Ольга Марковна Гурьян

Волшебная игла

Бабушка — волшебные палочки

Одна девочка поехала погостить к бабушке в далекий северный городок. Она приехала вечером. Бабушка ее хорошо приняла, накормила и спать уложила. С вечера девочка ничего особенного не заметила. А на другой день она увидела, что ее бабушка — волшебница.

Утром, как только девочка проснулась и чуть приоткрыла глаза, она увидела, что бабушка неслышно скользит по комнате в мохнатых туфлях на толстых-претолстых подметках. И бабушка на этих толстых подметках легко повертывается и кружится от стенки к стенке по всей комнате. А в руках у нее волшебная палочка, длинная, точеная, с султанчиком из пестрых перьев.

Бабушка прикоснулась волшебной палочкой к комоду, и из зеркала выпрыгнул солнечный зайчик и скакнул на потолок. Она тронула палочкой шкаф с посудой, и маленькие радуги заплясали на изразцах печи. Она взмахнула палочкой, и тысяча тысяч солнечных пылинок завертелись столбиком. Бабушка всё скорей взмахивала палочкой, и всё скорей прыгал зайчик и кружились солнечные пылинки. И всё время стоял стеклянный звон, и чашки подпрыгивали на своих блюдцах и звенели каждая на свой лад: «Диги-дон! Дзень-дзень!»

Вдруг бабушка остановилась и повесила палочку на гвоздик. Тотчас чашки споткнулись и замерли. Солнечный зайчик скользнул по стене и спрятался в норку под полом. Солнечные пылинки улетели в окно.

Это было первое, утреннее волшебство.

Когда девочка днем вошла в кухню, она снова увидела, как бабушка неслышно скользит от печки к столу, от стола к полкам, всё скорей и скорей. На этот раз у нее в руках были две волшебные палочки, обе толстые, белые, с круглыми ложками на концах. Одной палочкой бабушка снимала пену с кипящего супа, а другой месила тесто для оладий. И палочки взлетали вверх, прыгали в горшок с солью, ныряли в банку с мукой, а бабушка на лету подхватывала их и ни разу не ошиблась, и суповая ложка каждый раз попадала в кастрюлю с супом, а тестяная — в миску с тестом, и оладьи дружно подскакивали на сковородке, перевертываясь на лету. А на полках звенели медные кастрюли, и тяжелый пестик бился о стенки своей ступки и гудел: «Бум-бирри!»

Но тут бабушка положила обе палочки в опустевшую миску, прикрыла их чистым полотенцем, и волшебство кончилось, а начался обед.

После обеда бабушка вынула из угла березовый посошок и сказала:

— Я через полчаса вернусь.

Девочка сразу поняла, что это был не простой посошок, а семимильная волшебная палочка. Потому что, как быстро она ни подбежала к окну, как ни вертела головой во все стороны, бабушки нигде уже не было видно — ни среди снежных сугробов, ни на узкой тропинке, ведущей в гору меж низеньких домиков. Бабушка исчезла с семимильной скоростью.

А через полчаса она вдруг вошла в сени, отряхнула веничком снег с валенок и поставила волшебную палочку в угол. И это волшебство тоже кончилось, и бабушка никуда уже не исчезала весь вечер. Но зато пять сверкающих стальных палочек гоняли по всей комнате клубок пестрой шерсти, а он снова подкатывался под бабушкино кресло и всё таял и таял — и вдруг вильнул хвостиком, и клубка не стало, а у бабушки на коленях лежали варежки для девочки.

Волшебные палочки водились по всему дому — на всех полках, во всех коробках, шкатулках, ящичках, во всех углах и на всех гвоздиках. Правда, нельзя было узнать, волшебная это палочка или простая, пока бабушка не брала ее в руки. И тогда палочка обязательно оказывалась волшебной.

Один раз девочка сама решила поволшебничать. Когда бабушка вышла из кухни, она схватила волшебные кухонные палочки. Но тестяная ударила ее по лбу и запачкала тестом, а суповая упала в миску с оладьями, и миска разлетелась на мелкие куски. А потом девочка с утренней палочкой в руках облазила всю комнату, искала норку солнечного зайчика, но ничего не нашла и только сломала два перышка на султанчике.

Тогда она поняла, что хотя палочки и волшебные, но есть, видно, у бабушки еще другое волшебство, поважней, и в нем весь секрет. И очень скоро она сообразила, что это волшебство прячется в печке.

Это было нетрудно сообразить, потому что бабушка всё позволяла ей трогать, кроме печки: пожалуйста, лазай сколько хочешь по всем коробочкам, шкатулкам и ящичкам, шарь на полках и под столом, только не подходи к печке.

Девочка и не подходила к печке, но постаралась хоть издали в нее заглянуть. Когда бабушка открыла печную дверцу, чтобы подложить дров, девочка заглянула через бабушкино плечо. В лицо ей дохнуло жаром, и вдруг она увидела: в печке сидела волшебная птица!

Только одно мгновение видела ее девочка, но она заметила золотые искры, венком взлетающие над тонкой головкой, и дымчатый прозрачный хохолок, струящийся ввысь, и голубые легкие перья на спинке, и ярко-желтые завитки широких крыльев, и мелкие блестящие красные перышки на грудке. И от этой сверкающей, взлетающей, бьющейся в тесной печи птицы исходил такой ослепляющий жар, что девочка зажмурилась, а бабушка вскочила, захлопнула дверцу и проворчала:

— Сколько раз тебе говорить!

Немного погодя бабушке зачем-то понадобилось уйти. Она крикнула:

— Последи, внученька, за кастрюльками! — и исчезла.

Было очень тихо. Суп булькал в горшке. Оладьи ворковали на сковородке. Печная дверца была закрыта, но за ней что-то чуть слышно потрескивало.

Не выдержала девочка, приоткрыла дверцу. В печке несколько угольков чуть-чуть мерцают.

— Гули-гули, — шепчет девочка, — цып-цып!

А птицы нет.

Догадалась девочка и сунула в печку несколько полешков. Стала она на колени, дует изо всей силы:

— Цып-цып, гули-гули!

Вдруг как занялись полешки жарким огнем, как запылала печка, как закрутилось пламя, золотые искры в трубу летят. Загудело, засияло, прилетела волшебная птица.

Смотрит девочка, как зачарованная. Вот она, птица! Это ее перышки пламенными вихрями вздымаются, это ее хохолок дымчатыми струями свивается, это ее головка золотыми искрами блещет, ее красные ножки угольки скребут.

— Прекрасная птица, — взмолилась девочка, — научи меня владеть волшебными палочками! Шить, и стирать, и комнату убирать.

А птица будто не слышит.

Треск в печи всё тише. Голубые перышки поникли, желтые погасли, красные белой золой подернулись. А на белой золе черные узоры, будто на бумаге буквы. Написала их птица ножкой на угольках. А девочка их прочесть не умеет.

— Птица! — крикнула девочка. Но птица уже исчезла.

А в кухне появилась бабушка.

— Ай, — говорит бабушка, — хорошо! Ай, отлично! Вот так хозяйка! Суп чуть не весь выкипел, оладьи сгорели.

А девочка плачет.

— Ну, не плачь, — говорит бабушка, — супу нам на сегодня хватит. Оладушки на сковородке сгорели, а в миске еще теплые есть.

Притянула она девочку к себе, посадила рядышком и по голове гладит.

Тут девочка ей всё рассказала. Как ей скучно было, потому что всю работу бабушкины палочки делали, как она волшебную птицу позвала и как птица улетела, оставила на белой золе черное письмо, а девочка его прочесть не умеет.

— Ладно, — говорит бабушка. — Птицыно письмо мы сейчас прочтем.

Открыла она дверцу, смотрит девочка в угольки, и всё ей понятно. А что не поймет, бабушка объясняет. Читает девочка буквы, а бабушка кочергой угольки повертывает. Одну сказку прочтут, другая начинается. Как шить, и стирать, и комнату убирать. Всё, что девочкам самим делать хочется.

А для девочек, у которых нет бабушки-волшебницы, я эти сказки собрала. Списала их с золотых перьев жар-птицы, с красных угольков, с белой золы, чтобы все девочки узнали то, что им знать хочется: как шить, и стирать, и комнату убирать.

Сто карликов

В комнате был ужасный беспорядок. На всем свете, наверно, не было второй такой беспорядочной комнаты.

По утрам, когда все убегали, кто на работу, кто в школу, девочка сейчас же принималась за уборку. Целый день она всё убирала и убирала. Она не успевала ни помыться, ни поесть, ни погулять. Она убирала, убирала, убирала, а к вечеру в комнате был еще больший беспорядок. Даже руки опускались.

На полу было столько мусора, что девочка прежде всего бралась за метлу. Она выметала мусор изо всех углов и при этом думала: «Ведь бывают же в сказках такие счастливые девочки! Стоит им взяться за метлу — и сейчас же появляются сто карликов, и в одну минуточку вся комната прибрана и всё сверкает от чистоты. Я тоже, как девочка в сказке, стараюсь изо всех сил, но ни один карлик мне не поможет».

Тут она успевала домести до середины комнаты и вдруг замечала, что скатерть полна крошек. Она сметала со стола крошки, чтобы заодно подмести, но мешала грязная посуда. Она начинала мыть посуду, но посуда не мылась холодной водой. Она начинала растапливать печку, но от этого на пол сыпалась зола. Тогда она снова хваталась за метлу, чтобы замести золу, но тут печка начинала дымить, потому что на конфорке ничего не стояло. Тогда она хваталась за чайник, чтобы поставить его на конфорку. Но от спешки она цеплялась за угол одеяла, который свисал с кровати, падала и разливала воду из чайника. Тогда она начинала стелить постель, но пачкала простыни сажей с грязных рук. Тогда она бежала мыть руки, но не могла найти мыла. И она искала мыло до тех пор, пока уже некогда было убирать, потому что наступал вечер.

Да, найти что-нибудь в этой комнате было не легко. Стоило положить куда-нибудь какую-нибудь вещь — и она сразу исчезала. Но зато вечно попадались всякие вещи, которые никто не приносил в комнату: какие-то тряпочки, перышки, соломинки, обрывки веревок, кусочки проволоки.

Один раз девочка нашла совсем смешную проволочку. Она была тоненькая, как волосок, и так странно согнута, будто кукольная оправа для очков. Девочка повертела эти очки в руках и приложила их к носу. И, как это ни странно, очки пришлись ей в самый раз: перекладина очков легла на переносицу девочки, а оглобли скользнули ей за уши. И эти очки ничуть не мешали девочке смотреть и были такие легкие, что она сразу забыла про них. И вдруг она увидела, что дверь медленно начинает открываться.

Дверь открывалась так медленно-медленно, что, наверно, целая вечность прошла, пока она чуть-чуть приоткрылась. И тут девочка увидела необыкновенное, удивительное зрелище. В комнату входили сто карликов.

Они были ростом с самую маленькую куколку и очень красиво одеты. Шли они ряд за рядом, по четыре в ряд, и у каждого в руках была метла, или совочек, или щеточка. Некоторые несли на голове кувшины, тазы или аккуратно сложенные пыльные тряпочки. Не было никакого сомнения — мечта девочки исполнилась. В награду за то, что она всегда так старалась, сто карликов пришли убирать комнату.

Чтобы не мешать им, девочка поскорей забралась в угол дивана и притворилась спящей. Но она только чуть-чуть зажмурила глаза, так что ей сквозь очки всё очень хорошо было видно.

Карлики сложили в кучку посреди комнаты все тазы, кувшины и тряпочки, а те, у кого было две метлы или связка веников, роздали остальным эти веники и метлы, и все сто карликов начали подметать комнату. При этом они изящно приплясывали и выделывали своими метлами причудливые движения. В одно мгновение они подмели весь пол и собрали мусор в большую кучу. Конечно, она была большая сравнительно с их ростом; самой девочке ничего бы не стоило собрать ее на совок и вынести. Карлики тоже достали свои крохотные совочки и щеточки, и каждый из них набрал полный совочек и потащил его в сторону. Но тут некоторые наткнулись на девочкин башмак или споткнулись о кубики, которые валялись посреди комнаты, или зацепились за одеяло. И они все попадали и снова рассыпали мусор по всей комнате.

Тогда они собрались стайкой и стали совещаться. Девочка не могла разобрать, что они говорят, такие тоненькие у них были голоса. Казалось, будто звенел комар. Но она видела, как они указывают на нее тоненькими пальцами и как будто жалуются и сердятся.

Тут они разделились на три стайки. Одни притащили крохотный домкрат и принялись поднимать башмак. Другие достали ломики, такие маленькие, будто булавки, и стали убирать ими кубики. По пять карликов наваливалось на один лом, а кубики чуть шевелились. Все остальные карлики взялись за одеяло, и этим пришлось всех трудней. Их даже не видно было под тяжелою тканью, только одеяло чуть двигалось, будто вода медленно струилась.

Наконец карликам удалось поднять башмак. Но он так смешно торчал кверху носом, что девочка не удержалась и фыркнула. Испуганные карлики выпустили башмак, он повернулся на каблуке и упал на сложенные кубики. Кубики рассыпались и покатились на одеяло. А одеяло захлестнуло карликов, словно громадная сеть, и они все забарахтались и попадали и не могли встать. Тут девочке стало ужасно стыдно. Она вскочила и бросилась на помощь. Но она так быстро вспрыгнула, что очки свалились у нее с носа. И моментально всё исчезло — и карлики, и щетки, и тазы, и ломики, и даже домкрат.

Девочка протерла глаза, но всё равно ничего не увидела, кроме своей беспорядочной комнаты, одеяла на полу и рассыпанной кучи кубиков. А ста карликов не было видно. Она стала искать очки, но и очки не находились. И тут она села прямо на пол, обхватила руками коленки и горько заплакала.

— Вот, — плакала она, — наверно, эти карлики всю жизнь мне помогали, но только я их не видела, потому что у меня не было волшебных очков. А теперь я их никогда уже не увижу. В сказках всегда бывает так, что если подглядишь за карликами, они навсегда уходят из этого дома.

Вдруг у нее как зачешется ухо и что-то зазвенит тоненько, словно комар. И она в самом ухе услышала голосок:

— Не плачь, девочка!

— Ай, кто это? — спросила она.

Комариный голосок ответил:

— Пожалуйста, помолчи. Я от твоего громкого голоса чуть не свалился на пол. Я сотый карлик. Все мои братцы уже ушли, и я тоже тороплюсь догнать их. Ты сама виновата, что мы так мало помогали тебе. Ты сама могла бы нам немножко помочь. А ты за всё бралась шиворот-навыворот, не с того конца.

Тут голосок замолк, и у девочки зачесалась шея, а потом плечо, рука и наконец палец, которым она опиралась об пол. Это карлик благополучно спустился с нее и теперь, наверно, догонял своих братцев.

— Ладно, — сказала девочка. — Раз они больше не придут, придется мне ни на кого не рассчитывать и убрать самой, — и она взялась за метлу.

Вдруг у самого порога что-то как зазвенит, будто разом запищало сто комариков. Только это были не комарики. Это сто карликов все разом закричали:

— Шиворот-навыворот, не с того конца!

Тут дверь тихонько закрылась, будто ее легкий ветер-сквознячок затворил, и стало тихо.

— Ладно, — сказала девочка. — Я всегда с самого начала брала метлу, а в самом конце, если успею, умывалась. Попробую-ка я начать с этого конца.

И она прежде всего аккуратно оделась, умылась и причесалась. И сразу в комнате стало меньше беспорядка, потому что башмаки и чулки и платьице — всё было надето, а не валялось как попало.

Теперь, когда у нее были чистые руки, она застелила постель.

Потом она налила воды в чайник и поставила его на конфорку. Так как постель была застлана, а башмаки надеты, она ни обо что не стукнулась и воду не разлила. Так как чайник стоял на конфорке, печка не дымила. Так как вода грелась, а ей пока было нечего делать, девочка стерла повсюду пыль. И тут нечаянно нашлись все вещи, которые она потеряла за последние полгода. Пока она стирала пыль, поспел чайник. Перемыв посуду, она стала подметать. А чтобы не напылить, она повязала щетку влажной тряпкой.

Не прошло и часа, как комната была прибрана и сверкала, словно стеклянная. А времени до вечера оставалось еще многое множество.

Карликов девочка больше никогда не видела. Это следовало ожидать. Так всегда бывает в сказках. Но самое интересное, что она совсем забыла про них. Потому что с осени она пошла в школу и теперь учится арифметике и ни в какие сказки ни капельки не верит.

Китайский башмачок

Жила-была одна девочка. Она дома ходила в красных тапочках. Тапочки эти были красивые, только у них подметки были тонкие, и оттого у девочки мерзли ноги. Она, как приходила домой из школы, садилась на диван, поджавши под себя ноги, — так она согревала их. Девочка сидела на диване, читала книжки и рассматривала картинки. У ее дедушки было много книжек с картинками.

Вот один раз девочка рассматривала книжку, а в этой книжке были нарисованы разные китаянки. Вначале были нарисованы богатые китаянки. У них были блестящие прически, а в прически были воткнуты очень интересные шпильки — с шариками, птичками и колокольчиками. Но эти китаянки не понравились девочке, потому что у них были очень некрасивые ноги, вроде култышек. А дальше были нарисованы обыкновенные китаянки. Эти были одеты попроще, но зато у них были замечательные башмачки, пестренькие, на толстой-претолстой подошве. Будто не одна подошва, а целых пять или, может быть, даже восемь. Особенно красивые башмачки были у одной пожилой китаянки. Девочка от них глаз не могла отвести.

— Вот, — сказала она, — чему-чему, а этим башмачкам я завидую.

— Фу, — сказала китаянка по-китайски, — фу, как гад-ко!

— Что гадко? — удивилась девочка.

— Завидовать, — ответила китаянка по-китайски. — Нет хуже, когда у кого глаза завистливые! Я таких завистников о-чень не люблю, о-чень-чень!

И китаянка перекосила от отвращения глаза, села на страницу и замахала руками.

— Я с такими завистливыми, — прошипела она по-китайски, — не могу в одной комнате находиться.

И — раз, два! — выскочила из комнаты. При этом она так торопилась, что потеряла башмачок. И он остался лежать посреди комнаты, а самой китаянки и след простыл.

Девочка испугалась. Она очень хорошо знала, что дедушка не любит, когда она берет его книжки без спросу. Девочка так испугалась, что ей даже жарко стало, хотя она и была в красных тапочках на тонкой подметке.

Вот девочка стала думать, как горю помочь. И прежде всего она решила хотя бы башмачок положить обратно на место, на страницу. Она вскочила с дивана, схватила башмачок… но башмачок в руках у девочки рассыпался на части.

Дело в том, что эта книга была очень старая и башмачок нарисовали, может быть, сто лет тому назад. Его нельзя было так неосторожно хватать, а нужно было с ним вежливо обращаться. А так все нитки от дряхлости порвались, все восемь подметок отскочили и сам башмачок развалился на две половинки.

Девочка все-таки попробовала уложить его на страницу, но башмачок всё время рассыпался. Тогда она поняла, что, хочешь не хочешь, придется его починить, иначе он на свое нарисованное место не ляжет.

Вот девочка собрала все части башмачка. Она сшила обе верхние половинки. Потом сшила обе половинки подкладки. А потом она сложила верх с подкладкой, так что швы пришлись в середку и их ни снаружи, ни изнутри не было видно. По верхнему краю она обшила ленточкой. Эта ленточка тоже отвалилась, когда башмачок рассыпался, а теперь лежала рядом на полу. А нижний край верха и подкладки девочка пока что сметала на живую нитку. А потом она взялась за подметки.

Вот чудные оказались подметки! Они были сделаны не из кожи, и не из войлока, и не из соломы, и не из дерева. Они были сделаны из самой обыкновенной бумаги. Видно, эту бумагу сложили в много-много слоев, а потом поставили на нее ногу и обвели карандашом и вырезали. А по краю обшили кантиком из материи, чтобы все бумажки держались вместе. И так были сделаны все восемь подметок. И каждую еще для крепости несколько раз прошили толстыми нитками.

Девочка сложила все подметки одну на другую, а сверху положила башмачок и проколола его изнутри, так что иголка вышла наружу сквозь восьмую подметку.

— Не ко-ли! — сказала китаянка по-китайски.

Девочка глянула уголком глаза и увидела, что китаянка стоит поодаль, а подойти боится, — верно, не хочет опять в книжку, на свою картинку.

Девочка очень обрадовалась, что китаянка вернулась, но и виду не подала. Сидит и тянет нитку.

— Не коли зря! — закричала китаянка по-китайски. — Ты так всю бумагу разлохматишь. Надо сперва наметить дырочки карандашом на равном расстоянии, а потом пробить их гвоздиком или шильцем, а потом в готовые дырочки нитки тянуть.

— Я и тяну в готовые дырочки, — сказала девочка. — Здесь остались дырочки от старой нитки. — А сама на китаянку даже не смотрит, чтобы не испугать ее. А китаянка всё ближе подходит.

— Ты не такой ниткой шьешь! — кричит она. — Нитку надо потереть об огарочек свечи. Тогда она гладкая будет и крепкая и сама сквозь дырочку скользнет.

А девочка даже не смотрит на китаянку.

— Ты не таким швом шьешь! Твой шов сразу перетрется. Ты выпусти иглу в дырочку и опять в ту же дырочку сунь обратно, только не вытягивай всю нитку, а оставь петельку, чтоб до следующей дырочки хватило. А потом высунь иглу сквозь следующую дырочку и сквозь петлю и опять обратно в дырочку сунь и петлю оставить не забудь. Этот шов прочный и красивый и называется тамбурный.

Пока китаянка так говорила, она совсем близко подошла, и девочка могла бы ее схватить и сунуть обратно в книжку. Но она побоялась, что китаянка рассыплется от древности, как башмачок, и решила обращаться с ней вежливо. Она дошила башмачок и поставила его рядом с книжкой.

— Пожалуйста, примерьте, — сказала она.

— Нет-ни-за-что! — сказала китаянка. — Когда я сяду на страницу и надену башмачок, ты захлопнешь книгу, и я опять стану картинкой.

Тут девочка тоже рассердилась, что китаянка все ее хитрости поняла. И она попробовала по-новому схитрить.

— Ладно! — сказала она. — Не хотите надевать башмачок — не надо. Я его себе возьму. А вы так и будете ходить необутой.

— За-ви-стли-вые гла-за! — прошипела китаянка. — Тебе один башмачок ни к чему. Сшей себе пару, тогда и носи.

Она обула башмачок, а на страницу не села, рядом вертится. А девочка говорит:

— Подумаешь, трудно! Я теперь таких башмачков сколько хочешь могу сшить!

Достала она пеструю тряпочку для верха, гладкую для подкладки. Принесла стопку старых газет, поставила на них ногу, карандашом обводит, мерку снимает, а сама говорит нарочно погромче:

— Башмаки-то я сделаю. А там на картинке еще много хороших вещей осталось. Там чашечка с горячим чаем, от него пар идет. Надо выпить, пока не остыл. Там мисочка фарфоровая с рисовой кашей, и в нее палочки воткнуты. Вот я сейчас этими палочками соберу рис по зернышку и съем. Там подушки лежат вышитые, наверно мягкие. Вот я сейчас…

Да как повернется! А китаянка испугалась. Шмыгнула скорей на страницу, села на подушки. Одной рукой взяла чашечку, другой — мисочку, как раньше было нарисовано.

Тут девочка сказала:

— Да вы не бойтесь, — не стану я ваш чай пить! Ему, наверное, сто лет. Я себе сейчас свой свежий заварю.

И захлопнула книжку.

Эту книжку она поскорее положила на место и подумала: «Больше никогда не буду брать без спросу книги». А потом она поставила на плиту чайник и села шить башмачки.

Морозишна

Одна девочка пошла зимой в лес гулять. Шла, шла и заблудилась. Стала она аукать — никто не откликается. Стала она дорогу искать — никак не найдет. Все деревья инеем сверкают, все кусты снегом запорошены. Все будто разные, повыше, пониже, а под снежным убором так похожи, что не поймет девочка, где впервые проходит, а где который раз плутает. Вот она из сил выбилась, замерзать стала, прислонилась к сосенке, к шершавой коре, кричит: «Помогите!» Вдруг вдалеке кто-то откликнулся. Она и пошла на голос.

Вышла она на полянку. Полянка чистенькая, будто горница прибранная, снегом словно ковром застлана, по краям стеной кусты растут. Кустики невысокие, ветки, сучки красноватые, гладкие, пышно снегом укутаны. А на кочке под кустом сидит девушка, такая белая да круглая, нос морковкой, шапка заячья, белый тулуп серебряным поясом туго подпоясан.

— Это ты мне откликалась? — спрашивает девочка.

— Я, — говорит девушка.

Так они и познакомились. Эта девушка оказалась деда Мороза дочка — Морозишна. Вот они сели рядком, Морозишна девочку обняла. Пригрелась девочка, стали они беседовать. Девочка про своего отца говорит, как он в дальних лесах злых врагов подстерегает и бьет. А Морозишна про деда Мороза рассказывает, как он тех злых врагов морозит и губит. Морозишна рассказывает, а сама всё ветками играет, перебирает их. Выберет ветку попушистей, всю в снегу, обломает и начнет снежную нитку тянуть, будто кудель прясть. Девочка, на это глядя, засмеялась.

— Что ты, — говорит, — снег прясть хочешь? Этого не бывает.

— Это не снег, — отвечает Морозишна, — это Морозовы овечки мимо шли, за колючки зацепились, ихняя шерсть на веточках и осталась.

Напряла Морозишна целый клубок шерсти, а девочка говорит:

— Ой, какие снежки, круглые да крепкие! — и давай в Морозишну снежками кидаться.

А Морозишна не рассердилась.

— Несмышленая ты, — говорит, — нашла чем играть! Это не снежки, это деда Мороза овечек шерстка, в нитку спряденная, в клубки скатанная.

Выбрала Морозишна пушистый клубок и на конце нитки петельку завязала. Потом отломила с куста суковатую веточку и сучки пообломала. Сучки хрустнули, в снег попадали, один сучок коротенький на конце ветки остался, а у Морозишны в руках ветка с крючком, будто те крючки, которыми вяжут, вязальные. Завязала она кончик нитки петлей, потом зацепила крючком нитку и протянула сквозь петлю, у нее вторая петелька образовалась. Она опять нитку подцепила, сквозь вторую петлю протянула, — получилась третья петля. И так, петля за петлей, длинную косичку связала.

Связала она косичку, какой длины ей надо было, и за второй ряд принялась. Накинула нитку на крючок, просунула крючок в последнюю петлю, зацепила нитку и новую петлю вытащила. Теперь у нее на крючке три нитки рядом лежат: от последней петли — раз, да нитка, которую накинула, — два, и от новой петли — три. Она снова нитку подхватила, протащила сквозь две петли. Теперь у нее на крючке всего одна петля. Подхватила она снова нитку, во вторую от конца косички петлю пропустила. Опять у нее на крючке рядком три нитки лежат.

Так она всё подхватывала да протаскивала, пока до конца всю косичку не обвязала. И тут она вязанье повернула и опять обратно пошла третьим рядом.

Вот она вяжет да вяжет, крючок — ветка красноватая — мелькает, нитка белая пушистая вьется, петля в петлю вплетается. Заморгала девочка глазами, прижалась к Морозишне.

— Ой, хорошо мне, тепло! Спать хочется. Прикрой меня твоим шарфом длинным да широким, теплым да мягким. Прикрой меня, укутай, я устала, спать хочу.

— Несмышленая, — говорит Морозишна, — нельзя в лесу спать, замерзнешь.

Стала она девочку тормошить да щипать. Вскочила девочка, глаза протерла, говорит:

— Подари мне, Морозишна, твой шарф. Я его отцу пошлю. Он теплый да мягкий, пусть моего отца греет.

— Несмышленая ты, — говорит Морозишна. — Не годится мой шарф твоему отцу. Сама ты видела — из снежной кудели я нитку пряла, из снежных клубков шарф вязала. Прикоснется человек к моему вязанью — оно снегом рассыплется, водой потечет.

— Неправда! — кричит девочка. — Злая ты, Морозишна, да жадная! Жалеешь своего вязанья для моего отца!

— Ладно, — говорит Морозишна, — не жалко мне. Бери мой шарф. Только скорей беги домой, нигде не присаживайся, не то не донести тебе этот шарф до дому. А как придешь домой, сама своему отцу шарф свяжи — твой и теплей и мягче будет.

Бежит девочка домой, шарф к груди прижимает, думает: «Ишь, хитрая Морозишна! Зачем мне другой шарф вязать? Я этот отцу пошлю. Вот он какой хороший!» И так ей тепло стало, разморило ее, спать захотелось. Присела девочка в сугроб, закуталась покрепче, а шарф колючим инеем застыл, царапает ей лицо и руки, не дает спать. Вскочила девочка.

«Злая Морозишна, — думает, — жалко ей своего вязанья, ишь какое колючее стало! А я его всё равно домой донесу».

Прибежала она домой, а дома тепло, печка топится. Подошла девочка к печке, а шарф у нее и растаял в руках, ручейком потек по полу. Заплакала девочка. И слезы-то льются, и шарф льется — весь пол в лужах.

Поплакала она, а потом лужи вытерла, села и подумала: «А ведь Морозишна правду сказала. Не годится ее шарф людям. Заснешь под ним — замерзнешь, дыхнешь на него — он инеем колется, в комнату внесешь — он ручьями течет. Видно, шерсткой дед-Морозовых овечек только кусты да травы прикрывать, чтобы они не погибли зимой. А моему отцу я сама шарф свяжу».

Девочка была способная. Она запомнила, как Морозишна петлю в петлю заплетала, вязанье вязала. Достала она клубок шерсти и крючок и связала хороший шарф, длинный да широкий, теплый да мягкий.

Этот шарф она послала своему отцу, чтоб он в мороз не мерз. А потом пошла в лес и крикнула:

— Спасибо, Морозишна!

Но никто не откликнулся.

Вот и вся сказка. А если эту сказку прочтут девочки понятливые и усердные, они тоже такие шарфы вязать научатся. Свяжут они эти шарфы и пошлют их отцу, и брату, и их товарищам — славным бойцам, чтоб они в мороз не мерзли и всех врагов побили.

Конь Лыска

Наступал Новый год. А одному мальчику было очень грустно. Он думал: «Теперь война, ни елки, ни игрушек не будет…» И он даже не позвал к себе ребят на праздник. Всё равно играть не во что: новых игрушек не будет, а из старых у него была только одна лошадка Лыска, без хвоста и без гривы.

Под Новый год этот мальчик лег спать пораньше — ведь играть было не во что. И, верно, он успел выспаться, потому что проснулся с первым ударом двенадцати часов.

Комнату слабо освещала синяя лампочка, часы отбивали удар за ударом, а старый конь Лыска качался на своих деревянных полозьях. Это мышка пробежала, хвостиком махнула, зацепила его и раскачала. Но с последним ударом часов Лыска вдруг спрыгнул с полозьев, ударил копытом и одним скачком очутился возле кровати мальчика.

— Садись на меня, своего верного коня, — заговорил Лыска человеческим голосом, — и поскачем к ребятам в гости.

— Никуда я не поскачу, — ответил мальчик и сел в кровати. — Новый год настал, я без подарков в гости не поеду. А дарить мне нечего.

— А ты сам сделай подарки, — предложил конь.

— Ах, не выдумывай, пожалуйста! — ответил мальчик. — Во-первых, я не умею делать игрушки, а во-вторых, не знаю, что бы такое сделать хорошее.

— А что бы тебе самому хотелось получить? — спросил конь.

— Конечно, игрушечных красноармейцев, — ответил мальчик.

— Ну, так сделаем ребятам в подарок игрушечных красноармейцев, — решил конь. — Садись на меня верхом, а то простудишься босиком по полу бегать.

Вот мальчик сел на коня, и они подскакали к столу. А на столе лежит кипа бумаги. А наверху на бумаге лежат три вырезанные фигурки. Это такие фигурки, что если их склеить, то получится игрушка-красноармеец.

Вдруг, откуда ни возьмись, появился острый карандаш и стал обводить фигурки. Он их обведет на одном листе бумаги — и тотчас лист взовьется, слетит с кипы и рядом на стол ляжет, а карандаш уже на другом листе новые фигурки обводит. И этот лист взовьется и рядом ляжет, а карандаш уже на новом листе чертит. Так он всю бумагу исчертил и исчез. Откуда ни возьмись, появились вместо карандаша ножницы и начали вырезать по нарисованному. Вырезанные фигурки легли на стол, а обрезки под стол свалились, и тут их метла сама в кучу смела, чтобы на Новый год в комнате беспорядка не было.

— Ну вот, — сказал конь, — полработы за тебя сделали. А склеить ты уже сам сможешь.

Взял мальчик ту фигурку, где голова нарисована, помазал клеем туловище, а голову и шею не стал мазать, и это он правильно сделал. Потом он взял вторую фигурку и приложил к помазанному краю, а конь вдруг как заржет:

— Бу-у-у!

И мальчик увидел, что у красноармейца носок сапога не в ту сторону смотрит, куда лицо. Пока клей не засох, мальчик скорей переделал правильно. Потом он перевернул фигурку и опять помазал клеем, только руку и ногу не стал мазать, и приложил третью фигурку. И вот бумажный красноармеец был готов. А чтобы он мог стоять, мальчик взял полоску картона, сделал в ней два прореза и просунул в эти прорезы зубчики бумаги, которые были внизу, на сапогах красноармейца. Эти зубчики он снизу загнул и подклеил.

Кисть с клеем так и летала с одной бумажки на другую, и не успел мальчик оглянуться, как уже весь стол был заставлен ровными рядами бумажных красноармейцев.

Тут вдруг раздался барабан, и красноармейцы замаршировали и погрузились в чемоданчик, с которым мальчик всегда ходил в детский сад. Чемоданчик захлопнулся, мальчик подхватил его и сунул подмышку, а конь затопал копытами, взвился в воздух и вместе с мальчиком очутился на улице.

На улице шел снег, но хотя мальчик был в одной рубашке, он ничуть не замерз. Потому что этот теплый мягкий снег ложился ему на плечи, будто мягкая вата, и в одну минуту одел мальчика с ног до головы, и он в своей сверкающей снежной шубе выглядел точь-в-точь как дед Мороз без бороды. А на коне Лыске выросли хвост и грива из сосулек. Такие нарядные и блестящие они прискакали в гости к Любимому товарищу мальчика.

Был уже первый час ночи, но Любимый товарищ сидел за столом и мастерил что-то.

— С Новым годом! — закричал наш мальчик. — Я тебе игрушечных красноармейцев привез!

— С Новым годом! — ответил Любимый товарищ. — А я тебе коняшек склеил. В подарок. А то твой Лыска вовсе старый стал. Да неужто это твой Лыска? Ай да грива! Ай да хвост!

— Это только по случаю Нового года, — скромно ответил Лыска. — К утру всё растает. Хорошо, что ты сделал новых лошадок. А как ты их делаешь?

Все трое подошли к столу, и мальчик увидел, что бумажных лошадок делают так же, как бумажных красноармейцев. Вырезают три части. К средней части, где голова и хвост, приклеивают две другие. А снизу делают подставку, только не с двумя прорезами, а с четырьмя.

— Если посадить красноармейца верхом на лошадь, он будет кавалеристом! — закричал в восторге наш мальчик.

И они принялись играть в пехоту и кавалерию.

Но в это время часы пробили половину первого, и конь Лыска заговорил:

— Скорей, скорей! Скоро ночь кончится, а мы еще должны навестить других ребят. Садитесь на меня верхом, поскачем дальше.

Любимый товарищ погрузил своих коней в портфель, сел на Лыску позади мальчика, и они поскакали дальше.

Был уже почти час ночи, когда они прискакали к мальчику по прозвищу «На-все-руки-мастер». Этот мальчик тоже не спал, а сидел за столом и мастерил что-то.

— С Новым годом! — закричал наш мальчик. — Я привез тебе в подарок игрушечных красноармейцев.

— С Новым годом! — закричал Любимый товарищ. — Я привез тебе в подарок бумажных лошадок.

— С Новым годом! — ответил На-все-руки-мастер. — А я мастерю вам в подарок пушки.

И тут они увидели, как мастерят игрушечные пушки.

Сперва На-все-руки-мастер вырезал лафет. На месте двух кружочков на выкройке он проколол дырочки. С двух сторон на месте небольших черточек он сделал ножницами надрезы. Потом он вырезал щит, проколол кружок и сделал надрезы на месте черточек. И под конец он вырезал дуло — просто широкую полоску бумаги.

Да, это было не так просто — собрать пушку. На-все-руки-мастер сложил лафет и вставил концы лафета с прорезами в прорезы щита. А щит он опустил вниз и загнул на нем концы лафета.

Потом он взял спичку, заострил ее с двух сторон и продел через дырочки в лафете, и на эту ось он надел колеса из кружочков пробки.

А дуло он свернул трубочкой и до половины вставил в кружок на щите. И получилась пушка.

Но тут часы пробили час. На-все-руки-мастер погрузил свои пушки в корзинку для завтрака, сел на Лыску позади Любимого товарища, и они поскакали к мальчику по прозвищу «Раз-два-и-готово».

Раз-два-и-готово не спал. Он сидел за столом и складывал бумажки.

Он складывал и вырезал их вот так, и планеры были раз-два — и готовы.

Раз-два-и-готово подарил каждому мальчику по планеру, и они уже хотели начать игру, но конь Лыска заржал:

— Пора, пора, светает! Пора домой!

Ребята скорей простились с Раз-два-и-готово, вскочили на коня Лыску и поскакали домой.

Сперва они завезли домой На-все-руки-мастера, потом Любимого товарища, и наконец наш мальчик тоже добрался до своей постели.

— Пора, пора, девятый час! — сказала мама. — Ты до каких же пор спать будешь? С Новым годом, мальчик! Ребята уже час тому назад прибежали и принесли тебе подарки — пушку, планер, бумажных лошадок и красноармейцев. А вот тебе от меня подарок — заводной самолет.

Она завела самолет, и он, жужжа, полетел по комнате. А мальчик улыбнулся в подушку. Он-то знал! Самолет, может быть, из магазина, а ребячьи игрушки он сам с товарищами ночью смастерил.

Вода-волшебница

Мыло лежало высоко на шкафу и смотрело на всех сверху вниз. Внизу на табуретке стоял таз с горячей водой и терпеливо ждал. А около табуретки на полу жались кучкой носовые платки, такие жалкие, замызганные, серенькие комочки.

— Слезай! — дребезжал таз. — Слеззай вниззз!

— Постирай нас, — шелестели платочки, — посстирай нассс!

Но мыло наверху дразнилось:

— Я с вами не вожусь, с грязнулями! Я два месяца на шкафу лежало. Я сухое, я хорошее. Не хочу в воду бултыхаться.

— Слезай! — не своим голосом зазвенел таз.

— Сами сюда лезьте, если я вам нужно! — дразнилось мыло.

От этого визга проснулся старый зонтик. Он вышел из своего угла и, постукивая единственной ногой, направился к шкафу. Тут он стал шарить своей старой кривой ручкой, но по слепоте еще дальше задвинул мыло, с горя махнул своей кисточкой и ушел восвояси, а носовые платочки заплакали.

Тогда заговорила вода. Она была чистая, ясная, горячая и говорила таким спокойным, ясным и чистым голосом, что все ее сразу послушались.

— Перестаньте плакать, маленькие грязнули, — сказала она, — и прыгайте в таз. Я вас сама постираю.

Тут мыло подвинулось ближе к краю и с любопытством посмотрело, что будет.

Маленькие платочки один за другим прыгали в таз и ныряли в ясную воду. А вода ласково обнимала их, разглаживала их складки, распрямляла морщинки. И бедные платки расправляли свои крылышки и лежали на воде словно большие бабочки. Так они лежали и отдыхали. Вдруг вода шепнула:

— Перемените меня. Я, кажется, стала совсем мутная.

— Вот, — закричало сверху мыло, — я же говорило, что вам без меня не обойтись! Теперь вы все перемазались, а толку никакого.

Но никто не обратил на него внимания.

Таз соскочил с табуретки и помчался на кухню вылить воду. А чайник сейчас же налил его доверху свежей горячей водой. Носовые платочки заметно ожили и подняли в чистой воде превеселую возню. Они крепко терли свои пятнышки, они сжимались и разжимались, чтобы вода проникла сквозь ткань. И что же? Ярко выступали пестрые каемочки, а пятнышки бледнели и исчезали. Исчезло совсем без следа большое пятно на том платке, которым девочка обмотала палец, когда порезала его ножиком. Совсем незаметным стало синее чернильное пятнышко. И маленькое пятнышко от ягодки клюквы стало совсем бледно-желтое, невидное.

— Вот чудеса! — сказал таз. — Первый раз в жизни вижу, чтобы такие пятна отмывались.

— Это потому, что их нельзя сразу мылить, — прошептала вода. — Мыло закрепляет краску, и пятна остаются. Перемените меня.

Тут мыло не выдержало. Как только переменили воду, оно прямо со шкафа бултыхнулось в таз. Оно умоляло:

— Давайте водиться! Возьмите меня в игру! Я больше не буду зазнаваться. Я буду хорошее.

Ну, конечно, его приняли. Тем более, что воду переменили третий раз и она не помнила обид.

Вот пошла игра! Мыло сейчас же намылило все платочки, и по воде пошли мыльные пузыри. А солнце заглянуло в окошко и заиграло радугой на пышной пене. А платочки терли уже не только пятнышки, а все свои одежки, и они стали белые и душистые, как яблоневый цвет. Тут они прополоскались и побежали сушиться.

Как услыхала зайчиха эту сказочку, сейчас же побежала в лес, постирала своим зайчатам хвостики.

Как увидала ворона белые заячьи хвостики, сейчас же полетела в лес, постирала своим воронятам нагруднички.

Такая эта сказка стиральная: кто прочтет, сейчас же стирать начнет.

Превращения одного лоскутка

В одной шкатулке жили-были разные лоскутки. Еще там жила всякая всячина: одноглазый-красноглазый рябой наперсток, мотки и катушки и старый гриб для штопки. Но больше всего было лоскутков.

Каждый день девочка доставала шкатулку. Шкатулка, щелкнув, растворялась, и лоскутки вываливались пестрой гурьбой. После этого они с девочкой играли.

Лоскутки всегда играли с девочкой в одну игру — в прятки. Один лоскуток спрячется за другими, и девочка его полчаса ищет, найти не может. Ну, а девочка с лоскутками играла в разные игры, каждый день в новую игру.

У них была игра в праздник. Девочка свяжет лоскутки друг с другом, будто они за ручку взялись и хоровод водят. А потом развесит их гирляндами по всей комнате, а сама под ними ходит и песни поет.

Еще была игра в радугу. Девочка их разложит на столе, по цветам подберет, а сама на них любуется. Будто она летит на самолете выше облаков, а под ней далеко внизу радуга, словно цветущий сад.

И еще была игра в прогулку. Девочка свернет лоскуток фунтиком и сверху узелком завяжет. Лоскуток будто кукла в широкой юбке. Они так по всему столу стоят-гуляют в саду.

Лоскутки любили играть с девочкой, потому что она была такая выдумщица и веселая.

Иногда случалось, что какой-нибудь лоскуток не возвращался с прогулки. И вообще домой не возвращался. Одноглазый-красноглазый тогда бубнил:

— А я знаю, где он! А он к крокодилу в пасть попал!

Но легкомысленные лоскутки катались с катушками вперегонки.

— А я знаю, где крокодил живет! В недрах шкатулки. Близко! — пугал одноглазый-красноглазый.

Но веселые лоскутки не слушали и не пугались ни капли.

* * *

Вот один раз случилось, что девочка убирала лоскутки после игры, а один лоскуток оставила на столе.

— Ты самый мой красивый лоскуточек, — сказала девочка и разгладила его пухлым пальчиком. — Я сделаю из тебя носовой платочек и пошлю папе в посылке.

Тут лоскуток так зачванился, что даже стал топорщиться. Но девочка опять разгладила его и сказала:

— Я тебя завтра утром сделаю. Ты одну ночку подожди, а потом станешь еще красивей.

Тут лоскуток так растопорщился, что девочке с большим трудом удалось сложить его и засунуть в шкатулку.

Как только лоскуток вернулся домой, любопытные братцы гурьбой кинулись к нему:

— А мы думали, тебя крокодил съел!

Но лоскуток оглядел их снисходительным взглядом, закинул один уголок на плечо, будто плащ, и сказал небрежно:

— Девочка считает, что я самый красивый лоскуток на свете. Она говорит, что мне не место в шкатулке и что я способен стать замечательным носовым платком. Я думаю завтра заняться этим превращением.

— Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? — подмигнув, посоветовал одноглазый-красноглазый.

— Ты прав! — согласился лоскуток и закинул свой плащ на другой манер. — Можно и сегодня ночью.

— А это не страшно? — шепнула маленькая розовая тряпочка. — Говорят, если лоскуток хочет стать платком, он попадает в пасть крокодилу.

— Молчи! — буркнул одноглазый-красноглазый. — С такой замарашкой, как ты, крокодил и водиться не станет. Он знается только с самыми красивыми лоскутками.

Но наш лоскуток сразу поник. Складки его плаща распустились и обвисли. Он пробормотал едва слышно:

— Ночь длинная… еще успеется…

— Конечно, конечно! — поспешно согласился одноглазый-красноглазый. — Все эти тряпочки тебе просто завидуют. Увидимся попозднее, когда они заснут. Я зайду за тобой в полночь.

* * *

Большие часы на стене комнаты пробили двенадцать раз, и двенадцать ровных ударов глухо отдались в глубине шкатулки, когда одноглазый-красноглазый явился за лоскутком. Лоскуток спал сладким сном, сам в себя закутавшись, будто в одеяло. Но тут он сразу проснулся и сел таким маленьким, несчастным комочком.

— Я боюсь! — прошептал он.

— Крокодил ждет, — шепотом ответил одноглазый-красноглазый. — Вставай, трусишка!

— Я не хочу! Оставь меня! — шептал, отмахиваясь, лоскуток.

— Вставай, трусишка! — зашептал одноглазый-красноглазый. — Сейчас же вставай! Я тебя за ухо поволоку!

И он схватил его за уголок. И тут они вдруг услышали тихий, но явственный треск.

* * *

У иглы был в шкатулке отдельный маленький домик. Он был сложен из черной бумаги, в нем было круглое окошко со ставней, и игла жила там со своими сестрами иголками.

Когда она услышала непривычный шум под окном, она подняла ставню и высунула свое золотое ушко. Но когда одноглазый-красноглазый так грубо схватил лоскуток за угол, она открыла обе створки своей двери и вышла из домика. Она была высокая, стройная и блестела, будто серебряный лунный луч. Игла увидела, как одноглазый-красноглазый толкает лоскуток, и бросилась к нему на помощь, но одноглазый-красноглазый подставил ей свои рябые латы, и игла отскочила с легким треском.

— Не мешайся не в свое дело! — крикнул одноглазый-красноглазый. — А то тебе несдобровать! Немало твоих сестер сломалось о мой железный бок. И тебе то же будет.

И он снова толкнул лоскуток.

— Что ты хочешь с ним делать? — спросила игла.

— Ничего я с ним не делаю. Он сам хочет идти к крокодилу, чтобы стать красивым платком. А я просто бужу его.

— Я боюсь! — шептал лоскуток.

— Возьми меня с собой, — сказала игла. — Ведь ты знаешь, что без меня нельзя стать платком. Ведь вы просто искромсаете его с крокодилом на кусочки. Постойте, постойте! Куда вы?

Но одноглазый-красноглазый уже успел поудобней подхватить лоскуток и вместе с ним исчез в темноте.

Игла выпрямилась, огляделась и, заметив катушку, вскочила на нее и крикнула:

— Вперед!

И они покатились вслед за лоскутком. Его плащ мелькнул за углом, будто указывая дорогу.

* * *

Впереди скакал одноглазый-красноглазый. Красным глазом, словно фонарем, освещал он путь в полумраке закрытой шкатулки. За ним, дрожа и трепыхаясь, несся лоскуток. А вслед за ними неслышно катилась катушка, и на ней стоя мчалась игла, и белая нитка, продернутая в ее ушко, развевалась за нею.

Давно уже остались позади свернувшиеся во сне лоскутки, и аллея спящих катушек, и холмики сонных мотков. Из верхнего ящика шкатулки они спустились в нижний, и красноватый свет фонаря выхватывал из мрака никогда раньше не виданные предметы. Там клубок перепутанных шелковинок топорщился, словно гнездо диких змей. Там, в домике-копилке, много лет жил взаперти одинокий затворник-пятак, и его медное лицо глядело в нарисованное окно. Там огромная оловянная бляха тускло блестела, будто болотная вода. И неожиданно мутно-белой скалой вставал на пути мелок.

Но одноглазый-красноглазый скакал всё дальше, всё глубже, а лоскуток и катушка с иглой мчались следом. И вот уже большие ящики шкатулки остались далеко вверху — они вступили в сплетение маленьких ящичков, всё дальше, всё глубже. Вдруг одноглазый-красноглазый, остановившись на скаку, крикнул глухо и грозно:

— Вот жилище крокодила!

И они увидели что-то длинное, мрачное и узкое, больше всего похожее на ножны из черной кожи. Крокодила не было видно, но из ножен выглядывало два больших блестящих кольца, и лоскуток в ужасе подумал, что это страшные блестящие глаза крокодила, которыми он высматривает свою добычу.

— Эй, — крикнул одноглазый-красноглазый, — дружище крокодил, вылезай! Помоги лоскутку стать платочком!

И тут крокодил выскользнул из своей пещеры. И все увидели, что он весь блестящий и у него совсем нет туловища, а только два кольца, два конца и посредине гвоздик. И вдруг эти два конца раздвинулись, и это была его пасть.

Тогда одноглазый-красноглазый подхватил лоскуток и швырнул его в пасть крокодила, и пасть, лязгнув, сомкнулась.

* * *

Вот удивились лоскутки, когда утром, проснувшись, они увидели носовой платок. Он лежал строгий и ровный, квадратный и аккуратный. Они кинулись к нему, но не посмели тормошить, а только закидали его вопросами, а он отвечал деловито и немного сухо:

— Крокодил?.. Какие пустяки! Каждый ребенок знает, что два конца, два кольца, а посредине гвоздик — это просто ножницы. И, конечно, лоскутки нельзя кромсать как попало. Это делается по нитке. Поддевают нитку иглой и выдергивают ее и так же выдергивают вторую нитку, так что образуется прямой угол. По этим двум выдернутым линиям обрезают ножницами все лишние махры и ниточки. Затем лоскуток складывают пополам, треугольником. По ровным двум сторонам обрезают и другие две, а затем все четыре подрубают иглой с ниткой. Это нетрудно и очень просто.

* * *

— Когда же я сшила этот платочек? — сказала девочка. — Никак не вспомню.

Но платок был такой хороший, ровный, квадратный и аккуратный, что она, не задумываясь, взяла его и отнесла маме. И они положили его в посылку и послали в подарок отцу.

Волшебная игла

В солнечный весенний день сидели в сквере на скамеечке пять девочек и болтали ногами. И вдруг одна девочка сказала другой:

— Как некрасиво! У тебя на коленке чулок рваный!

Тогда та девочка обиделась и ответила:

— Ну и что же! У тебя у самой пятка блестит!

А другие три девочки только посмотрели на свои ноги, но ничего не сказали, потому что у всех у них на чулках были дырочки, у кого побольше, у кого поменьше.

Так они сидели и молчали и уже больше не болтали ногами, потому что им стало неловко.

И вдруг мимо них по дорожке прошла девочка в замечательных чулках. Эти чулки были совсем целые и такие красивые, что описать нельзя. Можно только цветными карандашами нарисовать.

Тут все девочки подбежали к этой девочке и сказали:

— Какие у тебя хорошенькие чулки! Это, наверное, не здешние!

— Ничего подобного! — ответила девочка. — Это самые обыкновенные здешние чулки, и им уже целый год. Вы посидите минуточку, подождите меня, а я сейчас сбегаю домой и открою вам мою тайну.

Но девочки не стали сидеть и ждать, а пошли и проводили ее до самых дверей. А она поскорей сбегала наверх и принесла свою тайну. Эта тайна была маленькая, и девочка принесла ее в зажатом кулаке и ни за что не хотела разжать кулак на улице.

— Эта тайна очень маленькая, — объяснила она, — и если она выскочит и упадет, то ее ни за что на свете потом не найдешь.

Пришлось им опять вернуться в сквер, на скамеечку. Тогда девочка разжала кулак, и все увидели на раскрытой ладони пакетик. Она развернула пакетик, и все увидели коробочку. Девочка открыла коробочку, и все увидели иглу. Тогда все закричали в один голос:

— Это самая обыкновенная игла, а не тайна!

Но девочка не обиделась и сказала:

— Это вовсе не обыкновенная игла — это и есть волшебная игла, — и она запела:

В руку я тебя возьму,

Вдену нитку с узелком,

И по слову моему

Стань проворным паучком!

— Скорей, скорей! — закричала девочка. — Дайте мне большую-большую дырку, чтобы я могла выпустить на нее мою иглу!

Тут все поскорей скинули по чулочку, и девочка схватила тот чулок, где была самая большая дырка. Она вытащила из кармана круглую деревянную ложку, и это тоже была ее тайна, только она раньше ее не открывала. Потом она натянула чулок на ложку, так что дырка легла на дерево, и все ясно увидели, какая это дырка. И девочка выпустила свою иголку на эту дырку.

И вдруг игла превратилась в паучка. Она так замелькала, что все увидели шесть сверкающих стальных паучьих ног, а на самом деле это была всего одна сверкающая стальная игла, только она очень быстро мелькала.

И вот этот паучок, которого все увидели (а на самом деле это была волшебная игла), этот паучок кинулся на дырку. Он зацепил один край и перепрыгнул на другой и зацепил его, и снова прыгнул через всю дырку и зацепил край, и опять кинулся обратно. И так он метался, пока вся дыра не покрылась натянутыми нитями паутины.

А потом он прыгнул в самую середку паутины и здесь притаился. Он сверкал своим единственным глазом (а на самом деле это был не глаз, а острие иглы, но в том-то и было волшебство, что все думали, будто это глаз). Он на минутку притаился, а потом ринулся носом вперед под нитку, на нитку, под нитку, на нитку, пока все середки ниток не притянулись к середине дырки, а паутина стала ровная и красивая, будто цветок ромашка.

А потом паучок поплыл. Он поплыл, будто качаясь на морских волнах, с лепестка под лепесток, с лепестка на лепесток, на нитку, под нитку, на нитку, под нитку, всё скорей и скорей!

И вдруг остановился. Потому что дырка кончилась, как будто никогда в жизни и не было дырки, таким целым стал чулок.

А девочка подхватила паучка, и он лег на ее ладони, и все увидели, что это просто игла, потому что волшебство кончилось. Тут одна девочка очень огорчилась и сказала:

— Да, хорошо у кого дырка круглая! А у меня дырка узкая, но зато длиннющая, во весь чулок.

— Ну и что же! — ответила девочка с иглой. — Моей игле ничего не стоит починить такую длинную дырку. Это совершенно всё равно, что круглая, что длинная дыра. Потому что это волшебная игла.

И она запела:

В руку я тебя возьму,

Вдену нитку с узелком,

И по слову моему

Стань скорее стебельком!

— Скорей, скорей, — закричала она, — давайте сюда эту длинную дырку!

И она поскорей натянула чулок на ложку так, что дырка легла на дерево. Но эта дырка была такая длинная, что начало лежало на ложке, а конца и не видно было.

Тут девочка выпустила самый кончик иголки с самого краешка дырки. Он выглянул из черного чулка, будто острая верхушка молодого стебелька из черной весенней земли. И вот он стал прорастать и распускать листики. Он по очереди впивался то в один край дырки, то в другой и при этом каждый раз распускал листик. И так он подымался всё выше и выше, будто стебелек тянулся вверх по дырке к самому весеннему солнышку.

А ложка подымалась вслед за ним всё выше и выше, из черной пропасти к самому весеннему солнышку. И вдруг игла выскочила на самом верху дырки, потянула за собой нитку, и все увидели, что никакого стебелька нет, а на ладони у девочки просто лежит игла.

И тут волшебство кончилось, а дырки и след простыл, будто ее никогда не было.

Тогда одна девочка сказала:

— Да, хорошо, у кого по одной или по две дырки! А у меня что ни минутка, то новая дырка. Прямо так и выскакивают, словно кролики из норы.

Все засмеялись и сказали:

— Да, уж тут никакая игла не поможет.

— Нет, — сказала девочка с иглой, — моя волшебная иголка поможет. Она сейчас всех твоих кроликов переловит.

И девочка запела:

В руку я тебя возьму.

Ты была паук и ветка,

А по слову моему

Стань скорее крепкой сеткой!

И тотчас игла начала плести сеть. Она выглянула из нижнего края дырки, осторожно, чтобы не спугнуть кроликов, скрылась в верхний край, сделала крохотный стежок и опять спустилась. Снова стежок — и поднялась. Стежок — опустилась. И не успели кролики оглянуться, как очутились за крепкой изгородью.

Но юркие кролики всё выглядывали из-за изгороди. Им такая изгородь была нипочем. Они так крутились и шныряли за ней, что нитяные прутья всё время качались из стороны в сторону. И тогда игла начала заплетать сеть. Всё скорее, скорее, скорее! Она выглянула сбоку дырки и побежала под нитку, на нитку, до самого края, закрепила стежок и понеслась обратно. Под нитку, на нитку. И не успели кролики оглянуться, как оказались запертыми, и уже не видно было даже кончика белого кроличьего хвостика за крепкой, плотной сетью.

Да, все маленькие кролики были пойманы. Но там были такие большие, там были такие огромные, прямо не кролики, а слоны. Они со всех сторон соскальзывали с этой обыкновенной ложки. Им, наверно, нужно было ложку огромную, как гора, чтобы поместиться на ней. Но девочка с иглой не испугалась этих огромных слонов. Она только крепче сжала губы, вынула ложку из чулка, спрятала ее в карман и принялась плести свою самую крепкую сеть. Игла осторожно выскользнула из края дыры и принялась метать петли. Она наметала целый ряд так равнодушно, будто просто обметывала петли для пуговиц. Так она дошла до края и вернулась обратно к первому краю и так метала и метала, пока не дошла до второго края, и снова вернулась и снова двинулась вперед и всё метала и метала петли. А слоны становились всё меньше и меньше и наконец совсем скрылись, исчезли за густой петельной сеткой.

А девочка встала, спрятала иглу в коробочку и сказала:

— А теперь я вам открою другую тайну: моя игла вовсе не волшебная, а самая обыкновенная. Просто возьмите дома иголку, вденьте нитку, завяжите узелком и штопайте на здоровье!

Сказала и ушла. А девочки побежали домой. Им хотелось поскорей узнать, правда ли, что в ловких руках всякая игла волшебная.

Content

Ольга Марковна Гурьян
Волшебная игла

Бабушка — волшебные палочки

Сто карликов

Китайский башмачок

Морозишна

Конь Лыска

Вода-волшебница

Превращения одного лоскутка

Волшебная игла