не хотела ехать в Нейгауз? – покраснев, переспросила девушка и замолчала. Она не в силах была сказать: «Потому что я люблю Лотаря, потому что он всегда задевает меня при встрече, потому что он не доверяет мне…»

Герцогиня вдруг отвернулась.

– Оставь, оставь, я не хочу ответа, уходи, уходи!

Девушка растерянно пошла к выходу.

– Клодина! Клодина! – позвала ее герцогиня раздирающим душу голосом. Она сидела на постели, протягивая к девушке руки, и с каким-то страхом смотрела на нее. Клодина вернулась, села на постель и обняла дрожащую женщину.

– Элиза, – задушевно произнесла она, – оставь меня у себя.

– Прости меня, ох, прости меня! – рыдала герцогиня, осыпая поцелуями глаза, волосы и платье девушки. – Скажи мне, скажи совершенно откровенно, любишь ли ты меня?

– Очень люблю, Элиза, – сказала Клодина и вытерла слезы на лице герцогини, как это сделала бы мать своему ребенку. – Ты и не знаешь, как сильно я люблю тебя.

Герцогиня откинулась назад.

– Благодарю тебя, я так устала!

Клодина посидела еще немного, потом, когда ей показалось, что больная заснула, она тихо вынула свою руку из ее рук и на цыпочках вышла из комнаты. Ей было страшно. Что случилось с герцогиней? Эти пристальные взгляды, то холодность, то страстные ласки? «Она больна», – объяснила она это себе.

Клодина остановилась в своей комнате перед зеркалом, чтобы поправить растрепавшиеся волосы. Промелькнула странная мысль, но она гордо подняла золотую головку.

Ни она, ни герцогиня не верили сплетням. Однако внезапно, как одно из тех неприятных предчувствий, которые всегда сбываются, всплыло воспоминание об исчезнувшей записке. Сердце ее на мгновение замерло, но она тут же улыбнулась: кто знает, в каком лесном уголке мокнет теперь эта бумажка от дождя и росы?

Клодина взяла молитвенник, когда-то ежедневно служивший ее матери, и открыла первую попавшуюся страницу:

«Сохрани меня, Господи, от злых наговоров и отклони моих врагов! Не допусти, чтобы со мной и моими близкими случилось что-нибудь худое, и не дай заботе приблизиться к нашему дому», – прочла она, и мысли ее полетели к тихому дому, где наверху светилась в темноте рабочая лампа Иоахима. Оттуда они перешли в Нейгауз к постельке маленькой сиротки… «Господи, сохраняй ее и впредь, как Ты сделал это вчера!» – прошептала она и снова посмотрела на страницу.

Книга выскользнула у нее из рук, леденящий ужас охватил ее: ей вдруг представилось искаженное лицо герцогини.

Она уткнулась в подушку: как могла прийти ей в голову такая нелепая мысль?

Только через некоторое время Клодина выпрямилась, дрожа всем телом, и укрылась одеялом. Она не погасила лампу, потому что не могла оставаться в темноте.

Глава 23

Наступило прелестное утро, ясное и свежее. Солнце горело в мириадах капель росы на широком лугу альтенштейнского парка, где целая толпа рабочих занималась приготовлениями к празднику. Все было пестро и весело.

Сегодня был день рождения наследного принца и все готовилось для детей: поставили карусели с лошадками, покрытыми красным сукном, соорудили садовую сцену и полосатую, белую с красным палатку, над которой развевались пурпурные флажки и вымпелы. В тени деревьев устроили эстраду для музыкантов и место для танцев. Бабушка с отцовской стороны прислала накануне маленького белого пони, который потихоньку был проведен в конюшню и теперь ел там овес, с трудом доставая до яслей.

Рано утром пришла телеграмма, извещавшая о приезде герцогини-матери к обеду.

На два часа был назначен семейный завтрак, а к обеду ждали гостей, главным образом детей, – даже маленькая Эльза из Совиного дома и Леони, баронесса Герольд фон Альтенштейн, получили большие напечатанные пригласительные карточки.

Недуг герцогини и вчерашняя гроза смутили многих: состоится ли праздник?

Но, слава Богу, его не отменили – очевидно, герцогине стало лучше, да и погода была великолепная. Все ждали праздника, который как бы служил продолжением недавнего торжества в Нейгаузе.

– Божественно, пикантно, как у Доде, – говорила генеральша Плассен, гуляя утром по лесу с графиней Лилиенштейн. Они шептались, и у генеральши бегали глаза. – Если только она достаточно ловка, он непременно женится на ней.

– Это уж наверняка, – подтвердила другая.

– Не беспокойся, дорогая графиня, все Герольды понимают свои выгоды. Барон получит и вторую принцессу, хоть он и представляется равнодушным к ней.

– Это хитрость, милая Плассен.

– Ах, ведь они уже относятся друг к другу как родственники! Герцог часто зовет его кузеном!

– И имеет основание. Ведь они в двойном родстве! – И дамы засмеялись своей шутке.

– Неужели герцогиня действительно ничего не подозревает? – спросил один из игравших в кегельбане «Форели». – Или она не хочет заострять на этом внимание?

– Возможно, она умная женщина, – сказала одна из знатных дам и взяла в руки шар.

– Напрасно вы так думаете, – возразил толстый майор Б. – Бедная женщина видит все, что касается ее мужа, в розовом свете и ничего не подозревает, она обожает герцога.

– Именно поэтому ему все позволяет?

– Чертовски красива эта Герольд!

– Очаровательна!

– И как кокетлива!

– А хитра-то, хитра! Какой ловкий шахматный ход: убежала от положения фрейлины в эту пустыню как раз во время продажи отцовского имения. Замечательно, не правда ли?

– А он клюнул на эту удочку, – меланхолично заметил член посольства.

Почтенный генерал с седой головой недовольно поднял косматые брови.

– Ее высочество очень чуткая женщина, – сказал он хриплым, едва слышным голосом. – Господа, я должен попросить!..

На его слова не обратили внимания.

– Все это уже было! – воскликнул кто-то, только что сбивший короля.

Генерал еще раз вступился за так строго осуждаемую девушку и попытался доказать, что это недостойная сплетня, но посреди речи голос опять изменил ему, он откашлялся, вытер вспотевшее темно-красное лицо, сердито выпил свое пиво и вышел из этого гнезда злословия.

«Невероятно! Невероятно!» – бормотал он про себя. Встретив двух тихо беседующих молодых девушек, он подумал: «Готов поспорить, и они говорят о скандале, эти незрелые головки, которые еще ни о чем не могут судить».

И добрый старик долго без остановки бранил сплетников и шептунов…

Да, подобно летнему ветерку, порхающему с дерева на дерево, летали пересуды от одного к другому, даже прислуга говорила о скандале. Одна старушка написала милостивой фрейлейн Герольд, чтобы та попросила герцога избавить ее сына от воинской повинности, потому что ее просьба будет, конечно же, исполнена…

С самого утра в замке было оживленно.

Маленькая горничная, явившаяся по звонку в комнату Клодины, принесла ей несколько писем.

– Известно ли уже, как здоровье ее высочества? – спросила Клодина.

– О, прекрасно! Ее высочество отлично почивали и собираются в одиннадцать часов поднести подарки наследному принцу в красном салоне.

– Слава Богу!

Клодина послала девушку к горничной герцогини узнать дальнейшие распоряжения.

Одевшись, она распечатала письма. Одно было от Беаты, обещавшей позаботиться о маленькой Эльзе и взять ее с собой на детский праздник.

«Я еду с двумя племянницами на придворный бал – как важно это звучит и как смешно в действительности! Червячки! – писала она. – Дай Бог, чтобы ее высочеству стало лучше! Лотарь со светлейшими только что получил приглашение на обед. Я хотела бы, Клодина, чтобы он выяснил все поскорее. Эта долгая проволочка непонятна мне, ведь вообще он человек решительный. Может быть, теперь, когда старая принцесса собирается уезжать? Ах, Клодина, не такой я представляла себе свою невестку! До свидания!»

Клодина грустно отложила письмо и машинально распечатала второе. Какая неумелая рука и какая странная мысль! Клодина улыбнулась: к ней обращались, чтобы она попросила герцога избавить сына бедной матери от воинской повинности. Вдруг она побледнела как мел. Боже, что это значит, как могла прийти в голову старушке мысль о ней? Такого рода письма обыкновенно присылались герцогине.

Она гордо откинула красивую голову. Странные фантазии приходят на ум подобным людям! Клодина решила показать письмо герцогине: оно должно было ее рассмешить! Однако у девушки осталось неприятное чувство, глупое письмо болезненно укололо ее. Почему не звали ее к герцогине? В это время постучали в дверь, и показалось доброе лицо Катценштейн.

– Можно? – спросила она и подошла к Клодине. – Ее высочество проснулась такой веселой и захотела сама убрать стол с подарками. Она завтракала в постели и запретила будить вас, дорогая Клодина, чтобы вы могли выспаться. Горничная должна была подать ей красное шелковое платье, отделанное кремовыми кружевами, и вдруг…

– Ее высочеству хуже? – испуганно перебила Клодина и пошла к двери.

– Погодите, милое дитя, я должна досказать вам… И вдруг герцогиня получила письмо, я разрезала конверт и вышла за чем-то на минутку. Внезапно слышу из соседней комнаты странный звук, похожий на рыдание; когда я вошла, герцогиня лежала с закрытыми глазами. Я захлопотала, а она с трудом проговорила: «Уйдите, милая, я хочу остаться одна». Я против воли вышла, но потом в испуге хотела снова войти, однако герцогиня заперла дверь, чего прежде никогда не случалось. Его высочество посылал два раза доложить о себе, наследный принц сгорает от нетерпения, в саду стоит оркестр и ждет знака к началу серенады, а в комнате герцогини не слышно ни звука.

– Боже, не получила ли она дурных известий от сестры?

Старая фрейлина пожала плечами:

– Кто может знать.

– Пойдемте, милая фрау Катценштейн, ее высочество еще вчера была возбужденной и странной.

Молодая девушка с озабоченным лицом остановилась перед дверью спальни герцогини и прислушалась. Там было тихо.

– Элиза, – со страхом позвала она. В комнате ее зов был услышан. Герцогиня, стоявшая на коленях перед своей постелью, подняла голову; ее застывшие глаза посмотрели в сторону двери, и губы сжались крепче. В руках ее была маленькая записка. Сомнения и страх прошли, вместе с уверенностью явилось и спокойствие, но спокойствие ужасное, оцепеняющее, и с ним вернулась гордость принцессы крови, сильной, всем управляющей, всем владеющей. Никто не должен был заподозрить, как она несчастна.

Только бы иметь немного времени, хотя бы один час, чтобы успокоить, унять смертельно уставшее сердце. И этого не могли дать ей…

– Элиза, – послышалось снова. – Ради бога, я умираю от страха!

Герцогиня быстро встала. Сделала шаг к двери, с отчаянием прижав руки к вискам. Потом пошла и отворила двери.

– Что вам… Что тебе надо? – холодно спросила она. Клодина вошла и увидела выпрямившуюся фигуру с неподвижным лицом и горящими глазами.

– Элиза, – тихо спросила Клодина, – что с тобой? Ты заболела?

– Нет. Позови горничную!

– Не борись с этим, Элиза, ложись. У тебя лихорадочный вид, ты нездорова, – с трудом проговорила Клодина, увидев ужасную перемену в герцогине.

– Позови горничную и принеси мне свечу.

Клодина молча исполнила приказание. Герцогиня подержала над огнем бумагу и бросила ее на пол только тогда, когда огонь заиграл вокруг ее пальцев, потом растоптала остатки ногами.

– Так! – сказала она, положив руку на грудь и глубоко вздохнув. Лицо ее при этом передернулось, как от сильной боли.

Она велела одеть себя в темное платье. Лицо с двумя красными пятнами под глазами казалось еще желтее на фоне простого лилового платья. Она позволила делать с собой все, что было нужно, но когда горничная воткнула ей в волосы желтую розу, сорвала ее и с раздражением бросила на пол.

– Розы! – с непередаваемым выражением произнесла она и остановилась в глубокой задумчивости перед зеркалом.

Клодина с озабоченным лицом стояла позади нее.

Герцогиня засмеялась.

– Знаешь ли ты поговорку: «Понять – значит простить»? – и, не дожидаясь ответа, сказала горничной: – Доложите герцогу, что я готова.

Она кивнула Клодине и пошла с ней через будуар в красную гостиную. Роскошно убранная комната была полна цветов; в стороне на столе были разложены подарки и среди них – великолепное ружье. Посреди стола стоял портрет герцогини в дорогой рамке. Она взяла его дрожащими руками и посмотрела как на нечто чуждое и незнакомое ей.

– Обворожительно похожий портрет, – сказала фон Катценштейн. – Ваше высочество выглядит на нем такой свежей и счастливой!

– Очень плохой портрет, – жестко возразила герцогиня. – Унесите его, он лжив, я совсем не такая…

Выходя, Катценштейн взглянула на Клодину глазами, полными отчаяния. В это мгновение лакей отворил дверь и в комнату вошел наследный принц в сопровождении герцога, который держал на руках младшего сына и вел за руку второго. Мальчик хотел радостно броситься к матери, но удивленно остановился, так же как и его отец, и оба с изумлением посмотрели на женскую фигуру в почти монашеском платье, холодно и неподвижно стоявшую у стола.

Герцогиня посмотрела мужу в глаза, словно хотела проникнуть в самую глубину его души. Внизу зазвучала серенада. Торжественные звуки хвалебного гимна ворвались в окно. На мгновение показалось, что герцогиня не может больше сдерживаться, она покачнулась и спрятала лицо в волосах наследного принца.

– Мама, поздравь меня, наконец! – воскликнул принц, который мог подойти к своим подаркам, лишь поцеловав ей руку.

– Да благословит тебя Бог, – прошептала она и села на стул, придвинутый герцогом.

Когда вошел герцог с детьми, Клодина удалилась – ведь это было семейное торжество, да никто и не просил ее остаться.

Радостные восклицания герцогских детей сливались со звуками веселого марша.

«О боже, что могло случиться с герцогиней?» – со страхом спрашивала себя Клодина.

– Бабушка, бабушка! – послышались голоса и восторженные восклицания.

Молодая девушка радостно вздохнула: приехала ее обожаемая, добрейшая госпожа!

Ей хотелось побежать, чтобы поцеловать у нее руку. До Клодины донесся мягкий женский голос, но сегодня в нем слышалась горестная дрожь.

– Милое дитя, дорогая моя Элиза, как твое здоровье?

В комнате воцарилось продолжительное молчание; потом тот же печальный голос продолжил:

– Альтенштейн, кажется, не помог тебе. Элиза, я возьму тебя с собой в Баварию.

– О, я здорова, – громко ответила герцогиня, – совершенно здорова. Ты не можешь представить себе, мама, что я могу перенести.

Клодина стояла, как на угольях. Неужели ее высочество не спросит о ней? Ведь она знала, что девушка проводит все время у герцогини, Клодина сама писала ей об этом.

Правда, она не получила ответа и только сейчас об этом подумала. Утренний смутный страх снова завладел ею.

В комнате все стихло, вероятно, старая герцогиня пошла отдохнуть в свои комнаты. Слышались только шаги его высочества, нетерпеливо ходившего взад-вперед.

– Клодина! – позвала герцогиня.

Она хотела привыкнуть видеть их вместе и спокойно переносить это. Когда Клодина вошла, герцогиня посмотрела на них: как они хорошо владели собой! Герцог едва взглянул на красивую девушку.

– Подайте его высочеству стакан вина, Клодина, – приказала она. – Он забыл, что я не подала его.

Клодина исполнила приказание. Герцогиня встала и вышла – она боялась разразиться истерическим смехом, душившим ее.

– Что с герцогиней? – спросил герцог и, сморщив лоб, выпил вино.

– Я не знаю, ваше высочество, – ответила Клодина.

– Пойдите за герцогиней, – коротко сказал он.

– Ее высочество у себя в спальне и не желает, чтобы ее беспокоили, а через час велела фрейлейн фон Герольд быть в зеленой гостиной, – доложила вошедшая горничная.

Клодина прошла через другую дверь в свою комнату.

В спальне герцогини занавеси были опущены, и она в полумраке лежала на постели. Она знала, что Клодина осталась с ним наедине. Теперь он поцелует ей руку, привлечет к себе и скажет: «Потерпи ее капризы, дорогая моя, переноси их ради меня. Она больна». И в глазах обоих заблестит надежда на лучшее будущее, когда в склепе под церковью поставят новый гроб.

Герцогиня не вздрогнула при этой мысли, а улыбнулась: хорошо, когда знаешь, что настанет конец! Ах, сколько молчаливых и горьких страданий успокоилось вместе со спящими внизу в саркофагах! Какое утешение, что существует забвение, сон, и что бодрствование, называемое жизнью, непродолжительно!

Герцогиня почувствовала стеснение, которое ощущают люди тонкой нервной организации, когда понимают, что они злоупотребляют терпением других, но не могут изменить этого. Притом ей так давило грудь, так тяжело было дышать!

«Если бы только не дети!»

Ну, они едва ли заметят отсутствие больной, слабой матери, ведь они мальчики, и после нее не останется достойной сожаления принцессы. Как это хорошо!

А в свете? Знают ли они? Смеются ли, шепчутся ли там об обманутой жене, подружившейся с возлюбленной своего мужа?

Горестный стон вырвался из груди герцогини, она дышала все тяжелее и тяжелее. Но заставила себя встать и, прижимая руки к груди, стала бродить по комнате. Ей ничего не оставалось, как быть гордой и снисходительной.

Ах, скорее бы прошел день и наступила ночь, тогда она останется одна и можно будет поплакать!

Снизу раздавался шум подъезжавших карет, в коридоре слышались шаги прислуги и шелест платьев. Гости собирались в комнате перед старой парадной столовой Герольдов, расположенной между обоими флигелями.

Это слышала и Клодина, неподвижно сидящая в кресле. При каждом звуке приближающихся к ее комнате шагов она настораживалась, и, когда они стихали, легкая краска покрывала ее лицо.

Почему ее заместительница, фрейлейн фон Болен, не шла к ней? Ведь было принято, чтобы дамы наносили друг другу визиты. Например, фрейлина с рыжеватыми волосами, бледная и скучная на вид, давно прошла к фрау Катценштейн.

На столе перед Клодиной лежали часы. Без четверти два ей нужно быть в зеленой гостиной, где будет ждать герцогиня, чтобы в ее сопровождении пройти к гостям. Клодина переоделась. Она надела легкий летний костюм из бледно-голубого фуляра с белыми кружевами и к нему приколола брошку и шпильки в виде эдельвейсов. На столе лежали веер из страусовых перьев и длинные светло-желтые перчатки.

Нерешительно взяла она их, надела… Пора было идти.

В коридоре ей встретилась фрейлейн фон Болен, которая, казалось, шла в комнаты своей повелительницы.

Девушки познакомились на придворных торжествах; фрейлейн фон Болен часто бывала в интимном кружке старой герцогини. Отец ее, бывший камергер покойного герцога, своими интригами вызвал недовольство его наследника и вынужден был удалиться от двора при весьма разоблачительных обстоятельствах. Старая герцогиня покровительствовала его семейству, считая его оскорбленным. Неизменная доброта побудила ее загладить нанесенную этому клану обиду, выбрав дочь камергера на освободившееся место Клодины.

Шею фрейлейн фон Болен, казалось, свела судорога: она никак не могла нагнуть свою голову для поклона.

Клодина протянула ей руку, но вдруг очутилась одна… Чуть помятый желтоватый шлейф фрейлины прошуршал мимо нее и исчез за одной из массивных дубовых дверей, ведущих во флигель…

Клодина спокойно повернулась и вошла в маленькую приемную герцогини.

Фрау фон Катценштейн сделала смешное лицо – доброе, сострадательное и смущенное.

– Ее высочество не подавала еще признаков жизни, – проговорила она и умолкла.

Но тут герцогиня появилась на пороге. Первый взгляд ее был устремлен на подругу: Клодина никогда не казалась столь прекрасной, как в этом простом легком туалете.

Герцогиня наклонила голову и пошла к противоположной двери, из-за которой слышались голоса – тихий голос герцога и холодный – принцессы Теклы. Герцогиня остановилась.

– Дай мне руку, – слегка охрипшим голосом сказала она, и они в сопровождении фрау фон Катценштейн прошли сквозь красные портьеры, поспешно отдернутые лакеями.

В салоне, где находилось человек двадцать, вдруг воцарилась полнейшая тишина…

Неужели это была герцогиня?

Маленькая изящная фигурка, стоявшая за зонтичной пальмой, схватилась, как бы ища опоры, за бархатную драпировку – ноги принцессы Елены дрожали во время глубокого поклона. Она подошла к герцогине по знаку матери, но напрасно наклонила черную головку – высокопоставленная кузина не поцеловала ее.

Никто не садился, все разговаривали стоя. Глаза барона Герольда были устремлены на Клодину, герцогиня все еще держала ее под руку. Молодая девушка смотрела на соседнюю дверь и вспыхнула от радости, когда показалась старая герцогиня.

Ее доброе лицо имело сегодня непривычно жесткое выражение, но Клодина не заметила этого.

Опираясь на руку Клодины, герцогиня подошла и поцеловала руку свекрови. Клодина глубоко поклонилась. Глаза ее с радостным ожиданием были устремлены в лицо августейшей старухи.

– А, фрейлейн фон Герольд, я удивлена, видя вас здесь. Ведь вы говорили мне, что необходимы вашему брату!

Она крепко сжала руки при последних словах и обернулась к фон Катценштейн, как будто Клодины не было.

Молодая девушка, стараясь сохранить гордый вид, отошла и встретила взгляд своего кузена.

Было тихо, только старческий, теперь ставший мягким женский голос говорил с «милой Катценштейн».

Клодина не оглядывалась, цепенящий ужас охватил ее. Она не знала, как подошла к герцогине, хотела заговорить, но в это мгновение отворились двери, и наследный принц, которому сегодня принадлежала честь вести бабушку к столу, торжественно и важно подошел к старой герцогине, и шелковый шлейф старушки зашуршал по ковру.

– Ваше высочество, позвольте мне уйти, – проговорила Клодина, обращаясь к герцогине, – сильнейшая головная боль…

На мгновение в сердце несчастной женщины шевельнулась жалость к девушке, бледность лица которой выражала страшное душевное волнение.

– Нет! – шепотом сказала она, потому что подошел герцог. – Я сама больна и борюсь, найдите и вы в себе силы.

Клодина вместе с другими пошла по коридору рядом с Лотарем и вошла в приемную.

Их высочества приветствовали гостей, наследный принц принимал поздравления, потом отворили двери столовой.

Клодине пришлось сидеть напротив Лотаря. Она не помнила, как прошел обед, отвечала на какие-то вопросы соседей, пила и ела, но делала все как во сне, совершенно автоматически.

Принцесса Елена, сидя рядом с бароном Лотарем, то очень много и быстро говорила, то вдруг умолкала; иногда ее черные горящие глаза останавливались на Клодине, а рука вертела ложечку. Когда же странно отсутствующий взгляд Клодины встречался с ее взглядом, она краснела и становилась неестественно оживленной.

Никто не мог сказать, что случилось, но это висело в воздухе, лилось вместе с шампанским, об этом без слов говорили взгляды и лица, и каждый за столом понимал, что наверху, в герцогских покоях, что-то произошло, что идеальная дружба кончена и прекрасная Герольд сидит здесь последний раз.

Это сознание удручало всех присутствующих, делавших вид, что им весело, как бывает при близости грозы, которую все ждут и вместе с тем боятся.

Его высочество казался очень раздраженным, что было неудивительно. Герцогиня, против обыкновения, раскраснелась, она постоянно вытирала платком лоб и пила воду со льдом.

Наконец герцогиня встала, обед был окончен и в соседний салон подали кофе.

– Ее высочество ушла к себе и желает говорить с вами, – прошептала фрау Катценштейн Клодине.

Девушка почти бегом промчалась по лестнице и коридору. Она хотела знать, что сделала не так, в чем провинилась. У нее было ужасное предчувствие…

Герцогиня сидела на диване, опершись головой о спинку.

– Я хочу спросить тебя, – начала она с искаженным лицом и вдруг воскликнула: – Господи! Я… Клодина… – и кровь хлынула у нее изо рта.

Молодая девушка обняла ее; она не задрожала и не произнесла ни звука, пока горничная бегала за помощью. Голова герцогини, потерявшей сознание, лежала на ее груди.

Через минуту появились доктор, герцог и старая герцогиня. Больную отнесли на постель. Началась безмолвная лихорадочная деятельность, обычная в подобных случаях.

Клодина с исказившимся от страха лицом, в платье, забрызганном кровью, стояла, не замечаемая никем. Она несколько раз пыталась помочь, но никто не обращал на нее внимания, никто, казалось, не видел ее.

– Не случилось ли чего-то, взволновавшего герцогиню? – спросил доктор.

Герцог указал на Клодину.

– Фрейлейн Герольд, вы последняя были с ней, не знаете ли вы…

– Я не имею ни малейшего понятия, – отвечала она.

Старая герцогиня строго и враждебно посмотрела на молодую девушку. Она выдержала этот взгляд и не опустила головы.

– Я не знаю, – повторила она еще раз.

Внизу начался концерт. Герцог поспешно вышел из комнаты, чтобы прекратить его, и встретил принцессу Елену. Та задыхалась от быстрого бега: в саду ей сообщили страшное известие. Ее полные ужаса глаза говорили яснее слов.

– Ваше высочество, – сказал доктор, вышедший вслед за герцогом, – лучше было бы телеграфировать профессору Тольгейму. Ее высочество очень слаба.

Герцог испуганно взглянул на него и сильно побледнел.

– Не смерть, ради бога, – прошептала принцесса Елена, – только не это…

И она в ужасе отскочила, когда вышла Клодина в забрызганном кровью платье.

Клодина застала в своей комнате кузину.

– Господи, как ужасно! – воскликнула Беата. – Заметь, дорогая, в этом виноват ваш праздник!

– Нет! – тихо сказала Клодина, снимая платье.

– Не волнуйся так, у тебя ужасный вид! – продолжала Беата. – Там, внизу, страшная кутерьма. Я отослала няню с Леони и Эльзой подальше в парк. Здесь стоят лишь те немногие, кто хочет непременно узнать, как это случилось. Принцы у себя в комнате, наследник плачет от отчаяния… Кто же ожидал такое?

– Не будешь ли ты добра взять меня с собой в карету? – спросила Клодина.

Беата, надевавшая перед зеркалом шляпу, быстро обернулась.

– Ты хочешь уехать, Клодина? Тебе нельзя этого делать.

– Нет, я хочу, хочу…

– Ее высочество желает говорить с фрейлейн фон Герольд, – прошептала в дверь горничная.

– Видишь, Клодина, тебе нельзя уезжать, – с видимым удовлетворением сказала Беата, завязывая бледно-желтые ленты своей шляпы.

В комнате больной было тихо и темно, всех удалили, только в приемной герцог ходил взад-вперед неслышными шагами. Клодина села в ногах постели на стул, на который слабым движением руки указала герцогиня, тихим шепотом попросив ее остаться здесь, потому что ей надо поговорить с ней о важных вещах.

Внизу, в комнате наследного принца, на ковре рядом с мальчиком сидела принцесса Елена. Она не плакала, только сложила руки как для молитвы или как будто прося у кого-то прощения…

Принцесса Текла находилась в комнате герцогини-матери. Совершенно расстроенная старушка сидела в одном из глубоких кресел, на которых были гербы Герольдов. Она едва слышала, что говорила принцесса, – ее привело в ужас состояние, в котором она нашла Лизель.

– Да, едва ли возможно понять такое поведение, – вздохнула старая принцесса. – Она интриганка, эта кроткая Клодина.

– Моя милая кузина, – возразила герцогиня, – давно известно, что бо́льшая часть вины в таких ситуациях ложится на мужчину… Пожалуйста, не забывайте этого!

– Но почему ее терпят здесь? – сказала старая принцесса, рассерженная замечанием герцогини, ее желтое лицо при этом потемнело.

– Соблаговолите вспомнить, дорогая, что здесь распоряжается только его высочество.

– Во всяком случае, мой друг, странно, если подумать…

– Да, но бывают случаи, когда лучше не думать, кузина, – со вздохом отвечала герцогиня.

– Барон Герольд просит милости быть принятым вашим высочеством по важному делу, – доложила фрейлейн фон Болен.

Старая герцогиня тотчас приняла его.

Лотарь вошел в комнату. Принцесса Текла любезно улыбнулась ему и встала:

– Тайная аудиенция! Позвольте, ваше высочество?

– Присутствие вашей светлости нисколько не помешает мне повергнуть мою просьбу к стопам ее высочества, тем более что она должна заинтересовать и вашу светлость.

Старая герцогиня бросила на него испытующий взгляд.

– Говорите, Герольд, – сказала она.

Фрейлейн фон Болен, медленно выходила из комнаты. По усталому виду своей всегда столь любезной повелительницы она поняла, что мысли ее не отрывались от больной. Фрейлина поклонилась с тем грустным соболезнующим выражением, которое она приняла с тех пор, как однажды увидела свою госпожу с глазами, полными слез. В душе же она была очень рада: тайный страх, что Клодина вернется на свое место, а ей придется удалиться в скучную домашнюю обстановку, больше не мучил ее: никогда строго нравственная герцогиня не позвала бы к себе ту, которая дерзкой рукой разрушила священные узы и возмутила покой ее семейства.

Оставшись одна, фрейлина улыбнулась и стала думать о будущем, глядя на залитый солнцем сад. Какое ей было дело до горестей и волнений других? Она чувствовала только одно: ей не придется больше проходить с пренебрежительным видом мимо лавок, в которых ее родные много задолжали и хозяева которых ежемесячно требовали уплаты; она не будет больше чистить бензином перчатки и слушать, как прислуга жалуется матери на голод. Теперь она утвердилась в положении фрейлины, а Клодина фон Герольд, очаровательная, незабвенная Клодина, рука которой была нежна, «как у родной дочери», стала герцогине неприятна. Чего еще недоставало этому высокомерному существу? Она нашла могущественного покровителя!

Фрейлейн фон Болен внезапно покраснела: она охотно поменялась бы с Клодиной Герольд местами.

В комнате герцогини было тихо. Иногда доносился голос барона; потом послышался резкий смех принцессы Теклы, и через мгновение сухая и прямая фигура ее светлости в песочного цвета шелковом платье появилась перед испуганной фрейлиной.

– Где принцесса Елена? Отыщите принцессу! – с трудом проговорила она, причем костяные пластинки ее веера стучали, как будто державшая их рука дрожала от лихорадки.

Фрейлейн фон Болен побежала за принцессой, которая, задыхаясь, взбежала наверх.

– Мы едем в Нейгауз! Где графиня? – крикнула ей мать.

– Бога ради, мама, что случилось?

Принцесса Елена отлично знала настроение, отразившееся на лице матери.

– Едем! – коротко ответила та.

– Нет, мама, дорогая мама, оставь меня здесь, я не выдержу неведения в Нейгаузе, – умоляла принцесса.

– Но кто сказал тебе, что мы будем выдерживать? Мы сегодня же вечером едем скорым поездом в Берлин. Идем!

– Нет, я не могу, – проговорили бледные губы Елены. – Не принуждай меня, мама, я сбегу с дороги, я не могу уехать отсюда.

Старуха ужасно рассердилась и схватила руку дочери своими костлявыми пальцами.

– Поедешь! Нам нечего делать здесь, – прошипела она.

Но принцесса Елена вырвалась.

– Я исполню свой долг! – воскликнула она и выбежала из комнаты. Мать поспешила за ней, но коридор был уже тих и пустынен, белая фигура как будто растворилась в воздухе…

Принцесса Текла уехала в Нейгауз с графиней Морслебен.

Впереди ехал экипаж с Беатой и детьми. Лепетание маленькой внучки доносилось до принцессы. В Нейгаузе необычно бледная графиня Морслебен остановилась перед поспешно прибежавшей фрау фон Берг. Молодая графиня была вне себя от того, как с ней обращалась во время пути принцесса.

– Я сейчас же уеду к маме! – воскликнула она. – Чем я виновата, что у ее высочества пошла горлом кровь?

Фрау фон Берг продолжала улыбаться, но при этих словах побледнела.

– Кровь горлом? – тихо спросила она.

– Да, ей очень плохо. Телеграфировали в Г.

– А принцесса Елена?

– Она не пожелала ехать с нами, кажется, ей хотелось лечь на порог больной…

– А где барон?

– У ее высочества герцогини-матери, по крайней мере, был там, когда мы уезжали. Болен сказала, что он просил аудиенции у ее высочества.

– Ну, а фрейлейн фон Герольд?

Графиня пожала плечами.

– Все говорят о ней, – сказала она. – Мне жаль ее. Говорят, что герцогиня узнала о неверности своего супруга, а его высочество готов, кажется, сжечь весь мир…

– Господи, ведь скандал и должен был в конце концов произойти, – сказала Берг, пожав плечами. – Но где же находится гордая Клодина? Сидит в Совином доме и с нетерпеливой надеждой глядит на Альтенштейн или кинулась в пруд около замка?

Графиня Морслебен взглянула в ее лицо, и не пытавшееся скрыть удовлетворения, – дикая радость блестела в черных глазах. Она радовалась не изобличению преступницы, ведь сама она имела так мало прав причислять себя к праведницам.

– Милостивая государыня, – дерзко сказала графиня, – я все утро думала: кто это сказал, что, сидя под стеклом, нельзя бросать камни?

– Я спрашиваю: куда делась фрейлейн фон Герольд после такого проявления немилости? – повторила фрау фон Берг, покраснев от злости.

– Я не понимаю вас, Берг, – отвечала графиня, вкрадчиво, как только могла. – Вы знаете больше меня? Немилость, говорите? Да фрейлейн фон Герольд сидит у постели герцогини!

Фрау фон Берг, задохнувшись от злости, отправилась в комнату ее светлости принцессы Теклы, откуда давно раздавался оглушительный трезвон.

Глава 24

Герцогиня спала, во всем доме царила тишина, мертвая тишина.

В комнате ротмистра Риклебена сидел барон Герольд – он попросил у офицера разрешения оставаться у него, пока не будет известия о состоянии здоровья ее высочества.

Он взял предложенную сигару, но та постоянно гасла; открыл книгу, но не мог от волнения читать. Мрачная озабоченность лежала на лице барона, и мучительное беспокойство заставляло его беспрестанно ходить по комнате взад-вперед…

Фон Пальмер заперся в своей комнате и был в самом скверном настроении. Хорошенький денек выдался сегодня, право! Когда он утром вошел в кабинет с докладом о необходимых переделках дворца в резиденции, герцог встретил его с удивленным лицом, держа в руках распечатанное письмо от своего кузена, принца Леопольда, в котором тот спрашивал, почему гофмаршальство уже три года не платит фирме «Шмидт и Ко»? Глава фирмы обратился к посредничеству принца, потому что на прямые запросы относительно уплаты приходили только новые заказы и уклончивые ответы. А в последний раз был ответ, что если будут надоедать, то перестанут делать заказы.

Пальмер улыбнулся и сказал, что это простое недоразумение, но его высочество жестко выразил желание, чтобы оно как можно скорее было урегулировано.

Это неприятно, очень неприятно… Как будто этот торговец не должен постоянно давать в кредит, по крайней мере, до тех пор, пока он, господин фон Пальмер, не сможет удалиться в тихий уголок!

Одно утешение – иметь вблизи фрау фон Берг. Как она блистательно подвела развязку ко дню рождения принца! Старая герцогиня-мать оттолкнула Клодину – это неоценимо! Перед матерью даже его высочество не решится продолжать комедию. Чудесно! Великолепно!

* * *

Последние лучи вечернего солнца падали сквозь большое окно в комнату герцогини.

– Клодина! – прошептал слабый голос.

Девушка, погруженная в невеселые думы, встала и опустилась на колени у постели больной.

– Как ты себя чувствуешь?

– О, мне лучше, лучше, но я чувствую, что конец близок.

– Не говори так, Элиза!

– Есть тут кто-нибудь, кто бы мог нас услышать? – спросила герцогиня.

– Нет, герцог пошел к принцам, горничная – в соседней комнате, Катценштейн – у герцогини-матери, а сестра милосердия спит над своим молитвенником.

Больная тихо лежала и следила за солнечным зайчиком, который скользил по изображению мадонны.

– Почему ты не доверяла мне? – спросила она грустно. – Почему не сказала откровенно все?

– Дорогая, мне нечего было скрывать от тебя!

– Клодина, не лги! – торжественно сказала герцогиня. – Нельзя лгать умирающей.

Клодина гордо подняла голову.

– Я никогда не лгала тебе, Элиза!

Горькая улыбка скользнула по бледному, изможденному лицу больной.

– Ты мне лгала каждым взглядом, – ужасно ясным и холодным голосом сказала она, – потому что любишь моего мужа…

Крик перебил ее, и голова Клодины тяжело упала на красное шелковое одеяло. То, чего она боялась, было высказано женщиной, которую она так глубоко и преданно любила.

– Я тебя не упрекаю, Клодина, я хочу только, чтобы ты обещала мне после моей смерти…

– Милосердный Боже! – девушка вскочила. – Кто пробудил в тебе это ужасное подозрение?

– Подозрение? Ты бы лучше спросила меня, кто открыл мне глаза на ужасную действительность. И он… он любит тебя, любит! – шептала дальше герцогиня. – Боже, это так естественно!

– Нет, нет! – вне себя воскликнула Клодина, заламывая руки.

– Ах, перестань, – попросила усталым голосом герцогиня. – Продолжим наш разговор, я должна сказать еще многое.

У Клодины кружилась голова. Что можно сделать, чтобы доказать свою невиновность?

Щеки больной раскраснелись, она тяжело дышала.

– Элиза, поверь мне, – молила девушка. – Я…

Больная внезапно поднялась.

– Можешь ли ты поклясться мне, – убийственно-спокойно сказала она, – что между тобой и герцогом ничего не было сказано о любви? Поклянись мне в этом памятью твоей матери, и, если ты сможешь это сделать перед умирающей, я поверю тебе и буду думать, что мои собственные глаза обманули меня.

Клодина стояла как каменная. Губы ее шевелились, но из них не вырвалось ни звука, и она, совершенно уничтоженная, понурила голову. Герцогиня опустилась на подушки.

– Ты не можешь решиться на это, – проговорила она.

– Элиза! – воскликнула наконец Клодина. – Поверь мне! Поверь! Боже, что мне сделать, чтобы ты поверила? Повторяю тебе, ты заблуждаешься!

– Тише, – сказала герцогиня с презрительной улыбкой.

Вошел его высочество.

– Как ты себя чувствуешь, Лизель? – нежно сказал он и хотел поправить на ее лбу влажные волосы.

– Не трогай меня! – проговорила герцогиня, и ее глаза расширились. – Все прошло, – прошептала она.

Клодина бессильно прислонилась к двери. Герцог подошел к ней и тихо спросил:

– Герцогиня бредит?

У Клодины грудь разрывалась от отчаяния; она зажала рот платком, чтобы удержать готовое вырваться рыдание, и, шатаясь, вышла в другую комнату. Герцог со страхом пошел за ней.

– Что случилось? – спросил он.

Глаза больной были устремлены на дверь, за которой исчезли оба.

Ужасная, непереносимая боль сковала ее голову. Она лежала со сжатыми кулаками и горящими глазами. Клодина не захотела сознаться даже перед умирающей! Она так хорошо отнеслась ко всему, хотела сама благословить их перед смертью, чтобы они принадлежали друг другу всю жизнь. Это было бы мщением за ее разбитое счастье. А Клодина, Клодина! Каким же испорченным созданием была она, если решилась призвать небо в свидетели своей невиновности!

Гнетущий страх сдавил грудь несчастной.

Ее муж снова вошел, подошел к постели и испытующе посмотрел на нее. Клодина, овладев собой, принесла стакан с водой.

– Выпей, Элиза, – сказала она, наклоняясь и поддерживая рукой голову герцогини. – Это капли, которые помогают тебе.

Герцогиня лежала с крепко сжатыми губами. Ее большие темные глаза пристально посмотрели на бледное лицо молодой девушки, потом на мужа.

Стакан в руке Клодины задрожал.

– Выпей же, – сказала она изменившимся голосом. Раздался дикий крик, и стакан был выбит из рук Клодины.

– Яд! – пронзительно вскричала герцогиня и вскочила с безумным видом, вытянув с отчаянием руки. – Яд! На помощь! Неужели мой конец недостаточно скор для вас?!

Она без сил упала, и новый поток крови излился на ее белую одежду и постель.

Клодина, упавшая было на колени, в ужасе вскочила. С нечеловеческой силой овладела она собой, позвонила и помогла поднять больную, которую герцог, глубоко потрясенный, прижал к своей груди.

– Лизель, – повторял он. – Лизель… О великий Боже!..

Герцогиню уложили в постель, и она лежала с закрытыми глазами, как мертвая.

Вновь началась суета. Старый доктор с озабоченным лицом склонился над больной. Он посмотрел на часы, пощупал слабый пульс и покачал головой.

– Профессор прибудет в девять часов, – прошептал он плачущей старой герцогине. – До тех пор надо быть спокойными, не показывать страха. Лучше всего, чтобы ее высочество оставалась в привычном обществе, я буду пока в соседней комнате.

– Клодина! – прошептала больная. – Клодина!

Герцогиня-мать оглянулась, ища глазами молодую девушку, но та исчезла. Старуха в страхе вышла в коридор и спросила, где комната фрейлейн фон Герольд. Но дверь была заперта, и за ней не слышалось никакого движения…

Клодина почти лишилась сознания в своей комнате, мысли ее путались. Вот до чего дошло! Свет считает ее любовницей герцога, и его жена умирает с этим бредом!

О, отчаяние ее безумной гордости! Даже если она достанет звезду с неба для подтверждения своей невиновности, все равно никто не поверит – ни умирающая, ни живущие, ни даже тот, который предостерегал ее и которого она оттолкнула. Один Бог знает, что она чиста, но Бог не творит больше чудес… Потеряна! Погибла! Она стала позором своей семьи, теперь все будут показывать на нее пальцами и говорить: «Смотрите, смотрите, вот та, которая разбила сердце нашей бедной герцогини».

Кто мог спасти ее? Герцог? Он не мог вступиться за нее: они все сделали бы вид, что верят ему, а сами потихоньку продолжали бы смеяться. Милосердный Боже! Что она сделала людям, что они так ненавидят ее?

Если бы она могла умереть! Она не сняла бы этим с себя позора, но была бы мертва и не чувствовала бы его более.

Клодина мучилась. «Там, в парке, есть маленький пруд», – сказал ей внутренний голос. Там так тихо, так прохладно; может быть, ее найдут потом и скажут: «У нее все-таки было чувство чести, у этой Клодины, она не могла жить с преступлением на сердце». И только один сказал бы, подойдя к гробу: «Сестра моя, чистая и гордая, любимица моя, я верю тебе!»

А в Нейгаузе черная головка прижмется к плечу красивого мужчины и нежный голосок скажет: «Какое мне дело, Лотарь, что твоя родственница опозорила твое имя? Все равно я люблю тебя!»

Несколько громких ударов в дверь заставили Клодину встрепенуться.

– Фрейлейн фон Герольд, – послышался писклявый голос Болен, – герцогиня-мать ждет вас.

Клодина машинально вышла, забыв, что волосы ее распущены и что на ней домашний халат. Как во сне, вошла она в неосвещенную комнату, на пестрый ковер падал двумя полосками лунный свет.

– Клодина! – мягко прозвучало у окна.

Молодая девушка подошла и поклонилась.

– Садитесь, Клодина.

Но она не двинулась и стояла, словно окаменев.

– Герцогиня умирает? – хрипло спросила она.

– Все в воле Божьей.

– И по моей вине, по моей вине, – пробормотала девушка.

Герцогиня не отвечала.

– Я должна сделать вам предложение, – сказала она наконец. – Очень странное в эту минуту, когда ангел смерти витает у дверей дома, Клодина. Но тот, за которого я должна предложить, обязал меня сделать это сейчас. Барон Герольд просит вас, Клодина, заменить его осиротевшей дочери мать и стать его женой.

– Ваше высочество! – воскликнула пораженная девушка, отойдя на шаг и тяжело припав к мраморному карнизу зеркала. – Благодарю, – сказала она, – я не хочу от него жертв.

– Однако, – строго возразила герцогиня, – вы могли бы одним ударом прекратить все пересуды, могли бы ненадолго удержать улетающую жизнь, чтобы она окончилась спокойно…

– Ваше высочество! – простонала Клодина.

– Моя бедная, несчастная Лизель, – вздохнула старуха.

– Ваше высочество, я отдам жизнь за герцогиню, – с мольбой проговорила девушка, – только не это унижение…

– Вашу жизнь! Сказать нетрудно, Клодина…

– Ах, если бы я могла доказать это! – воскликнула она и подошла с прижатыми к груди руками к стулу герцогини.

Месяц осветил ее полную отчаяния фигуру и потухшие глаза.

Герцогиня испугалась.

– Клодина, Клодина! – мягко сказала она.

– Неужели, ваше высочество, вы действительно думаете, что я бесчестна? – спросила она убитым голосом.

– Нет, дитя мое, потому что барон Герольд не взял бы такую в жены.

Клодина отступила.

– Потому, только потому… – простонала она.

– Мне было тяжело поверить слухам, – продолжала герцогиня. – Но, дитя мое, я знаю жизнь, знаю своего пылкого сына и его власть над женщинами… И вдруг узнаю, что ты, бежавшая от него, постоянно находишься рядом! Дитя мое, я верю, что ты была только другом герцогини, но ты посмела преступно играть своим добрым именем, не сумела избежать подозрений и потому прими руку, которая протягивается тебе, – настойчиво добавила герцогиня. – Никто, даже самые злые сплетники не посмеют сказать, что Лотарь Герольд фон Нейгауз привлек к своей груди женщину, которая не чиста, как солнце. И он, мой сын, не посмеет бросить взгляд на женщину, принадлежащую другому…

– Я не в силах владеть собой, ваше высочество, – сказала Клодина.

– Ты должна это сделать, дитя мое, должна – он ждет внизу в страхе и надежде…

– Ваше высочество, – взмолилась Клодина, – он не любит меня, это жертва, которую он приносит чести нашего имени. Я не могу принять ее. Ваше высочество, сжальтесь надо мной!

– Так принесите и вы жертву, – сказала герцогиня, раздраженная возражениями. – Неужели ваша честь, честь вашего дома не стоит жертв? Неужели ее не стоит умирающая наверху?

– Ваше высочество, – прошептала Клодина, – я хочу переговорить с бароном Герольдом.

Герцогине стало жалко отчаявшуюся девушку, она налила стакан воды и подала ей.

– Сначала успокойся, и тогда он придет, – сказала она, усадив дрожащую Клодину на стул.

– Старший доктор! – доложила, входя, фрейлейн Болен, и вслед за ней показалась фигура врача.

– Извините, ваше высочество, что я ворвался к вам, – поспешно начал он, – но я считаю своим долгом сообщить вашему высочеству, что августейшая пациентка находится в большой опасности. Ее высочество совершенно истощена кровопотерей. Профессор Тольгейм настаивает на переливании крови. Я также считаю его необходимым. Его высочество решился дать нужную кровь, но это небезопасно: операция может иметь последствия, угрожающие жизни, и потому мы не должны рассчитывать на герцога, а закон гласит…

Он запнулся. Клодина вскочила со стула и протянула руку:

– Господин доктор, я прошу, я хочу быть той, которая…

– Вы? – спросил доктор и с удивлением посмотрел на обращенное к нему с мольбой бледное лицо девушки. – Правда, фрейлейн Герольд? Так идемте скорее! Нельзя терять ни минуты! Но предупреждаю вас, что придется вскрыть артерию.

– Ах, милый доктор… – сказала Клодина, и движение и голос ее выразили: «Только-то!»

Она поспешно, вопреки этикету, пошла вперед, как будто боясь, чтобы кто-нибудь не опередил ее.

Старая герцогиня не поняла, в чем дело:

– Переливание? Что это такое?

Когда она вошла в комнату невестки, врачи суетились около больной.

Перед Клодиной стояла сестра милосердия, закатывая рукав ее белого кашемирового платья.

Герцогиня положила руку на плечо сына, который только что вышел от больной в соседнюю комнату, где в страхе стояли Катценштейн и горничная.

– Адальберт, – тихо промолвила она, – что же это такое? Доктор сказал, что ей разрежут артерию, чтобы перелить кровь Лизель…

Он рассеяно кивнул головой, не отрывая глаз от молодой девушки.

– Ради Бога! – продолжала его августейшая мать. – Разве мы можем позволить, чтобы фрейлейн фон Герольд сделала это для нас, ведь это, кажется, весьма опасная вещь?

Герцог пристально посмотрел на нее.

– Не правда ли, – тихо и горько спросил он, – на это требуется больше мужества, чем из-за угла направить удар, сразивший насмерть женщину и повергший в грязь имя невинной девушки? Я не могу помешать ей принести эту жертву, – продолжал он, пожав плечами. – Тогда люди скажут, что я больше забочусь о ней, чем о жизни жены.

Сестра задернула полог. Послышался голос профессора:

– Из руки в руку, коллега, так вернее.

Герцог вышел. В страшном волнении ходил он по той комнате, в которой недавно объяснялся в любви Клодине.

Он отдал бы теперь половину своей жизни, чтобы уничтожить тот час. Бедная Клодина! Бедная Лизель! Он не хотел этого! Он стремился к счастью с побуждением человека, привыкшего к победам. Он действительно испытывал сильное чувство к прекрасной фрейлине своей матери, но она оттолкнула его.

Впервые он склонился перед женщиной, но его проступок был наказан судьбой.

Кто мог оклеветать Клодину перед герцогиней?

На камине в канделябре горела одна-единственная свеча, точно так же, как в тот злосчастный вечер. Холодный пот выступил на лбу его высочества.

– Только бы хватило времени, чтобы объяснить ей все! – прошептал герцог. – Только бы она не умерла, считая меня виновным!

Есть что-то великое и святое в жизни женщины. Герцогиня обожала его, несмотря на его проступки, несмотря на холодность и равнодушие. Герцог почти наяву увидел, как глаза ее устремляются на него с тем душевным сиянием, от которого он так часто отворачивался. Он слышал ее ласковый голос, с нежностью обращавшийся к нему. Она всегда жила, благодаря за каждую кроху любви, брошенную им, блаженствуя от каждой ласки и так мало требуя от него.

Ее недостатки и маленькие слабости, сильно раздражавшие его прежде, теперь казались ему такими ничтожными…

Он остановился перед окном и вспомнил, что было одиннадцать лет назад. Тогда тоже боялись за нее. Он увидел себя у ее постели рядом с колыбелью своего первенца – она, бледная и слабая, гордо улыбалась, и глаза ее сияли. Он же лишь формально поблагодарил ее – все его интересы были направлены на ребенка, наследника. Ведь она только исполнила свой долг. Герцог прижался лбом к стеклу и вытер глаза.

Почему не сообщают ему, как прошла операция?

Весь замок был в напряжении и страхе, в коридорах сидели лакеи с озабоченными лицами, внизу, тихо переговариваясь, собрались придворные. В комнатах августейших детей гувернантка и няни с грустью смотрели на них, а в подвальном этаже шепталась прислуга, рассказывая страшные истории.

Старая ключница только что ясно видела при лунном свете белую даму в левом флигеле. Она так тихо и в то же время тяжело ступала по ступенькам, как ходят привидения, предвещающие смерть.

Все знали, что сделана последняя попытка для спасения герцогини, имя фрейлины фон Герольд было у всех на устах…

В комнате Пальмера сидела фрау фон Берг. Она была послана светлейшей принцессой Теклой за принцессой Еленой. И, конечно, воспользовалась этим, чтобы пожелать своему другу доброго вечера, расспросить его о положении дел и сообщить невероятную новость о том, что барон фон Герольд в присутствии принцессы Теклы просил старую герцогиню предложить его руку и сердце Клодине фон Герольд.

Почтенная дама была вне себя от ярости.

– Только бы благополучно усадить принцессу в карету, – жаловалась она, расхаживая взад-вперед по комнате, в то время как Пальмер нервно качался в качалке, – ведь она в припадке раскаяния способна наделать величайших глупостей.

Но где же принцесса?

Старая ключница видела белую даму – это была она. Да, она шла, тяжело ступая и согнувшись: ужас охватил ее, когда она услышала, что герцогиня близка к смерти и что фрейлейн фон Герольд также в опасности. Она узнала это из обрывочных фраз старой горничной, которую встретила внизу, у ключницы, возвращаясь из сада, куда в страхе выбежала, чтобы не находиться в доме, где горе воцарилось по ее вине…

Потом она вошла в одну из комнат герцогини, у окна стоял герцог. Когда принцесса увидела его красивое, всегда спокойное, а теперь искаженное волнением и залитое слезами лицо, она не выдержала.

Путаясь в словах, почти крича, начала она обвинять себя и созналась во всем, упав перед ним на колени и схватив его руку.

Герцог не перебивал ее, и только когда она в изнеможении умолкла, спросил:

– Письмо, Елена? Как попало к вам единственное письмо, которое я написал Клодине и которое, очевидно, совершенно превратно было понято герцогиней?

– Ваше величество просили в нем Клодину «несмотря на это» остаться другом герцогини.

– Несмотря на то, что я оскорбил фрейлейн фон Герольд!

– Кузен, кузен! Накажите меня! – воскликнула принцесса в отчаянии. – Скажите мне, что сделать, чтобы все исправить?

Герцог пожал плечами.

– Как вы достали письмо?

– Фрау фон Берг, – выговорила принцесса и лишилась чувств…

Глава 25

Операция прошла благополучно, лицо герцогини порозовело, пульс стал биться ровнее.

Здоровая молодая кровь Клодины, казалось, влила в нее жизненную энергию.

Герцогиня спала. В комнату сквозь открытое окно проникали ароматы летней ночи; царила полнейшая тишина, слышалось только ровное дыхание больной.

Сестра неподвижно сидела около кровати.

Клодина стояла в своей комнате с перевязанной рукой, чувствуя себя совершенно разбитой не столько из-за потери крови, сколько от страшных потрясений этого дня… Она едва держалась на ногах, но с решительностью, граничащей с упрямством, отказалась лечь. Ей надо еще поговорить с бароном Герольдом, сказала она, а потом сейчас же уехать домой.

Старая герцогиня, исполненная благодарности, пошла за ней от постели больной и теперь с материнской заботливостью просила отложить этот разговор, потому что следовало поберечься. Но Клодина настаивала.

– Я ничего не делаю наполовину, – сказала она необыкновенно спокойно и серьезно.

Профессор, которого герцогиня позвала на помощь, был недоволен.

– Хорошо, – сказал он, – пусть состоится этот разговор, но поездка запрещается. А сейчас выпейте вина.

И он, не допуская возражений, поднес к ее губам стакан красного вина. Клодина с усилием сделала глоток. Услышав шаги в коридоре, она вновь обратилась к герцогине:

– Разрешите мне, ваше высочество, поговорить с моим кузеном наедине.

Огорченная старая герцогиня вышла, качая головой… Профессор и фрейлина Катценштейн вышли вслед за ней. В дверях появился барон Герольд.

– Желаю вам удачи, милый барон, – прошептала ему герцогиня.

Он низко поклонился ей.

– Не волнуйте ее, барон, – предупредил его профессор, – соглашайтесь с ней во всем, как бы трудно вам это ни было.

Лотарь вошел. Перед этим он долго ходил по парку и ничего не знал о том, что произошло в замке. Его испуганный взгляд упал на повязку, на бледное лицо и распущенные волосы Клодины, на белый халат…

«Что здесь произошло?» – спросили его глаза, но губы не шевельнулись, он только безмолвно указал рукой на повязку.

– Пустяки, – поспешно ответила она, указывая на стул. – Ничего более, как маленький надрез, сделанный доктором для того, чтобы перелить кровь герцогине. Давайте о деле.

– И вы говорите так равнодушно? – воскликнул он вне себя. – А знаете ли вы, что это могло закончиться вашей смертью?

– Вы забываете, что переливание было сделано знаменитостью, а если бы даже…

– У вас, вероятно, нет никого на свете, кому бы ваша смерть принесла горе и кого вам следовало прежде спросить: «Имею ли я право располагать своим здоровьем, а может быть, и жизнью?»

– Нет, – возразила она, – у меня есть Иоахим, но для раздумывания не было времени.

– Иоахим? – повторил он с горечью. – А я, просивший вашей руки для себя и своего ребенка на всю жизнь, не стоил вашей памяти?

Он сказал это тихо и печально.

У Клодины внезапно закружилась голова, и она села на ближайший стул.

– Я хотела поговорить с вами об этом, – начала она, не глядя на него. – Я пообещала герцогине-матери, что разговор будет кратким… Вы так несказанно великодушны, кузен, что я не знаю, как и благодарить вас. Единственное, что я могу сделать, так это отказаться от вашего предложения, а…

Лотарь стоял неподвижно и смотрел на нее.

– …А это значило бы пренебречь средством, которое, как говорит старая герцогиня, может продлить жизнь тяжелобольной. Поэтому я так поступить не могу, простите меня. Но вот что я предлагаю: мы будем помолвленными. Ведь это не значит быть обвенчанными. Если герцогиня выздоровеет, мы разойдемся, если она умрет, то, конечно, то же самое. Наша помолвка, таким образом, будет успокоительным средством. Это немного странно, я знаю, но помолвка ведь только обещание, и известно, что не все обещания выполняются. Один Бог знает, как часто случается, что двое расстаются до свадьбы, это не стыдно, я… я…

Клодина говорила все быстрее, потом в изнеможении оперлась о спинку стула головой и закрыла глаза.

Лотарь подошел ближе, лицо его странно подергивалось.

– Я не могу уехать отсюда, но вы, Лотарь, свободны, и после, к сожалению, неизбежной помолвки вы легко найдете причину удалиться куда-нибудь, пока… – Клодина вдруг выпрямилась. – Я говорю это не для себя, клянусь Богом, не для себя! Зачем это мне? С меня вполне достаточно моей чистой совести, но несчастная там, наверху… Понимаете вы, Лотарь?

– Так мы должны некоторое время разыгрывать комедию? – спросил он недоуменно.

– Недолго, недолго! – прошептала Клодина.

Прекрасные глаза ее просили у него прощения.

– Пусть будет так, – сказал он, – но вы больны и, прежде чем начнется комедия…

– Пусть она начнется сейчас же, – попросила Клодина. – Пойдите к герцогине-матери и скажите ей, что я дала свое согласие. Тем временем я соберусь домой – я так устала, смертельно устала…

– Я пойду, – спокойно сказал он, – а вы ляжете в постель и домой не поедете.

– Поеду! – воскликнула она и покраснела. – Не забывайте, что каждый из нас сохраняет свою свободу.

Лотарь сдержался и направился к двери. «Соглашайтесь, соглашайтесь с ней во всем», – велел доктор.

Клодина словно во сне смотрела ему вслед: она чувствовала, что силы ее иссякают, и казалась себе такой униженной, такой слабой… Ей хотелось сорвать повязку с руки, чтобы вместе с кровью потерять жизнь. Пальцы ее невольно коснулись бинта.

Вдруг у нее перед глазами пошли круги, ей показалось, что она куда-то летит. «Стой», – прошептала она себе, но все вокруг вдруг завертелось, и она потеряла сознание.

Сестра милосердия, вошедшая проверить состояние девушки, нашла ее без чувств…

Клодину уложили на кушетку, где она вскоре очнулась.

– Это только истощение, господин барон, – сказал доктор, позвавший Лотаря снизу. – Ничего более. Не беспокойте пациентку, и завтра она будет свежа и здорова. Такая молодая и сильная… Поезжайте спокойно в Нейгауз, милый барон.

Герольд дал наставления горничной и приказал ей при малейшем сомнении в положении фрейлейн звать сестру милосердия, потом он попросил и фрейлину фон Катценштейн присматривать за больной. Старая фрейлина вошла к Клодине, чтобы потом сообщить Лотарю о ее состоянии, а он остался ждать в коридоре. Дверь была неплотно притворена, и барон услышал, что Клодина с кем-то разговаривала, но с кем? До него ясно долетало каждое слово.

– Простите меня! – послышался громкий голос принцессы Елены, но в нем звучала не просьба, а приказание. Лотарь нахмурился, с трудом удерживаясь, чтобы не войти.

Старая фрейлина скромно вышла.

– Ее светлость у фрейлейн фон Герольд, – прошептала она.

– Его высочество приказал мне попросить у вас прощения, и потому я прошу его. Вы слышите? – донеслось до него.

Барон, вне себя от возмущения, переступил порог полутемной комнаты. Лицо Клодины вспыхнуло, когда она увидела его.

– О господи! – прошептала она и взмахнула рукой.

Страшное сердцебиение не дало ей договорить. Ей не было неприятно, что он вошел, она думала только о том, какой уничтожающий удар должен был упасть сейчас на это упрямое существо, так высокомерно подошедшее к ее постели, чтобы по высочайшему повелению попросить прощения. Принцесса не замечала барона, она стояла, как воплощенное противоречие.

При виде ненавистной девушки ее раскаяние перешло в возмущение.

– Вы не хотите? – спросила она. – Мне некогда ждать, я должна ехать в Нейгауз, мама прислала за мной фрау фон Берг. Но я не поеду с ней, я не желаю. Я попрошу у барона Герольда его экипаж. Итак, я в третий раз спрашиваю вас, фрейлейн фон Герольд!

– Принцесса, я, право, не знаю, за что вы просите прощения, но от всего сердца прощаю вас, – отвечала Клодина дрожащими губами.

– Ваша светлость просит таким образом прощения у тяжелобольной, что оскорбляет ее вновь? – прозвучал взволнованный голос барона.

Принцесса повернулась, будто ее ударило электрическим током. Глаза Клодины умоляюще посмотрели на Лотаря: она знала по личному опыту, как тяжело действует мысль о потере любимого человека.

– Нужно иметь такую доброту и самоотверженность, как у моей невесты, чтобы дать вам столь странно испрошенное прощение.

Свершилось… Мертвая тишина воцарилась в комнате. У Клодины снова потемнело в глазах. Разве смог бы мужчина так безжалостно говорить с той, которую любил и за которой недавно ухаживал? Она протянула руку.

– Принцесса, – слабо проговорила она, как бы сама прося прощения. Но изящная белая фигурка не покачнулась, как боялась Клодина, – принцесса гордо вскинула кудрявую голову.

– Желаю счастья, – коротко сказала она.

Только по слишком громкому тону голоса можно было догадаться о потрясении девушки, любовь которой получила смертельный удар.

Принцесса не обратила внимания на протянутую ей руку. Лотарь схватил эту руку и поднес к губам.

Клодина поспешно отдернула ее.

– Зачем? – спросила она и отвернула голову к стене. – Это лишнее после нашего разговора.

Они ушли. Оставшись одна, Клодина позвонила, чтобы ей помогли раздеться и потушить свечи.

Фрейлина фон Катценштейн осторожно пробралась через темную комнату к постели. Ничто не двигалось за пологом, вероятно, Клодина уже заснула. Но, приглядевшись, она увидела, что та сидит на постели.

– Вы еще не спите? – озабоченно спросила старушка и ласково поцеловала холодную щеку девушки. – Я только что узнала о вашей помолвке, – с чувством прибавила она. – Да благословит Господь ваш сердечный союз, моя милая Герольд!

Сказав это, фрейлина вышла. Клодина схватилась за голову.

– «Сердечный союз»… Какая страшная насмешка! – горько прошептала она.

Девушка размышляла и мучилась далеко за полночь, пока мысли ее не спутались. Ужаснейший день в ее жизни прошел, какие сердечные пытки и мучения готовили ей последующие?

Глава 26

На следующее утро Клодину пробудил от тяжелого сна посыльный от герцогини-матери, которая прислала ей великолепный букет и бриллиантовое кольцо. Она с трудом встала. Ей было больно вспоминать прошедший день.

Горничная герцогини вошла к ней, лишь только она успела одеться, и попросила прийти к больной.

Преодолевая слабость, Клодина переступила порог спальни герцогини. Красная комната была залита солнечным светом; герцог с принцами стоял у постели своей супруги, младшие сыновья держали в руках розы, а старший – что-то блестящее. Герцог пошел навстречу молодой девушке и поцеловал ей руку.

– Примите, милостивая государыня, от меня и моих сыновей глубочайшую благодарность за вашу самоотверженность! – сказал он, подводя Клодину к постели. – Вы видите сами ее плоды.

Герцогиня протянула девушке руку, а наследник радостно повис у нее на шее.

– Я всегда знал, что вы отважны, и братья и я дарим вам это, потому что вы вернули маме здоровье.

Он подал ей драгоценное украшение, а остальные молча протянули розы.

– Клодина! – прошептала герцогиня.

Та по старой привычке опустилась на колени около постели, но не прижалась доверчиво, как прежде, а застыла с опущенными глазами и неподвижным лицом, как нищая на старом изображении в замковой церкви.

– О, не надо благодарности! Ведь я ничего такого не сделала.

Герцогиня незаметно для Клодины сделала мужу знак удалиться. Он тихо вышел с двумя старшими принцами, а младший остался на постели играть розами.

– Благодарю, Клодина, благодарю тебя! Прими мои лучшие пожелания к твоей свадьбе, я только что узнала о ней. Это удивило меня: ты никогда не говорила, что любишь его.

Клодина промолчала, потом испугалась: если она будет плохо играть свою роль, то все представление будет напрасным. Здесь нужно во что бы то ни стало казаться бодрой.

– Мне было тяжело говорить об этом, – произнесла она, – ведь я не знала, любит ли он меня.

Герцогиня пожала Клодине руку.

– Знаешь, мне жаль герцога, потому что он любит тебя, – прошептала она.

– Ваше высочество, нет! – воскликнула девушка. – Он не любит меня!

– Нет, любит! – уверяла герцогиня. – Видишь ли, у меня в руках было его письмо к тебе.

Клодина изумилась.

– Письмо? Я получила только одно от его высочества, и оно…

– Тс-с! – прошептала герцогиня. – Совершенно верно. Вчера я не поняла его. Но сегодня Адальберт объяснил мне его значение. Он все сказал, нелегко ему было это сделать. Я знаю все, Клодина, и мне жаль его, потому что теперь ты для него потеряна.

– Элиза, – едва могла проговорить молодая девушка, – это заблуждение его высочества, и такой человек…

– О, я понимаю, но здесь стало так пусто, Клодина!

Герцогиня приложила ладонь к груди, а потом ласково погладила висевшую на перевязи руку Клодины.

– Элиза, – сказала Клодина, – неужели ты, такая добрая и снисходительная к людским слабостям, будешь суровым судьей?

Герцогиня покачала головой.

– Нет, я простила. Малый срок, оставшийся мне для жизни, должен пройти мирно. Ах, Клодина, сегодня впервые с тех пор, как я его жена, он говорил со мной, как я этого всегда желала и молила во сне и наяву: он говорил со мной сердечно и откровенно, мягко и хорошо. Это случилось слишком поздно, но это так упоительно, и я простила его. Есть еще, – она понизила голос, – есть еще остаток глупого тщеславия. Я всегда хотела нравиться ему и не думала о том, что я несчастное, больное создание. А тут я взяла зеркало и посмотрела в него… Сначала мне стало больно, но потом…

Герцогиня смолкла, глаза ее затуманились, в то время как губы улыбались. Клодина не могла удержать слез, и они катились по щекам.

– Мне так жаль его, – повторила герцогиня. – Я хочу быть доброй, терпеливой, ласковой с ним. И еще мне жаль Елену – она любит твоего жениха.

– Да, – вздохнула девушка.

– Ах ты, прекрасное, благословленное небом создание, к которому стремятся все сердца! – сказала больная. – Как, должно быть, хорошо чувствовать себя такой любимой!

Голос герцогини звучал грустно и безнадежно.

Клодина встала и подошла к окну, не желая показывать, что ей не менее тяжело.

– Я не хочу удерживать тебя дольше, Клодина, – продолжала герцогиня. – У тебя сегодня много дел. Ты должна представиться маме как невеста, а его малютке – как мать, и вам – и тебе, и ему – надо о многом поговорить. Иди, Клодина, иди с Богом!

Она улыбнулась. Маленький принц с радостным восклицанием стащил с волос матери чепчик и поцеловал ее. Она поспешно отвернула лицо. Клодина слышала, как она прошептала: «Дорогой мой, мама не может целовать тебя, мама больна!»

Взволнованная девушка едва нашла в себе силы поцеловать прозрачную руку и выйти. Она опустилась на стул в своей комнате и заплакала, закрыв лицо руками.

Горничная с удивлением смотрела на нее. И это невеста?! Счастливая, богатая невеста сидела бледная и мрачная. Она нагнулась и подняла футляр, упавший с колен ее госпожи. Он раскрылся при падении, и девушка залюбовалась великолепным бриллиантовым ожерельем. Клодина ничего не видела, чувствовала только, что не выдержит комедии, которая начинается.

Наконец она успокоилась и стала переодеваться. Вчерашнее платье испорчено, а других светлых туалетов у нее здесь не было, и она была вынуждена надеть черное кружевное платье, которое украсила живыми розами.

Белая повязка резко выделялась на черном фоне. Под руку с Лотарем Клодина пошла к герцогине-матери; потом они были приглашены его высочеством на завтрак, за которым принимали поздравления немногочисленных придворных. После обеда поехали в Нейгауз. Вся прислуга собралась на широкой лестнице встретить жениха с невестой. Беата стояла на пороге с распростертыми объятиями, держа в руках роскошный букет, рядом с ней няня держала на руках разряженную малютку. По улыбающемуся лицу Беаты текли слезы радости.

– Дина, дорогая моя! – восклицала она, обнимая подругу. – Кто мог представить себе это! – Она взяла ребенка из рук няни. – Теперь у тебя, червячок, есть мать! Да еще какая!

Лотарь сдержал ее слишком шумную радость, показав глазами на Клодину.

– Клодина сейчас не сможет удержать Леони, Беата, – сказал он, передавая ребенка няне, и тотчас увел Клодину в дом. – Не надоедай ей расспросами, сестрица, лучше приготовь что-нибудь освежающее, а потом поедем в Броттер.

– Но, Лотарь, там сегодня большой концерт в курзале!

– Именно поэтому, милая Беата!

Сестра, качая головой, пошла отдать распоряжения и пока, против обыкновения, поспешно переодевалась, бормотала про себя: «Я думала, жених с невестой всего охотнее сидят в тени, а эти, вообще не любящие суеты, вдруг едут в первый же день помолвки в толпу сплетников».

Беата не все понимала. Сегодня у нее закружилась голова от неожиданного и шумного отъезда дам. Прошлую ночь она не сомкнула глаз, потому что накануне вечером Лотарь вернулся вдвоем с принцессой, и, лишь мельком взглянув на брата, она поняла, что он жених, и сердце ее замерло от страха. Принцесса стремительно убежала наверх, а в его глазах был странный блеск. «Очевидно, принцесса спешит сообщить матери о своей радости», – подумала Беата.

Вскоре Лотарь позвал ее к себе в комнату, где стоял, облокотившись на шкаф с книгами, – это была его любимая поза, когда он хотел сообщить что-то важное.

– Сестра, – сказал он, идя к ней навстречу, – я помолвлен!

Она пожала ему руку и поцеловала.

– Поздравляю тебя, Лотарь.

– Ты совсем не рада, Беата.

– Лотарь, – сказала она, – обычно, когда брат женится, думаешь, что обретешь сестру. Но, – она добродушно улыбнулась, – не могу же я стоять как сестра рядом с принцессой. Ведь мы так же подходим друг другу, как домашний петух золотому фазану. Но это пустяки, лишь бы ты был счастлив.

– Я хочу быть счастливым! И хотя лебедь так же мало подходит петуху, как и фазан, я думаю, что, воплощенные в людях, они прекрасно уживутся. Я помолвлен с Клодиной, умная моя сестра!

«С Клодиной! Ну, можно посмеяться над моей догадливостью», – подумала она и, постепенно приходя в себя от изумления, воскликнула:

– Слава Богу!

Потом, ласково взяв брата за руку, добавила:

– Садись и рассказывай!

Он рассказал об операции и опасном положении больной, о мужестве и самопожертвовании Клодины, но это было не то, что хотелось услышать Беате. Она не стала расспрашивать больше, зная, что он скрытен и ни за что не даст никому заглянуть себе в душу – это была семейная черта Герольдов.

Так размышляла Беата, надевая, чтобы ехать с помолвленными в Броттер, свою модную шляпу, которую она заказывала к вчерашнему празднику. Ей вдруг вспомнился утренний отъезд гостей и ужасная сцена в детской. Маленькая Леони после купания сладко спала в постельке. В комнату вошла принцесса Текла, уже одетая к отъезду, в сопровождении фрау фон Берг и потребовала ребенка.

Старая Дорта стала, расставив руки, перед кроваткой и объявила на своем простом наречии, что только сам господин должен сказать ей, может ли малютка уехать с бабушкой.

Ее светлость до того забылась, что хотела оттолкнуть крестьянку, но здоровенная женщина не пошевелилась и стояла твердо, как сосна в лесу.

– Пусть простит мне Бог, – сказала она, энергично отстраняя руки принцессы, – что я забываю уважение к вашей светлости, а он простит, потому что я исполняю свой долг и не позволю ограбить моего господина!

– Глупая женщина! – воскликнула фрау фон Берг. – Кто же хочет грабить! Ее светлость – бабушка ребенка.

– Пусть это мне скажет мой хозяин, – получила она ответ.

– Вашего хозяина нет дома, образумьтесь!

Однако ничего не помогало. Дорта уперла руки в боки, готовая к бою. Вдруг она ухитрилась схватить старомодный звонок, и из комнаты понеслись пронзительные звуки. Отсюда нередко слышался звонок, но никогда еще он не звучал так тревожно, как сегодня.

Этот звонок был всем известен: в комнате прежде лежали больные господа, и в ней же они умирали. Неудивительно, если все разом подумали, что случилось несчастье, и Лотарь, только что вернувшийся из поездки по полям, помчался по коридору, а за ним Беата и вся прислуга. Он отослал людей и запер за собой и Беатой дверь детской.

– Что здесь происходит? – был его первый вопрос.

Он, казалось, не поверил своим глазам, увидев ее светлость, которая не вышла к завтраку, сославшись на мигрень, а теперь стояла с красным, отнюдь не томным лицом. Она заявила повелительным тоном:

– Я желаю взять внучку с собой, а эта особа…

– Ах, ваша светлость изволили думать, что я так погружен в свое счастье, что забуду время отъезда? Или, скорее, ваша светлость желали, не дожидаясь моего позволения, уехать раньше назначенного срока, пока меня не было дома? Поэтому стоит у подъезда карета? И ваша светлость желает взять внучку, – голос Лотаря звучал, как отдаленный гром, – не спросив моего разрешения. Осмелюсь спросить: по какому праву?

– Она дитя моей дочери!

– И мое также! Права отца стоят намного выше прав бабушки, ваша светлость.

– Только на несколько месяцев, Герольд, – уже потише сказала принцесса Текла, поняв, что гнев заставил ее сделать глупость.

– Ни на один час! – решительно воскликнул он, бледнея. – Я хочу оградить это дитя от тлетворного дыхания, которое выбирает для порчи лучшие и чистейшие цветы, я хочу избавить ее от раннего презрения к людям. Моя дочь будет воспитываться в традициях нашего дома, чтобы научиться мыслить естественно и благородно, и это будет здесь, в Нейгаузе, ваша светлость, под непосредственным руководством моим и моей будущей жены!

Он задернул полог постельки, из которой проснувшаяся малютка смотрела испуганными глазами.

– Когда угодно ехать вашей светлости? – холодно спросил он.

Принцесса подошла к кроватке, коснулась губами лба ребенка и, не говоря больше ни слова, проследовала с фрау фон Берг в вестибюль, где ее ждала принцесса Елена с фрейлиной и камергером. Старуха села в экипаж с самой ласковой улыбкой, но поклонившаяся Беата получила за свое долгое и терпеливое гостеприимство лишь высокомерный кивок.

Лотарь сел напротив их светлостей. Когда лошади тронулись, черноглазая девушка с таким горьким разочарованием посмотрела на старый дом, что Беате, несмотря на огромное облегчение, стало жаль ее. Бедная маленькая упрямая принцесса!

Тут Беата заметила, что все еще продолжает стоять перед зеркалом, держась за ленты своей шляпки. Она глубоко вздохнула. Слава Богу, теперь в доме стало спокойно! Свежий горный воздух выгонял из верхних комнат пронзительный запах пачулей, употребляемых фрау фон Берг, горничная подобрала остатки дорогого хрустального стакана, разбитого о печку ее светлостью в приступе гнева. На ветке липы висела голубая лента, унесенная ветром с туалета принцессы Елены, а на лугу выколачивали мебель и матрацы. Завтра жизнь войдет в свою колею, слава Богу!

– Извините меня, – весело сказала она, входя в гостиную, где увидела Клодину у окна, а Лотаря в задумчивой позе перед портретом отца на другом конце комнаты. – Вам подали кофе? Хорошо. Ну, я готова ехать!

Беата была разочарована: она думала, что увидит жениха и невесту, сидящих рядом. Вместо этого Лотарь церемонно подошел к невесте, предложил ей руку совсем как на придворном балу и сказал:

– Прогулка будет вам полезна, Клодина.

Как, они были на «вы»?! Беата начинала сердиться на слишком сдержанных чудаков.

– Пожалуйста, Лотарь, прикажите после прогулки остановиться перед Совиным домом: мне хочется отдохнуть, я чувствую себя еще слабой.

– Да, конечно. Нам надо навестить Иоахима, – последовал ответ.

Это была молчаливая поездка. Когда экипаж стал спускаться вниз, в долину, и показались красные крыши маленького курортного городка, Клодина со вздохом откинулась назад. Еще и это! Она понимала, что Лотарь хотел показать ее реабилитированной. Когда они въехали в аллею, из курзала донеслись звуки вальса. На площадке вокруг этого храма музыки стояли многочисленные столики, накрытые красными и белыми скатертями. Знать сидела и болтала за отдельным большим столом, и зоркие глаза обер-кельнера следили, чтобы туда не проникали «недостойные»: еще за три часа до концерта он прикрепил к стульям таблички с надписью «Занято».

Даже если знатных посетителей приходило только двое или трое, «прочие» не могли получить места – он пожимал плечами и говорил: «Очень жаль, господа, но те места заняты».

Сегодня пустых мест не было и за столиками шел оживленный разговор о чрезвычайных событиях вчера в Альтенштейне. Весть об опале Клодины со стороны герцогини-матери была у всех на устах, естественно, невероятно преувеличенная. Одни рассказывали, будто она велела своей бывшей фрейлине тотчас же уехать из замка, другие – что ее лишили содержания, а третьи говорили, что прекрасная фон Герольд все-таки настояла на том, чтобы присутствовать на обеде, и сказала, что повелитель и господин в замке только герцог.

Невероятно! И это еще не все! И к тому же кровотечение у герцогини. Ясно, что оно было следствием горя и волнения. В конце концов, нельзя винить герцога, раз Клодина так легкомысленна… И так далее и тому подобное.

– Ужасно! – жалобно воскликнула старая баронесса. – Кто мог ожидать такого от Герольдов?

– А как относится ко всему этому барон Герольд? Он был бледен как мертвец, когда герцогиня развенчала Клодину.

Страсти разгорались, но вдруг все умолкли. Кто-то сказал:

– А ведь вон едет нейгаузский экипаж!

– Верно, и быстро приближается!

Все сделали вид, что заняты разговорами о совершенно других вещах. Дамы обращались друг к другу, обмахиваясь веерами, но все глаза – молодые и старые – устремились навстречу подъезжающему экипажу. Быстро неслись вороные кони, кучер и лакеи были в безукоризненных ливреях, голубых с желтым, а кто же в коляске? За длинным столом вдруг все сняли шляпы, мужчины вскочили, дамы начали кланяться и любезно улыбаться.

Но что это?! О господи! Клодина фон Герольд с перевязанной рукой рядом с фрейлейн Беатой? А напротив – барон?

Экипаж остановился у подъезда курзала. Молодой гусар и мрачный атташе при посольстве стремительно кинулись к экипажу. Любопытство одолевало всех.

– Как здоровье герцогини? – спросил офицер у Клодины.

– Герцогине лучше, – последовал вежливый ответ.

– Но вы, милостивая государыня, кажется, повредили руку? – спросил атташе, подкручивая усы.

– Незначительное повреждение, – ответил за Клодину Лотарь. – Я надеюсь, моя невеста скоро будет владеть рукой. Ах, извините, забыл сказать, что перед вами только что помолвленная пара: мы дали друг другу слово вчера вечером. Неожиданность, не правда ли, господа? Клодина, принесли воду. Надеюсь, она холодная?

Он пожал руки стоявшим и принял поздравления. Клодина выпила стакан воды.

– Поезжай дальше! – приказал Лотарь и, сняв шляпу, низко поклонился сидевшим за столом.

Вскоре быстро кативший экипаж выехал на пустынную дорогу, сопровождаемый заключительными аккордами вальса, звучавшими в пронизанном лучами солнца и пропитанном запахом сосен воздухе. У большого стола вдруг замолчали языки, так же, как после аккорда на литаврах и трубах замерли звуки музыки. Общество не сразу пришло в себя от изумления. Первым нарушил молчание старый генерал:

– Я говорил, что это все были пустые разговоры!

– О бог мой! Все всегда так перевирают! – вздохнула чувствительная баронесса. – Кто, собственно, это выдумал?

– Антони фон Болен писала мне сегодня, – сказала одна из хорошеньких графинь Паузевитц, – но просила ничего не рассказывать.

– Ну так говори теперь! – воскликнула графиня-мать, раздраженная чрезмерной скрытностью дочери.

– Клодина фон Герольд дала вскрыть себе артерию, чтобы отдать кровь для спасения герцогини, – сказала молодая графиня. – Антони пишет, что без этого переливания герцогиня умерла бы от сильной кровопотери. Ох, ужасно! Я бы никогда не решилась!

– Боже, какой ужас! – воскликнули дамы.

– Безумно отважно! – заключил маленький офицер с блестящими глазами.

– Ей-богу, можно влюбиться! – Это был генерал, тут же получивший строгий взгляд от своей супруги.

– Она была сейчас удивительно хороша, – меланхолично заметил мрачный атташе. – Черт возьми, почему у меня нет двух имений? Нельзя не позавидовать этому Герольду!

– Да, он подал в отставку, – сказал гусар, – и собирается сам управлять своими имениями.

– Что ты знаешь еще, Лоло? – спросила графиня Паузевитц у дочери.

– О, она получила так много бриллиантов, – поспешно ответила та. – Старая герцогиня ухаживала за ней, как за дочерью, целовала и ласкала ее.

– Ах, прелестно!

– Когда будет свадьба?

– Они, вероятно, проведут зиму в резиденции.

Дальше разговор продолжался в том же духе. В глубине души каждый считал Клодину недостойной такого счастья, но никто не посмел отозваться непочтительно о невесте барона Герольда фон Нейгауза. Теперь настроение общества совершенно изменилось и дамы единодушно постановили послать молодой невесте корзину цветов в знак благодарности за спасение жизни всеми любимой герцогини.

Тем временем нейгаузский экипаж подъехал к Совиному дому. Сад и дом были залиты мягким вечерним светом. Прекрасное лицо Клодины вдруг выразило болезненный испуг – старая дверь была украшена гирляндой из листьев и цветов!

– Лотарь, – прошептала она и, выходя, коснулась его руки. – Я прошу, нет, я требую от вас: вернитесь домой с Беатой, я сама подготовлю Иоахима. Я сообщу, когда захочу видеть вас. Здесь я не могу разыгрывать спектакль, это выше моих сил.

Он, видимо, боролся с какой-то мыслью, но взгляд полных отчаяния голубых глаз заставил его отступить – должно быть, она еще плохо себя чувствовала. Он не возразил, только обернулся и попросил Беату остаться в экипаже, потом проводил невесту до ворот, где их встретила маленькая Эльза, и, вопреки ее желанию, поцеловал ей руку.

– Когда вы желаете поехать в Альтенштейн? Сегодня вечером позволите мне проводить вас? – спросил Лотарь.

Клодина остановилась в калитке и кивнула на прощание Беате. В своем волнении она чуть не забыла о подруге, но та ничего не замечала: она смотрела на окно башни.

– Благодарю вас, Лотарь, – тихо, но решительно сказала Клодина. – Я не вернусь в Альтенштейн, а останусь здесь и извещу об этом герцогиню. Вы не верите? – она устало улыбнулась. – Уверяю вас, у меня действительно нет сил для этой игры. Я пыталась сегодня исполнять свою роль, не правда ли? Пожалейте меня!

Она наклонила голову и вошла в дом. Ее встретила фрейлейн Линденмейер. Старушка чуть не споткнулась о порог в радостной спешке. Она была в своем торжественном наряде – чепце с красными лентами.

– Ах, барышня, какое счастье! – воскликнула она, обнимая Клодину и плача от радости. – О, мы знаем уже, знаем! Как вы думаете, от кого? Здесь была внучка старого Гейнемана и рассказала нам все. Но почему жених не с вами?

Клодина должна была принять ее поцелуи и объятия, рукопожатие Гейнемана, поздравления и пожелания Иды, и наконец, совершенно оглушенная, она взошла по лестнице. Иоахим поднял голову от тетради, когда она вошла. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться к действительности. Потом он вскочил, быстро подошел к Клодине.

– Моя маленькая отважная сестра – невеста! Посмотри на меня, дорогая, – попросил он.

Но ресницы ее не поднялись, и из-под них покатились слезы.

– Ах, Иоахим, Иоахим, – тихо произнесла она с рыданием в голосе. Он погладил ее шелковистые волосы.

– Не плачь, – серьезно сказал он, – расскажи лучше, что они сделали там тебе?

И тут разразилась буря отчаяния. Клодина не щадила себя, она не смягчила, не скрыла ничего из того унижения, которому подверглась и перед которым гордость ее изнемогала в бессилии.

– И самое ужасное то, Иоахим, – рыдала она, – что я его люблю, люблю так сильно, как только может любить женщина, люблю уже много лет. Когда он венчался с принцессой Екатериной, я думала, что не смогу более жить. А теперь судьба, словно насмехаясь, бросила мне желанное счастье и сказала: «Бери, но осторожнее! Оно только покрыто позолотой, но неверно! Вот тебе то, о чем ты молила». Верь мне, Иоахим, он берет меня, как взял наше серебро на аукционе, за какую бы то ни было цену, потому что готов скорее умереть, чем потерпеть малейшее пятнышко на имени Герольдов. Он сделал мне предложение во имя родовой чести, только поэтому!

Клодина обессиленно умолкла, но горькие рыдания продолжались еще долго. Иоахим не отвечал, он держал руку на ее светлых волосах и наконец мягко сказал:

– А если он все-таки любит тебя?

Клодина встала.

– О боже мой! – На ее заплаканном лице выразилось нечто вроде сочувствия к доверчивому брату. – Нет, наивный, добрый ты человек, он не любит меня!

– А если все-таки? Он не из тех, кто может выражать притворные чувства. Ты знаешь, что он скорее откусил бы себе язык, чем произнес неправдивое слово. Он всегда был таким, Клодина.

– Слава богу, да! – страстно сказала она и выпрямилась. – Он и не решился на это! Ты думаешь, Лотарь сделал мне предложение, притворяясь влюбленным? О нет! Он не лжет. Когда я предложила играть комедию, ему не пришло в голову сказать, что он будет огорчен, если мы расстанемся. Нет, он честен, оскорбительно честен! – Клодина вдруг сдержала себя. – Ах ты, бедный! – Голос ее прозвучал особенно мягко. – Я мешаю твоей работе своими дурными известиями и глупыми домыслами. Потерпи, Иоахим. Я успокоюсь и опять буду хозяйкой и твоей подругой. Ах, если бы я никогда не выезжала отсюда! Но я справлюсь со всем, Иоахим.

Клодина поцеловала брата, пошла к себе и заперла за собой дверь. Спокойствие уютной девичьей комнаты подействовало на ее измученную душу, как свежая, живительная вода на страдающего от жажды путника. Она подходила к каждой вещи, как бы здороваясь с ней, и наконец остановилась перед портретом бабушки.

– Ты была такой умной женщиной, – прошептала она, – и какая у тебя глупая внучка! Она платит за слишком поздно обретенную рассудительность своим счастьем!

Потом молодая девушка устало сняла кружевное платье, надела простое серое, села у окна и стала вглядываться в наступающие сумерки.

Тем временем внизу огорченная маленькая Эльза подошла к красиво сервированному фрейлейн Линденмейер столу. Стулья для жениха и невесты были украшены гирляндами. А какой прекрасный пирог испекла Ида! Малютка нарядила свою толстую восковую куклу в голубое платье. Но где были все? Эльза побежала в комнату фрейлейн Линденмейер.

– Когда же наконец свадьба? – нетерпеливо спросила она старушку. Девочка думала, что праздничные приготовления – это уже свадьба.

– Ах, милочка, – вздохнула фрейлейн и, посмотрев на Иду, добавила словами Шиллера: – «Кто знает, что сокрыто во мгле времени!»

Цитата совсем не походила на то, что добрая душа собиралась сказать на праздничном обеде: «Там, где суровое сочетается с нежным…» Что же это за жених и невеста, если они даже в первый день после помолвки не остались вместе? Может быть, это новая мода? В ее время все происходило совершенно иначе: тогда помолвленные не могли расстаться и сидели рядом, глядя друг другу в глаза. Старушка вздохнула.

– Убирай, Ида, – прошептала она. – Осы летят в комнату. Ах, наши гирлянды! Вот судьба прекрасного на земле! Ида, у меня очень тяжело на сердце.

– Эльза хочет пирога, – сказала малютка и побежала за девушкой.

Гейнеман сидел на скамейке у ворот, напевал песенку о несчастливых влюбленных и в конце концов так разжалобил старушку, что она попросила его замолчать, – этот мотив, напоминающий унылый крик совы, не поют, когда кто-то выходит замуж…

Глава 27

Первый снег в горах… Он рано выпадал здесь. В долине еще стоит бабье лето и летает осенняя паутина, а наверху уже падает, сверкая, снег и ложится белыми, чистыми хлопьями на ветви деревьев. Тогда становится особенно уютно в домах: большие печи делают свое дело, окна обложены зеленым мхом, чтобы не пропускали холодного ветра. Еще лучше бывает по вечерам, когда на столе горит лампа, и свет ее отражается в блестящей чайной посуде.

Но нигде не было так уютно, так по-старинному удобно, как в гостиной Нейгауза. Жаль только, что возле окна не стояло больше веретено с гребнем, которое так шло этой комнате. На дворе падал снег, дул ветер, здесь же на старинном письменном столе горела лампа, и Беата писала:

«То были хозяйственные вопросы, Лотарь, теперь пишу о делах сердечных. Я только что была в Совином доме и застала Клодину в общей комнате, она давала урок маленькой Эльзе. Мне бы хотелось сообщить что-нибудь новое, но там все по-прежнему. Она никогда не говорит о тебе, а если я затрагиваю эту тему, то не получаю ответа, по крайней мере, такого, что мог бы удовлетворить меня.

Она спрашивает только о здоровье герцогини, живет, как монахиня, бледна как смерть. Единственное ее развлечение – одинокие прогулки. Эгоист Иоахим, кажется, не замечает или не хочет замечать этого. Сегодня я его одернула: он снова принес Клодине толстую рукопись для переписки, я отняла ее у него и сказала: «Если позволите, я это сделаю, вы слишком утомляете бедную девочку».

Ты знаешь, она отослала Иду и все делает сама: стряпает, шьет, гладит, и все у нее спорится. И после стольких хозяйственных хлопот она должна еще переписывать рукописи и портить себе глаза! Как будто они мало болят у нее от слез.

Честное слово, я постоянно вижу ее с покрасневшими глазами, хотя, сколько ни спрашиваю: «Ты плакала?», она постоянно отвечает: «Я? Отчего бы мне плакать?»

Иоахим удивленно посмотрел на меня: я уверена, его приводит в ужас мысль, что кто-то может заглянуть в тайны его поэтической души. Но он не решился противоречить, да это и не помогло бы ему, потому что он один из тех, с которыми можно делать все, только надо действовать решительно.

Однако извини, я что-то слишком много пишу об Иоахиме, а ты хочешь услышать о Клодине. Ты спрашивал меня, носит ли она обручальное кольцо. Конечно, тебе будет неприятно знать, что она его не носит, но я не могу лгать. Я спросила ее об этом, она смутилась, но ничего не ответила. Около ее губ лежит какая-то горькая складка, мне больно это видеть. Ты должен был как-то по-другому сделать ей предложение… Иногда я думаю, что, может быть, герцог все-таки… Нет-нет, Лотарь, я не хочу смущать тебя, я невежда в таких делах, да и не знаю, что стоит между вами, и не хочу выпытывать вашей тайны. Дай Бог, чтобы тучи рассеялись! Я знаю только одно: если они скоро не исчезнут, вы оба будете несчастны. Иногда мне ужасно хочется спросить прямо: «Да что же это такое? Одна – тут, другой – там? Любите вы друг друга или нет? Говорите!» Но ведь ты запретил мне это, так что делать нечего. Я всегда беру с собой Леони в Совиный дом, но Клодина делает вид, что не замечает малютки, а она теперь такая чудесная, здоровенькая! Иоахим говорит, что девочка со своими черными глазками и локонами похожа на испанку. Однажды я незаметно наблюдала за Клодиной: она ласкала и целовала ребенка, но как только увидела меня, стала держать себя по-прежнему отстраненно.

Фрау Катценштейн писала недавно Клодине, что принцесса Елена у герцогини в Каннах и без устали ухаживает за больной; герцогиня тоже хвалит ее в своих письмах к Клодине. Ее высочество ежедневно пишет ей, и она аккуратно отвечает, но, кажется, переписка не доставляет ей радости. На лице ее отражается неудовольствие, когда почтальон приносит надушенный конверт с герцогской короной. Августейшая особа спрашивает в каждом письме: «Когда будет твоя свадьба, Клодина? Почему ты ничего не пишешь о своем женихе, о своем счастье?» Иногда в письмо вложен флердоранж. Что отвечает Клодина, я не знаю, но, судя по постоянно повторяющимся вопросам, думаю, что она ничего на них не отвечает.

Господи, какое вышло длинное письмо! А мне еще много придется писать сегодня, потому что я хочу начать переписывать рукопись Иоахима. Я уже перелистала ее – это вторая часть его «Испанских воспоминаний».

Что ты еще хочешь знать? Спрашивай, и я отвечу откровенно. Не слишком затягивай свое пребывание в пустынном саксонском замке. Дай Бог, чтобы выздоровление герцогини шло благополучно! Бедная больная очень неспокойна: ей страстно хочется увидеть детей, родину! Вчера она прислала Клодине розы; сейчас передо мной стоит в стакане одна из них, гостья издалека, и с удивлением смотрит в окно на снег, кружащийся в вечерних сумерках. Посылаю тебе локон нашей малютки.

Принцесса Текла держит при себе Берг. Знаешь ли ты, что герцог не взял с собой в Канны Пальмера? Это удивительно: раньше он не мог обойтись без него».

Беата написала адрес и собралась идти в детскую, но в это время ей доложили о приходе Гейнемана.

– Ну, – спросила она, когда старик вошел в своем байковом сюртуке, высоких сапогах и с шапкой в руках. – Что случилось?

– Слава Богу, ничего! Но мы получили телеграмму, и барышня должна тотчас ехать с ночным поездом. Она просит у вас, фрейлейн фон Герольд, сани, чтобы доехать до станции.

Беата сразу же велела заложить сани, а старику собственноручно поднесла стакан наливки.

– Я сейчас поеду туда, и вы тоже садитесь сзади, – сказала она.

– Да, об этом также очень просила барышня, я и позабыл, – проговорил старик.

Беата ехала по заснеженному лесу и думала: «Что такое могло случиться?»

Совиный дом серел среди осыпанных снегом елей, и его окна светились в темноте.

Фрейлейн Линденмейер встретила Беату в передней. У нее был перепуганный вид, и, сложив руки, с глазами, полными слез, она прошептала Беате:

– Герцогиня кончается!

Беата по лестнице взбежала в комнату Клодины; та укладывала свои вещи и обратила к ней печальное лицо.

– Господи! Ты едешь в Канны?

– Нет, в резиденцию, герцогиня хочет умереть дома, – пояснила Клодина.

Сказав это, она закрыла лицо руками и заплакала.

– Они везут ее назад? О боже! Клодина, голубушка, не плачь, милая, дорогая моя, ведь ты должна была знать, что ей могло стать лучше только на время, что выздоровление невозможно.

– Телеграмму послала Катценштейн из Марселя, Беата. Герцогиня думает застать меня уже в резиденции. Завтра вечером они приезжают. Я хотела попросить тебя присмотреть за ребенком, – продолжала она. – Иоахим погружен в свою работу, а фрейлейн Линденмейер стала очень уж забывчивой. Я думала написать Иде, но Линденмейер говорит, что она поступила на место.

– О чем здесь говорить, – сказала Беата сердито, помогая Клодине надеть пальто. – Это само собой разумеется. Одевайся потеплее!

– Но оставь малютку здесь, в Совином доме. Иоахим привык, что она в сумерки приходит к нему, садится на колени и просит рассказать сказку.

– Понятно, – сказала Беата, – но что я хотела сказать… – запнулась она. – Не забудь обручальное кольцо.

Клодина испуганно обернулась.

– О да, ты права, – печально согласилась она и вынула кольцо из маленького футляра.

Фрейлейн Линденмейер в слезах стояла рядом с Беатой в передней, пока Клодина прощалась с Иоахимом.

– О Господи! Такая молодая и должна умереть! – плакала старушка. – Дай, Господи, чтобы она доехала до дому!

– Дай, Господи, – машинально повторила Клодина.

Беата проводила кузину до самого купе поезда, по-матерински заботясь о невесте своего брата. Когда освещенный ряд вагонов исчез, она задумчиво села в свои сани. Колокольчики мелодично позванивали, в лесу было очень тихо. Беата думала об экстренном поезде, мчавшем больную герцогиню домой. Должно быть, ей совсем плохо, если уж решились на такое путешествие. Когда герцогиня уезжала в Канны, Клодине при прощании сделалось дурно. Теперь им предстоит последнее прощание…

Клодина во время поездки тоже думала о своей высокопоставленной подруге. Ужасно ехать с такой целью! «Как скоро! – звучало в ее сердце. – Слишком скоро пришел конец…»

Зимнее расписание поездов было очень неудобным. В Вэрбурге у нее была двухчасовая остановка и пересадка. Засветились огни станции, поезд замедлил ход и наконец остановился. Клодина по освещенной платформе прошла в пассажирский зал. Войдя, она, не подняв вуали, села в уголке. Недалеко от нее шептались господин и дама, и что-то в их облике показалось Клодине знакомым. Но господин сидел к ней спиной; на нем была дорогая шуба, шапка лежала рядом, как видно, он рассматривал путеводитель и когда переворачивал страницы, на пальце у него сверкал крупный бриллиант. Клодина, чтобы отвлечься от печальных мыслей, стала наблюдать за ними: что их связывает друг с другом, муж ли это с женой, отец ли с дочерью? Чем они заняты?

– Глупости! – услыхала Клодина французскую речь. – Я тысячу раз говорил, что доеду до Франкфурта и вернусь!

– Я вам не верю, – резко и горячо прошептала дама. – Все остается, как я сказала: если вы обманете меня, вы знаете, как я отомщу.

– Ну, это не поможет вам, уважаемая!

– Что ж, посмотрим, – сказала она громче, чем хотела, и стукнула по столу маленьким кулачком. Господин успокаивающе положил на него свою руку и испуганно огляделся.

Вуаль Клодины была очень густая и скрывала ее лицо. И тут она узнала господина – это был Пальмер, и, конечно, так шипела фрау фон Берг, когда сердилась. Клодина узнала ее густые волосы и полную фигуру. Но что происходит?

– Пожалуйста, – говорил Пальмер ласково, – что мне делать без тебя, мой ангел? Будь же разумна и исполни мою просьбу!

К перрону подошел поезд, окна вокзала слегка задрожали. Прозвучал звонок, и кондуктор закричал нараспев: «Франкфуртский поезд!» Пальмер поспешно встал.

– Останься здесь, – сказал он резко.

– Нет, я не лишу себя удовольствия проводить вас до купе, – насмешливо возразила дама. – Кто знает, как долго я буду лишена вашего общества?

Он не ответил и выбежал вон, она устремилась за ним. Клодина невольно встала и подошла к окну. Она увидела, как Пальмер поспешно исчез в купе первого класса. Дама стояла перед вагоном, плотно завернувшись в тальму. Наконец пришел поезд Клодины. Она подождала, чтобы посмотреть, в какое купе сядет фрау фон Берг. В поезде было только два вагона первого класса. Дама вошла в один вагон, Клодина подошла к другому, и кондуктор тотчас отпер купе. Клодина на минуту задержалась, так как там сидел один господин: не поехать ли ей во втором классе?

– Некурящее отделение второго класса свободно? – спросила она.

– Нет, сударыня, там пятеро мужчин и одна дама, а в дамском купе семейство с детьми.

Тогда Клодина наконец решилась, вошла и села у окна. Господин, видимо, спал, его нельзя было рассмотреть, видны были только шуба, шапка и лиловый плед. Ехать было недолго, часа два.

Она опустила голову в темной меховой шапке на подушку – ужасно устала, и все же беспрестанно сменяющиеся мысли не давали ей уснуть. Герцогиня умрет, и она потеряет любящее сердце, но получит свободу: как только потухнет последняя похоронная свеча, она вернет обручальное кольцо Лотарю и вздохнет с облегчением. Грудь ее поднялась – даже мысль об этом, казалось бы, облегчении причиняла ей страдание. Ах, как бесцветна, однообразна жизнь бедной дворянки, постепенно превращающейся в старую деву! Пропащая жизнь! А если Иоахим снова женится? Если к отсутствию радости присоединится сознание своей ненужности? Нет, нет, такие мрачные мысли были греховным малодушием. У нее есть много больше, чем у других. Прочь, прочь печальные мысли! Надо крепиться и держать себя в руках, впереди еще много переживаний. Скоро поезд прибудет в Вэрбург. Тут мысли ее спутались, и она забылась беспокойным сном.

Среди стука колес и скрипа тормозов поезда, подъезжавшего к какой-то станции и резко замедлившего ход, Клодина не услышала, как второй пассажир купе встал и подошел к ней. Только почувствовав, что кто-то прикоснулся к ее шубе, она очнулась и открыла глаза: перед ней стоял Лотарь.

– Так, стало быть, это вы? – ласково сказал он. – Узнал, несмотря на вуаль. Но что я говорю? Есть только одни такие золотые волосы. Вы тоже едете в резиденцию?

Он не скрывал своего радостного удивления. Его рука невольно протянулась, чтобы взять ее руку, но он только снял шапку и снова надел, борясь с волнением.

Клодина замерла как статуя, но очень быстро овладела собой.

– Да, – коротко ответила она, не замечая протянутой руки и крепко сжав руки в муфте, будто хотела удержать их. – Камергер Штальбах телеграфировал мне, что их высочества приезжают завтра, и я тотчас собралась.

– Не скажете, как обстоят дела в Полипентале? – спросил он.

– Хорошо, – отвечала она.

– А моя девочка?

– Она здорова, я думаю.

– Вы думаете? – повторил он с горьким выражением.

Они замолчали. Поезд остановился, снаружи заскрипел снег под тяжелыми мужскими шагами, отворилась дверь какого-то купе; потом прозвучал звонок, раздался свисток, и поезд двинулся дальше.

– Клодина, – нерешительно начал Лотарь. – Третьего дня я писал вам. Письмо придет в Совиный дом сегодня утром.

Клодина наклонила голову, не глядя на него.

– Я был в ужасном настроении, – продолжал он. – Представьте себе: совсем один в занесенном снегом старом, плохо меблированном доме в двух часах езды от города. Я промок на охоте и сидел перед окном. Один в совершенно пустом здании… К тому же меня мучили видения: я видел гостиную в Нейгаузе, видел, как моя малютка резвится и играет, слышал ее лепет и даже ясно чувствовал запах яблок, пекущихся в камине. – Лотарь на мгновение остановился. – И я подумал: «Господи, зачем, собственно, я здесь с этими грустными мыслями?» В эту минуту я подошел к столу и написал вам, чтобы прямо спросить вас.

Клодина поспешно перебила его:

– Зачем спрашивать? Ведь я не могу принудить вас сдержать обещание, да я никогда и не посылала вас в замок Штейн. Ведь вы могли поехать в Берлин, Вену или, наконец, в Париж! А может, и в еще более отдаленный город.

Он дал ей договорить.

– Я хотел спросить вас в письме, – спокойно продолжал он, – не пора ли нам кончать комедию, Клодина? Ведь преступно…

Она возмутилась: неужели он говорит серьезно?

– Эта вы говорите теперь, когда конец так близок? Бедная больная, может быть, не проживет и суток. Неужели вы так спешите получить свободу?

– Как вы раздражительны, Клодина, – произнес он терпеливо, и в его голосе послышалось сожаление. – Но вы правы: ввиду предстоящих грустных дней не следует говорить об этом.

– И не говорите, – сказала она со вздохом.

– Но я не могу иначе, – неумолимо продолжал барон. – Последняя новость: ее высочество напрямую обратилась ко мне.

Он вынул портфель и подал Клодине письмо.

– Прочтите лучше сами.

Клодина отвела руку с письмом.

– Это собственноручное письмо герцогини, – повторил он, не убирая письма. – Бедная женщина отравляет свои последние дни заботой. Если позволите, кузина, я прочту вам.

И он, взглянув на бледное лицо молодой девушки, начал читать:

«Милый барон!

Эти строки пишет вам после долгого колебания умирающая и просит, по возможности, помочь в очень сложных и затруднительных обстоятельствах.

Ответьте мне правдиво на один вопрос и простите мне, которой скоро не будет в живых, его нескромность. Любите ли вы вашу кузину? Если вы только под влиянием рассудка и великодушия предложили ей руку, то, барон, верните девушке свободу и будьте уверены, что сделаете счастливыми двух людей, которые для меня дороже всего.

Елизавета»

Глаза Клодины с отчаянием смотрели на небольшой листок. Милосердный Боже, что же это такое? Неужели герцогиня сохранила ужасную, безумную мысль о том, что ее муж любит ее или она его? Или же принцесса Елена доверилась герцогине, и та желает стать посредницей между ней и Лотарем?

– И вы… – прерывающимся голосом произнесла она.

– Я еду передать ее высочеству мой ответ, Клодина. Вы, надеюсь, знаете сами, что не было никакой необходимости герцогине требовать истины. Я всю жизнь действовал открыто, только однажды я решился на притворство, потому что считал себя обязанным сдержать данное слово, хотя бы и ценой своей жизни. Но оставим прошлое, оно похоронено. С тех пор ничто не мешало мне действовать согласно с моими убеждениями. Я прямо объясню ее высочеству, что…

Легкий крик перебил его. Клодина с мольбой протянула к нему руки, глаза ее с ужасом смотрели на него.

– Молчите, я не герцогиня! – с трудом произнесла она.

Лотаря остановило отчаянное выражение ее глаз.

Девушка вскочила и отошла в дальний угол купе. Вскоре перед окнами замелькали фонари, поезд замедлил ход, и в сером свете снежного утра показался вокзал. Над городом возвышался старый герцогский замок.

Клодина вышла прежде, чем он успел помочь ей. Ее уже ждали придворный лакей и карета. Когда она поспешно садилась в нее, к дверце подошел Лотарь. Его лицо изменилось – в бледном утреннем свете Клодине показалось, что он постарел за последние месяцы.

– Пожалуйста, кузина, назначьте мне время, чтобы переговорить с вами, – сказал он вежливо, но решительно.

– Завтра, – сказала она.

– Только завтра?

– Да, – прозвучал короткий ответ.

Лотарь с поклоном отошел, сел в наемный экипаж и медленно проехал в те же ворота, через которые промчалась придворная карета с Клодиной.

«Что, – думал он, испуганный ее странным поведением, – если герцогиня все-таки права, и Клодина любит герцога, а ко мне равнодушна, на самом деле равнодушна?»

Барон всегда был уверен в своем понимании женщин и думал, что хорошо знает Клодину. Сегодня он впервые всерьез усомнился в этом.

Клодина тем временем подъехала к флигелю, где проживала герцогиня-мать. Восходящее солнце заливало пурпуром зубчатые стены, крыши и башни замка. А внизу, на городской башне, еще тонувшей в сером тумане, в это мгновение подняли герцогский флаг – знак того, что герцогиня возвращалась домой. Да, возвращалась, чтобы умереть…

Для Клодины были приготовлены на втором этаже две уютные комнаты. Утром ее позвали к герцогине-матери. Глаза доброй старушки были заплаканы. Она сидела у углового окна и смотрела поверх крыш любимого города в далекое поле. О, как часто сидела с ней Клодина в этой уютной комнате со старинной мебелью и многочисленными портретами, любуясь прекрасным видом! Сейчас обе женщины не замечали этой красоты. Они смотрели в ту сторону, где из леса выбегало полотно железной дороги, по которой должна была приехать бедная больная.

У герцогини вновь пошла горлом кровь, и она хотела только одного: увидеть перед смертью детей и привести в порядок кое-какие дела. Принцы оставались дома, чтобы не беспокоить мать. Этого потребовал врач, хотя она и противилась: «Доктор, я умру от тоски!»

Рассказывая это, старая герцогиня тихо качала головой.

– Как тяжело, в особенности для Адальберта: они очень сдружились теперь и могли бы стать счастливой четой. Он с такой любовью пишет о ней, и вот… – Герцогиня вздохнула. – Один Бог знает, сколько мы еще всего переживем.

Их высочества запретили встречу, но старая герцогиня все-таки хотела поехать с наследным принцем и предложила Клодине сопровождать ее. В два часа спустились они с горы, где стоял старый герцогский замок; из серых ноябрьских облаков, висевших над городом, сыпал снег. Но, несмотря на плохую погоду, сотни людей стояли вдоль дороги к вокзалу. Ландо герцогини остановилось.

У вокзала полиция старалась удержать все прибывавшую толпу. Люди тихо стояли на некотором расстоянии от экипажа старой герцогини. Подходил поезд. Наконец прошумели вагоны, и все на вокзале засуетились. Сначала вышел герцог и поцеловал руку матери. Потом он вынес из вагона больную жену. Все взоры обратились на нее, а ее большие глаза искали наследного принца. Герцогиня обняла свекровь и с грустной улыбкой поцеловала сына.

– Вот я и вернулась, – прошептала она.

Она едва смогла дойти до экипажа, герцог и наследный принц поддерживали ее. На платформе в числе присутствующих придворных была и принцесса Елена с фрейлиной Катценштейн. Когда герцогиня увидела Клодину, лицо ее дрогнуло: она махнула рукой и указала на экипаж. Молодая девушка поспешно подошла к ней.

– Ваше высочество, – взволнованно проговорила она и наклонилась к руке герцогини.

– Дина, пойдем, – прошептала та. – Пойдем и ты со мной, дорогой мой, – обратилась она к принцу. – Адальберт поедет с мамой.

– В последний раз! В последний раз! – прошептала герцогиня и с усилием замахала белым платком в ответ на приветствия встречающих. Потом схватила руку молодой девушки.

– Как хорошо, что ты здесь!

При подъезде к резиденции она сказала Клодине:

– Когда я немного отдохну, пришлю за тобой, Дина.

Клодина прошла в свою комнату и стала наблюдать из окна за подъезжающими и отъезжающими экипажами, за проходившей стражей. Из города доносился звон колоколов. То тут, то там, несмотря на ранний час, зажигались огоньки. Снег все падал и падал… Клодина долго стояла у окна, затем ей подали чай. Сидя в кресле, она смотрела на голубое пламя под чайником и думала о Лотаре, о том, как он описывал ей свою тоску и одиночество в заброшенном саксонском замке. Неизвестность, одиночество, тоска… О боже, как она хорошо все это знала и понимала!

Принцесса Елена выглядела хорошо, ее лицо приняло другое, более спокойное выражение. Страстность и лихорадочность исчезли: вероятно, она надеялась не впустую. Чего хотела герцогиня от Клодины? Ах, совершенно ясно! Получив ответ Лотаря, она скажет: «Клодина, будь великодушна, верни ему слово. Он чувствует себя связанным». Конечно, Клодина знала, что Лотарь никогда не порвет с ней сам. Он зависит от ее великодушия. Неожиданно горячее, страстное упрямство охватило ее.

– А если я не захочу? Если предпочту мучиться рядом с ним, чем томиться вдали от него? Кто может мне помешать? – И тут же она покачала головой. – Нет, нет, никогда!

Старинные часы в зеркальном футляре пробили девять. Герцогиня, наверное, очень утомилась, и не стоило рассчитывать увидеть ее сегодня. Клодине вдруг стало холодно, слишком холодно в пустой комнате. Огонь в камине едва теплился. Клодина стала ходить взад-вперед. Около десяти часов, когда она уже собралась ложиться, пришла горничная и пригласила ее вниз. Клодина прошла несколько коридоров, лестниц и лесенок и добралась до ярко освещенной приемной перед покоями ее высочества. Раньше она редко бывала здесь. Во время придворных торжеств она сопровождала старую герцогиню лишь в парадные залы и старалась избегать вечерних собраний в гостиной ее высочества. Сегодня она вновь почувствовала особенность этих великолепных покоев: повсюду густой красный цвет – обои, ковры, занавески, свет смягчен абажурами красноватых оттенков. Группы роскошных экзотических растений и драгоценные картины в широких золотых рамах. «Все болезненно, лихорадочно, как и существо, живущее в этих комнатах», – сказал однажды его высочество, привыкший к чистому лесному воздуху и задыхающийся в тяжелой, пропитанной духами атмосфере. В этом была доля правды. Жгучая потребность скрасить скудную действительность, жажда жизни и счастья сказывались в роскоши этих дворцовых комнат.

Герцогиня лежала на низкой постели с красным пологом, который поддерживался наверху когтями позолоченного орла. Здесь также все освещалось розоватым светом, который придавал бледному лицу обманчивые краски.

– Уже поздно, Дина, – сказала тихим голосом больная, – но я не могу оставаться одна – мне страшно! Меня охватывает непонятный страх. Я стала бояться темноты. Не смейся надо мной, Дина! А теперь, прошу тебя, расскажи мне все – я думаю, мне уже остается немного времени слушать тебя.

Клодина думала, что ей следовало бы убежать из этой роскошной комнаты с золоченым потолком и одуряющим запахом ландышей, доносящемся из зимнего сада.

– Как ты тут жила, Клодина?

– Я? Мне жилось хорошо, только очень тяжело знать, что ты страдаешь.

– Я должна все привести в порядок и многое написать. Поможешь мне?

– Элиза, ты напрасно волнуешься.

– Нет, нет!

Герцогиня смотрела на молодую девушку большими блестящими глазами, как будто старалась разглядеть, что творится в ее душе.

– Какая ты странная невеста, – шепотом сказала она после короткого молчания, – и отношения ваши странные. Он – там, ты – тут. Клодина, сознайся, что твое согласие отдать свою руку в тот день было жертвой? Скажи, Клодина, ты не любишь его?

Она со страхом, с мучительным страхом смотрела на заплаканное лицо подруги.

– Элиза, – ответила та, прижав руки к груди, – я люблю Лотаря, любила его, еще не зная, что это любовь, еще почти ребенком любила его…

Герцогиня молчала, но дыхание ее участилось.

– Ты не веришь мне? – тихо продолжала Клодина.

– Верю, Дина, но любит ли он тебя? Скажи, любит ли он тебя так же? – прошептала герцогиня.

Клодина опустила глаза.

– Я не знаю, – проговорила она.

– А если бы знала, что он тебя не любит, стала бы ты, несмотря на это, его женой?

– Нет, Элиза.

– И ты никогда не решилась бы отдать свою руку другому, очень любящему тебя?

Девушка сидела неподвижно и безмолвно, как статуя.

– Клодина, знаешь, зачем я приехала? – спросила с волнением герцогиня. – Затем, чтобы употребить свои последние силы для спасения пламенно желаемого счастья того, кто мне дороже всех на свете. Когда я уезжала в Канны, моя глупая слабость, мое раненое самолюбие боролись с благими намерениями. Клодина, герцог любит тебя, а меня никогда не любил. Он любит тебя со всей честностью и силой, на какие только способно его благородное сердце. За время моего замужества я научилась читать в каждой черте его лица. Он любит тебя, Дина! И он никогда не забудет тебя. Не сиди так молчаливо, ради бога, ответь!

– Ты ошибаешься! – воскликнула испуганно Клодина и отстраняюще протянула вперед руки. – Ты ошибаешься, его высочество не любит меня больше, это заблуждение с твоей стороны. Ты не должна была думать об этом, не должна была приезжать!

– О, неужели ты думаешь, Дина, что любовь можно сбросить, как платье? – сказала герцогиня. – Что можно решить: с завтрашнего дня перестану любить, и все кончено?! Нет, нет, так сердце не создано!

Клодина молчала. Потом начала говорить решительно и сильно:

– Я никогда не выйду замуж, иначе как по взаимной любви! Прости, мой друг, но я не могу давать тебе обманчивых обещаний. Распоряжайся всем! Если нужно, то и моей жизнью, только не требуй этого.

Герцогиня в упор смотрела на Клодину. В комнате повисло молчание…

– Бедный человек! Я думала, что и тебе так будет хорошо, – сказала она скорее для себя. – Нет, этого не будет! – Потом громче добавила: – Какая путаница! Ты любишь Лотаря, а он… Бедная маленькая принцесса!

– Элиза! – воскликнула Клодина, и губы ее задрожали. – Я ведь не хочу лишать его счастья, что ты обо мне подумала? Никогда! Никогда! Если любишь меня, – поспешно продолжала она, – возврати ему от моего имени свободу, я знаю, что ты будешь говорить с ним об этом.

– Завтра, – сказала герцогиня.

– Так отдай ему это! – Она сдернула с пальца обручальное кольцо. – Здесь счастье принцессы, возьми его и позволь мне идти своей дорогой, одинокой и далекой от всего, что может напоминать мне о нем!

Клодина встала и пошла к двери.

– Клодина, – позвала ее слабым голосом герцогиня, держа кольцо в худой руке. – Дина, не уходи так от меня! Кто несчастнее из нас двоих? Помоги мне лучше, чтобы вышло хоть немного хорошего из всей этой ситуации.

Клодина вернулась.

– Что я должна сделать? – покорно спросила она.

Герцогиня попросила воды, потом велела Клодине принести шкатулку, открыла ее и подала молодой девушке лист бумаги.

– Вот список вещей, я хочу, чтобы их раздали после моей смерти. Спрячь его – это копия, подлинная бумага у герцога.

– Ты не должна так волноваться, Элиза!

– Я буду спокойна, когда приведу все дела в порядок, Дина. Прочти вслух, не пропустила ли я чего-нибудь. Никто не должен думать, что я забыла его.

Клодина начала читать дрожащим голосом. Иногда слезы мешали ей – все было с такой нежностью, с таким вниманием продумано, все свидетельствовало об удивительном расположении герцогини к людям…

«Моей дорогой Клодине принадлежит вуаль из брюссельских кружев, которую я надевала к венцу…»

Расстроенное лицо молодой девушки покраснело. Она знала, о чем думала герцогиня, когда писала это.

– Возьми ее назад! Возьми ее назад! – зарыдала она и опустилась на колени около постели.

– О, как плохо, как все плохо, – сказала герцогиня. – И ты, и он несчастливы. Вы, самые дорогие для меня люди!

Клодина поцеловала горячие руки больной и поспешно вышла из комнаты.

Горе неподъемной тяжестью навалилось на нее. Она выплакалась в зимнем саду, под пальмами и магнолиями. Тихий плеск фонтана немного приглушил ее отчаяние, и через несколько минут Клодина уже овладела собой настолько, что смогла пойти пожелать герцогине спокойной ночи. Когда она бесшумно отодвинула шелковый полог, больная дремала. Вокруг рта ее собралась горестная складка.

В приемной Клодина встретила доктора, он приветливо поздоровался с ней.

– Неужели конец так близок? – спросила девушка. Он дружески протянул ей руку.

– Пока есть дыхание, есть и надежда, фрейлейн. Но по медицинским показаниям жизнь ее высочества скоро погаснет как свеча: она просто заснет от истощения.

Клодина невольно указала ему на свою руку.

– Господин советник…

– Ах, милостивая госпожа, – сказал растроганный врач, – это уже не поможет. Здесь, – он указал на грудь, – все кончено. – Я иду к герцогу, чтобы сообщить ему о состоянии ее высочества, – тихо продолжил он, идя рядом с молодой девушкой по коридору. – Его высочество получил неприятное известие. Вы, верно, уже знаете? Пальмер исчез и произвел большое смятение.

– Он поехал прошлой ночью во Франкфурт, – сказала изумленная Клодина. – Я видела его на вокзале в Вэрбурге и подумала, что он едет на встречу с их высочествами.

– Этот плут уже давно пересек границу, – проговорил доктор. – Почему вы решили, что он поехал на встречу?

– Я слышала, как он говорил об этом с фрау фон Берг.

Клодина замолчала: удивительное происшествие вдруг стало ей понятно.

– Они подходят друг другу, – засмеялся доктор. – Но я все-таки расскажу герцогу. Завтра мы получим известие, что и она уехала так же скоропалительно. Не годится злорадствовать, но я не могу удержаться от этого по отношению к ее светлости принцессе Текле: она удивительно покровительствовала этой даме… Спокойной ночи, фрейлейн!

Предсказание доктора исполнилось. На другой день в замке узнали, что фрау фон Берг внезапно исчезла. Она не оставила после себя ни смятения, ни беспорядка, только связку писем герцогине и письмо его высочеству. Но ангел-хранитель, стоявший у дверей в лице фрейлины Катценштейн, решил, что этот пакет не годится для ее высочества и передал его герцогу. Старая фрейлина вошла к герцогу в то время, как он со вздувшимися от гнева жилами на лбу разбирал ворох бумаг; в комнате находился и обер-полицмейстер.

Герцог подумал, что фрау фон Катценштейн пришла сообщить ему о состоянии здоровья ее высочества. Вместо этого она передала ему перевязанную голубой ленточкой пачку писем, на верхнем из них был адрес фрау фон Берг, надписанный рукой его высочества.

Герцог побледнел.

– И это должно было быть передано герцогине? – спросил он сдавленным от бешенства голосом, посмотрев на свидетельство своей шумной юности, того времени, когда он охотно бывал у господ фон Берг, ужинал и играл в баккара в их голубой кокетливой гостиной.

Эта женщина, которая отравила последние дни умирающей своей подлостью, стремилась потревожить и ее последние часы!

– Благодарю вас, милостивая государыня, – сказал герцог фрейлине. Он бросил в камин письма, а затем и другие бумаги, после чего невольно вытер пальцы батистовым платком.

– Дайте плуту убежать, господин фон Шмидт, – сказал он презрительно, затем любезно раскланялся с полицмейстером.

Когда тот удалился, герцог взволнованно заходил по комнате.

Маленькая записка осталась на полу около камина, герцог заметил ее и поднял. Она была написана знакомым почерком Пальмера.

«Вчера вечером, – прочел герцог, – я должен был передать прелестной Клодине записку от герцога; я выкрал ее, помогая ей садиться в экипаж. Посылаю этот ценный листочек в ваше распоряжение. Но, дорогая моя, сумейте подложить мину столь искусно, чтобы умная и дружески расположенная к нам особа взлетела на воздух».

– Так Пальмер виновен и в этом!

Герцог горько усмехнулся и подумал о пылком чернокудром существе, в руки которого вложили фитиль от мины. Мина взорвалась, первая жертва лежала там, наверху, а преступники скрылись…

Этот хитрый человек умел с улыбкой обманывать так, как до сих пор не случалось ни при одном дворе. Каждый дворцовый слуга требовал жалованье за несколько месяцев, всем поставщикам ничего не платили два года. Чиновники герцога с большим трудом смогли выяснить, сколько задолжал Пальмер. Герцогское казначейство заполнилось кредиторами, как только об исчезновении мошенника стало известно.

Герцог гневно рассмеялся, узнав подробности. Очень аккуратная в денежных расчетах герцогиня-мать была возмущена, когда ей пришлось во второй раз заплатить за ландо, но еще большее возмущение вызвала мысль, что она спокойно ездила в нем мимо фабриканта, столь часто покорно просившего Паль-мера об уплате долга.

Вся резиденция негодовала, все желали Пальмеру тюрьмы и виселицы, но такие хищные птицы обычно не попадают в силки.

Клодина узнала обо всем от горничной, но это почти не возбудило в ней интереса. Она думала только о том, как решится ее судьба в наступающем дне. Известие о здоровье герцогини не было тревожным: она проспала несколько часов, но пока не выразила желания видеть подругу.

Клодина стояла у окна, глядя на серое ноябрьское небо. Снег шел, не переставая, все было так мрачно, так мертво, что сердце сжималось от тоски. Вдруг лицо девушки вспыхнуло: во двор въехала карета и остановилась у подъезда флигеля, в котором жила герцогиня.

Комната Клодины находилась в среднем здании, где были расположены парадные комнаты, так что она могла видеть, кто вышел из кареты.

Это был он – высокая фигура Лотаря исчезла за входной дверью. Он приехал, чтобы сообщить ее высочеству свой ответ!

Невыносимое волнение переполнило душу Клодины, и она вынуждена была прислониться к стене возле окна. Зачем пустые надежды все еще смущали ее сердце? Каждое слово, услышанное ею от него с тех пор, как они впервые встретились в нейгаузском саду, когда она пришла сообщить Беате о находке воска, было оскорбительным и жестоким, резало ее сердце как острый нож. Повсюду, где мог, он выказывал недоверие и пренебрежение к ней. Он не любит ее, нет, нет!

Лишь однажды сердце забилось в нелепом наплыве счастья: в ту темную летнюю ночь, когда он приезжал посмотреть на ее окно. Но это сладкое мгновение было коротким и не повторялось более. Последовало быстрое отрезвление: это просто военная привычка – он осматривал, все ли в порядке и не грозит ли опасность чести его имени.

Клодина отошла от окна к столу, который был накрыт к завтраку. Она взяла маленький графинчик и, хотя не любила вина, налила себе немного, потому что чувствовала сильную слабость.

Легкий стук в дверь заставил ее поставить стакан, не отпив вина.

– Войдите, – сказала она так тихо, что невозможно было расслышать за дверью.

Фрейлина Катценштейн все же отворила дверь и с серьезным видом переступила порог, в руках у нее была коробка, завернутая в белую бумагу.

– Моя милая Герольд! – сердечно сказала она. – Ее высочество только что поручила мне передать вам это.

Она поставила коробку на стол и подошла ближе к Клодине.

– Герцогиня ожидает вас через полчаса, – она пожала руку девушки. – Извините, что не посижу у вас, но я не могу оставить больную.

– Как ее самочувствие? – произнесла Клодина дрожащими губами.

– Она сегодня не жалуется и говорит, что ей дышится легче и свободней, – сказала старая фрейлина, еще не отдышавшись от подъема по лестнице.

– Ах, вам и самой трудно, – рассеянно заметила Клодина, но Катценштейн уже выходила из двери.

Девушка не думала о коробке. Через полчаса она узнает, взял ли он ее кольцо, ей должны были сказать правду.

Она начала беспокойно ходить по комнате, хотя еле держалась на ногах.

Подойдя к окну, Клодина услышала крик стражи: «Вперед!» и герцог выехал на санях, за ним следовало еще двое саней – вероятно, он старался убежать от гнева и забот. Она тоже почувствовала потребность сойти вниз, в парк, чтобы освежиться на морозном воздухе, утомиться до здоровой усталости, которая поможет найти сон и забытье.

Машинально она остановилась перед коробкой, присланной герцогиней. Это был, вероятно, подарок из путешествия: высокопоставленная женщина никогда не забывала о приятных сувенирах для своих приближенных.

Клодина приподняла бумагу – скоро надо будет пойти вниз и поблагодарить, но ведь нужно знать, за что. В обитой голубым шелком шкатулке на дорогих кружевах лежала цветущая ветка мирта, на которую было надето ее обручальное кольцо.

Порывисто дыша, бледная, девушка вдруг очутилась на лестнице. Она пробежала коридор, но только перед комнатой герцогини почувствовала, что больше не в силах держаться на ногах. В приемной стояли доктор и старая фрейлина, которая указала на дверь, приложив палец к губам.

– Ее высочество уснула, – тихо сказала она.

Клодина как во сне вошла в так называемый рабочий кабинет герцогини. Это была маленькая комната со стенами из драгоценного дерева, покрытого резьбой. В ней стояли темные дубовые книжные шкафы, бюсты Гете, Шекспира и Байрона на высоких резных подставках, двери и окна обрамляли тяжелые драпри.

В этот серый день здесь было почти темно. Через одну из приподнятых портьер виднелся зимний сад, и в нем, освещенный лившимся сквозь стеклянные стены светом, был Лотарь.

Он стоял спиной к двери и, по-видимому, с интересом разглядывал куст желтых роз.

Клодина невольно отступила в тень высокого книжного шкафа, чтобы он не увидел ее; она не могла и не хотела встречаться с ним теперь. Чувствуя сильное сердцебиение, она вжалась в угол.

Девушка не хотела брать кольцо, которое казалось ей даром сострадания, – ведь он не взял его, чтобы не нарушить своего слова, и она не могла, не должна была принимать его назад.

Вдруг Клодина торопливо огляделась, нет ли возможности убежать, так как послышался жесткий голос принцессы Теклы.

– Ну, барон, – говорила она, – наконец-то вас можно увидеть. Знаете ли, я сердита на вас – вы до сих пор не появились у нас.

– Это не совсем справедливо, ваша светлость. У меня тут было много дел, и, кроме того, не принято наносить визиты в день своей свадьбы.

– День свадьбы? – со смехом воскликнула старуха. – Я нахожу, что вы выбрали странное время для шуток: герцогиня смертельно больна! Действительно, Лотарь, вы иногда очень странны. Разве вы не знаете, что герцогиня в любую минуту может умереть?

– Я, ваша светлость, очень далек от шуток. Я сам потрясен известием о пожелании герцогини, чтобы наше венчание состоялось сегодня, если, конечно, моя невеста согласится.

– Желаю счастья, барон! Но почему же вашей невесте не соглашаться? – насмешливо спросила принцесса. – Она так быстро согласилась на помолвку, за которой, конечно же, должно последовать и венчание. Впрочем, что за странный каприз со стороны ее высочества?

– Странный? Неужели так странно желание ее высочества увидеть, что счастье двух людей обеспечено, что они достигли пристани и избежали всех мелей и скал, которые угрожали им до свадьбы? Признаюсь, что не нахожу это странным и с благодарностью принимаю такой каприз.

– Вы раньше не нуждались в защите, Герольд. С каких это пор чувствуете вы себя таким слабым? Ведь вы сумели добиться моего согласия, когда я отказала вам в руке своей дочери? Давно ли вы стали бояться сильнейшего, скажем лучше, могущественнейшего, или…

– Я не боюсь честных врагов, – медленно сказал Лотарь, и каждое его слово звучало уничтожающе. – Ваша светлость, вероятно, знает из басни, что лев всегда великодушен. Его я не боюсь как противника, а боюсь змей, которые подползают, крадучись, и отравляют своим ядом невинных. Я не могу оградить свою будущую жену от злых наговоров, пока не обвенчаюсь с ней, потому что мне приходится бороться здесь неравным оружием. Несмотря на мою продолжительную жизнь при дворе, интриги чужды мне, я так же не в силах разобраться в них, как в шумерской клинописи, и боюсь, ваша светлость, что никогда не научусь этому, несмотря на самые блестящие примеры.

Принцесса сделала вид, что не поняла его, и продолжила прерванную речь.

– Или, – повторила она, – вы не будете уверены в верности своей невесты, пока она не будет связана клятвой?

– Ваша светлость, вы отчасти правы, – вежливо ответил он. – Я не боюсь за верность и постоянство моей невесты, но меня волнует, простит ли она мне, что я так дерзко стал на ее пути и почти насильственно вырвал ее согласие.

Старая принцесса сухо рассмеялась.

– Можно подумать, милый барон, что, если ваша невеста не простит вас, вы лишите себя жизни или сделаете еще что-либо ужасное.

– Лишить себя жизни? Нет! У меня есть дочь, которой она принадлежит, но я буду несчастным, одиноким человеком, ваша светлость, потому что я бесконечно люблю свою невесту.

Клодина вышла из-за шкафа. Она увидела принцессу в черной мантилье, и ей показалось, что пальма закачалась над головой. Лицо покраснело от неприятного изумления и пришлось схватиться за выточенную львиную голову, потому что голос ее светлости сказал с неописуемым презрением:

– Ваша любовь, барон, не гарантирует мне достоинств будущей мачехи моей внучки.

– Вероятно, – резко возразил он, – ваша светлость еще раз желает услышать от меня, что я требую права заниматься воспитанием Леони для себя одного. За то, как оно будет идти, я с радостью беру ответственность на себя. Та, которая станет матерью ребенка, в моих глазах благороднейшее существо в мире! Никогда ее мысли не сходили с пути, указанного честью и высокой нравственностью. Моя невеста из любви к больной подруге могла забыть, что тысячи завистливых и злобных языков осуждают и ложно объясняют ее поведение, – это еще более возвышает ее в моих глазах. Оставаться достойной уважения в свете, желающем уничтожить тебя, твердо держаться того, что считаешь своим долгом, зная, что все иначе трактуют твое поведение, исполнять добровольные обязанности, налагаемые дружбой, в которой все сомневаются, – для этого требуются необычайная душевная чистота и твердость духа – качества, которые я до сих пор напрасно…

– Лотарь! – воскликнула Клодина.

Стеклянный купол зашатался перед ее глазами, ей казалось, что пол уходит из-под ног, и в тот же миг она почувствовала себя в его объятиях.

– Клодина! – услышала девушка его голос.

– Не будь так резок, – прошептала она, – не будь так резок. Тяжело знать, что другие сердятся, если ты так счастлив…

Они были одни. Клодина смотрела на него своими прекрасными, блестящими от слез глазами.

– Молчи, – сказала она, закрывая ему рот своей рукой. – Молчи, Лотарь, сейчас не время предаваться счастью. Наверху царит смерть…

– Но ты не будешь противиться желанию умирающей? – неуверенно спросил он.

– Не буду.

– И мы поедем домой, в наш тихий Нейгауз, Клодина?

– Нет, о нет, – категорически возразила она. – Я не уйду от нее, так сильно страдавшей из-за меня, пока она жива. Я теперь ничего не боюсь, потому что знаю, что ты мне веришь и не сомневаешься во мне. Поезжай пока путешествовать, я еще раз даю тебе отпуск, и когда ты вернешься, когда мое сердце будет в состоянии снова радоваться, когда я буду считать себя вправе быть счастливой, – тогда я приду к тебе…

Глава 28

Вечером в комнатах герцогини состоялась свадьба. Об этом знали все в замке, от фрейлины до судомойки.

Все знали, что молодой муж уехал тотчас же после венчания, а фрау Клодина Герольд фон Нейгауз заняла место у постели больной.

Герцогиня была сегодня очень слаба. Она присутствовала при обряде венчания и сама дрожащими руками приколола вуаль к прекрасным белокурым волосам невесты. Его высочество, герцогиня-мать и фрау фон Катценштейн были свидетелями. Молодые простились в их присутствии. Рядом с Клодиной в ногах постели герцогини сидела маленькая принцесса, и у обеих были заплаканные глаза.

После венчания герцогине стало хуже, и доктор отправился к герцогу, чтобы подготовить его к неизбежному…

Наступила ночь. Облака разорвались, и звезды смотрели на покрытую снегом землю.

В комнате принцев свет ночника падал на головы спящих детей – они ничего не подозревали. Кроме них, никто не спал в эту ночь. Окна замка светились в темноте…

В приемной ходил взад-вперед герцог, иногда заглядывая в комнату своей супруги. Потом он услышал тихий голос:

– Адальберт, Клодина уехала?

Молодая женщина бесшумно пододвинулась к постели.

– Ты еще тут? – спросила больная.

– Оставь меня у себя, Элиза, – попросила Клодина. – Лотарь должен закончить разные дела, прежде чем я перееду в Нейгауз.

Герцогиня слабо улыбнулась.

– Ты ведь не умеешь лгать, я знаю, почему ты осталась. Бедное дитя! Какая грустная свадьба! Адальберт, – проговорила она с трудом, – здесь ли Елена?

Принцесса подошла и остановилась рядом с Клодиной.

– Подайте друг другу руки, – попросила герцогиня.

Принцесса Елена схватила руку Клодины.

– Простите меня, – сказала она и тихо заплакала.

– А теперь позовите Адальберта, – потребовала больная.

Он подошел, сел на край ее постели, и она ответила на его страстную мольбу о прощении горячим и безмолвным пожатием руки.

– Если бы я могла жить, чтобы утешить тебя, мой бедный друг! – прошептала она. – Я знаю, как тяжело отрекаться от чего-нибудь. Но они любят друг друга, а ты остаешься таким одиноким. Ах, если бы это было в моей власти, как бы ты был счастлив!

– Не говори так, – сказал он, – я буду несчастлив, если ты оставишь меня, моя Лизель.

– Скажи еще раз «моя Лизель», – попросила больная, взглянув на него, и в угасающих глазах ее снова вспыхнул огонь любви.

– Моя Лизель! – прошептал он дрожащим голосом.

– Ну иди, Адальберт, я хочу спать, я так устала. Поцелуй детей… Иди, – повторила она и задремала.

Клодина некоторое время наблюдала за ее спокойным сном. Лишь на минуту усталость смежила ей веки, лишь на минуту…

Она проснулась – герцогиня лежала со странным выражением покоя на лице. Клодина схватила ее руку и ужаснулась: рука была холодна.

– Элиза, Элиза! Открой глаза, проснись!

Герцогиня никого не слышала более.

Принцесса с рыданием опустилась на колени у изголовья кровати. Все пришли – герцог, доктор, фрейлина.

Было тихо, страшно тихо в роскошных покоях.

Потом все вышли, остались только герцог и Клодина.

Они сидели у постели умершей, а из окна доносился колокольный звон, возвещавший о том, что герцогиня заснула вечным сном. Оба самых дорогих для покойницы человека сидели у ее смертного ложа…

Глава 29

В саду Совиного дома цвел кустарник, и из черной весенней земли виднелись голубые, желтые и белые головки первых цветов.

Старый Гейнеман возился с розами, снимая с них солому и подвязывая к новым свежевыкрашенным подпоркам.

Солнце горячими лучами согревало старые развалины. Молодые зеленые листочки спешили развернуться…

Старик был сегодня вдвойне прилежен: он попросил на завтра отпуск, потому что собирался в Альтенштейн на свадьбу к внучке.

За чистыми блестящими стеклами виднелось лицо фрейлейн Линденмейер, которая разговаривала с маленькой Идой, укладывающей белье. Ида вернулась по просьбе Клодины, собиравшейся рано или поздно переехать в Нейгауз. Когда? Этого не знал никто. Барон все еще путешествовал, а его молодая жена носила глубокий траур по герцогине.

Сегодня она не понимала, что с ней происходит: с утра носилась по всему дому и ни на чем не могла сосредоточиться. Маленькое хозяйство брата было в идеальном порядке, но она еще раз проверила и расходную книгу, и небольшую домашнюю кассу. Все валилось у Клодины из рук: она не могла писать, не могла даже заставить себя играть на фортепиано, что обычно успокаивало ее и доставляло большое удовольствие. Наконец она решила, что лучше всего пойти погулять. Уже несколько дней она не видела Беаты и маленькой Леони… Может быть, Беата получила известие от Лотаря. Последнее его письмо было из Милана. Он и Клодина не переписывались – молодая женщина так захотела.

– Ведь мы можем потом все рассказать друг другу, – сказала она ему, – и это будет гораздо лучше, а как ты живешь, здоров ли и где находишься я буду знать от Беаты.

Поднявшись наверх, к Иоахиму, она простилась с ним.

– Куда ты? – спросил он.

– К Беате, Иоахим.

Он встал и с любовью посмотрел на нее.

– Скоро наступит время, когда ты совсем уйдешь, – грустно сказал он.

– Я кажусь себе изменницей при мысли, что оставлю вас.

– Моя дорогая, ты и представить себе не можешь, как я рад, зная, что ты счастлива наконец! Ты хочешь идти в Нейгауз одна?

– Я не боюсь, Иоахим.

Клодина шла быстрым шагом, легко и свободно, как будто сзади у нее выросли крылья.

Она смотрела на бегущий рядом ручей, собравший остаток снега, на мчавшиеся по небу облака, и веселье и сосредоточенность сменялись на ее лице. Охваченная каким-то странным настроением, она вдруг проговорила вполголоса: «А если он уже приехал?»

При входе в парк Нейгауза она остановилась: в ветвях липовой аллеи шумел ветер, дом был безмолвен.

На мгновение робость сковала ее. С бьющимся сердцем и раскрасневшимся лицом стояла она у столбов ворот, не решаясь войти в парк. Снова появилось предчувствие: «А что, если он здесь?»

Еще никто не видел ее – это хорошо! Клодина подумала, что ей следовало бы вернуться. Да, вернуться! И вдруг она отступила в сторону: по аллее мчался всадник. Девушка узнала его, несмотря на сгустившиеся сумерки, поняла, куда он едет, и невыразимое счастье охватило ее. Однако он ее не видел.

Но тут же послышалось тихое поскуливание: охотничья собака, бежавшая рядом с лошадью, узнала Клодину и кинулась к ней.

Лошадь тотчас же остановилась, всадник соскочил и заключил молодую женщину в объятия.

– Наконец-то! – сказал он. – Ты тут, спасибо!

Не в силах вымолвить ни слова, Клодина спрятала голову у него на груди. Когда они медленным шагом направились к дому, она наконец произнесла:

– Я почувствовала, что ты здесь. Когда ты приехал, Лотарь?

– Четверть часа назад, дорогая.

– Куда же ты ехал? – спросила она, и по лицу ее промелькнула лукавая улыбка, удивительно украшавшая ее.

– К тебе, Клодина, – просто ответил он.

Девушка улыбнулась ему.

– Теперь ты должен знать, Лотарь, что я всегда любила тебя. Благодарение Богу, что он направил твое сердце ко мне!

– Направил к тебе? – взволнованно повторил он. – Я полюбил тебя с того дня, как неожиданно встретил у герцогини-матери. Помнишь, ты пела «Фиалку» Моцарта?

– А потом «Если хочешь отдать мне свое сердце». О, помню ли я! Но, Лотарь, если ты уже тогда любил меня…

– Не спрашивай, Клодина, – остановил он ее. – Это мрачные годы, когда я страдал больше, чем могу выразить.

Она замолчала, крепче прижавшись к нему. Рядом с ней, с другой стороны, шла собака, а позади лошадь, которую Лотарь вел на поводу.

– Еще одно, – сказала она, взглянув в его взволнованное лицо. – Лотарь, если ты любил меня, то зачем делал мне больно своими колкостями, зачем унижал меня в моих собственных глазах, так что я приходила в отчаяние?

Он с улыбкой посмотрел на нее.

– Ах ты, глупышка! Потому, что сердце мое терзалось ревностью и страхом, потому что я страдал от любви к тебе, предвидел, что могло и должно было случиться. Я знал свет и его испорченность, знал, что клевета и низость нападут на тебя и втопчут в грязь. А ты, упрямый ребенок, делала почти невозможным охранять тебя, наконец, потому что ты не хотела меня понять… Но все это в прошлом. Теперь ты моя, и я могу защищать тебя, слава Богу!

– Слава Богу! – как эхо, тихо повторила она.

Лошадь сама пошла в конюшню. Они поднялись по лестнице, и барон Герольд отворил дверь.

– Входи в свой дом, Клодина, – взволнованно сказал он. – Мы будем жить в нем, а не там, в свете, если ты согласна.

Клодина улыбнулась сквозь слезы.

– Согласна ли я? Неужели ты до сих пор не доверяешь мне? Я ничего другого и не желаю.

Глава 30

Прошло три года.

В кабинете Иоахима сидела фрау Беата и беседовала со своим мужем.

– Где Эльза? – спросил он.

– Дорогой, ты становишься все рассеянней. Где же ей быть, как не в Нейгаузе? Она не может жить без своей тети Клодины и упрашивала меня до тех пор, пока я не отправила ее туда с Гейнеманом. Так прекрасно в нейгаузской детской, и нет никого лучше тети Клодины! Впрочем, она должна скоро вернуться… Ты читал сегодняшнюю газету? Нет? Ну так ты много потерял: во-первых, там сообщается, что слухи о браке между его высочеством и принцессой Еленой все более и более подтверждаются. Я нахожу это правильным, потому что у маленькой принцессы, несмотря на ее взбалмошный характер, сердце доброе. Она так трогательно ухаживала за герцогиней в Каннах! В последние ее дни она ни на минуту не выходила из покоев. И она всегда оказывает Клодине много внимания, видно, ей хочется загладить вину. Конечно, я уверена, что это будет брак не по любви, потому что она еще не забыла Лотаря, а выходит за герцога, потому что считает это своим долгом, так же, как и он…

– Я согласен, – сказал Иоахим, – что очень грустно жить без любящих женских глаз и нежной руки. – Он поцеловал руку жены.

Фрау Беата рассмеялась – это был тот серебристый смех, что некогда околдовал его. Он не понимал теперь, как мог прежде называть Беату, по-детски искреннюю и добрую, «варварской женщиной». Он даже однажды признался ей в этом, а она в ответ расхохоталась и сказала:

– Я чувствовала себя пригодной исключительно для хозяйства, а ты так высокомерно смотрел на меня, когда я уже любила тебя и твои стихи и жаждала прекрасного в этой прозаической жизни. Но никто не хотел верить мне, ведь я была одержима бесом хозяйствования, была очень скучна и чрезмерно строга…

Беата немного помолчала.

– Но слушай дальше. – И она продолжила свой рассказ. – Еще там написано, что Лотарь купил Альтенштейн. Глубоко мыслящий журналист пишет: «Вероятно, барон Герольд желает со временем передать старое родовое поместье своему второму сыну, родившемуся несколько месяцев назад. Мы слышали, что пока там будет жить Иоахим Герольд фон Альтенштейн». Как «догадливы» люди! Мы ведь не сделаем этого? Иоахим, не увози меня из Совиного дома – я слишком счастлива здесь.

– Да, да, – поспешно сказал он, – мы останемся, Беата, для нас вполне достаточно места, а с тех пор как все перестроили, здесь так тихо и мирно… Надеюсь, что Нейгаузам не придет в голову потребовать этого от нас.

– О, конечно нет! Они думают только о себе, – улыбнулась Беата. – Но я не в упрек им говорю это – мы ведь делаем то же самое. Знаешь ли ты, дорогой, что сегодня день нашей помолвки? Видишь, забыл! Два года назад, в это время, мы сидели у кроватки маленькой Эльзы и знали, что тяжелобольная девочка спасена: она спала крепким сном выздоравливающего. Мы шепотом говорили о духовной жизни, о смерти и бессмертии. Ты прочел мне стихи, написанные тобой на смерть жены, и пожаловался, что очень одинок с тех пор, как уехала Клодина, и что дитя лишено надзора…

– И тогда я спросил тебя, Беата…

– …И я сказала «да».

– И тогда же выяснилось, кто тайно выкупил мою библиотеку!

– Правда? – рассмеялась Беата. – Я уже тогда чувствовала опасное сострадание к самому непрактичному, самому беспомощному человеку на свете, к мечтателю… – Она поцеловала Иоахима и взяла ключи. – Мне еще надо сегодня навестить старую Линденмейер, – объяснила она свой уход. – Она звала меня, верно, сидит и вяжет детские чулочки. У Клодины их уже целый сундук.

Дверь отворилась, и в комнату вместе с Гейнеманом вошла девочка, радостно бросившаяся на шею Беате.

Беата остановилась на пороге и обняла ребенка.

– Шалунья! – сказала она с материнской гордостью, обхватив ладонями розовое личико. – Хорошо было у тети Клодины, дочка? Как вы играли? А дядя Лотарь был дома?

– Да! Но дядя Лотарь сердился и тетя Клодина тоже, – сказала девочка и озабоченно взглянула на Гейнемана.

Старик снял свою шапку, обсыпанную снегом, и встряхнул ее.

– Правда, Гейнеман? – робко попросила подтверждения Эльза.

Глаза старика приняли хитрое выражение.

– Господа ужасно спорили, – серьезно сказал он, глядя на фрау Беату, – даже при мне. Когда я вошел в комнату, чтобы одеть девочку, так как сани уже были поданы, барон говорил: «Клодина, ты наденешь новое платье, которое я тебе недавно подарил, и мы поедем в резиденцию на свадьбу его высочества. Я хочу проверить, могу ли я снова ревновать».

– Тогда, – перебила малютка, – тетя Клодина стала грустная и сказала: «Как хочешь, Лотарь».

– Верно, – подтвердил старик. – И началось: «Нет! Пусть будет, как ты хочешь!» – воскликнул барон Лотарь. – «Нет! Как ты сказал, Лотарь». – «Нет, пожалуй, ты права, Дина, что нам делать там, мы останемся дома». – «Но мне очень хочется, Лотарь!» – «Это мне уже известно, Дина, мы остаемся». – Так они спорили с четверть часа, наконец…

– Ну? – со смехом перебила Беата, – и кто же одержал верх?

– Госпожа… Да кто всегда одерживает верх, когда муж с женой ссорятся? – все с той же хитрой физиономией сказал Гейнеман. – Конечно, баронесса. Она кланяется вам и собирается в день свадьбы герцога заехать с бароном на чашку чая и повспоминать прошлое.

Примечания

1

Легкая мягкая шелковая или полотняного переплетения ткань. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Фактор – комиссионер, исполнитель частных поручений; посредник.

3

Здесь: комната, где собирается прислуга в свободное время.

4

Старинная женская длинная накидка без рукавов.

5

Советник от дворян уезда.

6

Здесь: срочная почта, доставлявшая письма специальными нарочными, сменявшими друг друга в пути.

7

Языческая богиня в сказках Г.-Х. Андерсена.

8

Богатый торговый дом, монополист, кредитовавший императоров.

9

Добродушные домовые в мифологии Северной Европы.

10

Здесь: унизиться.

11

Согласно Священному Писанию, накануне наиболее значимого события Бог посылает особую весть, от приятия или неприятия которой зависит судьба человека.

12

Йозеф Виктор Шеффель (1826–1886) – немецкий поэт и романист. (Здесь и далее примеч. ред.)

13

В греко-римской культуре колесница является средством передвижения бога Солнца.

14

Водонепроницаемый плащ.

15

Ароматическая трава, родственная валериане.

Content

Евгения Марлитт
Дама с рубинами. Совиный дом

Дама с рубинами

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Совиный дом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания