Георгий Николов

Зной прошлого

Радость со слезами на глазах

Три последних десятилетия моей жизни прошли вдали от родного края, но он по-прежнему дорог мне, и я часто бываю там, хотя и нельзя сказать, что так уж люблю разъезды. Воспоминания о далеких годах, наполненных мечтами, тревогами и борьбой, желание встретиться с друзьями, сам дух родного края, с детства знакомые пейзажи властно влекут меня в места, где прошла моя молодость. Когда бы я ни приехал в мой родной город — днем или ночью, — в первую очередь спешу на берег моря — послушать плеск набегающих волн, ощутить солоноватый запах воды, подставить лицо бодрящему дуновению «моряка». И лишь потом, словно после разговора со старым другом, брожу по знакомым улицам, где все будит во мне воспоминания. Радуюсь каждой нечаянной встрече со старыми друзьями, с болью думаю о не доживших до победы соратниках по борьбе. Останавливаюсь у знакомой калитки, вхожу во двор, высвистываю, казалось бы, давно забытый сигнал и жду… Прохожу мимо школьного здания, которое при фашистах было превращено в жандармский застенок, вглядываюсь в черные окна подвала, и мне чудится, что там, в глубине, сидят вдоль стен арестованные. Вот Зарко. Он тяжело вздыхает и тихо роняет: «Был пулеметчиком, вторым номером. Эх, братцы, доберемся, если только будем живы, до городской тюрьмы, много разных историй расскажу вам». Рядом с ним чему-то улыбается Пенчо. Янаки пытается шуткой приободрить товарищей… Погружен в свои мысли Митко. Димчо легонько постукивает по полу кулаком. Губы Женды шепчут слова какой-то песни… Я хорошо помню каждого из этих мужественных людей; памятен мне и тот роковой вечер, ставший последним в их жизни…

Останавливаюсь там, где широкая и прямая улица начинает спускаться под гору. Вдали виднеется здание городской тюрьмы. По этой улице за день до нашей победы двигалось к городу ликующее людское море. Над головами гордо реяло Красное знамя. Еще одна ночь, последняя ночь старого времени, — и оно навеки взметнется над нашей землей. Еще одна ночь — и свершится народная воля: начнется новое летосчисление: до 9 Сентября и после 9 Сентября. И он настал — первый день свободы, в борьбе за которую не щадили своей жизни лучшие дочери и сыновья нашего народа.

Никогда не изгладится из памяти народной этот день — день победы, день всенародного восторга и ликования, преисполненный светлой верой в счастливое будущее. Таким он навеки вписан в историю нашей Родины. Но дорогой ценой была завоевана свобода — многие пали в борьбе.

…Ожидали прибытия партизанского отряда. Рядом со мной стояла молоденькая девушка, почти девочка, вся в трепетном ожидании. Она то и дело обращалась к окружающим: «Ну что, не видно еще? Когда же они придут?» Но того, кого ждала эта девушка, не было среди прибывших. Словно что-то надломилось в ней: не промолвив больше ни слова, она медленно побрела прочь. А сколько было таких, как она! Одни повязали черные платки еще в 1941 году, другие — лишь в последние месяцы и даже дни. Были и такие, кто узнал о судьбе своих близких уже после победы.

Много лет минуло с того дня. Мало осталось в живых матерей в черных платках…

Недавно навестил мать моего друга. Нашел ее во дворе. Вокруг кипело строительство. Только ее небольшой домик как-то сиротливо все еще стоял между новыми жилыми корпусами. Но и ему суждено было не сегодня завтра уступить место многоэтажным красавцам. Как всегда, я был встречен с радостью, но и с глубоко затаенной болью. Разговаривали о самых разных вещах. Но мысли собеседницы все время возвращались к прошлому. Видно, пришло время поведать кому-нибудь душевную боль. И она начала рассказывать.

— Сразу же в первый день, Девятого Сентября, решили мы отправиться к тем, кто отнял наших детей. Повела нас мать Захария. «Пошли, — говорит, — есть у меня один знакомый жандарм». Собрались и пошли. Знаешь ли, что творилось в душе у каждой из нас? Все люди веселые, радостные, торопятся кто к центру города — встречать советские танки, кто к причалу, где должны были швартоваться советские военные корабли, а мы комкали в руках черные платки, все еще надеясь, что не придется повязывать их на голову.

Медленно встав с низенького стула, она дрожащими, старческими руками сорвала несколько гроздей винограда и протянула их мне на открытых ладонях. В ее движениях было что-то ритуальное. Затем она погладила почерневший от времени ствол виноградной лозы, вновь села и, не глядя мне в глаза, продолжила:

— Сынок мой ее посадил. Было это весной сорок четвертого. Вернулась с работы, а тут смотрю — выкопана большая яма. Вскоре и он вернулся. Ходил за песком и удобрениями. Сначала думала отругать его, но, когда увидела, как он устал, схватила ведра и отправилась за водой. И видишь, какая лоза выросла, словно дерево — буйная, буйная… Он и сам был таким. Скоро и эту лозу выкорчуют. Не думала, что переживу ее, но такая уж, видно, судьба… Наверное, хочешь спросить, почему раньше не рассказывала тебе, как встретила Девятое Сентября? Да просто речь не заходила. Вы же приедете раз в два-три года, проведете митинг, произнесете речи, затем посидите с друзьями в клубе, потанцуете хоро — и вновь разъедетесь. Когда еще ты вот так, как сегодня, сел бы поговорить со мной?

Она была права. Мне нечего было возразить.

— Ну а с тем жандармом мы все-таки встретились. Нашли его дом. Стучали, звали, никто вначале не откликался. Потом все же появилась жена этого человека. «Нет его, — говорит, — и не знаю, когда вернется». Что было делать? Стали уговаривать ее: «Скажи ему, чтобы вышел к нам. Не с плохим пришли. Лишь два слова нам скажет, и оставим его в покое». Но она знай твердит свое — нет его да нет его. Но, видно, он сам не выдержал. Показался в дверях, белый как полотно. Тут уж мы без приглашения вошли в дом. Этот жалкий человечишка быстро пришел в себя. «Живы», — говорит. Сам-то, мол, он в репрессиях не участвовал, но знает из надежных источников. Сегодня вечером, самое позднее завтра, вернутся. Сами, мол, знаете, что все тюрьмы были переполнены, вот их и отвезли в горы. Там их якобы и держали в одной пещере. Поверили. Руки готовы были целовать ему. Да и как было не поверить! Человек улыбается, детьми своими клянется… «Ну и кто там, в пещере? А наши, наши-то с ними ли?» — спрашиваем. «Все там, все двадцать три, — отвечает. — Ждите их вечером на станции. Или… лучше я позвоню в одно место и все узнаю». Собрали денег у кого сколько было с собой, отдали их ему, не считая. Хватило бы, наверное, и на край света дозвониться. Ушли с надеждой, почти с уверенностью, что все худшее уже позади. Только тогда почувствовали Девятое Сентября. Отправились к станции, радостные, возбужденные… Гордились, что и наши дети боролись, чтобы наступил этот светлый день. Вместе со всеми кричали «ура», размахивали черными платками, смеялись и пели. Казалось нам, что никогда мы еще не были так счастливы. Люди останавливались, удивленно смотрели на нас. Но на душе у меня было беспокойно. Продолжали мучить сомнения. Хотелось, конечно, верить этому человеку. Для нас он был как спаситель. Прежде одни говорили, что наши дети убиты, другие, что живы, но неизвестно, где находятся, третьи лишь пожимали плечами. А этот человек уверен! Как не верить ему! Даже трудно было представить, что фашисты смогут так глумиться над нашим горем.

— Кто этот человек? — не выдержал я.

— Кто? Оставь… Может, и он был просто обманут. Да разве один он был такой?! Еще в июле ходили мы к одному адвокату. Знали, что у него есть связи в полиции. Ведь тогда как было — полиция судила, полиция расстреливала, и ее же просили о помощи. Подлым человеком оказался тот адвокат. Деньги он наши взял. «Заходите, — говорит, — завтра, потом… в следующее воскресенье». Но так ничего и не сообщил о наших близких. А потом и вовсе обвинил нас в том, что родили и воспитали врагов царя и отечества. Заикался еще насчет денег: мол, прежних не хватило, чтобы все уладить, но нам уже нечего было ему дать. О других осужденных все было известно, а о наших — никаких сведений… Более трех месяцев прошло — и полная неизвестность! Пришло Девятое Сентября, а мы по-прежнему были в полном неведении. Потом, правда, получили горькое известие от вас, но не хотелось верить. Мать ждет до самого конца. Потому с такой надеждой и ухватились за слова того жандарма. Ты, случайно, не голоден? — прервала она свой рассказ, который я слушал с трепетом.

— Обедал, — схитрил я, — да и зашел ненадолго.

Но она все поняла и принялась накрывать на стол. Потом снова села рядом со мной и продолжила:

— Вся станция оказалась забитой народом, ступить было негде. С минуты на минуту ожидалось прибытие поезда с политическими. Как выдержало мое сердце, сама не знаю. Хотелось верить, что скоро увижу сына, но что-то подсказывало: «Напрасно ждешь». Смотрю — и другие помрачнели. Люди вокруг возбужденно переговариваются, смеются, а мы стоим как вкопанные. В какой-то момент взгляд мой остановился на группе юношей и девушек — смотрят на нас с жалостью. Пыталась отвести от них глаза и не могла. Казалось, что они нас оплакивают. Решилась подойти, а они головы опустили и не смеют взглянуть мне в глаза. И стало мне страшно: неужели сейчас услышу горькую истину?! А так хотелось хотя бы немного еще пожить надеждой. Бросилась к ним, засыпала вопросами: «Что с нашими, живы ли они, приедут ли сегодня? Ну скажите же нам, что они живы!» Одна из девушек обняла меня, поцеловала, не выдержав, расплакалась, но все же попыталась утешить меня: «Живы… и мы их ждем…» Разговоры вокруг нас смолкли. Оглянулась — стоим мы в плотном людском кольце… Тут уж мы поняли все. Одна за другой достали свои черные платки и повязали их на голову. Ждать больше было нечего. Словно враз обессилев, ничего не замечая вокруг, медленно стали выбираться из толпы встречающих. Одна из нас нашла все же силы в себе, предложила: «Давайте вернемся, встретим живых, как положено в такой день. Ну а о наших детях мы все равно когда-нибудь узнаем всю правду».

Правда… Мы, оставшиеся в живых, знали ее далеко не полностью. Никогда не забуду, как сидели мы друг возле друга в тесной камере жандармского застенка, тихо переговаривались, пытались даже шутить. Тогда мы думали, что больше расстрелов без суда и следствия не будет. Со дня на день ждали перевода в городскую тюрьму. Но внезапно ворвавшиеся в камеру жандармы, топот кованых сапог, лязг затворов, истерические выкрики: «Всем оставаться на своих местах!» — вернули нас к действительности. А затем прозвучали имена двадцати трех…

Мы были уверены, что наши товарищи казнены палачами, но не знали, когда, как и где. Убийцы тщательно скрывали это. Более того, они сами упорно распространяли слухи, что все двадцать три просто переведены в другую тюрьму, что они строят дороги где-то высоко в горах, что живут в какой-то пещере, едва ли не на курорте. Родные и близкие бесследно пропавших ухватились за эту ложь, как за последнюю надежду. Как было не поверить!

Не было предела вероломству и подлости палачей. Один из убийц даже не постеснялся навестить родителей одной своей жертвы. Встречен он был пенистым вином и запеченной курицей. Да и как иначе, ведь он принес добрые вести. «Не о чем вам беспокоиться, — распинался он перед жадно ловившими каждое его слово родителями казненного патриота. — Сын ваш жив и здоров. Живет в горах в свое удовольствие, как царевич Симеончо». Многие были введены в заблуждение бесстыдной и циничной ложью властей. Отец одного из двадцати трех, поверивший фашистам, в первый день свободы, 9 Сентября, без тени сомнения говорил: «Хорошо, что вовремя арестовали наших детей, по крайней мере останутся живы. Сейчас они в надежном месте и очень скоро вернутся. Сам кмет мне так сказал».

Правда… Она была раскрыта через неделю после победы.

…Далеко в горах была обнаружена могила со сплетенными в смертельном объятии телами двадцати трех…

— Да ты, смотрю, меня и не слушаешь, — словно издалека долетел до меня голос матери моего друга. — Пойдем-ка лучше покажу, где мне жить придется на старости лет — под самыми облаками. — Едва заметная улыбка скользнула по ее лицу. — Как-то раз гуляла по кварталу. Туда зайду, сюда загляну, потом вижу, что забрела уж слишком далеко. Надо возвращаться, а куда, в какую сторону идти — не могу понять. Все дома один другого больше, а какой из них мой, попробуй разберись! Пришлось просить милиционера: «Дорогой товарищ, помоги отыскать, где живу». Сказала ему номер дома, а он смеется: «Так вы же перед ним стоите, бабушка».

Вошли в комнату. С фотографий на стене на нас смотрели двадцать три молодых человека. На балконе сели на старенькие табуретки. Перед нами раскинулся город, море и горы.

— Часами стою здесь и радуюсь. Хорошо стали жить люди. Смотри-ка, чего только не понастроили! Видно, богатой стала наша держава!

Волнующие воспоминания

Был уже поздний вечер, когда я наконец распрощался с матерью моего друга. Решил добираться до гостиницы пешком — мне нужно было побыть одному. Все еще не мог осознать того, что услышал сегодня. Как допустили, что матерей в черных платках продолжали обманывать даже 9 Сентября?! Разве не было живых свидетелей, которые уже тогда могли раскрыть преступление?

Убежден, что десятки, а может быть, и сотни людей знали правду. И хотя с тех пор минуло уже больше тридцати пяти лет, наверное, и сегодня я без труда смогу разыскать многих из них. Нынешнее и будущие поколения должны знать правду. Мы не вправе предавать забвению ни подвиги патриотов, ни преступления фашистов.

Погруженный в размышления, я незаметно добрался до здания бывшего еврейского училища, превращенного некогда в штаб жандармерии. Исчезли высокая кирпичная ограда, небольшие дворовые постройки, а вместе с ними и царившая здесь раньше мрачная атмосфера. Не удержался и заглянул в подвальное помещение, где в те годы был жандармский застенок. Я ожидал увидеть здесь все таким же, как и в ту страшную ночь. Толкнул дверь подвала — закрыта. Поднялся наверх по бетонным ступенькам и еще раз окинул взглядом все здание. Над главным входом висела вывеска: «Дом политического просвещения». С радостью и удовлетворением подумал: «Ну что, господа жандармы, вы не верили в нашу правду, но она все-таки победила». На месте этой вывески вполне могла бы висеть другая: «Музей преступлений и жестокости третьего батальона жандармерии». Пожалуй, она как нельзя лучше сочеталась бы с установленной на здании мраморной плитой, на которой золотом написано:

«Здесь 8.V 1944 г. фашистской полицией убит без суда и следствия Штерю Димитров Воденичаров, 22 лет, секретарь Бургасского окружного комитета РМС».

И еще одна мемориальная доска должна быть по праву установлена здесь:

«Из этого здания в ночь на 2 июля 1944 года были увезены и расстреляны близ села Топчийско восемнадцать коммунистов и ремсистов». А дальше должны следовать имена павших борцов.

Горячей волной нахлынули воспоминания, воскрешая мельчайшие подробности зловещих событий того давнего июньского вечера. Казалось, я вновь явственно слышу лязг оружия, отрывистые команды, мерный рокот мотора грузовика. Огляделся вокруг. По какой улице поехала тогда черная машина? Может быть, в сторону вокзала или к морскому бульвару, а может быть, через центр города?

Именно тогда я твердо решил восстановить подробности исчезновения наших боевых товарищей. А ночью в гостинице, стоя у открытого окна и любуясь лунной дорожкой на морской глади, я задавал себе все новые и новые вопросы. Больше всего меня волновало преступление, совершенное фашистами в ночь на 2 июля 1944 года: тогда ими были расстреляны и погребены в общей могиле двадцать три патриота. Только за десять дней, с 22 июня по 2 июля, головорезами из третьего бургасского батальона жандармерии было казнено тридцать два человека.

Задуманное представлялось мне достаточно простым делом. Раздобуду список всех тех, кто участвовал в облавах, расследованиях и казнях, встречусь с ныне здравствующими из них, расспрошу их, затем обобщу услышанное — и передо мной будет ясная картина.

В учреждениях, где, по моим представлениям, мне могли помочь, люди встречали меня любезно, внимательно выслушивали, но никакого списка предоставить не могли. Его просто не существовало. Никому не пришло в голову составить такой список в первые дни после победы. Поэтому-то и затерялись живые свидетели и участники преступления. Людям старшего поколения, конечно, было известно о жестокой расправе над патриотами, но уже почти забылись имена тех, кто в ней участвовал, стерлись в памяти подробности. Ну а молодежь знала и того меньше. А именно ради нее я хотел восстановить события тех дней.

Долго рылся в архивах. Читал и перечитывал сотни документов — обвинительные акты, показания, протоколы судебных заседаний и донесения. И постепенно начала вырисовываться штатная структура бывшей административно-полицейской системы Бургасской области. Многое стало мне известно и о деятельности полиции и жандармерии в 1944 году. Узнал я и о роли командующего третьим армейским округом генерал-лейтенанта Христова: именно его подпись стояла под приказом № 26 от 10 мая 1944 года. Кое-что узнал и из архива третьего дивизионного района, которым командовал генерал-майор Георгий Младенов. Этот фашиствующий сатрап, недовольный некоторыми положениями приказа своего начальника, уже на следующий день, 11 мая 1944 года, издал свой собственный, еще более жестокий, приказ № 20.

Все собранные мною материалы, несомненно, представляли значительную ценность. Попав в руки ученого, они могли бы послужить основой для написания исторического очерка. Но моя цель заключалась в другом. Чтобы достичь ее, мне было необходимо установить прямой контакт с непосредственными участниками преступления. Мне нужны были живые свидетели, а не только бесстрастные документы. Разумеется, главных виновников давно постигла суровая кара. Остались только их показания — сухие и неполные. Каждый из них, стремясь выгородить себя, пытался всю вину переложить на другого. «Я лишь выполнял приказы моих начальников» — этой фразой пестрят показания всех палачей, запятнанных кровью патриотов. Рядовой жандарм убивал, потому что так приказывал ему офицер, его начальник. Офицер командовал расстрелом, выполняя приказ генерала, своего начальника. Генерал издавал жестокие приказы, потому что получал соответствующие указания свыше…

В конце концов мне удалось составить список людей, которые в той или иной степени были причастны к массовым расстрелам или знали об их подготовке. «Ты приезжай поскорее, — торопил меня по телефону мой бургасский приятель, — а остальное предоставь мне».

Уже в самолете на пути в Бургас я обдумывал вопросы, которые собирался задать моим будущим собеседникам. Кое-что записывал для памяти в блокнот: «Кто отдал приказ о расстреле патриотов? Кем определено, кто именно из арестованных будет казнен? Сколько жандармов и полицейских участвовало в расстреле? Кто из участников преступления жив и поныне — их имена, фамилии, адреса? Ваше участие?..»

Еще раз перечитав вопросы, я зачеркнул все написанное. Наивно было полагать, что найдется человек, который охотно расскажет о преступлении, в котором он принял участие, пусть даже подневольно, подчиняясь приказу, или хотя бы как наблюдатель. Да и избранный мною метод до известной степени походил на следствие. Необходим был явно другой подход. Может быть, разговор следовало начать так: «Я знаю, что вы не виноваты. Поэтому народная власть и не привлекла вас к ответственности. Но наш народ должен знать о преступлении, которое совершили ваши бывшие начальники из полиции и жандармерии. И самое главное — пусть станет известно, как держались во время казни наши товарищи. Постарайтесь вспомнить, что они говорили, какие слова были их последними словами…» Да, так, пожалуй, будет лучше. Может быть, даже сядем за стол, выпьем по стакану вина, а там, глядишь, и беседа завяжется. Постараюсь быть приветливым, дружелюбным. Но стоп! Смогу ли сохранить самообладание, разговаривая с человеком, на котором лежит хотя бы частичная вина в смерти моих боевых товарищей? Пожалуй, нет смысла пытаться проиграть все заранее. Ситуация подскажет…

Мой приятель, встретивший меня, выглядел несколько смущенным.

— Не хотят собираться все вместе, — сообщил он мне еще в аэропорту.

— Почему? — удивился я.

— Считают, что неудобно. И вообще, предпочитают сохранить все в тайне. Боятся, как бы их имена не появились в газетах.

— А разве ты не сказал, что их имена нигде не будут упоминаться, и что я даже не стану выяснять, в чем заключалось их участие в преступлении?

— Сказал, конечно. И так и этак пытался убедить их, что им нечего опасаться, но они знай твердят свое — дети, мол, внуки…

Новая проблема! Да еще в самом начале предприятия. Ясное дело, и дети у них, и внуки. И может быть, кому-нибудь из их детей или внуков повязали красные пионерские галстуки на торжественной линейке перед обелиском, что стоит у села Топчийско, и они никогда не слышали ничего плохого о своих отцах или дедушках.

— Ну что же, они по-своему правы, — ответил я приятелю. — Дети не должны отвечать за поступки своих родителей и уж тем более дедов. Буду разговаривать с каждым в отдельности. Может, так они будут пооткровеннее. Сегодня с кем-нибудь встретимся?

— Да, с Павлом. Он нас будет ждать у себя.

Взглянул на приятеля — хотел понять, шутит он или говорит серьезно, а тот лишь усмехнулся:

— Да ты, никак, испугался?

— Чего мне бояться?

— Похоже, встречи с Павлом.

— Считай, что просто взволнован, горю от нетерпения. Ты это хотел услышать от меня?

— А почему бы и нет? Человек этот никого не убивал, прошлое свое осознал, добывает хлеб честным трудом, воспитал хороших детей. В общем, оказался среди хороших людей и сам стал человеком — все в соответствии с вашей теорией.

— А с вашей? — с невольным раздражением переспросил я.

— И с нашей тоже. Хотел только знать, как думаешь держаться с ним.

— Будь спокоен. Встречусь с ним, как со старым «приятелем». Если нужно, то обнимемся и расцелуемся с ним троекратно, так что все будет в порядке. Доволен теперь?

— Ну что же, можно и расцеловаться. Помни, что он тебе нужен, а не ты ему.

Мне не оставалось ничего другого, как согласиться. Старый добрый приятель… Всю свою жизнь он делил людей на плохих и хороших. Хороших определял главным образом по внешним признакам — одежде, умению держаться, культуре. Как в прошлом, так и сейчас для него не имело значения, каковы истинные убеждения человека, какую идеологию он исповедует. Главное, чтобы не воровал, не лгал, не посягал на чужую жизнь, честно трудился. Сейчас мой старый приятель был убежден, что принимает участие в очень полезном деле. Именно поэтому он с таким желанием помогал мне в поиске тех, кто служил ранее в полиции и жандармерии. Он искренне верил, что и эти люди с пониманием отнесутся к моей попытке восстановить события и помогут мне в этом. Представляю, скольких людей пришлось ему обойти в поиске нужных имен и адресов! А сколько настойчивости и такта понадобилось ему, чтобы убедить бывших жандармов и полицейских в необходимости вернуться к некоторым фактам их биографий, о которых те явно не хотели бы лишний раз вспоминать. Мой старый приятель никогда не верил в бога, иначе мог бы сойти за образец добропорядочного христианина. Он не мог пройти мимо несправедливости, не мог не поспешить на помощь оступившемуся или попавшему в беду человеку. Немало молодых людей становились объектами его бескорыстных забот и опеки. Так было и с Павлом. Можно представить, как огорчил и разочаровал его подопечный, когда поступил на службу в полицию. Как ни предостерегал, как ни отговаривал мой приятель Павла, он не смог уберечь его от этого опрометчивого шага.

— Это ему ты просил помочь после Девятого Сентября?

— Да, ему. Но речь шла не об оправдании, а лишь о том, чтобы ему не приписывали того, что он не совершал.

— Понимаю. Остался ли ты удовлетворен приговором, вынесенным Павлу?

— Да, он получил то, что заслужил.

Что-то заставило меня остановиться у дома Павла. Уловив мое замешательство, приятель заторопился наверх по деревянной лестнице. Пока ждал его, испытывал странное чувство — через тридцать пять лет мне предстояло встретиться с одним из тех, кто когда-то присвоил себе право стрелять в каждого из нас.

И вот этот человек стоит передо мной. Наши взгляды встретились. О чем он думает? Наверное, и его беспокоило то же самое, что и меня. Пристально, не отводя глаз, смотрели мы друг на друга и молчали. Его лицо было неестественно бледным. На лбу — капли пота. Приятель попытался разрядить обстановку:

— Может, перейдем к делу?

— Разумеется, займемся делом, — оживился Павел.

— Тогда давайте пройдемся и поговорим, — предложил я.

Не дожидаясь ответа, я вышел на улицу. Павел и мой приятель последовали за мной.

Приятель пытался завязать разговор то на одну, то на другую тему. Стремился, так сказать, прощупать почву. Он делал все возможное, чтобы оттянуть неприятный разговор. Мы же по-прежнему молчали. При этом меня не покидало чувство, что, пока я обдумываю, с чего начать разговор, чтобы узнать от Павла как можно больше о массовых убийствах, он вновь и вновь мысленно взвешивает, что из известного ему рассказать мне, а о чем умолчать.

— По-моему, было бы намного лучше, если бы ты написал обо всем этом роман, — как можно непринужденнее сказал мой приятель. — Писать документальный очерк нелегко, все факты нужно выверять, придется учитывать мнения и показания многих людей. В общем, игра не стоит свеч. А вот роман — это совсем другое дело. Выведешь вымышленных героев, немного пофантазируешь. Так и для читателей получится интереснее.

— Никогда не писал романов, — прервал я разглагольствования приятеля, — да и вообще еще не решил, буду ли писать что-нибудь. Многое зависит от того, что нам расскажет Павел.

Я остановился и обернулся к Павлу. Наши взгляды снова встретились. Мне стало ясно, что он уже принял решение.

— От меня ничего не может зависеть, — торопливо заговорил Павел. — Если хочешь знать, о расстреле у села Топчийско я узнал уже после Девятого Сентября. И я возмущался, когда мне рассказывали об этой расправе. Так что не жди от меня подробностей, я их просто не знаю.

Мои нервы были напряжены до предела.

— Может быть, ты и об аресте Штерю Воденичарова ничего не знаешь? — невольно вырвался у меня вопрос, который лучше было бы не задавать. — Пошли, он все равно нам ничего не скажет, — обратился я уже к своему приятелю.

— А как же дело? Павел, ведь мне-то ты рассказывал о многом, так что же сейчас молчишь? Я же говорил, что твое имя останется в тайне.

— Выслушайте меня, — сдавленно произнес Павел. — Мне на самом деле мало что известно об этом расстреле. Моя совесть чиста: я никого не пытал и не убивал. Если хотите знать, скольким людям я помог! А сколько донесений сжег во время моих дежурств! Однажды даже спас группу нелегальных: предупредил их, и они избежали засады.

— Черев кого предупредил?

— Нет уже того человека, убили его.

— Так я и думал.

Мы шли молча. Павел устало шагал между нами. Время от времени он посматривал то на меня, то на моего приятеля. С его лица не сходила какая-то жалкая, виноватая улыбка.

— Давай зайдем в клуб, — прервав молчание, предложил мне приятель. — Выпьем немного, обговорим, что делать дальше.

— Ты же раньше и в рот не брал, — удивился я. — С каких пор начал пить?

— Сам знаешь, кто рано, кто поздно — каждый должен взять свое.

При прощании Павел протянул мне небольшой листок. Развернув его, я прочитал: «М. Я. — водитель грузовика, на котором везли ваших до Топчийско».

Я взглянул на Павла и только теперь заметил, как он старо выглядит: лоб изборожден глубокими морщинами, под глазами мешки.

— Больше ничем не могу вам помочь…

— И на том спасибо, — поблагодарил я.

В этот момент мой приятель, заглянув в листок, который я держал, удивленно воскликнул:

— Этого не может быть! Я хорошо его знаю. Он честный человек. Не может быть…

— Поживем — увидим. Нужны и честные люди. Иначе как доберемся до правды?! — ответил я, глядя в глаза бывшему тайному агенту.

На следующий день рано утром я уже был у входа в кафе «Македония». Приятель встретил меня довольной улыбкой:

— Придет обязательно, с готовностью принял приглашение.

Прошло несколько часов, но бывший шофер так и не появился, несмотря на заверения посетителей «Македонии», что этот человек обычно приходит в кафе первым, а уходит последним. Все завсегдатаи с интересом поглядывали на нас, стараясь понять, кто мы такие и зачем нам понадобился их приятель. Один из них даже вызвался сходить за ним домой. Отсутствовал он недолго:

— Еще вчера вечером ушел, и никто не знает куда. Видимо, отправился куда-нибудь в гости. Приходите после обеда, наверняка будет здесь.

— Жаль очень, хотелось бы его повидать, но после обеда уезжаем.

— Не торопитесь, — уговаривал наш добровольный помощник. — Обязательно приведу его.

— К сожалению, невозможно. Передайте ему привет, увидимся в другой раз.

Я понимал, что нужный мне человек не горит желанием встретиться со мной. Однако, узнав о нашем отъезде, он наверняка появится в «Македонии».

У меня же на этот день была назначена и другая встреча. В селе Топчийско нас ждал Иляз Ахмедов. Я был уверен, что Илязу удастся найти среди односельчан людей, которые смогут рассказать нам что-то новое об убийстве, ведь оно произошло всего в километре от села.

До Айтоса я был спокоен. Сотни раз проезжал я по этой дороге и никогда не связывал ее с последними минутами жизни моих товарищей. Беспокойство охватило меня, когда машина свернула на дорогу, ведущую в горы. Пристально вглядывался в каждый поворот, мелькавшие мимо постройки и деревья. Пытался представить, как держались арестованные, когда их, со спутанными руками, связанных одной веревкой, везли по этой дороге под охраной восемнадцати вооруженных автоматами жандармов. В кузове грузовика было так тесно, что многие жандармы просто стояли на истерзанных пытками телах своих жертв.

По дороге заехали в село Руен. Остановились у школы, в которой прежде размещалась третья рота жандармерии подпоручика Георгия Аврамова. Собрались люди. От них мы узнали, что именно здесь в машину посадили еще пять арестованных.

— В тот день жандармы вели себя необычно, — рассказал один из жителей села. — Носились по улицам, затем группа жандармов направилась в горы. Никому и в голову не пришло, что готовят расстрел.

— Только Димо Киров мог бы вам помочь, — добавил другой. — Но он умер год назад. Он был лесным сторожем, и ему было приказано найти подходящее место для расстрела. Говорят, он сначала предложил большой овраг в двух-трех километрах от села. Но жандармам это не понравилось. Боялись, что люди услышат.

— Кто еще из местных жителей имел какое-либо касательство к данному делу? — спросил я, желая проверить, не были ли осведомлены о казни сельские власти.

— Мы ничего не знаем об этих людях.

Никаких подробностей об интересующих меня событиях мне не удалось выяснить в Руене. Но я узнал главное: злодеяние не осталось тайной для жителей края, слух о нем облетел все окрестные села. Странно, что молва не дошла до Бургаса, до родных и близких погибших.

Иляз Ахмедов ждал нас в Топчийско на площади. В этом затерянном высоко в горах селе, как и в прошлом, живут исключительно болгарские турки. Новая жизнь дошла и до этих мест. Рядом с площадью — большой магазин, красивое административное здание. Напротив — библиотека-читальня. Новые дома и у большинства жителей.

Иляз пригласил нас в читальню, где собрались все его односельчане старшего поколения, помнящие ту зловещую ночь июля 1944 года.

— Почувствовали мы тогда, что жандармы затевают недоброе, — начал свой рассказ Мустафа Мустафов. — Дня за два всех мужчин от восемнадцати до шестидесяти насильно отправили на жатву в село Болгарово, остались лишь женщины, дети, старики да несколько пастухов, которых некому было подменить.

— Кмет предупредил, — добавил другой, — чтобы никто не задерживался в селе, так что пастухи остались на свой риск.

— Остальным было приказано сидеть по домам, — продолжал третий. — Даже на работу не разрешалось выходить.

— А были ли такие, кто видел грузовик с людьми или слышал выстрелы? — поинтересовался я.

— Двое пастухов, — ответил Иляз, — Халил Ходжов и Мюмюн Мюмюнов. Первый уже умер, а второй уехал из этих мест. Ночь застала их вблизи местности, которая у нас называется Хардарлык. Издали наблюдали они за большой группой жандармов. Пытались понять, что происходит, однако приблизиться не осмелились. Уже с обеда вдоль шоссе, вокруг села и на окрестных высотах были расставлены посты. Пастухи лежали затаившись в какой-то ложбинке, и до них отчетливо донеслись выстрелы из винтовок. Им все стало ясно. Рано утром, еще до восхода солнца, они осторожно подобрались к месту казни.

— Палачи лишь слегка забросали могилу землей, — добавил Мустафа. — Неподалеку пастухи нашли ученическую шапку и стреляные гильзы. Буки вокруг были изрешечены пулями.

— Они не попытались раскопать могилу? — спросил я.

— Нет, — ответил Ибрагим. — Боялись, не оставили ли жандармы скрытых постов, и поспешили уйти подальше. В тот же день о расстреле стало известно всему селу, но сколько человек убито и кто они такие — не ведал никто. И мы, когда вернулись из Болгарово и узнали обо всем, тут же пошли на место казни. Собаки вырыли два тела из могилы, наши люди вновь погребли их.

— И больше не ходили туда?

— Где уж там, посмотреть в ту сторону и то не смели. Жители села были слишком напуганы, всего боялись. Ведь незадолго до этого поблизости от наших мест, у села Добра-Поляна, были убиты четыре партизана, а чуть позже четыре турка. Один из них, Мехмед Махмудов, из нашего села.

— А в день перед расстрелом никто из ваших не разговаривал с кем-нибудь из жандармов, не слышал о готовящейся казни?

— Да кто из них стал бы с нами разговаривать? — откликнулся Иляз. — Жандармы нас и за людей-то не считали.

— Только бакалейщик кое-что слышал, — снова вмешался бай Мустафа. — Уже в сумерках к его лавочке подъехал на мотоцикле с коляской какой-то офицер, с ним были жандарм и лесной сторож Димо Киров. Они были очень голодны: тут же сели к столу. Хозяин быстро подал им яичницу. Ели и что-то вполголоса обсуждали. На прощание Димо сказал хозяину: «Пришел конец бандитам Лыскова. Сегодня вечером каждый получит пулю».

— А вы знали того лесного сторожа или он тогда впервые появился в вашем районе?

— И он нас знал, и мы его знали, — ответил один из присутствовавших. — А в тот день он пришел и насильно собрал по дворам с десяток лопат и кирок. Ходил да покрикивал на людей: «А ну давайте быстро лопаты, офицер требует».

Вблизи села воздвигнут монументальный памятник. На нем — имена погибших и посвященные им строки признательности, написанные поэтом Веселином Ханчевым.

После разговора с жителями села я побывал в музее. Долго вглядывался в сохранившие дорогие образы погибших товарищей фотографии. От их лиц, согретых оставшейся на века улыбкой, веяло уверенностью в завтрашнем дне. Может быть, для многих из них эти фотографии были единственными в их короткой, только начинавшейся жизни.

Затем отправился к месту казни. Я знал, что грузовик остановился в сотне метров от заранее вырытой общей могилы, Дальше начинался крутой склон, где позднее соорудили лестницу со ста пятьюдесятью пятью ступенями. Вот здесь, метрах в десяти от места, где предположительно остановился грузовик, видимо, и разгорелся спор между двумя отпетыми головорезами — полицейским агентом Георгиевым и жандармам Делю Делевым, — кому из них расстрелять Яну Лыскову, жену командира отряда «Народный кулак». Проворнее оказался жандарм. Выстрелом в упор он сразил Яну. Ссора между ненасытными убийцами вспыхнула с новой силой. Как ощетинившиеся гиены, с наведенными автоматами стояли они друг против друга. Лишь вмешательство подпоручика Дончева отрезвило их. Палачам пора было приниматься за работу — в кузове грузовика находились еще двадцать два обреченных патриота…

Болью отдается каждый шаг по земле, обагренной кровью Яны. А вот здесь группа жандармов во главе с фельдфебелем Мутафчиевым, набросившись на свои жертвы, срывала с них одежду, заставляла снимать обувь: к чему пропадать добру? Спускаюсь еще ниже по склону. Останавливаюсь на площадке, откуда стреляли палачи. В нескольких метрах, на берегу небольшого ручья, была вырыта могила. Перед ней по одному застывал каждый из двадцати двух, чтобы через мгновение упасть с пробитой пулями грудью. Человек не может стоять здесь долго и не потерять самообладания. Оглянешься вокруг — и как будто видишь знакомые лица, освещенные колеблющимся светом керосиновых фонарей, видишь изрыгающие смерть дула винтовок и ставший красным от крови быстрый ручей.

«Там был убит и я»

Рано утром на следующий день я вновь был в кафе «Македония». Сел за один столик со вчерашним знакомым, обещавшим устроить нужную мне встречу. Как я и предполагал, бывший шофер уже объявился. Войдя в кафе, он нерешительно потоптался у дверей и неуверенно направился к нашему столику. Подойдя ближе, впился в меня взглядом, придвинул стул и, словно утратив последние силы, тяжело опустился на него. Приятель его удивленно смотрел на нас:

— Да вы, я вижу, не знакомы! А я-то думал…

— Как не знакомы? — откликнулся я. — Знаем друг друга, знакомы. Возил он меня на своем грузовике.

— Наверное, с группой, что копала колодец на Капчето? — спросил шофер.

— Не помню, чтобы мы встречались еще где-то. Ну что, здесь поговорим или?..

— Как скажешь.

— Хорошо, пойдем тогда ко мне в гостиницу.

По дороге мы говорили о переменах в городе, о погоде и о многом другом. Впрочем, говорил главным образом я, а мой спутник в основном молчал. Нужно было дать ему возможность успокоиться, чтобы он поверил мне. Наконец-то передо мной живой свидетель! То, что я надеялся услышать от него, нельзя было найти ни в одном архивном документе.

Чтобы узнать, как он попал в жандармерию, я начал с вопроса:

— Ты что, служил в роте поручика Стефанова, в моторизованной?

— Никогда не был жандармом.

— Как же так, ведь это ты вел грузовик до села Топчийско?

— Действительно, я вел, но жандармом не был. В то время я был шофером рыболовного кооператива.

— Как же тогда получилось, что ты?..

— Весной сорок четвертого года меня вызвали в жандармерию. Там мне сказали, что я должен буду являться к ним на грузовике и действовать по их указанию. Я по-прежнему продолжал работать в кооперативе, но, когда властям была необходима машина, присылали за мной. До того дня развозил лишь продукты по селам для жандармских постов, людей не приходилось возить.

— Почему остановились на тебе? Разве не было других машин, других шоферов?

— Не знаю, почему выбрали меня. Машина тогда только что вышла из капитального ремонта. Возможно, поэтому и решили использовать ее.

Внезапно он замолчал. Лицо его стало мертвенно-бледным, губы посинели, на глазах выступили слезы. Его трясло как в лихорадке. Я предложил ему воды и, дождавшись, пока он немного придет в себя, тихо сказал:

— Прости, я знаю, что ты не виновен. Основных виновников давно нет, а те, которые живы, не хотят сказать правду. Поэтому и пришлось разыскать тебя.

Он с надеждой взглянул на меня. Хотел убедиться в моей искренности. Когда успокоился, продолжил:

— Я на самом деле ни в чем не виновен. Работал лишь ради куска хлеба. Начальство впутало меня в эту историю. Они прекрасно знали, зачем понадобился мой грузовик. Один я не знал, куда еду. В тот день зашел после работы в корчму. Часам к восьми появился жандарм с автоматом и приказал мне следовать за ним. Видел его впервые. У входа меня ждал унтер-офицер Иван Цветков. Спросил, где машина. Я ответил, что в гараже. «Пойдешь с нами, надо съездить в одно место», — приказал унтер-офицер. Спросил его, знает ли об этом директор, а он грубо оборвал меня: «Кому надо знать — знают. Поторапливайся!» Пошли вместе в гараж кооператива, я завел машину, затем подъехали к зданию еврейского училища. Унтер-офицер приказал жандарму оставаться в кабине, чтобы я куда-нибудь не отлучился. Сам же он, по его словам, пошел распорядиться, чтобы готовили людей. Я поинтересовался у жандарма, куда, собственно, собираемся ехать. Тот даже не удостоил меня ответом. Лишь когда я сказал, что в машине мало бензина, он буркнул: «Найдем бензин». Так мне и не удалось ничего выведать о предстоящей поездке.

— А нельзя было по их поведению догадаться, что они готовят?

— Как догадаешься?.. Около девяти стали выводить связанных ребят. Открыли задний борт и принялись заталкивать их в кузов. С обеих сторон стояло много жандармов, все с автоматами. Распоряжались Чушкин и Турлаков. В десяти шагах стоял Косю Владев и молча наблюдал.

— Как держались арестованные, не говорили ли чего-нибудь?

— Молчали. Лишь когда их сажали в машину, один простонал: «О-о, осторожно, нога!» Потом, уже из кузова, кто-то прокричал: «Пусть вы убьете нас, но Красная Армия очень скоро придет в Болгарию!» Но видимо, на него сразу же набросились жандармы — раздались шум, ругань, крики. Тут мне первый раз пришло в голову, что готовится что-то недоброе. Вновь спросил у жандарма, куда поедем, а тот ответил, что в Сливен, отвезем арестованных в тамошнюю тюрьму.

В какое-то мгновение я перестал слушать то, что рассказывал мне собеседник. Мысли были устремлены к событиям той давней ночи. В ногу был ранен Панди Неделчев. Вероятно, это он застонал, когда арестованных грубо вталкивали в кузов. А смелые слова в лицо убийцам выкрикнул, как мы узнали сразу после освобождения, самый юный из арестованных — семнадцатилетний Димчо Караминдов.

Вновь заставил себя вслушиваться в слова шофера, который, опустив голову, тихо, словно для самого себя, рассказывал:

— Вначале я поверил, что поедем в Сливен. Но когда увидел, что в кузов забрались десять — пятнадцать вооруженных автоматами жандармов, понял, что арестованных собираются везти совсем в другое место. Когда добрались до Айтоса, унтер-офицер приказал мне ехать через центр города. На улице еще попадались прохожие. Машина была покрыта брезентом, и понять, кто находится в кузове, было невозможно. После Айтоса свернули на дорогу, ведущую в Руен. На краю города нас остановил жандарм. Унтер-офицер приказал ему: «Христо, полезай наверх». В Руене мне было приказано выключить фары. Остановились у школы. Встретил нас какой-то офицер, звания его не помню. Простояли примерно полчаса. В машину село еще пять человек. Офицер распорядился: «Поезжайте и, как закончите работу, сразу же возвращайтесь». У меня отлегло от сердца, когда услышал эти слова. Ну вот, думаю, наверное, строить будут что-нибудь в горах, может, окопы рыть или другое что… Но прежде чем унтер-офицер вновь влез в кабину, от сидевшего рядом со мной молоденького жандарма я наконец узнал, о какой работе шла речь. Весь словно оцепенел, даже машину с трудом стронул с места. Теперь все стало ясно, но что я мог сделать? Не знаю, как нашел силы сказать: «Господин унтер-офицер, зачем губите этих ребят, что не посадите их в тюрьму?» А тот мне: «Они все коммунисты, в горах их поймали, в горах и зароем. Для таких места в тюрьме нет». Пытался я еще что-то сказать, но он схватил меня за руку, приказал остановиться и набросился на меня с угрозами: «Ты что, хочешь им составить компанию?» Поехали снова. Унтер-офицер все время подгонял меня: «Быстрее, быстрее, опаздываем». У села Топчийско нас ждал жандарм на мотоцикле, дальше следовали за ним. На краю села съехали с дороги и стали спускаться по склону. Остановились там, где склон переходил в крутой обрыв. Подбежал какой-то подпоручик и принялся ругаться, что мы опоздали. Рядом с ним стоял парень в кожаной куртке, галифе и сапогах. Он был вооружен автоматом и тоже распоряжался.

Бывший шофер замолчал, еще ниже опустил голову и так и не поднял ее до самого конца разговора. Затянувшаяся пауза была мучительной, хотелось услышать еще очень многое, и особенно о самом расстреле. Шофер, конечно, догадывался, что именно это интересует меня больше всего. Но ему трудно было говорить — мучительный кашель и хрипы раздирали его грудь: давала себя знать застарелая астма. Наконец он почти шепотом произнес:

— О расстреле меня не спрашивай… И я хочу пожить еще немного… Нет сил вспоминать об этом.

— Хорошо, — согласился я, хотя и с сожалением.

Кашель еще более усилился: ему не хватало воздуха. Я терпеливо ждал. Вскоре, придя в себя, он продолжил:

— И до сегодняшнего дня не могу понять, что за особенные люди были эти твои товарищи. За всю дорогу никто не охнул, никто не заплакал. И умирали гордо. Похоже, что они заранее договорились молчать, словно бы бойкот какой устроили убийцам.

— Когда вернулись? — спросил я после паузы.

— Когда вернулись?.. В половине седьмого были у жандармерии. От места казни тронулись в три с минутами. Фельдфебель разделил одежду и обувь, каждый получил свою долю. Жандармы еще долго спорили между собой из-за вещей, а я не мог прийти в себя от увиденного и пережитого. Голова гудела, с трудом понимал, где нахожусь и что делаю, машину вел как во сне. Жандармы же, наоборот, развеселились: громко смеялись, кричали что-то, пели, а когда выехали на шоссе, то даже пытались плясать хоро в кузове. Потом, видно, притомились, затихли. В Руене остановились, один из полицейских вылез из машины, а мы поехали дальше. Довез их до штаба жандармерии. На прощание унтер-офицер предупредил меня: «Учти, ты ничего не видел и ничего не знаешь. Иначе тебе несдобровать». Оставив машину в гараже, я помчался к директору, раскричался: «Что вы сделали со мной, почему не предупредили?» Директор в ответ как отрезал: «Не хочешь работать — ступай, свободен. Найдем другого шофера». Что было ответить ему? Как я мог оставить семью без средств к существованию? Ушел домой, а через два-три дня вновь приступил к работе. До самого Девятого Сентября жандармы больше не беспокоили меня.

Не знаю почему, но я почувствовал жалость к этому человеку. Смотрел на его изборожденное морщинами старческое лицо и думал о судьбе людей в монархо-фашистской Болгарии. Каждый должен был тогда определить свое место по одну или другую сторону баррикад. Все колеблющиеся и пытавшиеся остаться нейтральными быстро становились легкой добычей властей. О многом еще хотелось мне расспросить этого человека, но я понимал, что жестоко продолжать мучить его воспоминаниями. Я надеялся, что, если когда-нибудь в будущем мне вновь придется обратиться к нему, он не откажет мне в помощи и расскажет даже то, о чем сегодня предпочел умолчать. Я задал ему только еще один, последний вопрос:

— Ты тогда рассказал кому-нибудь о случившемся?

— Рассказал. Как вернулся домой, обо всем рассказал жене. Плакал и рассказывал. А она слушала, смотрела на меня и не могла поверить. Затем глаза ее расширились, она побледнела и потеряла сознание. С того дня слегла моя Матильда, и не прошло и года, как она умерла. Через несколько дней после казни заглянул я в кафе, что было близ общинной управы. Встретил там Караминдова, многие годы были с ним приятели. Рассказал обо всем и ему. Смотрю — плачет. «И моего Димчо, — говорит он мне, — наверное, ты вез на смерть. Четыре дня, как его нет в жандармерии. Возвращают передачи». А я и не знал, что сын его арестован.

Не глядя на меня, бывший шофер встал и пошел к выходу. Я не посмел остановить его. Он неплотно закрыл дверь и остановился, так что мне была видна только его рука, которой он придерживал дверь. Но очень скоро он вновь приоткрыл дверь и, застыв на пороге, промолвил:

— Убитых было не двадцать три человека.

— Как не двадцать три? — удивленно переспросил я.

— Там вместе с вашими был убит и я.

Вышли на улицу. Морской бриз освежил нас. Я решил проводить старика до остановки автобуса, но он остановился и как-то тяжело, с придыханием выговаривая слова, предложил:

— Хочешь, покажу тебе, по каким улицам проехали тогда?

— Если тебе нетрудно…

— Что обо мне говорить? Хочу, чтобы люди, проходя по этим улицам, вспоминали о ребятах.

Подошли к зданию бывшего еврейского училища, в котором некогда размещался штаб жандармерии. Старик на секунду задержался на том месте, где тогда стоял его грузовик. Затем, не произнеся ни слова, лишь махнув рукой, словно указывая направление, двинулся вперед. Чуть позади шел я. Сначала наш путь лежал по улице Штерю Воденичаров, затем свернули на улицу Константин Фотинов, потом на улицу Славянская, пересекли площадь Баба Ганка и вышли на бульвар Освобождение.

— Ну а отсюда тебе уже ясно, по шоссе… туда.

Не прощаясь, старик торопливо ушел. В течение тридцати пяти лет он, наверное, пытался избежать подобного разговора. Мне было вполне понятно его душевное состояние, и поэтому я больше не задерживал его, а вновь вернулся к бывшему штабу жандармерии. Мне хотелось еще раз пройти по городу той дорогой, которая стала последней для восемнадцати моих товарищей. На улице Константин Фотинов раньше размещалась торговая гимназия. Лишь за месяц до расстрела — 24 мая — Янаки Георгиев получил диплом о законченном среднем торговом образовании. Из этой же гимназии 5 мая ушел в отряд Здравко Петков, а 30 мая — Димчо Караминдов.

Дорога привела меня к мужской гимназии. В ней учились Димитр Узунов, Захарий Захариев и Пенчо Георгиев.

Техническое училище находилось раньше на самом краю города. До перехода на нелегальное положение в нем учились Иван Немцов и Георгий Джендов.

У мемориальной плиты с именами погибших в борьбе студентов училища я вновь вспомнил о тех, кто принимал участие в расстреле. Вместе с обреченными на смерть патриотами из города выехало восемнадцать жандармов. В Айтосе к ним присоединился еще один жандарм, по имени Христо. В селе Топчийско грузовик встретил Тодор Стоянов из моторизованной роты жандармерии. Еще раньше к месту казни прибыл взвод подпоручика Теню Дончева из третьего батальона жандармерии — около тридцати пяти человек. Вместе с ними были начальник бургасской полиции Андров с группой полицейских, агент Айтосского околийского управления Георгий Георгиев с тремя полицейскими и сын управляющего Сливенской околией, связной генерала Георгия Младенова, — Цветан Византиев с двумя лесными сторожами. Каким цинизмом было присутствие представителей так называемых «сил общественного порядка» при казни. По самым скромным подсчетам, свидетелями и участниками жестокой расправы над патриотами были более шестидесяти человек. Впоследствии народный суд сурово покарал лишь непосредственных организаторов преступления и участвовавших в казни палачей. Ряд лиц был приговорен к различным срокам тюремного заключения, а свыше сорока человек вообще остались на свободе. Я верил, что хотя и поздно, но мне все же удастся встретиться с некоторыми из них, чтобы вновь пройти по тому роковому маршруту. Те из них, с кем мне уже удалось побеседовать, и изученные мною архивные материалы полностью подтверждали слова шофера: «…что за особенные люди были… За всю дорогу никто не охнул, никто не заплакал. И умирали гордо».

А ведь все они были молоды, совсем молоды…

«Убивать, но как культурные люди»

Командующий государственной жандармерией генерал Димитров тщательно подбирал себе помощников среди «наиболее достойных» офицеров армии и полиции. 12 февраля 1944 года вышел царский указ о назначении командиров формируемых батальонов жандармерии. Через неделю был опубликован закон о создании государственной жандармерии, из которого народу стало ясно, что военно-полицейский режим произвел на свет «нечто новое», чье появление было обусловлено «потребностями особого времени». Официальные газеты заверяли население, что создание жандармерии преследовало благородную цель — «обеспечение безопасности государства» — и что отныне борьба с врагами царя и отечества будет поставлена «на здоровые начала и солидную основу».

Штаб жандармерии разместился в столице. При нем имелись интендантство, усиленная моторизованная рота и жандармский конный эскадрон. Началось ускоренное формирование двенадцати батальонов жандармерии. В каждом батальоне кроме своего штаба было по три пехотные и одной моторизованной роте, по одному кавалерийскому эскадрону, взводу крупнокалиберных пулеметов и минометному взводу. Естественно, что для нужд жандармерии были открыты все склады и арсеналы фашистской армии.

4 марта 1944 года со специальными курьерами всем командирам батальонов были отправлены одобренные Министерским советом «Правила организации государственной жандармерии». Каждый, кто знакомился с ними, убеждался, что рождается действительно «нечто новое». И все же даже офицерам жандармерии не было до конца ясно, для каких целей создавалась жандармерия, ее задачи и статус, место и роль, которые отводились ей в репрессивном аппарате монархо-фашистского режима. Вот почему на первом совещании, созванном еще в марте, генералу Димитрову пришлось ответить на довольно большое количество вопросов своих подчиненных. В числе других ему был задан и такой вопрос: «Что же такое жандармерия, это войска или полиция?»

— Да, мы войска, но не такие, какие были в стране до сих пор, — разъяснил генерал. — Мы особый вид войск, с той же самой армейской организацией, но со специальными задачами и более широкими правами. Жандармерия представляет собой внутренние войска, призванные охранять устои государственной власти. Командиры батальонов подчиняются только мне и министру внутренних дел и народного здравоохранения.

(Какой парадокс — министр внутренних дел должен был заботиться еще и о здоровье народа!)

— Армейский офицер, — разглагольствовал генерал, — может сделать замечание военнослужащему из частей жандармерии, но не имеет права арестовать его. Никто, кроме меня, не вправе ставить боевые задачи батальонам. Но, господа, запомните следующее: наши отношения с армией должны быть братскими.

Нетрудно догадаться, да это подтверждается и документально, во имя чего генерал призывал своих подчиненных к братским отношениям с армией, — совместными усилиями армия и жандармерия должны были разгромить антифашистское движение и беспощадно уничтожить народных борцов.

— Что касается личного состава, — продолжил генерал, — то он будет пополняться не за счет мобилизованных и призванных из запаса военнослужащих, а главным образом за счет хорошо проявивших себя в деле чинов полиции, чья служба в жандармерии будет высоко оплачиваться.

Новосозданная жандармерия рьяно включилась в борьбу с антифашистским движением. Генерал Димитров едва успевал подписывать приказы о поощрениях и денежных наградах для жандармов, отличившихся при расправах над народными борцами, во время арестов и истязаний, поджогов и грабежей. Представляемые им правительству победные реляции были полны описаний таких зверств, что даже министр внутренних дел и народного здравоохранения испугался и посоветовал генералу действовать «более тактично». В связи с этим генерал Димитров издал специальный циркуляр, в котором указывалось, что господин министр получил сведения «об известных проявлениях садизма со стороны жандармерии при уничтожении нелегальных».

Что же могло так испугать министра? Может быть, сообщение о том, что какой-то гражданин наткнулся на обезображенные обнаженные тела девушек, убитых в овражке неподалеку от соединяющей два соседних села дороги?

Генерал тут же провел разъяснительную работу с командирами жандармских батальонов:

— Неужели, если эти девицы действительно были связаны с партизанами, нельзя было ликвидировать их где-нибудь в другом месте? Разве мало глухих уголков в горах? По крайней мере надо было зарыть их, чтобы не оставлять никаких следов.

Следовательно, жандармы должны знать не только, кого и как убивать, но и где убивать.

А может быть, до министра дошли слухи, что в одном из сел по окончании следствия по делу задержанных ремсистов их родители заплатили жандармам по сто тысяч левов, чтобы спасти своих детей? Генерала удивило лишь то, откуда бедные крестьяне могли достать такие деньги. В неподкупности своих подчиненных он был абсолютно уверен. Проверка подтвердила, что, хотя жандармы и взяли деньги, арестованные ремсисты были все же расстреляны. Так что, по мнению генерала, его вояки на этот раз оказались на высоте.

Или, возможно, «гуманного» министра из правительства Багрянова покоробило известие, что бандиты капитана Русева у двух партизан, убитых в бою неподалеку от села Дюлино, отрезали головы и, насадив на колья, выставили их на сельской площади? Что касается генерала, то на него это событие не произвело особого впечатления, он даже похвалил третий бургасский батальон жандармерии за активные действия против партизан отряда «Народный кулак». Генерал счел нужным лишь слегка пожурить жандармов, ставших фактически профессиональными убийцами. Свою позицию генерал изложил в директивном письме, разосланном командирам всех батальонов жандармерии. «Выставление в населенных пунктах трупов и отрезанных голов убитых партизан не оправдано, так как дает возможность нашим идейным противникам, создавать вокруг этих людей ореол героизма и мученичества».

Одобряя в душе преступления возглавляемой им банды убийц, генерал на словах всячески стремился представить жандармерию «защитницей общественного порядка и государственных устоев».

— Необходимо действовать более достойно, — поучал он своих подчиненных. — Наших врагов следует уничтожать, не впадая в остервенение, которое выставляет нас перед всей страной как людей некультурных, с садистскими и животными инстинктами. Убивать, но как культурные люди — так просвещенный генерал формулировал свое требование к залившим всю страну кровью жандармам.

Подручные генерала Димитрова умели между строк его «сердитых» приказов находить полное одобрение творимого ими беззакония, и террор фашиствующих головорезов из подразделений жандармерии усиливался с каждым днем. В штаб государственной жандармерии в столице хлынул поток писем и телеграмм со всех концов страны о бесчинствах, насилии и мародерстве, творимых подразделениями жандармерии.

Тем не менее кровавые преступления жандармов скрупулезно описывались в специальном бюллетене, издававшемся по распоряжению генерала для «обмена опытом» между батальонами. Генерал даже самолично придумал гриф для этих бюллетеней: «Вечно секретно». Откуда ему было знать, что всего через несколько месяцев после создания жандармерии победивший народ сделает достоянием гласности эти «вечно секретные» материалы.

Генерал Димитров любил называть вверенные ему части жандармерии «войсками особого назначения». Первоначально они были сформированы из полицейских, проявивших себя в карательных акциях против патриотов. Однако оказалось, что полиция не может служить постоянным источником пополнения жандармерии. Попытки генерала пополнять жандармерию за счет армейских частей не принесли желаемого результата. Еще в апреле он вынужден был констатировать, что «личный состав некоторых батальонов не пополнился за последнее время ни на одного человека». В связи с этим генерал распорядился, чтобы командиры батальонов лично занялись вопросами пополнения, привлекая на службу в жандармерию прежде всего военнослужащих с националистическими убеждениями. К чести и к счастью нашего народа, до самой победы революции ни один жандармский батальон так и не сумел до конца заполнить свои штаты. Но, несмотря на нехватку убийц в жандармских частях, болгарский народ до сих пор помнит их зловещие дела, их жестокость и бесчеловечность…

Один из рабочих дней генерала Димитрова начался тревожно — минувшей ночью исчезла его дочь. Все усилия близких и знакомых разыскать ее оказались безрезультатными. По тревоге были подняты подчиненные генерала, запросы были посланы во все инстанции, где могли дать какие-либо сведения о пропавшей девушке. Наконец она была обнаружена в тюрьме, в камере предварительного заключения. Оказалось, что дочь генерала была арестована его же усердными жандармами, которых он столь старательно натаскивал быть бдительными и беспощадными. Взыграло любящее отцовское сердце — генерал возмутился и издал очередной приказ по жандармерии: «Тринадцатого числа сего месяца, вечером, после наступления полицейского часа, моя дочь была задержана вместе с одним моим близким знакомым. Вместо того чтобы подвергнуть штрафу и после этого отпустить, ее бросили в камеру к уголовным преступникам, где она и провела целую ночь. Считаю, что в данном случае чинами жандармерии продемонстрировано глупое истолкование существующих распоряжений, а их поведение явило собой образец грубости и твердолобости».

Не на шутку разгневался генерал на своих подопечных, когда дело коснулось его собственной дочери. Однако вряд ли он думал при этом о зверствах, чинимых жандармерией по всей стране, о расправах и поджогах, о тех молоденьких девушках, зверски убитых его «культурными войсками особого назначения» возле сельского поселка.

Как на войне

В один из дней мая 1944 года в течение нескольких часов под непосредственным руководством начальника бургасского гарнизона полковника Абаджиева в общественных местах и на улицах города, а также в населенных пунктах подчиненных околий был вывешен приказ № 26 командующего третьим армейским округом. К его расклейке власти привлекли полицию, жандармерию, армейские части, сельских кметов, представителей сил общественного порядка. Люди собирались группами, молча вчитывались в грозные строки приказа и поспешно расходились. Каждый торопился уйти: боялись, как бы неосторожно высказанное мнение не завлекло в какую-либо западню. Все знали, что вокруг немало недобрых глаз, следящих за каждым шагом, и ушей, ловящих каждое слово.

Подойдя к небольшой группе людей, толпящихся у вывешенного приказа, я прочитал:

«I. Для обеспечения общественного правопорядка и безопасности народа и государства правительство возложило на армию всю полноту власти в борьбе с нелегальными элементами, их укрывателями и пособниками, которая будет вестись до полного уничтожения этих злейших врагов Болгарии.

II. Выполнение поставленной задачи на территории третьего армейского округа будет проходить под моим руководством. С сегодняшнего дня в мое подчинение переходят все жандармские, полицейские и административные силы и органы округа…

…ПРИКАЗЫВАЮ…»

Огляделся вокруг — все люди разошлись. Рядом со мной стоял лишь один уже немолодой человек. Заметив, что и я собираюсь уйти, он положил мне руку на плечо и попросил:

— Прочитай вслух, о чем там речь.

Начал читать снова. В каждой строке — угроза. Видимо, иного средства борьбы с патриотами, кроме смертной казни, генерал не признавал. «Борьба должна вестись настойчиво, решительно и беспощадно до полного уничтожения врага. При этом самым строгим образом должны применяться следующие меры…» И дальше перечень: расстрел на месте без суда и следствия, сжигание домов, немедленная конфискация имущества и снова расстрел, расстрел, расстрел…

— Да, совсем как на войне, — прошептал мой слушатель и пошел прочь.

Наверное, это был самый жестокий приказ, изданный в стране в те годы. И ранее войска участвовали в операциях против партизанских отрядов. Но этим приказом фашистское правительство, по существу, объявило войну своему народу, войну, в которой только за несколько последующих месяцев погибли сотни прекрасных сынов и дочерей Болгарии, были сожжены десятки домов. Все карательные операции проводились теперь под руководством войсковых командиров. Приказом уточнялись старшинство и подчиненность между войсками, жандармерией, полицией и силами общественного порядка. И это был далеко не формальный момент. В дальнейшем ни одна из проводимых властями карательных операций не планировалась без участия армейских командиров, не осуществлялась без их непосредственного руководства. Полки покинули казармы. Войсковые части были размещены по селам, выдвинуты далеко в горы. Штабы отложили разработку оперативных планов ведения боевых действий против возможного внешнего противника. Расположенные вблизи турецкой границы горные массивы Странджа-Планина и Дервиш-Могила, куда с 1940 года были стянуты войска, опустели. Все имевшиеся силы — армию, жандармерию и полицию — фашистское правительство бросило на борьбу против своего собственного народа.

В ответ на это партия и РМС активизировали работу среди военнослужащих. В результате немало оружия и боеприпасов перекочевало из армейских арсеналов в партизанские землянки, многие солдаты и младшие командиры ушли в горы и влились в ряды народных борцов. Еще в 1943 году более одной пятой состава легендарного партизанского батальона «Христо Ботев» были воспитанниками Бургасской окружной ремсистской организации. В мае 1944 года уже около ста солдат и офицеров, также воспитанников Бургасских окружных партийной и ремсистской организаций, встали на путь партизанской борьбы в рядах бригады «Георгий Димитров» под командованием поручика Русева. После этого еще восемнадцать военнослужащих влились в партизанский батальон, которым командовал Боян Михнев. Они сражались с врагом вдали от родного края, в Македонии и Сербии, и домой вернулись как победители. Наверное, не найти такого уголка страны, где бы не вели борьбу мужественные коммунисты и ремсисты — члены Бургасских окружных партийной и ремсистской организаций! Не говоря уже об отрядах, действовавших в самой Бургасской области.

Повествуя о героических делах партизан и подпольщиков нашего края, нельзя забывать и о том, как дорого обошлась нам предательская деятельность различных полицейских агентов и провокаторов. Позднее Народный суд сурово покарал троих из них — Пройкова, Грудева и Гарипова, — приговорив к смертной казни.

В июне 1942 года провокатором Василом Георгиевым был выдан властям перешедший на нелегальное положение окружной комитет РМС. В результате многие товарищи оказались брошенными за решетку, а секретарь окружного комитета Гочо Иванов был повешен в фашистском застенке. К сожалению, самому провокатору удалось после этого бесследно скрыться.

На другого полицейского агента, Лазара Трайкова, начальником областного управления полиции Петром Соларовым была возложена весьма ответственная задача — проникнуть в штаб Шестой оперативной повстанческой зоны. Для того чтобы как можно правдоподобнее инсценировать «героический» переход Трайкова на нелегальное положение, властями были нанесены удары по партийным организациям в Бургасе и Поморие. В результате цель оказалась достигнутой — провокатору удалось выйти на штаб зоны. Но как передать собранные сведения полицейскому начальству? Страх перед разоблачением вынудил Трайкова вопреки полученным инструкциям покинуть расположение штаба зоны и отправиться на поиски связи с полицией. Однако его исчезновение было своевременно обнаружено, и штаб был спасен. А разоблаченный провокатор уже не представлял никакого интереса для своих шефов. И вскоре после этого Лазар Трайков покончил жизнь самоубийством на поморийском кладбище. Вполне закономерный итог жизни предателя.

Стремясь любой ценой разгромить коммунистическое подполье и партизанские отряды, власти монархо-фашистской Болгарии не гнушались никакими средствами. Не скупясь на щедрые посулы и угрозы физической расправы, они пытались вербовать тайных осведомителей и провокаторов из числа случайно примкнувших к движению или идейно нестойких людей. Но руководство партийных комитетов и командование партизанских отрядов прекрасно понимали, какой непоправимый вред может принести даже один проникший в наши ряды тайный враг, и вели непрестанную и беспощадную борьбу против предателей и полицейских агентов. В свою очередь немало отважных патриотов работали по заданию партии во вражеском лагере, добывая информацию, важность которой трудно было переоценить.

Активное участие в разоблачении и своевременном обезвреживании раскрытых провокаторов принимали и руководящие кадры РМС. Помню, как осенью 1941 года Леонид Аргиров, отвечавший за ремсистские группы в начальных классах гимназии, показал нам на одной из городских улиц Михаила Пройкова и предупредил: «Этого человека остерегайтесь, он работает на полицию». И сейчас у меня стоит перед глазами одутловатое, ненавистное лицо провокатора. К счастью, он был обезврежен задолго до того, как власти начали «большую внутреннюю войну». Георгий Атанасов и начальник штаба партизанского отряда «Народный кулак» Васил Дойчев еще в 1940 году разобрались, что за птица затесалась в наши ряды. Васил Дойчев тогда же поставил вопрос о Пройкове перед окружным комитетом партии, после чего предатель был отстранен от дел Каблешковской районной партийной организацией. Непросто было убедить всех членов окружного комитета в необходимости подобного шага. И все же, несмотря на принятые меры, властям удалось нанести ряд ощутимых ударов по коммунистическому подполью. Последствия подлой деятельности Пройкова продолжали сказываться еще долгое время и после его разоблачения, в частности на совести Пройкова гибель политэмигранта Димитра Илиева, вернувшегося в Болгарию из Советского Союза, который вначале укрывался в Бургасе, а затем перебрался в Каблешково.

Сентябрь 1941 года. Начальник областного управления полиции Соларов не на шутку встревожен — утерян след Димитра Илиева. Ранее Пройкову удалось точно указать полиции место, где скрывался этот видный коммунист. Но Соларов решил тогда не спешить с арестом. Установив за Илиевым постоянную слежку, он надеялся, что таким образом в руки полиции попадут и многие другие активные члены коммунистического подполья. Однако Илиев сумел перехитрить приставленных к нему агентов и скрыться, и теперь Соларову грозили крупные служебные неприятности в связи с провалом затеянной по его инициативе полицейской операции. Димитр Илиев нужен был ему живым или мертвым. Вся полиция была поднята на ноги, а провокатору Пройкову была поставлена задача любой ценой выяснить, где скрывается Илиев. Шеф полиции прекрасно понимал, что Пройков уже основательно скомпрометирован и скоро окончательно выйдет из игры, поэтому, давая такое задание, он, по существу, жертвовал им. Димитр Илиев нужен был Соларову больше, чем любой, пусть самый ценный агент. И Пройков в беседах с известными ему коммунистами, убеждая, доказывая свою невиновность, настаивал на том, чтобы ему снова полностью доверяли. И всем задавал один и тот же вопрос: «Где сейчас находится Димитр Илиев?» Свой повышенный интерес к Илиеву Пройков объяснял тем, что им якобы получено указание ЦК партии организовать переезд Илиева в Софию. Раза два в день, не таясь, он приезжал на велосипеде в Каблешково. Встречался с Василом Дойчевым, Георгием Атанасовым и другими членами районного комитета партии. Однако им уже было известно, что собой представляет Пройков, так что всякий раз на его настойчивые расспросы они отвечали, что политикой давно не занимаются и о Димитре Илиеве ничего не знают. Слышали, мол, о каком-то нездешнем человеке, но и тот уже давно покинул Каблешково. На самом же деле Илиев был лишь переведен на более надежную квартиру, неизвестную полицейским агентам.

Однажды Георгий Атанасов в конце разговора с усмешкой сказал Пройкову:

— Послушай, Пройков, ты считаешь себя опытным конспиратором, а смотрю, среди бела дня занимаешься нелегальной работой.

Не уловив иронии, Пройков ответил:

— По-моему, так безопаснее. Полиция привыкла, что коммунисты вершат свои дела ночью.

Не добившись ничего от членов районного комитета, Пройков решил без их ведома выяснить, где скрывается Илиев, и увезти его с собой. И это ему удалось. К несчастью, еще были люди, которые верили ему…

В один из дней октября 1941 года, в девять-десять часов вечера, по дороге из Каблешково в Бургас двигались друг за другом два велосипедиста. Едущий впереди Пройков непрестанно оглядывался назад. Он все еще не был уверен, что Димитр Илиев до конца поверил в версию о необходимости его переброски в Софию. Где-то около села Лыка Илиев неожиданно исчез из поля зрения Пройкова. Неужели почувствовал западню и свернул куда-нибудь в сторону? А до цели поездки оставалось не более двух километров. И, вопреки предварительной договоренности действовать на дороге самостоятельно в зависимости от обстоятельств, Пройков тотчас повернул назад. Опасения его оказались напрасными — вскоре он увидел Илиева на обочине дороги — соскочила велосипедная цепь. И снова в путь…

В это время в будке путевого обходчика на железнодорожной ветке, ведущей в Поморие, тревожно поглядывал на часы Соларов. Установленное время давно прошло. Переодетый железнодорожником полицейский начальник Косю Владев уже несколько раз с фонарем в руке выходил из будки, делая вид, что проверяет пути, приближался к переезду, оглядывал шоссе и вновь возвращался. Полицейские Штерю Штерев, Янко Мицов и Димо Зидаров залегли у живой изгороди, изготовившись к стрельбе. Приказ — взять Илиева живым, а если не удастся — убить. Вначале стрелять только по ногам. Все давно готово, но велосипедистов нет и нет. «Путевой обходчик» Владев вновь отправился на «проверку». Еще с крыльца он заметил приближающегося Пройкова и доложил об этом Соларову. Провокатор соскочил с велосипеда и, пользуясь темнотой, незаметно присоединился к полицейской группе. Через несколько минут на дороге появился и Димитр Илиев. Он напрасно высматривал на шоссе своего проводника. Подпустив велосипедиста поближе, полицейские несколько раз выстрелили в него, целясь в ноги. Но ни одна из пуль не задела Илиева, и ему удалось проскочить переезд. Тогда полицейские открыли по нему беспорядочную стрельбу, уже не выбирая, куда целиться, главное — не дать ему уйти. Раненный в спину и в ноги, Илиев упал. Подоспевший Косю Владев торопливо обыскал его, забрал пистолет и деньги.

Раненого отправили в окружную больницу. А Владев и Пройков поспешили в Бургас — за поимку Илиева была обещана крупная награда.

Первый допрос длился недолго: Соларов и без того самым подробным образом был знаком с биографией известного коммуниста. В тревожном 1923 году рабочий-металлист Димитр Илиев являлся членом боевой десятки. После разгрома восстания перешел на нелегальное положение и до весны 1925 года сражался с правительственными войсками в руководимой Владимиром Зографовым и Янко Андоновым боевой чете Пятой военной области, включавшей Бургасский и Сливенский партийные округа. Затем через Турцию перебрался в Советский Союз. Здесь работал и учился, готовился к дальнейшей борьбе. Во время гражданской войны в Испании командовал артиллерийской батареей, а затем дивизионом. Через лагеря бойцов интербригад во Франции вновь вернулся в Советский Союз. Вскоре по заданию партии вместе с группой Цвятко Радойнова был переброшен в Болгарию.

Шеф бургасской полиции прекрасно понимал, какого масштаба партийный деятель попал к нему в руки. Поэтому по его приказу, задолго до окончания следствия, еще не окрепший от полученных ран Димитр Илиев был отправлен в Софию. Здесь бесстрашный коммунист и пламенный патриот Димитр Илиев был расстрелян 26 июня 1942 года. Его гибель окончательно разоблачила полицейского агента Пройкова.

Настроение у всех было тогда подавленное. Собрались на заседание, чтобы решить важные вопросы, но никто не торопился взять слово. Сидели в затемненной комнате, беспрерывно курили и молчали.

— Что будем делать? — нарушил наконец молчание человек с тронутыми сединой волосами.

— Вот ты и решай, — откликнулся крепыш с пышными черными усами. — Разве Пройков не был твоим любимцем?

— Ты что, и меня врагом считаешь? Да, я верил ему, как верили и все остальные товарищи.

— Еще в тридцать восьмом, когда исчезли партийные деньги, стало ясно, что он нечестный человек. Многие хотели тогда убрать его с поста секретаря окружного комитета РМС. Ты был одним из тех, кто защищал его.

— Тогда были лишь подозрения, — перебил седой. — Доказательств, что он причастен к пропаже денег, не было. И уж тем более никто не предполагал, что он враг.

— Поздно винить друг друга, — оборвал их радиотехник. — Все мы виновны, что проглядели предателя. Главное сейчас — решить, как спасти окружную организацию от разгрома.

— Что тут решать, — откликнулся один из присутствующих. — Влепить ему пулю — и делу конец. Это единственный выход.

— И я такого же мнения, — поддержал его другой. — Пройков знает слишком многих коммунистов в округе. Если не ликвидируем его — не избежать новых провалов.

— Это самое простое решение, — вновь вмешался седой. — Ликвидируем его, а дальше что? У Мандрова наверняка есть списки, начнутся аресты. Хотите повторения апрельских событий? Все, чего нам удалось добиться, рухнет разом. Конечно, Пройков заслуживает пули, но сейчас его казнь может лишь повредить. Надо найти другое решение. Какое — я и сам не знаю.

— Ты вновь его защищаешь? — взорвался крепыш с черными усами. — Похоже, среди нас есть и другие пройковы!

— Прекратите, товарищи, — вмещался радиотехник. — Так мы ни к чему не придем. Вот что я предлагаю: пусть Пройков останется секретарем окружного комитета.

— Что? И ты туда же? — задохнулся от возмущения усатый. — Да куда я попал?!

— К своим, — тихо ответил радиотехник. — К своим…

— Ничего не понимаю. Оставить Пройкова секретарем?! Да ты отдаешь себе отчет в том, что предлагаешь?

— На мой взгляд, другого выхода нет. Не мне вас учить, я тут самый молодой, но поймите, это единственно правильный путь. В «комитете» Пройкова оставим товарищей, которым он полностью доверяет. Поручим им сложную задачу: создать в «комитете» обстановку развала, подозрительности, недоверия друг к другу, что приведет в дальнейшем к его самороспуску. Тем временем истинный комитет, состав которого мы выберем сегодня, примет на себя руководство окружной партийной организацией. Уведомим Центральный Комитет, чтобы держал связь только с нами, предупредим околийские организации. Когда «комитет» Пройкова перестанет существовать, входившие в него товарищи снова будут привлечены к работе. Вот вкратце, что я предлагаю. Если согласны — поддержите меня. Если не согласны — предложите что-нибудь более разумное. Мандров и Косю Владев оказались умнее нас. Теперь нам необходимо перехитрить их.

Радиотехник сел на свое место, не решаясь взглянуть товарищам в глаза. Предложенная идея родилась внезапно, не была обдумана в деталях и таила много опасностей. Поверят ли ему сейчас, когда в комнате царят растерянность и недоверие, или причислят и его самого к группе провокатора? Члены комитета молчали. Все они не были новичками в нелегальной борьбе, но даже многолетний опыт подпольной работы не мог подсказать им, как правильно поступить в этой сложной ситуации. Какое принять решение? Собравшиеся чувствовали, что радиотехник подсказал смелый ход, о котором никто другой из них не подумал. Но в то же время слишком велик был риск, совершенно непредсказуем дальнейший ход событий. Как, например, убедить коммунистов верить именно им, а не Пройкову? Ведь с ним остаются старые партийные активисты, пользующиеся авторитетом в пароде. Взять хотя бы этого, в сорок лет убеленного сединой человека, только что вернувшегося из лагеря. Сколько раз шагал он в первых рядах демонстрантов, сколько ночей провел в камере полицейского участка, куда власти спешили его упрятать под 1 Мая или на время выборов! Но как тянулись к нему простые труженики, с какой верой слушали его рассказы о новой жизни, которая будет у нас после победы.

— Апостолов прав, — вновь первым прервал молчание седоволосый. — Думаю, надо принять его предложение.

— Предложение дельное, — согласился человек с черными усами. — А раз идея его, то ему и быть секретарем нового окружного комитета. Ну а мы его поддержим. Лишь бы все получилось, как задумали.

Через месяц-другой «комитет» Пройкова перестал существовать.

Шеф бургасской полиции Соларов чувствовал, что его лучший агент вышел из игры. Не оправдалась и надежда использовать Пройкова вне Бургаса. Попытки внедрить его в Ямболскую, а затем и в Сливенскую партийные организации закончились полным провалом. В Сливене Пройков рассчитывал на поддержку служившего солдатом в местном гарнизоне Йовчо Петрова, которого провокатор знал как одного из руководителей Бургасской ремсистской организации. Но Йовчо и его товарищи были вовремя предупреждены, и миссия Пройкова не удалась. В конце концов он был послан штатным полицейским далеко от родных мест. После победы революции он был арестован и народный суд воздал ему по заслугам.

Соларову и Мандрову было ясно, что их перехитрили, но, кто это сделал, они не знали. Лишь весной 1942 года им стала известна роль, которую сыграл в крушении их планов Георгий Апостолов, совсем еще молодой человек, не достигший и тридцати лет. Вскоре его мобилизовали в армию и отправили в Западную Фракию, подальше от Бургаса. Вслед за ним был послан человек с заданием организовать убийство молодого коммуниста. Прошло совсем немного времени, и в город привезли гроб с телом Георгия Апостолова. «Погиб при автомобильной катастрофе, — объяснили близким сопровождавшие гроб военные. — Тело сильно обезображено, так что открывать гроб запрещено. К тому же это произошло уже давно». Но родители решительно заявили: «Похороним так, как считаем нужным». Когда сняли крышку гроба, все стало ясно: на теле «погибшего в автомобильной катастрофе» не было никаких следов травм. Лишь в груди зияли две огнестрельные раны.

Все это случилось задолго до появления приказа № 26, когда главным образом полиция вела борьбу против революционного движения. Сейчас же, весной 1944 года, обстановка в корне изменилась. В стране существовал внутренний фронт борьбы Народно-освободительной повстанческой армии против частей регулярной армии, подразделений жандармерии и полицейских формирований. В силу пресловутого приказа № 26 вся полнота власти в Бургасской области была сосредоточена в руках генерал-майора Георгия Младенова, командира расквартированной в Сливене третьей балканской дивизии. Под его руководством действовал штаб по борьбе с партизанским движением. В него входили: начальник областного управления полиции Петр Соларов, инспектор общественной безопасности Борис Димитров, начальник разведки при штабе третьей балканской дивизии майор Коста Димитров, опытный начальник группы «А» управления общественной безопасности Никола Мандров и его помощник — начальник разведгруппы при третьем батальоне жандармерии Косю Владев.

Все было как на войне! Генерал Младенов издал свыше пятидесяти письменных приказов и распоряжений о ведении боевых действий против партизанских отрядов. В них конкретизировалась цель боевых действий — полное уничтожение противника, уточнялись районы действия полков и отдельных подразделений, решались вопросы боевого обеспечения: разведки, охраны, связи, транспорта, снабжения и т. д.

Командующий третьей армией генерал-лейтенант Христов объезжал приведенные в боевую готовность дивизии и полки, произносил воинственные речи перед солдатами. Успешная операция отряда «Народный кулак», проведенная 4 июня в лесничестве Емирово, не на шутку встревожила генерала. Уже на следующий день он посетил подразделения двадцать девятого ямболского и двадцать четвертого бургасского пехотных полков. Свои выступления он заканчивал словами: «Солдаты, вы истинные спасители Болгарии. Пора очистить нашу землю от внутренних врагов. По моему приказу каждому герою, убившему партизана или их помощника, будет предоставляться отпуск и присваиваться очередное звание».

Воистину все как на войне! Командир третьей балканской дивизии переместил свой штаб в село Дыскотна бывшей Айтосской околии, чтобы непосредственно руководить боевыми действиями против отряда «Народный кулак». Созданный 4 апреля 1944 года и пополнившийся 5 мая внушительной группой новых партизан, главным образом из Каблешково, отряд «Народный кулак» своими смелыми действиями доставлял генералу Младенову немало хлопот. 6 мая партизаны совершили нападения на посты береговой охраны Бунарджика, Свети Влас и Козлука и захватили более 50 винтовок, 85 гранат, 18 тысяч патронов, 2 ручных и крупнокалиберный пулемет. Восемь моряков перешли на сторону народных борцов. Все это уже никак не походило на военную игру на карте.

Генерал Младенов был вынужден лично руководить боевыми действиями. Чтобы окружить и полностью уничтожить отряд, против партизан были брошены многократно превосходившие силы: двадцать четвертый бургасский пехотный полк, часть подразделений восьмого варненского и двадцать девятого ямболского пехотных полков, третий бургасский батальон жандармерии, две роты шуменской жандармерии и другие части шуменского гарнизона, батальон береговой охраны. Генерал Младенов развил кипучую деятельность. 15 мая в своем штабе в селе Дыскотна он ставил задачи командирам частей. На следующий день в сопровождении командира железнодорожного батальона Шарапчиева, Косты Димитрова и Николы Мандрова направился в село Руен для уточнения взаимодействия с частями жандармерии. 21 июня генерал возвратился в село Дыскотна, где лично допрашивал Георгия Христова и Илию Петрова, двух пленных партизан из села Просеник, а затем двух других партизан — Киро Рачева и Христо Топозлиева, схваченных близ Каблешково.

22 июня генерал Младенов посетил село Просеник, чтобы ознакомиться с настроением односельчан партизан, взятых в плен. В корчме Андрея Пенчева было проведено импровизированное собрание. Внимательно слушали собравшиеся речь генерала, жадно ловили каждое его слово родители партизан. Сердца их сжимались от страха за участь детей. Впервые в селе появился генерал. Сохранит ли он жизнь их детям, если они попадут в плен? Все их надежды были связаны с человеком с красными лампасами. Многие жители села старшего поколения пережили дни Преображенского восстания и Балканской войны. Для них звание «генерал» — синоним слов «свобода» и «справедливость», в их памяти это звание было связано со славным именем Радко Димитриева. В своей речи генерал Младенов разглагольствовал о великой Болгарии, щекотал чувства изгнанных из родных мест фракийцев, призывал родителей партизан уговорить детей вернуться домой. «Если сдадутся сами, — заявлял он, — то останутся живы, да и имущество ваше никто не тронет». Слушал слова генерала отец партизана Ралю Кехайова, и в его душе зрело решение: «Если сын появится дома, уговорю его пойти с повинной к властям. И он жив останется, и добро никто не тронет». Но елейный тон щедро источавшего посулы генерала резко изменился, когда один из стариков спросил его:

— Господин генерал, верно ли, что кое-кто из наших ребят уже схвачен?

— Пленных не было, нет и не будет, — разгневанно перебил его генерал. — Блокаду не снимем, пока не будут выловлены или перебиты все партизаны. Я не вернусь в Сливен, пока не покончим до конца с коммунистической заразой.

Нервно взглянув на часы, генерал подозрительно покосился на сопровождавших его жандармов. Неужели кто-то из них проговорился? Всего два часа назад четверо взятых в плен партизан, в том числе и двое из села Просеник, были расстреляны жандармами по его приказу у села Добра-Поляна.

Открытый военный автомобиль, пыля по сельским дорогам, увозил генерала на запад. Смущенные и сбитые с толку крестьяне долго еще не расходились. Некоторые с укоризной поглядывали на старика, задавшего вопрос: кто его дернул за язык, зачем разозлил генерала? А старик, осмелившийся задать неуместный вопрос, переминался с ноги на ногу, мял в руках шапку и тихо, словно оправдываясь, повторял:

— Нет, непохож на нашего генерала. Где уж ему… Вот наш был генерал!

А море все такое же синее…

Отряд был создан. В присутствии уполномоченного Центрального Комитета партии народные борцы принесли партизанскую присягу. Пора было переходить от слов к делу, от организационной и разъяснительной работы — к боевым операциям против врага.

Что касается условий, необходимых для успешного ведения вооруженной борьбы, то они имелись. Костяк отряда составила группа старых партизан, чья решимость, опыт, ненависть к врагу сплелись ныне в единый грозный «Народный кулак». В районе дислокации отряда действовала разветвленная сеть ятаков — помощников партизан, были подготовлены тайники и, хотя и в недостаточном количестве, продовольственные склады. Самый большой склад располагался в местности Орто, в нависших над берегом моря горных склонах. Опытные, бывалые гайдуки выбрали для него укромное место под самым носом у врага — неподалеку от гитлеровской радиостанции. Ятаки заполнили склад необходимыми продуктами — ведь ожидалось прибытие новых партизан.

Все было готово к следующему этапу борьбы — не хватало лишь оружия. Люди рвались в бой, но нельзя было пускать их с голыми руками против до зубов вооруженного врага. Партийное руководство и командование отряда были вынуждены ограничить масштабы предстоящей мобилизации. Согласно принятому решению, первыми уйти в отряд должны были каблешковцы, и, если дела пойдут успешно и у врага будет отбито достаточное количество оружия, лишь тогда предстояло влиться в отряд народным борцам из других городов и сел. Все коммунисты и ремсисты, большое количество беспартийных патриотов готовы были по первому слову партии вступить на путь вооруженной борьбы. Это подтвердила и пробная мобилизация, проведенная в Каблешковском партийном районе. Созданная в области еще в январе 1944 года подпольная военная организация с околийскими и районными штабами, с ротными и взводными командирами уже достаточно окрепла и с каждым днем набирала силы.

В который уже раз обсуждался вопрос о том, где добыть оружие. Еще когда варненские и бургасские партизаны были объединены в Камчийской чете, родилась идея захватить оружие на расположенных на морском побережье гитлеровских постах. Не раз партизаны группами и в одиночку пробирались ночью к проволочным заграждениям, опоясывавшим в несколько рядов гитлеровские посты. Прячась от прочесывающих местность лучей прожекторов, вели наблюдение, стремясь выяснить систему охраны и расположение огневых точек. Усталые и мрачные, возвращались они на рассвете в тайное убежище в Панчевой мельнице. Да, чтобы захватить эти гитлеровские бастионы, чтобы победить в схватках с немецкими фашистами, необходимо было иметь немало оружия, а его-то у партизан и не было.

Сейчас варненские товарищи вели подготовку к объединению отдельных партизанских чет. Подобный отряд в Бургасской области был создан еще месяц назад. Вскоре ожидалось значительное пополнение, и все помыслы командования были направлены на то, чтобы найти оружие для новых партизан. Большие задачи возлагались на ятаков: они должны были узнать, сколько оружия роздано властями в различных населенных пунктах так называемым общественным силам — профашистским военизированным формированиям на местах.

…И в тот день, как всегда, бывший учитель Николай Лысков рано утром пришел на лесопилку, принадлежавшую кооперативу «Черноморка». Хотя Николай и был зятем одного из совладельцев кооператива, но никогда не стремился заполучить для себя какую-нибудь чистенькую руководящую должность. Вместе с рабочими он целыми днями ворочал огромные дубовые бревна, подтаскивал к ленточной пиле, где они превращались в балки или доски. В короткий перерыв он обедал за общим столом с теми, с кем делил с утра до ночи свой тяжкий труд.

Почти каждый день приходила на лесопилку Яна, жена Николая, приносившая мужу обед. Тоже бывшая учительница, она после увольнения из школы перебралась к своим родителям в Несебыр. Позднее, когда Николай вернулся из концентрационного лагеря, они обосновались в селе Оризаре, сняв там комнату. Здесь единственным занятием Яны, которая до этого много лет учительствовала и вела разностороннюю нелегальную и легальную общественную работу, стали заботы о семье. За каждым ее шагом следила полиция. Небольшое разнообразие в ее жизнь вносили ежедневные посещения лесопилки. Всегда жизнерадостная и приветливая, она находила удовольствие в общении с рабочими. Яна особенно радовалась, когда Николай наливал всем своим товарищам понемногу супа из принесенного ею котелка. Покончив с супом, все переходили к прочей скромной снеди, разложенной на грубо сколоченном столе.

Однажды, когда уставшие рабочие уже сидели за столом, неизвестно откуда появилась старая, сгорбленная цыганка. Она тут же занялась своим привычным ремеслом: принялась гадать, уговаривать забыть все беды и кручины и, прежде чем кто-либо успел возразить, начала наливать каждому в тарелку фасолевую похлебку из принесенного ею котелка. Никто не отважился попробовать сомнительное варево. Лишь Лысков с улыбкой оглядел сидящих за столом и сказал:

— Ну-ка, отведаем угощение. По запаху чувствуется, что цыганка умеет готовить. — С аппетитом съев несколько ложек похлебки, он добавил: — Ешьте, ешьте. Эта цыганка не раз мне гадала, знает, что к чему.

Но остальные рабочие по-прежнему с сомнением поглядывали на содержимое тарелок. А цыганка все продолжала уговаривать отведать ее похлебку и кляла на чем свет стоит своего старика, якобы прогнавшего ее из табора за то, что из-за ее вкусных кушаний, которых никогда не оставалось на завтра, он превратился в попрошайку.

Однако можно провести городского жителя или крестьянина из равнинного села, но не горца. И вот уже один из сидевших за столом радостно воскликнул, указывая на заторопившуюся куда-то цыганку:

— Да ведь это, никак, наша Яна! Я ее по котелку узнал.

А неподалеку от дружно расхохотавшихся за обеденным столом рабочих, возле штабеля досок, за этой сценой наблюдал партизанский курьер…

Вечером Николай Лысков был вызван на встречу с представителем Центрального Комитета партии Титко Черноколевым и начальником штаба отряда Василом Дойчевым — Сидером. Лыскову сообщили, что 4 апреля он был назначен командиром партизанского отряда «Народный кулак». Эта новость смутила Николая. Он давно был готов к переходу на нелегальное положение, стремился принять участие в вооруженной борьбе, но стать командиром партизанского отряда — о подобном Николай даже не помышлял. Справится ли он, сумеет ли оправдать доверие товарищей?

Николай Лысков унаследовал горячую бунтарскую кровь. Один его дед был повешен в Ямболе за то, что во время Крымской войны раздавал болгарам пшеницу со складов, принадлежавших туркам. Другой его дед погиб в освободительной войне. Свое имя Николай получил в честь дяди по материнской линии, который умер в 1907 году от жестоких побоев в полицейском участке за активное участие в стачке.

Выбор товарищей, доверивших Николаю командование отрядом, не был случаен. Это был закономерный итог всей его предшествующей деятельности. Вырос Лысков в бедной, трудолюбивой семье. Зимой усердно учился в педагогической гимназии, а летом работал грузчиком на мельнице. В последнем классе за участие в выступлениях учащейся молодежи он был занесен властями в список подстрекателей и бунтовщиков. В результате по окончании гимназии он не смог стать учителем и вынужден был целый год трудиться за жалкие гроши на кирпичной фабрике. Затем он закончил школу офицеров запаса, курсы учителей физкультуры и в 1935 году стал наконец учителем в Поморие. Здесь он познакомился с Яной, здесь активно включился в общественную, а затем и партийную деятельность. Коллеги единодушно избрали Николая председателем профессиональной организации учителей, потому что даже политические противники уважали его за скромность и честность. Он был актером, режиссером и художником в самодеятельном театре, солистом в хоре «Морские звуки», инициатором создания объединенного спортивного общества «Шипка», капитаном и левым крайним нападающим футбольной команды… Большинство жителей города очень быстро полюбили Николая, а ученики — так просто боготворили его. В 1940 году коммунисты приняли Николая Лыскова в свои ряды, а спустя несколько месяцев уже избрали его членом районного комитета.

Мне хотелось знать, о каких эпизодах из жизни Лыскова жители Поморие помнят и сейчас. При первой же возможности я встретился с его друзьями и учениками.

— В тридцать пятом году наш городок был совсем небольшой, — начал рассказ старый помориец. — Почти все жители хорошо знали друг друга. Так что очень скоро всем стало известно, что недавно появившийся в Поморие молодой человек — школьный учитель. Помню его и сейчас — открытое, приветливое лицо, добрые глаза, красивые, вьющиеся волосы. Он быстро нашел общий язык со всеми — и со старыми, и с молодыми. Через несколько месяцев к нему уже относились, как к коренному жителю города.

— Я учился у него в прогимназии, — вспоминал другой. — Уже с первых дней мы полюбили его. Лысков был сильным и ловким, и мы всегда с восторгом смотрели, как он выполняет спортивные упражнения. Мы не раз поговаривали между собой, что наш учитель похож на Васила Левского. А он лишь смеялся да гладил нас по голове и говорил: «Если будете заниматься спортом, то и вы станете такими же сильными и ловкими, как Левский». По утрам мы ждали его на улице и уже вместе с ним входили в школьный двор. Вот кого он не мог терпеть, так это лентяев и доносчиков. Да и лжецам от него доставалось.

— Николай очень скоро активно включился в общественную жизнь, — дополнил третий. — Он стремился ни в чем не отставать от Яны, а она раньше его стала членом партии и имела хорошую политическую подготовку. Их квартира была, по существу, маленьким партийным клубом.

— Летом тридцать девятого года, — вспомнил один из друзей Лыскова, — Николай работал вместе с нами на солеварне. Хозяина мало беспокоили условия труда рабочих, тяжелые мешки с солью приходилось таскать на спине. «Хорошо, — сказал ему Николай, — будем таскать соль на собственном горбу, но только при условии, что увеличишь поденную плату всем рабочим». Хозяин наотрез отказался удовлетворить это справедливое требования. Разве он мог поступиться хоть малым? «В таком случае — бросаем работу!» — предложил товарищам Николай. Нас было пятнадцать человек, мы все поддержали его, объявили стачку и победили.

— Еще второго июля сорок первого года, — напомнил кто-то, — Лысков вместе с группой товарищей был арестован и отправлен на остров Света-Анастасия. В сентябре его выпустили, а в октябре вновь упрятали в концентрационный лагерь Еникой.

— Повторный арест Лыскова взбудоражил весь город. Когда Николая вели по улицам на станцию под сильной охраной полиции, все встречные искренне возмущались и открыто ругали власти. Рядом с учителем шла группа его учеников. Они проводили его до самой станции и разошлись лишь после того, как поезд отошел.

— Вернулся он из лагеря в сорок третьем. Идет он, бывало, по улице, следом за ним — полицейский, а вокруг — детвора. Каждый торопится рассказать ему что-то свое, перебивают друг друга, только и слышно: «Господин учитель, господин учитель», будто пчелиный рой гудит.

— Да, Николая любили, — вздохнул боевой товарищ Лыскова, — и взрослые, и дети. Он с каждым умел поговорить — и с образованным человеком, и с неграмотным. Даже самые ярые фашисты не смели открыто говорить о нем плохо. Сразу же по возвращении из лагеря Николай добился свидания со своими брошенными в тюрьму товарищами. Те, конечно, очень обрадовались, но предупредили Николая, что это может для него плохо кончиться. «Ничего, — улыбнулся Лысков, — уж очень мне хотелось посмотреть тюрьму — может быть, и мне придется здесь пожить. Кто знает, что ждет нас впереди?..»

Доверие товарищей окрыляло, но груз ложащихся на его плечи ответственных задач порождал сомнения.

— Я готов выполнить любое задание партии, — сказал Лысков после минутного раздумья. — Но подхожу ли я? Ведь в отряде есть товарищи, уже имеющие опыт партизанской борьбы.

— Выбор пал на тебя, потому что как коммунист ты имеешь большой опыт нелегальной работы и, что очень важно, являешься офицером запаса, — ответил представитель Центрального Комитета.

— Когда принимать отряд?

— Считай, что ты уже принял его. Сколько времени тебе необходимо, чтобы уладить семейные проблемы, смотри сам.

— Мы с женой давно решили, что она уйдет в отряд вместе со мной… Надо лишь подумать, где оставить дочку…

13 апреля 1944 года Николай вместе с Аэлиткой отправился из Оризаре в Ямболский край. Яна проводила их до околицы села. Люди видели, как потом она возвращалась одна с куклой в руках: то ли ей захотелось оставить у себя любимую игрушку дочери, то ли она просто забыла в спешке отдать ее Аэлитке при расставании. Николай не любил долгих проводов. Усевшись на подводу, он взмахнул кнутом, и конь резво затрусил.

16 апреля 1944 года Николай и Яна в сопровождении политкомиссара Михаила Дойчева прибыли в село Попович. На следующий день в сельской мечети — сам ходжа в это время наблюдал за обстановкой на улице — Лысков встретился с отрядом и провел первое собрание. Проанализировали все сделанное до сих пор и пометили новые задачи.

— Когда Лысков появился у нас, — вспоминал Минко, — мы обсудили, как и когда будем принимать в отряд новую группу партизан. «Люди придут, но чем будем их кормить?» — спросил он нас. Михаил объяснил, что мы решили подготовить для них землянку и два склада продуктов в местности Орто.

— Эта задача, — дополнил дедушка Ганчо, — была возложена на Странджу. Я его водил туда осматривать место. В строительстве базы приняли участие все свободные партизаны. Довольно скоро нам удалось соорудить землянку и один склад.

— Чтобы заготовить как можно больше продуктов, было решено также, — продолжил Минко, — провести работу среди ятаков. Уже на следующий день Моц, Дядка и я отправились в окрестные села.

— Как родилась идея захватить оружие на постах береговой охраны? — расспрашивал я всех старых партизан.

— До прихода Лыскова, — рассказывал Минко, — мы надеялись раздобыть оружие на гитлеровском посту на Куручешче и в селе, где имелись вооруженные «общественные силы». На общем собрании отряда в селе Попович вопрос об оружии не ставился. Он был обсужден позднее, на совещании, в котором приняли участие Лысков, Дойчев, Моц, Асен, Чавдар и Странджа. Присутствовал на нем и я. Именно там был детально продуман план захвата оружия на постах береговой охраны. Первым это предложение высказал Васил Тодоров — Асен.

— Я в те дни даже не слышал о подобной идее, — дополнил Лозан. — Руководство все хранило в тайне.

— Еще в сорок третьем году, — вмешался в разговор Чавдар, — Атанас Павловский — Дядка сказал нам, что среди моряков есть наши люди и необходимо установить с ними связь. Асен и сам до прихода в отряд служил на посту береговой охраны, поэтому было решено, что он и Лысков займутся подготовкой операции.

— Те, кто утверждают, что эта операция была задумана еще до появления Асена в отряде, ошибаются, — заявил Гамача. — Идея по праву принадлежит ему, а непосредственным организатором операции был Лысков. До прихода в отряд Асен служил на посту Емона. Еще в январе 1944 годы мы создали ремсистские группы на постах береговой охраны Хаджи Димитр и Бунарджика. Тогда конкретного разговора с Асеном о подобной операции не было. 20 марта Асен перешел на нелегальное положение. Встретились мы с ним ровно через месяц. С ним пришел и какой-то незнакомый товарищ. Это был Николай Лысков. Командир отряда заговорил о необходимости заполучить имеющееся на постах оружие. Из самих вопросов, которые он мне задавал, я понял, что эта дерзкая идея принадлежала Асену. «Асен мне много рассказывал о вас, — начал Лысков. — Он считает, что мы можем рассчитывать на моряков…» Затем он предложил несколько вариантов операции. Еще при первой встрече Лысков поразил меня своей общей и военной культурой, но в то же время он внимательно выслушивал и учитывал и наше мнение. Нам тогда казалось, что будет достаточно, если моряки — коммунисты и ремсисты уйдут к партизанам, прихватив свое личное оружие, но Лысков не согласился. Он считал, что необходимо захватить все оружие и все боеприпасы, находящиеся на постах. Потом у нас состоялись еще две встречи. На одну из них, по просьбе Лыскова, пришли Неделчо Камбов и Максим Илиев с поста Бунарджика. Лысков был доволен тем, что сообщили ему моряки о ходе подготовки к операции. Когда он стал уточнять некоторые детали, Асен восторженно воскликнул: «Ну и славное дело получится!» Лысков тоже заулыбался: «Должно получиться, все от нас зависит». В разговор вмешался и Камбов: «Дело задумали хорошее, только бы не нарваться на какого-нибудь болтуна, иначе все рухнет». Последняя моя встреча с Лысковым и Асеном состоялась второго мая. Они сообщили мне дату, час и пароль.

— Мы вернулись из сел Айтосской околии первого мая, — продолжил Минко. — Манчев провел нас прямо в землянку. Вскоре появились и Лысков с Асеном. Оба они выглядели довольными, улыбались.

— Рассказывайте, — попросил Михаил.

— Что рассказывать, — ответил Лысков. — Ребята сделали все, что могли. Остальное зависит от нас. Вечером пятого мая примем в отряд новых партизан, шестого приведем их к присяге и вечером того же дня пойдем на операцию. Временно разделим отряд на две четы. Я поведу одну из них к посту Хаджи Димитр, а вторую к посту Бунарджика поведет Михаил. Из опытных солдат и старых партизан создадим две штурмовые группы. Они неожиданно атакуют посты по сигналу наших товарищей-моряков. Остальные залягут метрах в шестидесяти — семидесяти. Все должно быть сделано быстро и без стрельбы. Заберем оружие, боеприпасы и встретимся затем в районе Козлука. А сейчас давайте подумаем, кого включим в штурмовые группы. Им предстоит захватить армейский пост. Это самый опасный момент во всей операции…

На нескольких километрах морского побережья от села Свети-Влас до мыса Емине армейское командование разместило три укомплектованных моряками поста береговой охраны — Хаджи Димитр, Бунарджика и Емона. Между двумя первыми находился также армейский пост Козлука в составе усиленного взвода видинского пехотного полка. Кроме того, в Несебыре имелась морская пограничная застава. Основная задача постов заключалась в наблюдении за кораблями в море. Они располагали достаточным количеством оружия и боеприпасов, чтобы вести бой даже в окружении. Между постами была установлена постоянная связь, так что в случае необходимости они могли взаимодействовать. Все было предусмотрено, кроме одного — командование не могло предвидеть, что среди моряков и солдат окажутся коммунисты и ремсисты…

Уже в сумерках отряд отправился на свою первую рискованную операцию. Все было заранее продумано. Каждый партизан знал свою задачу, свое место в колонне на марше и там, в районе постов, во время операции. Лысков старался выглядеть спокойным и уверенным, он не хотел, чтобы у партизан зародилось хоть малейшее сомнение в успехе предстоящей операции. Он еще и еще раз взвешивал все детали, чтобы исключить любую неожиданность. Штаб был единодушен при выборе даты нападения на посты. В этот день в царской армии помпезно отмечался «день храброго солдата». Партизаны надеялись, что после обильных возлияний дисциплина ослабнет. Коммунисты и ремсисты из числа моряков должны были добровольно вызваться нести караул в этот вечер и в установленный час запереть в будках сторожевых собак. Только четверо из моряков были посвящены во все детали операции: Гамача, Камбов, Максим и Пушков. Оставалось неясным, как поведут себя остальные, не попытаются ли оказать сопротивление.

С тревожными мыслями шагал в колонне и политкомиссар. Совсем нелегко вести невооруженных и еще не обученных людей в бой против вооруженного до зубов противника, посылать их на укрепленные посты, окруженные колючей проволокой, окопами и пулеметными гнездами.

— Михаил Дойчев, — рассказал мне Фурна, — все время на марше переходил от человека к человеку. Если мы все прошагали в ту ночь четыре-пять километров, то он вдвое больше. Каждый раз, когда он оказывался возле меня, я засыпал его вопросами: что будет да как будет? Вначале он отвечал спокойно, но затем не выдержал. «Кончай, Фурна, со своими вопросами, — шикнул он на меня, — и без тебя их хватает… Столько людей с голыми руками в бой ведем, а ты все — как да что. Вот когда все закончится, и сам поймешь, как все произошло». Видно, и сам он очень волновался.

Партизанская колонна достигла края леса. Часть людей, главным образом те, кто не имел оружия, залегли здесь, в укрытии. Молодежь пыталась протестовать, рвалась в бой. Недовольны были и партизанки, которые также не вошли в штурмовые группы. Но ни просьбы, ни уговоры не помогли. Лысков был непреклонен. «Большой компанией только на свадьбу ходят, — категорично заявил он. — Для нас главное — внезапность, меньше людей — меньше шума». Две четы во главе со своими командирами молча двинулись в темноту: одна — к посту Хаджи Димитр, другая — к посту Бунарджика. Первую чету вел командир отряда Николай Лысков, вторую — политкомиссар Михаил Дойчев. Правее, в селе Свети-Влас, располагался усиленный пехотный взвод, к самому берегу моря был вынесен наблюдательный пункт, на котором постоянно дежурили девять человек. Необходимо было незамеченными проскочить мимо него, бесшумно приблизиться к береговым постам и внезапно атаковать их…

А в это время наши товарищи-моряки с растущей тревогой поглядывали на часы. Условленный час давно уже прошел. В карауле на посту Хаджи Димитр стоял Гамача, а на посту Бунарджика — Пушков. В любой момент мог появиться проверяющий офицер с заставы. Радостное возбуждение у четверых моряков сменилось сильным беспокойством. Ну почему они не добились от Лыскова разрешения присоединиться к отряду лишь со своим личным оружием?! Все бы прошло незаметно и без всякого риска. А уж потом думали бы вместе, как захватить оружие на постах…

За час до полуночи чета Лыскова приблизилась к посту метров на сто. Партизаны бесшумно залегли. Дальше вместе с командиром пошли самые опытные бойцы — Минко, Страхил, Семето и Радко. Страхилу удалось ловко обезоружить часового, который незадолго перед этим сменил Гамачу. Партизаны ворвались в помещение поста.

— Всем оставаться на местах! — распорядился Гамача.

И вот уже все имевшееся на посту оружие в руках партизан, один из них застыл наготове у телефонного аппарата. Лысков дружески обнял Гамачу на глазах у смущенных моряков. Только сейчас им стало ясно, почему их товарищ так упорно настаивал, чтобы все они еще с сумерками собрались в помещении поста. «Любую минуту может появиться мичман с проверкой, — убеждал их Гамача, — не стоит сердить его сегодня. — Когда же все собрались на посту, он вроде бы в шутку спросил: — Если появятся партизаны и наш Асен вместе с ними, как их встретим?» Начатый Гамачей разговор задержал всех моряков в помещении поста до самого прихода «гостей».

— Друзья, — обратился Лысков к морякам, — мы пришли сюда как представители народа, вставшие на путь борьбы, чтобы скорее взошло солнце свободы над нашей родиной. Мы боремся за счастье болгарского народа. Все вы, как и мы, сыновья простых рабочих и крестьян. Ваше место в наших рядах. Решайте сами. Мы никого из вас не будем принуждать и никому не причиним зла…

Подошли и остальные партизаны, оставленные в засаде. Оружие, боеприпасы и необходимое снаряжение были распределены между всеми бойцами. В партизанской колонне по направлению к посту Козлука шагали и те моряки, которые выбрали путь вооруженной борьбы и решили вступить в отряд.

— Пока все идет хорошо, товарищ командир, — радостно улыбнулся Лыскову Страхил.

— Операция только началась, — оборвал его Лысков. — Я пойду впереди колонны, а ты тут присматривай за дисциплиной. Чтобы никакого шума и разговоров…

Вторая чета во главе с политкомиссаром Михаилом Дойчевым также успешно провела первую фазу операции. В состав штурмовой группы здесь входили Асен, Сидер, Чавдар, Лозан и Венко.

— Когда до поста оставалось метров сто, — рассказал Лозан, — мы отделились от четы и последовали за Дойчевым.

— Первым шел Асен, — уточнил Чавдар. — Он был в морской форме, так что издалека мог быть принят за своего. Мы шли за ним плотной группой. В карауле на посту все еще стоял Пушков, все шло, как и было задумано… Пока Асен и Пушков обнимались, Дойчев ворвался в помещение поста и приказал находившимся там морякам не двигаться с места. Затем он произнес краткую речь и при помощи Камбова, Пушкова и Максима уточнил, кто из моряков пойдет вместе с партизанами. Потом чета Дойчева, захватив с собой оружие и боеприпасы, двинулась по направлению к армейскому посту…

Минула полночь. Над морем взошла луна и предательски осветила безмолвно продвигающуюся группу. До поста оставались считанные метры. Взоры всех партизан были устремлены на мерно шагающего часового. Вокруг простиралось открытое поле — ни куста, ни дерева.

— Что-то Лысков со своими запаздывает, — тревожно произнес Дойчев.

— Если бы что-нибудь случилось, — успокоил его Асен, — уже давно бы поднялась стрельба.

— Второй солдат находится в окопе у ручного пулемета, — доложил Пушков, продолжая наблюдение за постом.

— Подождем еще несколько минут, — принял решение политкомиссар. — Если наши не подойдут, атакуем одни. Ты, Пушков, пойдешь первым. Постарайся заговорить с часовым и подойти к нему как можно ближе. Ты, Асен, будешь следовать за ним шагах в десяти. Пушков обезоружит часового, а ты займешься пулеметчиком. Думаю, ваша морская форма сослужит добрую службу. Мы будем готовы в любую минуту прийти вам на помощь… Ну все, время не ждет, пора действовать.

И вот уже Вылко Пушков, изображая подгулявшего моряка, двинулся к часовому, чтобы выкурить с ним по сигарете. Прежде чем часовой успел зажечь спичку, его винтовка оказалась в руках у Вылко. В это же мгновение Асену удалось завладеть пулеметом. Подоспели политкомиссар и остальные партизаны. Никто из находящихся на посту солдат не пытался оказать сопротивление. Вся операция прошла так, как было задумано. Вскоре подошел и Лысков со своей группой. В итоге у партизан оказались все оружие и боеприпасы, находившиеся на трех постах…

Когда нагруженные захваченным оружием и боеприпасами партизаны двинулись в обратный путь, командир уже не мог добиться тишины. Радость одержанной победы переполняла бойцов.

— Вот теперь спрашивай, Фурна, — не удержался от шутки и политкомиссар. — Объясню тебе и что мы собирались сделать, и что сделали.

— Уже нет необходимости, — весело ответил Фурна.

Услышав шутку политкомиссара, Лысков улыбнулся и на мгновение остановился. Взглянув в сторону моря, он, словно обращаясь к самому себе, сказал:

— А море все такое же синее и волнуется…

— Ждет гостей с востока, — откликнулся Михаил Дойчев, и они оба заспешили вслед за партизанской колонной.

Самым счастливым в эти минуты чувствовал себя Асен. Рядом с ним шагали его друзья — вступившие в отряд моряки. Двое из них — Пушков и Камбов — несли захваченные ручные пулеметы…

К утру отряд достиг местности Жангоза, между селами Баня и Приселци. Здесь партизаны остановились на отдых. На заседании штаба была уточнена структура отряда. Решено было сформировать три взвода, их командирами стали Васил Богданов — Минко, Васил Тодоров — Асен и Стоян Семенлийский — Семето. Каждый взвод состоял из трех отделений, первое из них называлось пулеметным. Интендантом отряда был назначен Гено Сивов. На состоявшемся в тот же день собрании отряда секретарем партийной организации коммунисты избрали Милчо Алексиева — Странджу.

После распределения оружия вступившие в отряд моряки приняли партизанскую клятву. Николай Лысков с автоматом на плече стоял перед строем отряда. В левой руке он держал пистолет ТТ. Повторив за ним слова клятвы, новые партизаны целовали выбитую на советском пистолете пятиконечную звездочку.

— Дважды мне приходилось присягать, друзья, — обратился к морякам Камбов, — первый раз — царю, второй — маленькому царенку. Но только сегодня я присягаю моей родине, болгарскому народу…

А оставшиеся на обезоруженных постах «арестованные» моряки и солдаты всю ночь просидели взаперти. «Освободили» их рыбаки, рано утром выходившие в море. И разнеслась молва о победе партизан от села к селу, вызвавшая радость трудовых людей и злобу врагов.

Триста пятнадцать полицейских

После победы революции капитану Асену Русеву пришлось перед Народным судом ответить на ряд вопросов, касающихся формирования жандармерии.

— Жандармерия была сформирована главным образом из полицейских со стажем, в мое распоряжение было прислано триста пятнадцать человек…

— А остальные? — поинтересовался народный обвинитель.

— Собрали их откуда могли. Но до конца заполнить штат так и не удалось, не было желающих. Так что я вынужден был решать поставленные задачи с неполным составом.

— Смотри-ка, и перед Народным судом человек плачется, что трудно было работать, — не выдержал председатель суда.

Наверное, на мгновение капитан расслабился и забыл, что находится не в штабе жандармерии в Софии у генерала Димитрова или у генерала Младенова в Сливене, которым он неоднократно жаловался и письменно, и устно, что «большие оперативные задачи» приходится решать с неукомплектованным батальоном. Через четыре месяца после народной победы он все еще продолжал жить проблемами жандармерии. И на фронте, где ему удалось на время укрыться от народного возмездия, и здесь, в тюрьме, он все еще продолжал оставаться жандармом.

Триста пятнадцать облаченных в военную форму полицейских, специально подобранных властями, составили костяк третьего батальона жандармерии, действовавшего в Бургасской области. Большинство новоиспеченных жандармов обладали многолетним полицейским опытом: неоднократно участвовали в арестах народных борцов, в раскрытии и разгроме конспиративных организаций, в допросах и истязаниях арестованных, в боевых операциях против партизанских отрядов. Среди этих отпетых головорезов были и такие, кто участвовал в казнях народных героев, в поджоге домов их близких. Специальная комиссия во главе с шефом бургасской полиции Петром Соларовым отбирала людей для жандармерии из личного состава полиции не только округа, но и всей страны. В штатном списке третьего батальона жандармерии значились имена людей из самых различных городов и округов Болгарии. Фашистские власти проявили изрядную оперативность, чтобы в условиях бездорожья и отсутствия регулярных транспортных связей в тогдашней Болгарии только за один месяц собрать из разных уголков страны эту банду головорезов, зверства которых еще долго помнили в четырех нынешних округах — Бургасском, Ямболском, Сливенском и Варненском.

Брали в жандармерию и людей, прежде не служивших в полиции, не прошедших школу карательного полицейского отряда «Полковник Ат. Пантев», действовавшего ранее в области. Подбирали их из среды деклассированных элементов, люмпен-пролетариев, из тех, кто жадно рвался к деньгам и власти.

Георгий Плочев не был близко знаком с капитаном Русевым — случалось, вместе смотрели спортивные соревнования. Жизнь Георгия поначалу не складывалась: образования не получил, найти себе работу по вкусу никак не мог, а уж забот и тревог у близких из-за него было предостаточно. И вот наконец одно выгодное предложение, и не от кого-нибудь, а от самого начальника жандармерии, о котором все говорили как о самом влиятельном и независимом человеке в городе. «Что не поступишь ко мне на службу? — предложил капитан. — Работа легкая, а денег будешь получать много». Что может быть лучше — легкая работа и большая зарплата! И вот уже готов очередной жандарм, ставший позднее одним из тайных агентов в разведгруппе Косю Владева, от «легкой работы» которого до сих пор ноют раны, до сих пор носят матери черные платки…

Цветан Цветков из Малко-Тырново закончил гимназию, а затем школу офицеров запаса. Искал работу, но не какую-нибудь, а такую, которая соответствовала бы его несколько завышенным представлениям о собственной персоне. Но где ее найдешь в маленьком городке — таких, как он, претендентов здесь было хоть отбавляй. Вот и валялся он целыми днями на кровати или бесцельно слонялся по улицам и слезать с шеи своего отца — лесного сторожа, мечтавшего об офицерских погонах для своего сына, — не торопился. А тут еще пришла повестка о призыве в армию. Хорошо еще, если возьмут офицером до конца войны. А то могут послать на неопределенное время в какое-нибудь богом забытое место в горах, и тогда снова безденежье.

Своими сомнениями Цветан поделился со старым знакомым подпоручиком Стефаном Дишевым.

— Вот что, Цветан, не упускай свой шанс, просись к нам в жандармерию, — посоветовал тот. — Служба нетяжелая, а деньги платят приличные. Да и на награды начальство не скупится. Арестовали мы как-то с десяток коммунистов в селе Горица, так, знаешь ли, выдали нам триста пятьдесят тысяч левов наградных.

— И как долго длится служба в жандармерии? — боязливо поинтересовался Цветан.

— Как долго? Да всю жизнь, — с усмешкой ответил подпоручик. — Полиция сейчас и гроша ломаного не стоит. Может, и армия не нужна станет, но, покуда будут коммунисты, будет существовать и жандармерия. А те растут как грибы, так что на наш век хватит.

— Форма у вас, как у офицеров действующей армии? — уже с явной заинтересованностью отметил Цветков.

— Да, форма, как у них, однако прав намного больше. Мы можем любого арестовать из действующей армии, а вот нас, офицеров жандармерии, никто не может тронуть и пальцем.

— Примут ли меня?

— Разумеется, ты всегда был нашим человеком. Пару слов шепну капитану Русеву, и все будет в порядке. Ему предоставлена правительством неограниченная власть. Он имеет право назначать и увольнять по своему личному усмотрению…

…Вот уже целый месяц подпоручик Цветков со вверенным ему взводом преследовал партизанский отряд. Но надо же такое невезение — как только взвод Цветкова нападал на след партизан, они бесследно исчезали. Другие взводы участвовали в стычках с партизанами, их командиры получали благодарности от начальства, а взвод Цветкова так и не побывал в деле. Ротный командир вначале лишь подшучивал, а затем стал открыто выражать свое недовольство. «Не пора ли окрестить и тебя, подпоручик? Ведь ты еще не стал настоящим жандармским офицером», — не упускал возможности задеть при всех Цветкова ротный. «Партизаны, как услышат, что Цветков выступил, драпают во все стороны без оглядки», — вторили ему жандармские асы.

Но вот долгожданный момент наступил: близ села Бырдарево жандармами Цветкова был схвачен партизан из отряда «Васил Левский». Цветков возбужденно вертел ручку полевого телефона, торопясь отрапортовать ротному об успехе, и, самодовольно потирая руки, ждал, когда приведут пленного. Наконец-то и ему выпал случай полюбоваться на вытянувшиеся от зависти физиономии его самонадеянных коллег.

В палатку шумно ввалилась группа жандармов со взятым в плен партизаном. Они все еще продолжали громко спорить о том, кто из них первым увидел партизана, кто схватил его и кому, следовательно, причитается положенная награда. Самодовольная улыбка слетела с лица подпоручика при виде пленного. Тот стоял молча, бледный как полотно, не обращая внимания на кипящие вокруг него распри. Подпоручик в замешательстве отвел взгляд в сторону и не мог вымолвить ни слова.

— Похоже, что вы знакомы с ним, господин подпоручик. Уж не родня ли он вам, случайно? — поинтересовался один из жандармов.

Подпоручик все еще не мог прийти в себя.

— Знакомые мы с ним, и довольно старые, — ответил за него пленный партизан Цонко Николов из Варны.

Цветков выглядел явно смущенным. В голове у него шумело — вот так крещение! Не могли кого-нибудь другого схватить — Цонко взяли в плен. В гимназии они сидели за одной партой — были хорошими приятелями. Затем Цонко стал членом Рабочего молодежного союза, а Цветан хотя, казалось бы, и разделял взгляды товарища, но так и не пошел по его пути — продолжал колебаться, никак не мог сделать выбор. Но и тогда между ними сохранялись дружественные отношения. Цонко верил, что со временем ему удастся убедить товарища в справедливости дела, которому сам он отдавался всецело, и что сын бедняка Цветков найдет свое место в рядах борцов за свободу и справедливость. Затем их дороги разошлись. И вот неожиданная встреча здесь, в горах, на краю крохотного, мало кому известного села.

— Вас спрашивают, господин подпоручик, — прервал молчание телефонист. — Ротный.

Начальство поздравило с первым успехом и распорядилось, чтобы подпоручик лично отконвоировал пленного в село Голица, в штаб роты.

И вот уже подпоручик жандармерии Цветан Цветков торопливо шагает по лесной тропе. Шагах в десяти позади него со связанными за спиной руками в сопровождении двух жандармов идет его бывший школьный товарищ Цонко Николов. О соблюдении дистанции предусмотрительно распорядился сам взводный, хотя, казалось бы, чего ему опасаться? О чем могли говорить офицер жандармерии и пленный партизан? Сейчас они были по разные стороны баррикады: один — «защитник царя и отечества», другой — «рушитель государственных устоев». Но воспоминания о былом продолжали преследовать подпоручика, не давали ему покоя, ему никак не удавалось отогнать их. Для себя он решил, что больше не взглянет на пленного, ни одним словом не обмолвится с ним. Но не выдержал. Не прошли и километра, как Цветков резко повернулся и, крепко сжимая в руках автомат, преградил дорогу пленному. Жандармы оторопело остановились.

— Зачем встал на моем пути? — сорвался на крик подпоручик. — Зачем? Мало тебе места было в лесу? Посмотри кругом — всюду свободно…

— Откуда мне было знать, где свободно, — ответил Цонко. — Теперь-то знаю, но уже поздно. Так что тебе решать.

Лишь на мгновение их взгляды встретились. Подпоручик не выдержал. Холодный пот выступил у него на лбу, он пошатнулся и каким-то чужим голосом скомандовал:

— Охрана, дистанция десять шагов позади меня — марш!

Дня через два после этого командир роты пригласил Цветкова к себе на обед в штаб в селе Голица. Любезность ротного не вызвала у приглашенного особого восторга: он понимал, что обед является только предлогом. К тому же Цветкову стало известно, что утром в штабе побывал командующий армией генерал-лейтенант Христов. «Зачем я им понадобился? — размышлял подпоручик. — Возможно, хотят услышать от меня, что за человек Цонко. Расскажу им все как есть, надеюсь, поймут. Отправят Цонко в тюрьму — и делу конец».

Ротный встретил своего подчиненного притворной улыбкой:

— Еще раз поздравляю. Наконец-то и ты окрещен. Осталось лишь совершить миропомазание.

Сели за стол. Повар превзошел себя. Все, что могла родить земля в этом диком горном крае, стояло на столе, приготовленное сообразно вкусу ротного. Гость ожидал, что ротный сам начнет разговор, но тот молчал, словно забыв о подпоручике, и лишь старательно пережевывал пищу. Цветков не выдержал и, нарушая военный этикет, произнес:

— С тем… мы с ним были одноклассниками…

— Знаю, — откликнулся ротный, — за одной партой сидели.

— Видите ли, господин поручик, — оживился Цветан, — человек он, в общем-то, неплохой…

— Знаю, коммуниста хотел из тебя сделать…

— Какого уж там коммуниста… А когда же его отправят в Бургас, господин поручик? Ведь, кажется, есть такой приказ?

— А ты что, хочешь сопровождать его? — поинтересовался ротный.

— Нет, не хочу, — пробормотал Цветков, — нет смысла.

— Вот и я думаю, что нет смысла. Отправим, а суд возьмет да и оправдает его. И гоняйся за ним опять по горам. — Ротный пристально взглянул на своего подчиненного и твердым тоном, как и подобает начальнику, произнес: — Генерал Христов был здесь. Распорядился пленного сегодня расстрелять. И ликвидируешь его ты, таков приказ.

— Как, без суда? И почему я?

— Обсуждать здесь нечего. Приказ номер двадцать шесть вам известен, подпоручик. Через час доложите мне о выполнении. И помните — лично вы!

В полдень солнце в горах печет сильнее, чем в долине. Расстегнув воротничок и крепко сжимая автомат, шагал по дороге подпоручик. Позади под охраной двух жандармов шел пленный партизан. В нескольких сотнях метров от села Цветков приказал охране остановиться, а сам вместе с пленным прошел вперед. Он не хотел, чтобы были свидетели, тем более его подчиненные. В любого другого он и глазом не моргнув выпустил бы пулю. В бою у Дюлино он доказал это. Не зря его хвалил поручик Стефанов. Но сейчас пусть лучше охрана стоит в сторонке, чтобы никто не заметил мертвенную бледность его лица.

В какой-то момент в сознании Цонко блеснула искра надежды. Ведь они остались вдвоем, а вокруг лес. Сейчас Цветан развяжет ему руки и выстрелит в воздух. Там, за соседним склоном, место сбора отряда. Полетит туда Цонко как неудержимый ветер. Но направленное ему в грудь дуло автомата лишило его всякой надежды на спасение. Нет, он не стал просить пощады у того, кого раньше считал своим другом, а лишь гордо бросил ему:

— Жаль мне тебя, Цветан, до чего ты дожил…

— А ты до чего дожил? — оборвал его подпоручик, яростно давя на спуск автомата. И даже не взглянув на распростертое тело, торопливо зашагал по тропинке, ведущей к селу.

Охранники приблизились к месту казни. Ротный предупредил их: «Смотрите в оба, чтобы подпоручик не выкинул там какую-нибудь шутку».

— Мертвее не бывает, — сказал первый. — Смотри, как изрешетил, не пожалел патронов.

— А говорят, был ему другом, — добавил второй.

Крещение и миропомазание остались в прошлом. Цветан Цветков превратился в образцового офицера жандармерии, не раз получал благодарности от начальства и денежные награды. Почти после каждой операции его ставили в пример. В двадцать три года он стал отпетым головорезом. Подпоручику поручались теперь самые ответственные задачи, и его шефы были уверены, что он сделает все для их выполнения. Когда в Каблешково сжигали дома родных и близких партизан, поручик Стефанов доверил Цветкову командование одной из групп поджигателей.

Над Каблешково уже вились дымы нескольких пожаров, когда группа поджигателей во главе с поручиком Цветковым ворвалась во двор Стамата Немцова. Попробовали поджечь дом, трижды бросали внутрь связки гранат, но стены устояли. Строил бай Стамат свой дом, как только болгарин может его построить. Подбирал камень к камню, так что стали стены крепче гранита.

— Ты что, строил тюрьму или дом? — набросился на старика подпоручик.

— Дом строил, — ответил хозяин, — дом для детей, для внуков и для правнуков.

— Быстро собрать людей со всего квартала! — разгневанно приказал подпоручик. — Подроем фундамент, тогда и дому конец.

Жандармы засуетились и вскоре согнали во двор к Немцову большую группу крестьян с кирками и лопатами. Люди стояли под дулами автоматов, не смея поднять глаза на хозяина, и про себя проклинали жандармов. К другому привыкли они: если кто-то в селе строил дом, каждый старался помочь ему — еще дедами так было заведено. Как было сейчас поднять руку на дом соседа?

— Не бойтесь, соседи, копайте, — приободрил их бай Стамат, — крепко мой дом на земле стоит и не такое выдержит.

И вот уже и землекопы из сил выбились, и сами жандармы, засучив рукава, взялись за кирки, а дом все стоит, закопченный, с пустыми глазницами окон, стоит наперекор всему. Бросили внутрь еще несколько гранат — вновь безрезультатно. Притомившиеся жандармы по приказу подпоручика сели отдохнуть.

— Эй, хозяин, — с издевкой начал Цветков, — пришли мы к тебе как добрые гости, видишь, сколько дел переделали. Так что должен ты каждому из нас что-нибудь подарить.

— А что вы оставили мне, чтобы я вам еще и подарки дарил? — ответил бай Стамат.

— А ну-ка, ребята, поройтесь у него в сундуках — сами себе подарки выберем, — распорядился Цветков.

На глазах у ошеломленных крестьян этот утративший человеческий облик офицер жандармерии принялся распределять между своими подчиненными одежду, платки и даже куски мыла.

— Полотно с каймой возьму себе, — распоряжался он, — подарю его невесте. Знали бы вы, какие сарафаны шьют из него в нашем краю. А в этом полушубке, хозяин, буду гонять твоего сына Ивана по горам.

Если случайно попавшие в жандармерию в погоне за легким заработком еще сохранили остатки человечности, то триста пятнадцать специально отобранных полицейских и их командиров — гордость третьего батальона жандармерии — были не чем иным, как бандой преступников в военной форме.

Третий батальон жандармерии был создан в марте 1944 года. Месяцем раньше его командиром стал капитан Асен Русев. Убеждения этого человека как нельзя лучше характеризуют заявления, сделанные им во время заседаний Народного суда: «Я никогда не был физическим убийцей. Считаю, что достойно исполнял свой долг». Или: «Я понимал, что приказ номер двадцать шесть незаконный, но не слышал, чтобы кто-нибудь из нас в знак протеста подал в отставку».

Его первым заместителем, так сказать, по «боевой части» был поручик Цветан Стефанов. Профессиональный полицейский, он долгое время служил заместителем начальника полиции в Ямболе. Затем перешел в карательный полицейский отряд «Полковник Ат. Пантев». Трудно назвать хотя бы одну операцию, проводившуюся полицией или жандармерией, в которой он не принимал бы участия с оружием в руках. В жандармерии Стефанов являлся командиром моторизованной роты, но фактически именно он руководил всеми боевыми операциями батальона, был всегда в гуще событий. Почти все поджоги и грабежи в области, и особенно в Бургасском районе, связаны с его именем. После победы революции его преступления рассматривались одновременно народными судами в Бургасе, Ямболе и Сливене.

Остальными двумя ротами командовали поручик Ламбов и подпоручик Дишев. Первый из них — профессиональный полицейский, такой же садист и убийца, как поручик Стефанов. Второй — офицер запаса, погнавшийся за деньгами и властью.

Третий батальон жандармерии включал в себя также конный эскадрон под командованием подпоручика Величкова и отдельный минометный взвод под командованием подпоручика Петкова.

Основная задача жандармерии заключалась в борьбе с партизанским движением. Для раскрытия нелегальных организаций и выявления помогавших партизанам ятаков при батальоне была создана разведывательная группа, руководимая Косю Владевым и подчинявшаяся непосредственно капитану Русеву. К этому времени Косю Владев уже имел почти десятилетний стаж борьбы с патриотами.

Главарь разведывательной группы был хитер и коварен. Методы его работы были чем-то схожи с методами небезызвестного шефа болгарского политического сыска Гешева. Напав на след конспиративной организации, Косю Владев действовал осторожно, никогда не стремился арестовать сразу всех ее членов. «Оставьте на свободе несколько человек, но не упускайте их из виду, — наставлял он своих подчиненных. — От них потянутся ниточки к другим, и вот тогда действуйте». Именно Косю Владев сумел завербовать таких провокаторов, как Пройков, Грудев и Гарипов. В результате властям удалось нанести ряд тяжелых ударов по коммунистическому подполью.

Лицемерию и подлости Косю Владева не было предела. Нередко он поругивал существующие порядки, заявлял, что не верит в победу фашистской Германии в войне, но все эти его «демократические» высказывания объяснялись лишь желанием прощупать настроения окружающих. Он всячески стремился втереться в доверие к тем из знакомых, кого подозревал в причастности к антифашистскому движению или просто в симпатиях к коммунистам. В истязаниях арестованных, в изобретении новых изощренных методов пыток ему не было равных. Однако всю черную работу он, как правило, старался переложить на своих подчиненных, предпочитая оставаться в стороне, и лишь наблюдал с садистской кровожадностью за мучениями своих жертв. Сам он брал в руки резиновую дубинку только тогда, когда был уверен, что истязуемый уже не выйдет живым из полицейских застенков, — видимо, страшась расплаты, он все же опасался возможных свидетелей.

Косю Владев не особенно доверял даже собственным подчиненным, поэтому работать со своими тайными агентами предпочитал лично. При этом он зачастую позволял себе присваивать суммы, выделявшиеся на поощрения агентуры. Косю Владев сумел найти и другой источник доходов: через подставных лиц он запугивал слабодушных людей тем, что они якобы подлежат аресту, а затем предлагал «помочь» им за соответствующую мзду. Шантажист даже установил твердую таксу — двадцать тысяч левов за «хлопоты».

Заместителем и правой рукой Косю Владева был Панайот Димитров — Чушкин. Даже когда он смеялся, его глаза оставались холодными и жестокими. Этот ехидный и злой человечек еще до поступления в жандармерию в течение многих лет использовался властями как полицейская ищейка, заплечных дел мастер и наемный убийца. Чушкина побаивались даже его коллеги, и особенно подчиненные, да и начальство относилось к нему без особого доверия. С 1941 по 1944 год он совершил немало кровавых преступлений. Во время полицейских облав и погромов Чушкин всегда находился рядом с поручиком Стефановым. Когда в селе Зимен в неравном бою с полицией пали партизан Слав Бончев и ятак Тодор Михалев, Чушкин решил поджечь сеновал, где остались убитые. Даже поручик посчитал это кощунством и попытался остановить своего слишком ретивого подчиненного: «Оставь, Чушкин, это лишнее». Но тот лишь криво ухмыльнулся: «Погреемся немного, поручик, озяб я» — и поднес огонь к сеновалу. В селе Зимен Чушкин, не моргнув глазом, хладнокровно расстрелял партизан Ганчо Хардалова, Петра Пенчева и Стефку Чамурову, когда те, выскочив из подожженного полицией дома, пытались убежать.

Этому убийце, обагрившему свои руки кровью многих патриотов, было присуще какое-то извращенное представление исключительности и полезности. Один из бывших полицейских агентов рассказал мне:

— В начале сентября сорок четвертого года все уже было ясно, и каждый из нас думал только о том, как спасти свою шкуру. Лишь Чушкин оставался внешне невозмутимым. Он даже успокаивал нас: «Не бойтесь, все еще обойдется. Даже если коммунисты и придут к власти, полиция все равно останется. Так что и им послужим. Ни одна власть без жандармерии не обойдется».

Формирование третьего батальона жандармерии было закончено в марте 1944 года. Его штаб разместился в здании еврейского училища в Бургасе. Казарма? «Казармы не будет, — заявил капитан Русев на первом построении батальона. — Наше место в горах, в селах — там, где могут появиться коммунисты».

С марта по 10 мая 1944 года батальон подчинялся лично начальнику штаба жандармерии всей Болгарии генералу Димитрову. Никто из руководителей области не имел права ставить перед капитаном Русевым какие-либо задачи или требовать отчета в его действиях. Батальон был независимой, самостоятельной боевой единицей — одним из последних резервов фашистского правительства.

С 10 мая 1944 года, со вступлением в силу приказа № 26, третий батальон жандармерии перешел в подчинение командиру третьего дивизионного района генерал-майору Младенову. До этого момента батальон уже успел «достойно» проявить себя в ряде карательных операций, чем заслужил одобрение высокого начальства.

Первая правительственная награда

Для штаба Шестой повстанческой оперативной зоны уходящий 1943 год был годом тяжелых схваток с полицией. Коммунисты и ремсисты все яснее понимали, что наступающий 1944 год будет годом решающих битв. Если раньше многие противники фашизма, в том числе и кое-кто из коммунистов, ставили под сомнение курс партии на вооруженную борьбу, то теперь эти сомнения полностью рассеялись. Укреплялись партизанские отряды, увеличивалось их число. Расширилась сеть комитетов Отечественного фронта. Окрепла вера трудящихся в близкую победу. Эта вера еще более усиливалась благодаря решающим успехам Красной Армии. Никто не питал иллюзий, что мы сами сможем завоевать свободу, так как фашистская государственная машина в стране все еще была очень сильна. Каждый знал, что на Востоке куется и наша победа. «Нельзя сидеть сложа руки и ждать помощи, — говорили коммунисты. — Мы должны внести свой вклад в общую борьбу против фашизма. Необходимо сражаться с оружием в руках».

Но и враг ожесточился. Созданный незадолго до этого ударный кулак областного управления полиции — карательный полицейский отряд «Полковник Ат. Пантев» — наносил удар за ударом по партизанскому движению. Давно прошло и то время, когда армия играла в нейтралитет. Она уже превратилась в основную репрессивную силу фашистского правительства, а спустя месяц-другой ей уже официально была вверена вся полнота власти в борьбе против партизанских отрядов и антифашистского подполья.

В декабре 1943 года полиции удалось нанести тяжелый удар по Карнобатской околийской партийной организации. Вся околия была наводнена войсками и полицией. В кольце блокады оказались город Карнобат, села Сан-Стефано, Житосвят, Крушево, Добриново, Деветак, Гроздей, Черница, Зимен, Лозарево, Невестино, Кликач, Соколово, Глумче, Подвис, Черково, Железник, Крумово-Гродиште и Нейчево. Начались повальные обыски. Было арестовано свыше двухсот человек, заподозренных в принадлежности к подполью. С 13 декабря 1943 года по 2 января 1944 года погибло пятнадцать народных борцов…

11 декабря 1943 года полиция блокировала село Сан-Стефано. В плотное кольцо оцепления был взят двор ятака Георгия Табарнова, где в это время прятались на сеновале партизаны Боню Бонев и Панайот Илиев. Операцией руководил поручик Стефанов, рядом с ним находился и вездесущий Чушкин. Это был отчаянный бой двух партизан против нескольких десятков до зубов вооруженных полицейских. Надежды вырваться из кольца не было — силы были слишком неравными. От разрывов гранат сеновал вскоре вспыхнул. Однако партизаны предпочли героическую смерть плену и два последних патрона приберегли для себя. Наконец из объятого пламенем строения раздались два выстрела — два последних выстрела в том бою. В тот же день начальник карнобатской околийской полиции доложил своему руководству: «При расчистке остатков сеновала обнаружены обгоревшие трупы нелегальных».

В последующие дни начальник околийской полиции отправил новые донесения. 13 декабря 1943 года в селе Крушево «были окружены, — пишет он, — и убиты следующие нелегальные: Ганчо Хардалов — Благой и Петр Пенчев — Любо из Карнобата, Стефана Чамурова — Елена из Сливена, а также их ятак Христо Атанасов. 15 декабря в селе Зимен были убиты нелегальные Стоян Бунев — Странджа из Варны, Слав Бонев — Сава и их ятак Тодор Нейков».

Господин начальник околийской полиции «забыл» сообщить своим шефам, что во время следствия его палачами были замучены народные борцы Диню Динев, Васил Михалев и Господин Нанев, а трое других — Гроздю Георгиев, Михаил Иванов и Огня Танев — были расстреляны без суда и следствия.

Повстанческое движение в Карнобатской околии понесло тяжелые утраты. Погибли секретарь районного комитета партии и политкомиссар первой карнобатской четы Ганчо Хардалов, командир этой четы Слав Бонев, командир второй карнобатской четы Петр Пенчев и ее политкомиссар Стоян Добрев. Решение штаба зоны о создании Карнобатского партизанского отряда осталось неосуществленным.

Но ничто уже не могло загасить огонь антифашистского сопротивления. С каждым днем борьба становилась все более ожесточенной. Штаб Шестой повстанческой оперативной зоны, ее командир Дмитр Димов разрабатывали новые планы. В начале 1944 года было принято решение о создании Бургасского районного боевого штаба при окружном комитете партии.

Его командиром стал Асен Йорданов, заместителем командира — Тодор Георгиев, политкомиссаром — Динчо Ковачев, начальником штаба — Радко Миланов.

Коммунисты района считали, что в таком богатом революционными традициями районе, где Сентябрьское восстание 1923 года имело особо широкий размах и где после его поражения еще долго сражался отряд Тодора Грудева, мало иметь одну чету. Чтобы на месте ознакомиться с обстановкой, в район прибыл представитель Центрального Комитета партии при штабе Шестой повстанческой оперативной зоны Титко Черноколев. Было принято решение о формировании отряда, который бы базировался в горном массиве Стара-Планина.

В начале 1944 года созрели условия и для создания еще двух новых отрядов на базе Камчийской партизанской четы, которой командовал Михаил Дойчев. Партизаны четы составили костяк отряда «Васил Левский», переместившегося затем в Варненскую зону, и отряда «Народный кулак», который действовал в Шестой повстанческой оперативной зоне.

Бургасские партизаны и коммунисты Каблешковского партийного района вели тщательную подготовку, делали все возможное для расширения партизанской борьбы: уточнялись кандидатуры тех, кому предстояло стать партизанами, расширялась сеть ятаков, подготавливались убежища и тайники. Наиболее остро и безотлагательно стоял вопрос об оружии. Командование отряда планировало дерзкую операцию — решено было добыть оружие из арсеналов фашистской армии. Помочь в этом должны были моряки — коммунисты и ремсисты из трех постов береговой охраны. Связь с ними была установлена предварительно, уточнялись лишь детали операции.

4 апреля 1944 года на мельнице, неподалеку от села Обзор, принадлежащей старому партизанскому ятаку Тодору Панчеву, состоялся первый сбор отряда. Его командиром стал Николай Лысков, бывший учитель, за прогрессивные убеждения лишенный фашистскими властями права преподавания в школе. Политкомиссаром был выбран Михаил Дойчев — профессиональный ремсистский и партийный функционер. На нелегальное положение он перешел еще в мае 1942 года, затем был схвачен полицией и брошен в тюрьму. Совершив побег в октябре 1943 года, он снова активно включился в борьбу. Начальником штаба отряда был назначен Васил Дойчев — коммунист, в течение целого ряда лет исполнявший ответственные, сопряженные с большим риском задания партии и сумевший тем не менее не попасть в поле зрения полицейских ищеек.

Отряд был сформирован. Более ста пятидесяти человек выразили желание стать на путь вооруженной борьбы. Эти люди были полны энтузиазма и отваги, но они не имели оружия. Партия и Отечественный фронт могли выставить еще сотни смелых бойцов, но вооружить их было нечем. Однако и ждать было нельзя. Новый этап борьбы требовал немедленных действий, необходимо было наращивать удары по рушившемуся фашистскому режиму. Решено было поставить вопрос об оружии во главу угла деятельности каждой нелегальной организации. Согласно директиве партизанского штаба коммунисты и ремсисты должны были сделать все возможное, чтобы добыть оружие.

…Эта ночь застала Дойчо Ганева в Бургасе. У него была назначена встреча с унтер-офицером санитарной службы из отряда береговой охраны Иваном Леоновым — тот должен был передать винтовку и патроны. Ради такого подарка стоило рисковать. Стараясь никому не попасться на глаза, Дойчо благополучно добрался до места встречи и, затаившись, принялся ждать. Но как только к нему подошел Леонов, на них набросились жандармы во главе с Чушкиным. Арестованным связали руки и отправили к командиру отряда береговой охраны капитану Чуневу.

Помню, когда позднее я и сам попал в жандармский застенок, меня поразило, что одного из арестованных держали не в камере, как всех остальных, а прямо в коридоре. Он постоянно был в ручных кандалах. Целыми днями ему приходилось стоять босиком на холодном цементном полу. И спал он здесь же, на голом полу. Все знали, что арестованный осужден на смерть, но почему-то его не торопились переводить в городскую тюрьму, а продолжали держать в жандармерии. Возможно, капитану Русеву не хотелось расставаться с тем, чей арест явился первым успехом батальона и принес ему первую правительственную награду.

Тогда мы еще не знали всю правду. Только с победой революции она стала нам известна.

…Леонов долго думал, как выполнить поручение и остаться вне подозрений. Какой может быть доступ у санитара, пусть даже унтер-офицера, к оружию? В конце концов он решил довериться унтер-офицеру Владимирову, которого считал прогрессивно настроенным человеком. Ведь и раньше они находили общий язык, когда обсуждали успехи Красной Армии или прикидывали, скоро ли она вступит в Болгарию. Владимиров с готовностью согласился помочь, но по окончании разговора поспешил к капитану Чуневу и рассказал ему обо всем. Капитан тут же связался с жандармерией. Русев ухватился за этот случай как за хорошую возможность для только что созданной жандармерии проявить себя, доказать свое право на существование. «Вот видите, войска обращаются за помощью к нам, а не к полиции, значит, в нас видят представителей государственной власти, — заявил он своим помощникам на срочно созванном совещании. — Но это доверие необходимо оправдать». Тут же были продуманы все детали операции. Руководить задержанием Леонова должен был Косю Владев. На всякий случай группа жандармов, переодетых в солдат, во главе с поручиком Стефановым незаметно окружила место предстоящей встречи. По сценарию Владимиров должен был передать Леонову негодную винтовку.

После удачно проведенной операции свыше ста жандармов во главе с капитаном Русевым отправились в село Горица Поморийской околии. Среди них была и разведывательная группа Косю Владева. Блокировав все выходы из села, жандармы приступили к повальным обыскам, арестам и дознанию на месте. Особо жестоко обращались с родными и близкими партизан и подпольщиков.

Первая операция жандармерии прошла успешно. Все заподозренные в помощи или хотя бы в сочувствии партизанам были арестованы и препровождены в штаб жандармерии. Здесь дознание было продолжено с применением еще более жестоких методов. Палачи торопились передать дело в суд, чтобы записать в свой актив первую победу. И хотя следствие еще не было закончено, в Софию уже была отправлена победная реляция…

На следующий день большая группа жандармов толпилась в штабе третьего батальона, ожидая раздачи денежных вознаграждений. «Правительство высоко оценило наше старание, — заявил капитан Русев, — и наградило нас 350 тысячами левов. И это только начало. Будут и более значительные награды».

В штабе еще продолжались допросы арестованных, но награжденные не обращали внимания на стоны и крики истязаемых. Они тщательно пересчитывали деньги, с благодарностью поглядывая на «доброго» начальника, и расходились довольные.

Сколько стоит гроб

В этот день Косю Владев вернулся домой несколько раньше, чем обычно. После событий в селе Горица и еще более крупной операции жандармерии в селе Скалица, где было сожжено более десятка домов, принадлежащих родственникам партизан, начальнику разведывательной группы жандармерии хотелось как следует отдохнуть. Завтра 1 Мая, праздник цветов, как окрестило этот день еще в 1941 году фашистское правительство. Раньше, когда Владев был еще неопытным полицейским агентом, в этот день случалось немало неприятностей. Вместе с другими агентами ему приходилось с раннего утра слоняться по улицам, прислушиваться к разговорам в кафе и трактирах, чтобы выяснить, где намечается демонстрация и кто примет в ней участие. Только было сживешься с мыслью, что все опасные коммунисты переловлены, что нет больше оснований для тревог, как тут же узнаешь, что на одной из улиц начался митинг, а где-то в другом месте формируются колонны демонстрантов. Говоря по правде, Косю Владев всегда испытывал какую-то неловкость, когда на глазах у десятков людей ему приходилось участвовать в разгоне демонстрации или в задержании ораторов. Тем более что среди коммунистов попадались упорные до безрассудства люди. Ты его тащишь с уже разбитым в кровь лицом к полицейской машине, а он, видите ли, речь продолжает говорить, пытаешься ему силой заткнуть глотку — он лозунги выкрикивает. Только расправишься с демонстрантами, как оказывается, что на куполе церкви Святых Кирилла и Мефодия развевается красный флаг. Сейчас, конечно, все иначе. Борьба ведется главным образом в горах. Здесь же, в городе, стало поспокойнее, удалось навести порядок. Коммунистов так прижали, что они и голову не смеют поднять…

Но и в этот вечер Владеву не удалось отдохнуть: незадолго до наступления комендантского часа Чушкин сообщил ему: «По всему городу расклеены антиправительственные листовки. Одного из распространителей удалось арестовать. Обнаружил его военный патруль, в задержании участвовал и наш агент Христо Млячков».

«Вот тебе и праздник цветов, вот тебе и спокойный город», — думал Владев, торопясь в штаб жандармерии.

Задержанный расклейщик листовок не выдержал пыток, это привело к провалу городской ремсистской организации. Было арестовано около двадцати ее членов. Но вожаку бургасской молодежи секретарю окружного комитета РМС Штерю Воденичарову все же удалось ускользнуть от полиции на этот раз.

Об аресте большой группы ремсистов, принимавших участие в расклейке прокламаций, Штерю узнал в тот же вечер. Однако он полагал, что это были случайные аресты и что он сам пока вне подозрений. На следующий день, вместо того чтобы надежно укрыться, он, как обычно, вышел на работу. Штерю был убежден, что, находясь на легальном положении, он будет более полезен для организации, чем в подполье. Но агенты уже шли по его следу. Стоило ему появиться на работе, как он тут же был арестован. В штабе жандармерии прекрасно понимали, какого масштаба руководитель подполья попал к ним в руки. Начались допросы и истязания, во время которых поднаторевшие на пытках патриотов палачи показали все, на что они были способны. Но воля Штерю не была сломлена, он упорно отказывался отвечать на вопросы. Пытались заставить его писать показания под диктовку, попробовали принудить подписать состряпанные жандармерией фиктивные показания — ничего не вышло. Тогда озверевшие инквизиторы набросились на свою жертву. Избиения прекратились лишь тогда, когда Штерю, весь в крови, со сломанными ребрами и отбитыми легкими, потерял сознание. Но жестокость палачей не смогла побороть мужества и стойкости молодого коммуниста. «Лучше пусть только моя мать плачет, чем многие матери… Буду и дальше молчать… до самого конца…» — решил патриот.

Санитар Райчо Георгиев рассказывал:

— В одной из комнат штаба жандармерии я увидел Штерю Воденичарова распростертого на полу, почти без признаков жизни. Мне было приказано оказать ему медицинскую помощь. Здесь же находился Чушкин и другие жандармы. Затем появился доктор. Осмотрев Воденичарова, он сказал, что тот вряд ли перенесет следующий допрос. «Это меня не интересует», — ответил Чушкин.

Истерзанный Штерю был брошен в камеру, где содержались арестованные из села Горица. Позднее, на одном из заседаний Народного суда, капитан Русев пытался развивать свою версию событий:

— Однажды мне сообщили, что Штерю Воденичаров плох. Вообще-то он болел скоротечным туберкулезом. Однако я не поверил, что его не били во время допросов. Вызвал врача и отправился вместе с ним в камеру. Врач обнаружил следы жестоких побоев и сказал, что Воденичаров вряд ли протянет больше двух дней.

Трогательная забота — проверил, да еще и врача пригласил. Ну а распорядиться отправить в больницу искалеченного человека — так просто не догадался. Оставил его умирать в подвале и ушел. А после с «чистой совестью» заявит Народному суду: «Я никогда не был физическим убийцей».

Всю ночь Штерю провел на ногах, стоя лицом к стене. Часовой строго исполнял данное Чушкиным распоряжение и не давал ему присесть ни на минуту. Временами Штерю чувствовал себя так плохо, что почти терял сознание. Невыносимо болели нанесенные палачами раны, но еще больше мучила неизвестность. Как хотелось связаться с товарищами, чтобы понять, что же произошло. Не давал покоя вопрос: ограничился ли провал городской организацией или аресты произведены и в округе? Необходимо было что-то предпринять. Но как, если ему запретили даже словом обмолвиться с другими арестованными? Жандармы вели допрос так, чтобы он не мог получить никакой дополнительной информации. Лишь добивались признаний от него. Отказались даже от очных ставок, во время которых он все же мог бы понять масштабы провала. Сколько сил, сколько бессонных ночей было отдано ради укрепления окружной ремсистской организации с тех пор, как он стал ее секретарем. За это время организация выросла и окрепла, количество ее членов достигло четырехсот человек. Ремсистские группы из просветительных кружков превратились в боеспособные коллективы единомышленников, способные решать ответственные задачи. Ремсисты тщательно соблюдали конспирацию, и последнее время в организации почти не было провалов. Так неужели все усилия напрасны, и именно сейчас, когда победа так близка? Нет! То, что зависит от него, он выполнит. Пусть палачи делают с ним что угодно — он не проронит ни слова. Если ему и суждено погибнуть, окружная ремсистская организация будет продолжать жить и бороться.

Поставленную окружным комитетом партии задачу организовать расклейку прокламаций Штерю воспринял с юношеским энтузиазмом. Он тщательно продумал всю операцию, лично участвовал в подборе людей. Его радовало, что жители Бургаса узнают правду о событиях на восточном фронте и еще раз убедятся, что борьба ведется не только далеко в горах, но и здесь, в городе, под носом жандармов и полицейских. Знал Штерю и о другой, не менее важной цели расклейки листовок — отвлечь внимание полиции, чтобы обеспечить беспрепятственный уход в партизанский отряд большой группы новых бойцов.

После очередного допроса Штерю Воденичаров не мог уже даже стоять на ногах. Поняв, что им ничего не добиться от патриота, фашистские палачи оставили его в покое. Сокамерники пытались хоть как-то облегчить его страдания, но что они могли сделать, если у него то и дело шла горлом кровь. Передачи, которые носила ему мать, оставались нетронутыми. Неумолимо и мучительно последние силы покидали истерзанное пытками тело. Он прожил совсем мало, всего двадцать два года, но какой заметный след в жизни оставил он после себя.

Штерю рос без отца, все заботы о детях легли на хрупкие плечи его заботливой матери. Виноградник, на котором независимо от возраста дружно трудились все члены семьи, обеспечивал им пропитание. Ну а зимой — тяжелый труд на фабриках и мельницах, стирка белья для богатых людей. Во время учебы в гимназии Штерю принимал активное участие в работе различных ученических кружков и обществ, позднее он был выбран в руководство РМС. Своей самоотверженностью и преданностью делу он быстро завоевал доверие товарищей и любовь молодежи. Он притягивал к себе людей не мелодичным голосом и остроумием, а в первую очередь душевностью, убежденностью, энтузиазмом. В лице Штерю Воденичарова окружная ремсистская организация получила отличного руководителя в самые тяжелые годы нелегальной борьбы. Когда в 19 лет Штерю был призван в армию, то он очень скоро сумел создать в полку стройную нелегальную ремсистскую организацию, о деятельности которой он лично отчитывался перед окружным комитетом партии. В 1943 году Штерю стал членом окружного комитета РМС, а вскоре и его секретарем. В самые суровые годы фашистской реакции возглавляемая им окружная ремсистская организация отличалась массовостью, сплоченностью и боевитостью. В последние дни Штерю мечтал создать в Странджа-Планине партизанский отряд из молодежи округа. Но он не успел осуществить задуманное… 8 мая 1944 года перестало биться сердце вожака бургасских ремсистов, мужественного антифашиста Штерю Воденичарова.

О смерти арестанта было тут же доложено командованию жандармерии. Чушкин и другие убийцы поспешили спуститься в камеру.

— Он и без того был не жилец, скоротечная чахотка все равно скоро свела бы его в могилу, — холодно процедил Чушкин, направляясь к выходу из камеры, хотя ему было прекрасно известно, что Штерю Воденичаров никогда ничем не болел.

В дверях камеры Чушкин столкнулся с жандармом с котелком в руках.

— Что это у тебя? — спросил его Чушкин.

— Похлебка, господин начальник, мать прислала… вот этому… — ответил жандарм и показал головой на мертвого Штерю Воденичарова.

— Ему уже ничего не нужно, — зло оборвал Чушкин. — Отнеси котелок в караульное помещение.

Через полчаса тетушка Лалка получила пустой котелок и заторопилась домой. Там ее ждали дочь и младший сын. Едва она переступила порог, дети набросились на нее с вопросами:

— Ну как он там? Что с ним?

— Как там может быть? — вздохнула тетушка Лалка. — Слава богу, аппетит хороший.

«Около одиннадцати часов дня двенадцатого мая мне было приказано явиться к Косю. Владеву, — поведал позднее бывший унтер-офицер кавалерийского эскадрона жандармерии Иван Нейчев. — Тот приказал мне: „Пойдешь к матери Штерю Воденичарова и сообщишь ей, что ее сын умер от скоротечной чахотки. Скажи, что всю ночь возле него сидели два доктора, но ничего не смогли сделать“. Я ответил, что не знаю, где живет семья Воденичарова. Тогда Владев распорядился, чтобы со мной пошел один из его людей — Владимир Турлаков. На прощание он велел нам узнать, сколько стоит гроб, и взять эти деньги у матери Воденичарова».

И вот двое жандармов направились к дому тетушки Лалки. Нейчев всю дорогу волновался:

— Как скажем матери: «Убили твоего сына, дай пятнадцать тысяч левов на гроб»?

— Положись на меня, — успокоил его Турлаков.

А тетушка Лалка словно что-то предчувствовала, места себе дома не находила. Жандармов она встретила у калитки.

— Штерю велел вам кланяться, шлет приветы, — начал Турлаков. — До окончания следствия его отправляют в Сливенскую тюрьму. Просил, чтобы собрали пятнадцать тысяч левов. Нужны ему на адвоката.

Полегчало немного на сердце у матери. Главное, что жив, ну а деньги она как-нибудь соберет. Пригласила жандармов в дом, принялась расспрашивать о сыне. Затем побежала по соседям занимать деньги.

Получив требуемую сумму, Турлаков бесцеремонно сообщил тетушке Лалке правду. Уже с порога добавил:

— Похороны сегодня вечером, в семь часов. Разрешено присутствовать только вам с детьми. Будете ждать у входа на кладбище.

За гробом тетушка Лалка шла между рядами жандармов. Вокруг всего кладбища также были расставлены усиленные посты — власти боялись, что похороны любимца ремсистской молодежи города Штерю Воденичарова могут вызвать беспорядки. Гроб был заколочен. Матери не позволили даже взглянуть на сына, под дулами автоматов провожала она его в последний путь.

Новая тактика

С того момента как вся военно-полицейская власть в области согласно приказу № 26 сосредоточилась в руках командира третьей балканской дивизии, Соларов, Димитров и Мандров стали подолгу бывать в Сливене, где располагался штаб дивизии. Генерал желал, чтобы руководство областной полиции всегда было у него под рукой. К тому же все упомянутые лица входили в штаб по борьбе с революционным движением, заседания которого проводились довольно часто.

В областном управлении полиции Никола Мандров занимал должность начальника группы «А» — отдела по борьбе с коммунизмом. Забот у него было много, так как именно Коммунистическая партия руководила всем революционным движением в области и деятельностью Отечественного фронта. По настоянию Мандрова в новосозданном штабе к работе по борьбе с революционным движением в качестве его заместителя был привлечен начальник разведывательной группы третьего батальона жандармерии Косю Владев, которому теперь в связи с этим приходилось приезжать в Сливен не реже двух-трех раз в месяц.

И на этот раз Владев был срочно вызван в Сливен, к инспектору государственной безопасности Борису Димитрову. На созванное совещание прибыл и Мандров.

Димитров безо всяких предисловий сразу перешел к делу:

— Генерал Младенов не доволен нашей работой. Считает, что работаем мы медленно и без особых результатов.

— Какие у него основания? — вскипел Мандров, чувствуя, что обвинение направлено главным образом против него.

— Кроме того, генерал считает, что мы работаем вслепую, — продолжил Димитров. — Арестуем одного-другого, но, пока ведем следствие, все остальные заподозренные успевают перейти на нелегальное положение.

Мандрову вновь захотелось возразить Димитрову, но он все-таки воздержался. С инспектором государственной безопасности у него были давние счеты. Не без участия Димитрова сразу после нападения Германии на Советский Союз Мандров был уволен из полиции по подозрению в связях с английской разведкой. Позднее начальнику областного управления полиции Соларову удалось убедить начальство из министерства в необоснованности предъявленных Мандрову обвинений и тот вновь был принят на работу в полицию.

Не желая разжигать спор, Мандров лишь поинтересовался:

— Что предлагает генерал?

— В дальнейшем нам надлежит применять новую тактику, — ответил Димитров. — Выявленные коммунистические функционеры подлежат тайному задержанию. Следствие также будет вестись строго секретно, чтобы затем нанести внезапный решительный удар по всей нелегальной сети.

— Как скроем арест этих людей от их близких, от населения? — поинтересовался Владев.

— Пустим слух, что они перешли на нелегальное положение. Если допросы окажутся безрезультатными, что последнее время случается часто, то арестованных следует ликвидировать и тайно захоронить где-нибудь. — Димитров взглянул на Косю Владева и продолжил: — Ты, Владев, в самые ближайшие дни должен подобрать подходящее помещение для ведения следствия где-нибудь на берегу моря. Кроме того, предлагаю, чтобы первый арестованный был из Бургаса. А теперь давайте обсудим конкретную кандидатуру.

На следующий день Косю Владев доложил своему непосредственному начальнику капитану Русеву о выработанном на совещании у Димитрова предложении о тайном аресте Димчо Карагезова — командира Бургасского повстанческого боевого отряда.

Позднее Косю Владев сообщил Народному суду, что Димчо Карагезова выдал жандармерии провокатор Тодор Грудев из Айтоса.

Вечером 28 апреля 1944 года горожане привычно торопились вернуться домой до наступления полицейского часа. В переулке неподалеку от ресторана «Болгария» остановился закрытый «опель». В машине Чушкин давал последние указания. За несколько минут до закрытия ресторана двое агентов, изображая подвыпивших гуляк, расположились неподалеку от выхода из него.

Вскоре на улицу торопливо вышел Димчо Карагезов, ему надо было успеть попасть до наступления полицейского часа на заседание боевого штаба. Предстояло проделать немалый путь. Агентов Димчо заметил слишком поздно. Двое «гуляк» скрутили ему руки и тут же впихнули в притормозившую рядом машину. Улица была пустынна, никто посторонний ничего не заметил. Димчо исчез…

Согласно новой тактике тайные агенты пустили слух, что Карагезов перешел на нелегальное положение. Для убедительности были проведены обыски в ресторане и в доме Карагезовых, многих соседей и знакомых Димчо вызывали на допросы. Власти вели подчеркнуто демонстративный поиск якобы ускользнувшего из их рук опасного коммуниста. Многие поверили в эту тонко продуманную ложь. Не верили лишь товарищи Димчо по боевому штабу. Они предпринимали различные попытки узнать правду, но безрезультатно. Кое-кто поговаривал, что Димчо самовольно, без разрешения штаба присоединился к партизанам Елховского края. Другие утверждали, что он уехал к своей семье в село. «Сбежал в самый трудный момент», — возмущались самые невыдержанные. Но вот пришла весточка от жены Димчо Николины: «Димчо в селе нет». Тревога все усиливалась. Что же произошло вечером 28 апреля, стало известно лишь через много дней после народной победы.

Сразу после ареста Димчо был доставлен в подвал помещения сил «общественной безопасности». Чтобы никто лишний из полицейских или агентов не увидел, кого привезли, от машины до здания Димчо вели, замотав ему голову куском полотна. Доступ к арестованному был разрешен только Владеву, Чушкину и Турлакову. Затем Карагезова перевели в более «надежное» место — в штаб третьего батальона жандармерии — и поместили его в отдельной камере.

Трое суток продолжались допросы. Жандармские палачи при активном участии Косю Владева испробовали весь арсенал изуверских пыток, но безрезультатно. Им ничего не удалось добиться от мужественного коммуниста.

2 мая капитан Русев провел специальное совещание.

— Допросы ни к чему не привели, — доложил Косю Владев. — Можем забить его до смерти — все равно ничего не скажет.

— Уведомим обо всем штаб в Сливене. Дальнейшее будет зависеть от их решения, — подытожил капитан Русев.

И на этот раз капитан Русев решил остаться верным своему принципу действовать только по приказу свыше.

«Из Сливена поступил приказ ликвидировать Димчо Карагезова, — напишет он позднее в своих показаниях. — Исполнение приказа я возложил на поручика Стефанова, который вскоре доложил, что его связной Тодорчо готов сделать все, что от него потребуется».

Когда я впервые прочитал вышеприведенные строки из показаний Русева, то подумал, что, по-видимому, опять было решено устроить «крещение с миропомазанием» для какого-нибудь новоиспеченного жандарма. Но оказалось, что под именем Тодорчо скрывался тридцатисемилетний Тодор Стоянов из села Надыр, кадровый полицейский, на совести которого уже было участие в убийстве партизан в селе Зимен в 1943 году, расправа над группой Ганчо Хардалова в селе Крушево, поджоги в селе Скалица и еще целый букет подобных «подвигов». Он был непременным участником и одним из главных действующих лиц всех репрессивных и карательных операций третьего батальона жандармерии, в котором состоял с момента его создания. Вот и сейчас он с готовностью согласился без суда и приговора казнить Димчо Карагезова. В своих показаниях (а ему пришлось их давать после победы революции 9 Сентября) Тодор Стоянов писал:

«Однажды Косю Владев сказал мне: „Тодорчо, надо ликвидировать одного арестованного. Ты это сделаешь“. В тот же вечер я убил Димчо Карагезова». Вот как просто: попросили — и убил. Да еще получил пять тысяч левов наградных. И он доволен начальством, и начальство довольно им.

Днем 2 мая Чушкин и Турлаков выехали на машине из Бургаса, чтобы засветло подобрать укромное, скрытное от посторонних глаз место для казни.

Около десяти вечера Тодор Стоянов остановил закрытую машину перед штабом жандармерии. Во дворе никого не было — незачем иметь лишних свидетелей. После жестоких истязаний Димчо Карагезов не мог идти самостоятельно, до машины его волокли, подхватив под руки, Чушкин и Турлаков. Поручик Дринев положил в машину большой моток проволоки и заранее приготовленный тяжелый камень. Через затемненный город машина помчалась по направлению к селу Кара-Баир.

В километре от села машина остановилась на берегу Мандренского озера. Только здесь изо рта осужденного на смерть был вынут кляп. Жандармы надеялись, что, быть может, угроза близкой гибели развяжет язык коммунисту.

— Ну, будешь теперь говорить? Догадываешься, что тебя ждет? — обратился Чушкин к Димчо.

Но Димчо лишь презрительно улыбнулся в ответ. Разве мог этот мужественный коммунист предпочесть подлое предательство верности товарищам по борьбе.

— Смотри-ка, он еще улыбается, думает, что мы здесь шутки шутим, — обернулся Чушкин к Турлакову.

— Знаю, что не шутите, — спокойно ответил Димчо.

О чем думал он в этот момент? Может быть, вспоминал пройденный путь, первые шаги в рабочем молодежном союзе, полную риска работу ответственным редактором газеты «Молодежная искра» или четыре страшных года в фашистской тюрьме, а затем еще два в концлагере «Еникой»? Или мысленно возвращался к той последней несостоявшейся нелегальной встрече, назначенной на ту самую ночь… Не удалось ему выскользнуть из рук жандармов. Они застали его врасплох. Товарищи, по-видимому, сильно обеспокоены его исчезновением, наверняка ждали его в условленном месте.

— Даю тебе последнюю возможность, — прошипел Чушкин.

— На разных языках говорим, — ответил Димчо, — не поймем друг друга.

«Тогда Чушкин повернулся ко мне и кивнул, — писал далее в своих показаниях Тодор Стоянов. — Я вытащил пистолет, подошел к Карагезову сзади и выстрелил ему в затылок».

Затем палачи обмотали тело убитого проволокой, прикрепили к нему тяжелый камень и сбросили в озеро. Всю одежду тут же сожгли на костре…

Через несколько дней проволока; которой была обмотана грудь Димчо, оборвалась, его тело всплыло и, удерживаемое привязанным к ногам тяжелым камнем, заняло вертикальное положение. Многие видели тогда человеческий силуэт среди озера, но никто не решался приблизиться к нему или сообщить об этом властям. Молва об этом необычном явлении прокатилась по всем окрестным селам. Достигла она и столетней бабушки Ройки.

— Вовсе это никакое и не чудо, — не удивилась старушка.

— Одна рука у него поднята вверх, — не унимались соседки.

— Так он ее и должен держать, — авторитетно заявила бабушка Ройка. — Когда началась большая война с турками, на том месте тоже стоял человек с поднятой рукой. Был он тогда из самой Московии послан сообщить, чтобы люди готовились встречать русские войска. И этот парень наверняка из России, он нам весть принес.

— Но как он мог сюда попасть? — удивлялись соседи.

— Что значит «как» — по морю, конечно! Ведь у русских есть такие пароходы, которые, как рыбы под водой, плавают, — закончила свой рассказ бабушка Ройка.

Через несколько дней человеческий силуэт среди озера исчез. Посланные Чушкиным жандармы обвязали труп более крепкой проволокой и утопили его в самом глубоком месте. Лишь после народной победы родным и близким Димчо удалось достать его тело со дна озера…

Таким образом, первая же попытка применить новую тактику генерала Младенова потерпела крах. Другие попытки подобного рода уже не предпринимались. Поставленная Косю Владеву задача подбора тайных помещений для пыток также осталась невыполненной. Коммунист Димчо Карагезов преподал фашистской жандармерии хороший урок мужества и стойкости.

Кто более предан?

После успешной операции партизанского отряда «Народный кулак» против постов береговой охраны были подняты на ноги все репрессивные силы фашистского режима. От береговой линии в глубь страны начали прочесывание местности две роты третьего батальона жандармерии под командованием поручика Стефанова, войсковые части и полиция. По приказу генерала Христова из Варны также выступили войска, жандармерия и полиция под общим командованием подполковника Икономова. В окрестных селах хозяйничал Косю Владев с подчиненной ему разведывательной группой.

Одновременно большая группа войск и жандармерии была направлена севернее Айтоса, чтобы перерезать возможный путь отхода партизанского отряда на запад.

Появился в районе Несебыра и начальник областного управления полиции Петр Соларов в сопровождении Николы Мандрова и Ивана Косева. Они вели расследование случившегося своими полицейскими методами. Войскам и жандармерии полагалось преследовать партизан. Это была их обязанность. А у полиции имелись свои собственные задачи.

7 мая группа Соларова прибыла в Несебыр. За чашечкой кофе на террасе ресторана «Родопы» в компании с начальником полиции Поморийской околии Иваном Касабовым, секретарем городской общины, директором училища и другими местными заправилами они обсуждали, кто еще из видных коммунистов остался в городе и какие меры следует применить против них. Один из коммунистов, Васил Тодоров, еще в марте ушел к партизанам. Остальные пока находились на свободе. Отцы города единодушно утверждали, что в первую очередь стоило бы заняться Димитром Шишманидовым. «О его деятельности я отправил уже не одно донесение, — раздраженно говорил начальник околийской полиции, — но разрешения на арест так и не получил».

Дом Димитра находился как раз напротив ресторана, и его хозяин уже давно обратил внимание на необычную компанию на террасе ресторана. Время от времени Димитр поглядывал в том направлении и в какой-то момент заметил, что взгляды полицейских направлены в сторону его дома, а кто-то даже указывает на него рукой. Не ускользнуло это и от его матери, стоявшей на пороге дома. Однако Димитр спокойно продолжал возиться во дворе. А в этот момент шеф областной полиции уже решил его участь:

— Арестовать!

— Предлагаю следствие вести в Поморие, — оживился Касабов. — С тех пор как создали жандармерию, полиция совсем обезличилась.

— Согласен, — кивнул Соларов. — Но если вы ничего не добьетесь, заберем в областное управление. С тех пор как стали вмешиваться в наши дела, все леса наполнились бандитами.

У Соларова имелись основания к недовольству. С известного момента он почувствовал, как от него ускользает былая власть. Сколько предложений об увеличении штата полиции отправил он начальству — никто на них даже не обратил внимания. По его инициативе в свое время был создан полицейский отряд «Полковник Ат. Пантев», сразу же добившийся больших успехов в борьбе с партизанами. Однако сейчас отряд уже расформирован, а его мнением на этот счет даже не поинтересовались. Так что какой он начальник сейчас? Создали жандармерию, но подчинили ее непосредственно Софии, и она действует теперь на его территории без его ведома. Да взять хотя бы это ничтожество Косю Владева. Еще вчера Соларов учил его полицейским хитростям, а сегодня к нему не подступишься — начальник! Куда уж тут! Сейчас вся власть сосредоточена в руках командира дивизии. А как самонадеянно разговаривал с ним генерал Младенов: «С сегодняшнего дня, господин Соларов, вы переходите в мое подчинение. Спешу вам сообщить об этом, потому что приказ уже подписан. Вы обязаны меня информировать, где находитесь и какую задачу исполняете». Пока его по крайней мере ценят, но не как начальника, а как советника, как заместителя. Такой пост ему отведен и в проектируемом штабе по борьбе с коммунизмом. Вот и сейчас его никто ни о чем не спрашивает. Армия и жандармерия подняты по тревоге, полиции также приказано идти в горы, а спросить мнение начальника областного управления полиции никто даже и не подумал.

— Господин Соларов, — прервал его мысли Касабов, — уж если начали арестовывать, так, может, всех сразу?

— Хватит вам пока и одного, с него начнете, — ответил Соларов.

Предчувствия никогда не обманывают мать. Нет, не к добру это сборище в ресторане «Родопы».

— На тебя указывали, Димитр. Что делать будешь?

— Не знаю, что делать, мама, все блокировано, — ответил сын. — Но ты не волнуйся.

Где укрыться человеку в маленьком городе, со всех сторон зажатом морем. Лишь узкий перешеек связывал его с сушей, но и он постоянно охранялся военными. Димитр на мгновение словно бы забыл о присутствии матери, о немом вопросе в ее глазах, с испугом глядящих на него. Ох уж это его сердце! Как могло оно подвести его так рано? Ведь только разгорается борьба, о которой он с юности мечтал вместе с Яной, Стефаном и другими товарищами? Если бы не больное сердце, он давно бы уже был в отряде. Еще месяц назад Васил Дойчев — Сидер сказал ему:

— Создаем новый большой отряд, твое место там. Если останешься в городе, тебя тотчас арестуют.

— Знаю, что не простят, — ответил Шишманидов, — да вот только какой партизан получится из меня… На ровном месте мотор не работает, а там, в горах…

— Не забывай, — продолжил Сидер, — ты был под судом. Если останешься, они расправятся с тобой со всей жестокостью.

— Я тут приготовил большой пакет с лекарствами, — произнес Шишманидов после краткой паузы. — Пришли кого-нибудь забрать его…

Через несколько дней в Несебыре появился ятак дед Ганчо, который переправил лекарства в село Приселци…

— Так что будешь делать, сынок? — дошел до сознания Димитра голос матери.

— Ждать, — ответил он.

На следующий день, 8 мая, Димитр Шишманидов был арестован. Начальник околийской полиции лично вел допросы, но не добился никаких результатов. После этого Шишманидов был отправлен в Бургас. Здесь следствие возглавил полицейский начальник Георгий Стефанов.

Спустя несколько дней в трактире «Тишина» за бутылкой вина сидели Никола Мандров — начальник группы по борьбе с коммунизмом, Иван Косев, Емил Халытков и Георгий Стефанов.

— Если еще не заговорил, значит, плохо работаете, — не преминул упрекнуть Стефанова Мандров.

— Все отрицает, господин начальник.

— Сам допрошу его и докажу вам, что не умеете работать, — решил Мандров.

20 мая под личным руководством Мандрова к пыткам патриота приступили отпетые фашистские палачи Иван Косев и Стоян Гарванов. Взбешенный упорством коммуниста и собственным бессилием вырвать у него нужные показания, в припадке исступленной ярости Иван Косев выстрелом из пистолета в упор тяжело ранил Димитра Шишманидова. Даже не сделав попытки оказать помощь раненому, жандармы, забрав ценные вещи и деньги, оставили его умирать в камере.

В течение последующих трех дней убийцы пытались придумать безобидную версию гибели Димитра Шишманидова. Проще всего было констатировать, что смерть наступила в результате сердечного приступа, так как все знали, что у Димитра больное сердце. Но как скрыть следы истязаний и огнестрельную рану?

Выход нашел Петр Соларов. Его распоряжение было кратким: «Труп надлежит передать командиру расположенной вблизи Несебыра воинской части, заявив при этом, что данное лицо ликвидировано в соответствии с приказом № 26». Таким образом, должно было остаться неизвестным, кто именно убил его. Полиция получала возможность выйти из игры с чистыми руками, а как выкрутятся из этого военные, Соларова и Мандрова не волновало. Но и военные предпочли остаться в стороне. Полиция передала им тело убитого в полночь 23 мая. Как только посланцы Соларова уехали, командир части отдал приказ: «Оставить труп на окраине города».

Воля и дух коммуниста Димитра Шишманидова оказались крепче могучих скал на мысе Емине.

…Как-то раз довелось мне услышать одну легенду. Завладели османские турки стольным градом Велико-Тырново, а вместе с ним и всем Восточным болгарским царством. К Царьграду потянулись караваны, тяжело груженные золотом и серебром. Вслед за караванами брели вереницы пленников из царского рода Шишманов, из боярских семей и из простого люда стольного города. Во время ночевки в горах Странджа-Планина части пленников удалось убежать. Приняли и укрыли их горы, спасли от погони. А вскоре среди вековых буков поднялся новый городок. В память о захваченной врагом столице его назвали Малко-Тырново. Часть беглецов навсегда осталась жить в нем. Другие отправились искать пропитание на морском побережье. Наследники Шишмана достигли Несебыра. Здесь они приняли греческое подданство; чтобы заручиться поддержкой местных властей, из Шишмановых превратились в Шишманидис. Через много лет окончание вновь претерпело изменение — и Шишманидис стали Шишманидовыми…

На второй день после убийства Шишманидова Соларов и его свита покинули Поморийскую околию. Шеф бургасской полиции не стал ждать окончания операции в горах. Пусть партизанами занимаются войска и жандармерия. Там, в горах, неутомимый поручик Стефанов и Косю Владев. Капитан Русев также покинул штаб жандармерии, чтобы лично руководить боевыми действиями батальона против партизан. Варненскую группу войск и жандармерии возглавляли полковник Икономов и майор Мирчев.

8 мая отряд «Народный кулак» был обнаружен карателями. Командование отряда приняло бой, так как другого выхода не было. Первый выстрел по врагу произвел каблешковец Тодор Тантынов. Командир отряда Николай Лысков руководил боем спокойно и уверенно. Находясь постоянно в боевых порядках партизан, он вселял в них уверенность в победе.

Не обращая внимание на свистящие вокруг пули, политкомиссар Михаил Дойчев призывал солдат переходить на сторону партизан, чтобы вместе бороться за свободу болгарского народа. Не знал комиссар, что не солдаты участвовали в этом бою, а жандармы капитана Русева — злобные и кровожадные гиены, одетые в солдатскую форму.

Бой был в самом разгаре. Трем партизанским взводам, занявшим удобные позиции, удалось своим огнем прижать к земле самонадеянных жандармов. Три ручных пулемета в руках ставших партизанами моряков наносили большой урон противнику. В промежутках между разрывами гранат раздавались команды Николая Лыскова — ясные и категоричные.

— Будь осторожен, ты обнаруживаешь себя! — попытался кто-то предостеречь командира.

— Ничего, — ответил Николай Лысков, — пусть товарищи знают, что командир среди них.

В разгар боя неожиданно замолк пулемет на фланге первого взвода. Вражеская пуля сразила Неделчо Камбова, двухметрового гиганта, пулемет которого, казавшийся в его руках детской игрушкой, буквально выкашивал ряды наступающих жандармов.

— Возьмите пулемет, — прошептал Неделчо подползшим к нему товарищам. — Обо мне не беспокойтесь.

Друзья вынесли Неделчо в безопасное место. Вновь зарокотал пулемет на фланге. К раненому спустились санитарки. Собрав последние силы, Неделчо чуть приподнялся и тяжело вздохнул:

— Эх, почему в первом же бою?.. — Потом взглянул на сидящую рядом санитарку и тихо произнес: — Не жизни мне своей жалко, а того, что мало я успел сделать… Прошу тебя, Радка, спой мне партизанскую песню.

И молодая девушка, которой не довелось еще в жизни видеть ни как рождается, ни как умирает человек, запела, положив голову раненого себе на колени: «Ветер яростный, вей над полями…» Она пела, глотая слезы, и слова песни звучали как клятва отомстить за павших.

— Ты пой, — с трудом прошептал Неделчо, — с песней и умирать легче.

А неподалеку партизаны прощались с Минко Костевым. Из его перебитой осколком мины руки хлестала кровь, а вместе с ней уходила и жизнь. Но до последней минуты Минко думал не о себе, а о товарищах: просил оставить ему гранаты, чтобы прикрыть их отход.

Бой продолжался уже около пяти часов. Солнце начало заметно клониться к закату. К месту схватки подтягивались новые вражеские силы. Необходимо было либо нанести противнику решительный удар и, не дав ему замкнуть кольцо окружения, с боем прорваться в западном направлении, либо попробовать перехитрить врага и незаметно покинуть позиции. И Лысков приказал:

— Первому взводу все личные вещи оставить на месте, остальным взводам также оставить по нескольку вещмешков. Людям скрытно покинуть позиции, так чтобы противник ничего не заподозрил.

Хитрость командира удалась, и вскоре отряд уже был на безопасном расстоянии.

Это был первый бой отряда. Пережитое напряжение усиливало физическую усталость людей. Многие партизаны не служили в армии и впервые взяли в руки оружие лишь два дня назад. Они еще не преодолели боязнь оружия, а без этого человек не может стрелять хладнокровно. Комиссар понимал, что надо приободрить бойцов, поднять их настроение. Выступить перед ними с речью и убеждать в правоте дела, за которое они борются? Нет смысла. Они и так убеждены в этом… Объяснять им, что их товарищи, оставшиеся на поле боя, погибли как герои? И это ни к чему. Все и так видели, как мужественно они сражались с врагом. Так, может быть, шутка поможет снять напряжение? И вот уже комиссар, с недоумением рассматривая сброшенный с плеч вещмешок, вроде бы самому себе, но достаточно громко, чтобы слышали и остальные, произнес:

— Ну и дурни эти жандармы. Не знают, где у человека голова находится — весь мешок продырявили. — И первый начал смеяться — так весело и заразительно, как мог смеяться только он.

Никто вокруг не смог сдержать улыбки. Смеялись бывалые партизаны и новички. Смеялся весь отряд.

Теперь можно было приступать к разбору первого боя. А там, на недавнем месте схватки, продолжалась беспорядочная стрельба.

Первыми на бывшие партизанские позиции ворвались жандармы поручика Стефанова. Вслед за ними — варненцы во главе с майором Мирчевым. Сразу же разгорелся спор. Бургасские жандармы доказывали, что это они убили двоих партизан, варненцы твердили, что это их заслуга. Чтобы решить спор в свою пользу, жандармы Драгия Янков и Иван Ботев по приказанию поручика Стефанова отрезали головы у мертвых партизан Неделчо Камбова и Минко Костева. Варненцы были побеждены. Им не оставалось ничего другого, как примириться с потерей полагающегося за уничтожение партизан вознаграждения. Но все же и им кое-что перепало: по приказу майора Мирчева оставленные партизанами вещи разделили на две части. Затем тела убитых партизан были сожжены.

Вскоре на месте событий появился и капитан Русев. Он поздравил жандармов своего батальона с успехом, не преминул пожать руки «героям» дня — Янкову и Ботеву. Затем произнес короткую речь, в которой постарался загладить конфликт с соседями, всячески превознося их вклад в общий успех. Тут же объявил о наградах: пять тысяч левов подпоручику Дишеву и по две тысячи его подчиненным Янкову и Ботеву. Позднее, на заседании Народного суда, верный себе, капитан Русев несколько иначе описывал события этого дня: «Когда прибыл на место, нашел там майора Мирчева. Он сообщил мне, что в перестрелке убиты двое партизан и что головы у последних отрезаны. Я сказал майору, что не одобряю подобных действий».

После дележа оставленных партизанами вещей отряд жандармов вступил в село Дюлино. Там уже полыхал дом партизана Недялко Милушева, в огонь был брошен его избитый до полусмерти отец. Впереди шагал поручик Стефанов, рядом с ним, перекинув через плечо одежду убитых партизан, — подпоручик Крачков. По обе стороны от них выступали «герои» дня — Янков и Ботев. Один из них шел, высоко подняв кол с насаженной на него головой, а второй нес свой «трофей» за волосы. Слева вышагивали остальные. Самодовольно ухмыляясь, они гордо поглядывали по сторонам, ожидая, что население выйдет встречать их как победителей. Но улицы были пусты, все жители попрятались по домам. Общего ликования не разделяли только Косю Владев и его помощники — для допросов им были нужны живые пленные. Мертвые им были ни к чему.

Чтобы спор с варненцами окончательно решить в пользу третьего взвода жандармерии, по приказу Стефанова Янкова и Ботева сфотографировали с вещественными доказательствами — с отрезанными головами: фотографии понадобятся, когда начальство начнет разбираться, кому же полагаются награды.

Позднее спор между бургасскими и варненскими жандармами — «героями» боя с партизанами вблизи села Дюлино — был доведен до прокуроров двух приморских областей, но так и не был решен вплоть до народной победы.

Вот и разберись тут, кто же был более «предан» народу: полиция Соларова или жандармерия капитана Русева?

В памяти народной

Несколько десятилетий отделяет нас от событий, предшествовавших победе революции в Болгарии. Свято хранит народ память о своих мужественных сыновьях и дочерях, не щадивших жизни в борьбе за свободу. Но мы не вправе забывать и злодеяния, которые вершились на нашей земле фашистскими палачами. В числе этих злодеяний и жестокая расправа, учиненная в Каблешково палачами из третьего батальона жандармерии.

Позднее, представ перед Народным судом, все те, по чьему приказу проводилась операция в Каблешково, любыми способами пытались выгородить себя, стремились переложить ответственность на других.

«О поджогах в Каблешково я узнал лишь несколько дней спустя, — твердил генерал-майор Младенов. — Жандармерия тогда еще не была передана в мое подчинение, так что я в принципе не мог отдать подобного приказа».

Майор Димитров, начальник разведки третьей балканской дивизии и начальник штаба по борьбе против революционного движения, вторил генералу: «Полиция не вправе перекладывать вину на штаб дивизии… Она вообще чаще всего действовала на свой страх и риск».

Как и следовало ожидать, ни при чем был и капитан Русев: «Когда я приехал в Каблешково, операция уже была начата по приказу поручика Стефанова».

Косю Владев также не признавал какую-либо вину за собой: «В операции в Каблешково участия не принимал… Когда начали поджигать дома, я сидел в кафе».

Виновных не было, а в Каблешково полыхали пожары. Черные облака дыма поднимались до небес. Жители окрестных сел с удивлением и испугом взирали на зарево над Каблешково. Но согласно официальной версии — виновных не было…

Еще не стихло ликование по поводу одержанной вблизи села Дюлино мнимой победы над партизанами, еще продолжали жандармы комментировать речь своего командира и его поздравления «героев» дня, как был получен новый приказ и отряд карателей отправился в Каблешково. Прямо на марше начался подбор исполнителей для решения наиболее ответственных задач. Поручик Стефанов собрал взводных командиров и уточнил с ними детали предстоящей операции. К вечеру 10 мая роты должны были прибыть в Каблешково. Предстояло пройти значительное расстояние. В первую очередь необходимо было как можно быстрее преодолеть горы. Далее путь лежал по равнине. Сразу за реками Хаджийска и Ахелой возвышалась гора Биберна. Ну а оттуда до Несебыра было рукой подать.

Оставив батальон на марше, капитан Русев и Косю Владев заторопились в Несебыр. Не сказочные красоты города и не отдых на морском берегу влекли их сюда — здесь была назначена встреча с представителем каблешковских властей, который должен был передать список лиц, заподозренных в связях с партизанами. Предстояло решить, чьи дома из тех, кто значился в списке, будут преданы огню. Капитан так долго расспрашивал посланца из Каблешково о настроениях людей, о том, как они отнесутся к подобной мере властей, что тот даже стал подумывать, уж не прощупывает ли капитан его самого, не проверяет ли его лояльность. А капитан продолжал играть роль благородного человека, небезразличного к интересам людей.

— Уж слишком вы раздули историю, — счел он возможным пожурить каблешковца. — Сорок домов — это чересчур много. Поджоги должны иметь символическое значение, служить назиданием для людей.

В конце концов сбитый с толку представитель каблешковской верхушки принялся даже оправдываться, что все подготовлено в соответствии с требованиями приказа № 26 и личными указаниями капитана.

В положенный срок третий батальон жандармерии прибыл в Каблешково. Местное училище превратилось в казарму. Все село было оцеплено. Жандармов на улице было больше, чем прохожих. У намеченных к уничтожению домов были выставлены посты. Жителям еще не были ясны до конца намерения жандармерии, по Каблешково поползли самые различные слухи на этот счет. Все ждали капитана Русева, приезд которого должен был разрешить все сомнения. Встречать его собрались местные заправилы, сельский кмет и офицеры батальона. Началось коллективное обсуждение списка. Капитан — «добрый человек» — разрешил каждому свободно высказываться, отстаивать свое мнение. Капитан подчеркнуто спокойно принимал возражения, внимательно выслушивал родителей партизан, просьбы одних удовлетворял, других — категорически отвергал. Понимая неблаговидность и жестокость предстоящей расправы, командир батальона жандармерии хитрил, пытаясь выставить себя жертвой обстоятельств.

— Иду на это с болью в сердце, — заявил он собравшимся просителям. — Но что могу сделать? Таков приказ.

Сидящий напротив него поп Енев восторженно воскликнул:

— Воистину добрый человек. За что господь не прислал нам его пораньше?

«Либеральничание» капитана Русева не нашло, однако, одобрения среди собравшихся представителей каблешковской верхушки, вызвав среди них лишь ропот разочарования:

— Не ко времени сейчас такая доброта. Столько лет возились с этими коммунистами, руки не смели на них поднять, сколько же можно терпеть.

Услышав эти слова, капитан поторопился разъяснить свою позицию:

— Запомните, господа, меры властей должны вести к сплочению нации. Нашей армии нужны новые солдаты. Будем брать их и из вашего села. Так что никто не должен пострадать безвинно. — После короткой паузы он ехидно продолжил: — И где же, смею спросить, вы были раньше, господа, будь вы порешительнее, не пришлось бы сейчас капитану Русеву краснеть перед историей.

Не менее лицемерно разглагольствовал капитан и перед ошеломленными крестьянами, согнанными на сельскую площадь, чтобы послушать его речь.

В итоге обсуждения из сорока предложенных домов были окончательно выбраны восемнадцать, подлежащие уничтожению. Поручик Стефанов лишь ждал приказа. Уже были готовы поджигатели и группы, в обязанность которых вменялась конфискация имущества. Были даже выделены люди, которым надлежало следить за тем, чтобы огонь не перекинулся на соседние дома. Все было предусмотрено. Поджигатели имели опыт, приобретенный ими в карательном полицейском отряде «Полковник Ат. Пантев» и во время поджогов в селе Скалица две недели назад.

Мне и сейчас не совсем ясно, что же за человек был в действительности капитан Русев? Я читал и перечитывал все, что осталось после него — собственноручно написанные показания, стенограммы ответов на вопросы во время заседаний Народного суда, различные прошения и ходатайства. В отличие от Косю Владева и ему подобных, которые никогда и ни в чем не признавали себя виновными и стремились всю ответственность свалить на других, капитан Русев зачастую соглашался: «Да, это сделано по моему приказу». Но чаще всего он юлил, заявляя, что большинство злодеяний совершено третьим батальоном жандармерии по приказам генерала Младенова и генерала Христова. На вопрос народного обвинителя, почему он исполнял антинародные приказы, капитан Русев ответил: «По уставу ответственность за последствия несет тот командир, который отдал приказ. Я солдат и привык подчиняться. — Затем он добавил: — Я никогда не был физическим убийцей. Думаю, что и в окопах я сумел доказать, что являюсь солдатом, который знает, как исполнять приказы».

Когда меня арестовали и бросили в одну из камер в штабе жандармерии, я имел возможность несколько раз видеть и слышать капитана Русева. Был он среднего роста, широкоплечий, со светлыми волосами, несколько полноватый для своих лет. С подчиненными всегда разговаривал спокойно, любил пошутить, посмеяться. В полдень, находясь в штабе жандармерии, капитан любил постоять на площадке, откуда начиналась ведущая на второй этаж лестница. Как раз в это время выводили в туалет арестованных. Капитан Русев провожал каждого из них равнодушным взглядом, и ничто в его лице не менялось. Словно это были люди, случайно встреченные на улице.

Чтобы составить более определенное представление о капитане Русеве, я поинтересовался мнением о нем людей, которые были его подчиненными или просто знакомыми еще до его поступления в жандармерию. Один из них заявил: «Как запутался этот человек, а ведь был готов пожертвовать своей жизнью за солдата!» Другой написал: «Русев был злобным человеком, основной целью его службы было собственное возвышение». Мнение третьего оказалось противоположным: «Более демократичного офицера в полку не было». Четвертый был категоричен: «Русев всегда грешил диктаторскими замашками, хотя и был не прочь прослыть демократично настроенным офицером». Пятый, бывший подчиненный Русева, командир взвода, так отозвался о нем: «Русев стремился любой ценой стать самостоятельным начальником. Это его и погубило. Его служебное рвение объяснялось неудержимым желанием добиться более высокой должности. Он рвался к власти. Тому, кто предоставил бы ему эту власть, он готов был служить как верный пес. Его принцип был прост — дайте мне власть и тогда увидите, чего я стою».

Да, последняя оценка является, наверное, наиболее точной. Стремление молодого армейского офицера к власти не осталось незамеченным и в Софии, в штабе формирующихся сил жандармерии. И вот «демократичный», «добрый» по отношению к солдатам офицер без колебаний, с готовностью принял сделанное ему предложение. Всего семь месяцев довелось ему командовать третьим батальоном жандармерии. Но и такого небольшого срока оказалось достаточно, чтобы выявить полное нравственное падение этого человека — падение, которое никогда не изгладится из памяти людей, потому что оно имело самые тяжелые последствия для всей Бургасской области — от морского побережья вплоть до Синих Камней.

…Солнце взошло уже довольно высоко, а капитан Русев все еще размышлял. В списке были и такие, кто не поторопился предстать перед ним. Неужели ни во что не ставят его? Или просто боятся? Что касается его, то он готов выслушать каждого и каждому будет растолковывать, что он просто офицер, выполняющий полученный приказ. Но многие так и не пришли на поклон к командиру жандармерии.

— Видимо, они такие же упрямые, как и их сыновья, но это им дорого обойдется, — с досадой бросил капитан толпящимся вокруг него подчиненным и представителям сельской верхушки.

Когда капитан уже был готов отдать приказ поручику Стефанову, в комнате появился гитлеровский офицер — начальник немецкой радиостанции на горе Биберна. О чем шла речь с представителем вермахта — неизвестно, да и не так уж важно. Однако в результате еще один дом был вычеркнут из списка предназначенных к уничтожению. Пусть знают союзники, что болгарская жандармерия уважает их мнение, не отмахивается от их просьб.

Капитан Русев все медлил. Поручик Стефанов с нетерпением ждал его приказа. «Что-то размяк капитан, — размышлял поручик, — а меня работа ждет». Слово «работа» было одним из любимых слов поручика. Вопросом «Закончил работу?» встретил он своего подчиненного Тодора Стоянова, которому было поручено казнить коммуниста Димчо Карагезова. Этими же словами он встречал и других убийц. Расстрелы, допросы и истязания были для него привычным делом — работой, которую необходимо выполнять без возражений, без промедлений, не задумываясь и не сомневаясь.

Тем временем несколько смущенные сельские заправилы начали недовольно переглядываться. Неужели жандармский начальник испугался и все напрасно — и долгие совещания, и строгие предупреждения родителям партизан, и явные угрозы? А они так рассчитывали на капитана, надеялись, что он поднимет их авторитет, раз и навсегда покажет всем жителям Каблешково, кто же являются настоящими хозяевами села: они, верой и правдой служащие царю и отечеству, или горстка смутьянов, связанных с партизанами?

Но капитан Русев по-прежнему молчал. Вдали виднелось море, слившееся воедино с небесной ширью. Как похожи здешние места на его родной край! Очень скоро в этот идиллический пейзаж по его приказу ворвутся языки пламени и черные клубы дыма. Слух об этом наверняка дойдет и до его родного села, хотя, конечно, хотелось бы, чтобы подробности стали известны только начальству.

— Господин капитан, — прервал его мысли поп Енев, — пора бы и начинать, заждались христиане.

— Оставь своих христиан с миром, — резко оборвал попа капитан Русев. — Хотите поиграть с огнем — будете иметь такую возможность. А там пусть история нас рассудит. Поручик Стефанов, приступайте! И поаккуратнее там с людьми.

Всегда, всю свою жизнь, капитан был подчеркнуто «демократичен», стремился выйти чистеньким из игры, дела вел так, чтобы внешне его ни в чем нельзя было упрекнуть. И при поджогах в Каблешково он не изменил своему правилу.

Удивительно, но лицемерие и демагогия капитана Русева помогли ему прослыть на какое-то время порядочным человеком и добросовестным служакой, лишь по капризу судьбы ставшим во главе батальона жандармерии. Однако миф о «добреньком» жандарме рассыпается, если присмотреться более внимательно к его роли в злодеяниях, творимых третьим батальоном жандармерии.

На заседаниях Народного суда капитан Русев не уставал повторять: «Я никогда не был физическим убийцей… Считаю, что честно исполнял свой долг…» Свою причастность к пожарам в Каблешково он вначале категорически отрицал, заявляя, что, когда приехал в Каблешково, операция уже была начата по приказу поручика Стефанова, а затем стал валить всю вину на генералов Христова и Младенова, утверждая, что сам он действовал в строгом соответствии с их приказами. Однако даже пресловутый приказ № 26 предусматривал применение таких мер, как поджоги и уничтожение домов, амбаров, сеновалов и других строений, лишь в тех случаях, когда представителям власти оказывалось сопротивление. Каблешковские партизаны были в горах, в селе жандармам не было оказано никакого сопротивления, и тем не менее по приказу капитана Русева около двух десятков домов было сожжено или взорвано. Позже, уже после народной победы, показания, собственноручно написанные командиром третьего батальона жандармерии, будут на каждой странице пестреть словами: «долг перед родиной», «офицерская честь». В тот день, когда разгул жандармского террора захлестнул Каблешково, капитан также не скупился раздавать налево и направо свое офицерское «честное» слово, подло провоцируя наивных и запуганных родителей партизан стать невольными предателями своих сыновей и дочерей. Нет, совсем не запутавшимся человеком был этот офицер фашистской жандармерии, щедро обещавший сохранить жизнь и имущество тем, кто добровольно явится с повинной, и предлагавший им собственное заступничество. Ни секунды не колеблясь, он отдал бы приказ ликвидировать и тех из захваченных партизан или подпольщиков, чьи родители польстились на его посулы…

Первый дом, к которому направилась группа поджигателей, был домом бая Вылчана. Его старший сын еще в 1942 году был брошен в тюрьму. Сам бай Вылчан вместе с дочерью и младшим сыном уже давно находился в партизанском отряде. Прежде чем поджечь дом, один из жандармов решил отодвинуть в сторону стоявшую кверху дном и мешавшую ему большую бочку. А под бочкой в этот момент прятался сам хозяин дома. Оказавшись один на один с десятком вооруженных жандармов, бай Вылчан выхватил из кармана пистолет, но оружие дало осечку. В ту же секунду несколько дюжих жандармов навалились на него. Затем арестованный и его жена были отведены к капитану Русеву. И здесь капитан вновь продемонстрировал свою «человечность» — после непродолжительного допроса жена бая Вылчана была освобождена. Правда, все лицо у нее было при этом в крови, а одежда разорвана.

Допрос самого бая Вылчана велся в присутствии представителей сельской верхушки. В каких только грехах не обвиняли они старика!

— Он, он подбил молодежь стать на этот путь! — кричал, тыча в бая Вылчана пальцем, один из сельских заправил.

— Как раз наоборот, — спокойно возразил бай Вылчан. — Молодежь мне открыла глаза, и я пошел по их пути.

— Его дом был прибежищем антихриста, — разглагольствовал поп. — Много лет обитает там сатана.

— Не сатана, а правда, — невозмутимо парировал бай Вылчан.

И здесь старый коммунист высказал кучке сельских мироедов все, что накопилось за долгие годы в его душе. Однако те ждали от него совсем других признаний. Но отвечать на их вопросы бай Вылчан категорически отказался, решив про себя, что об отряде, о своей деятельности в прошлом, о тайнике в своем доме, в котором не раз укрывались подпольщики, он не проронит и слова.

Истязания были бессильны сломить волю мужественного патриота. Когда следствие окончательно зашло в тупик, капитан Русев спросил арестованного:

— А зачем ты вернулся в село?

Бай Вылчан взглянул на жандарма с тем спокойствием, которое было ему свойственно всю жизнь. Мог бы, конечно, не отвечать и на этот вопрос, но он понимал, что все сказанное здесь, при таком большом количестве свидетелей, наверняка станет известно и его боевым друзьям. Так пусть узнают от него самого, каким образом он попал в лапы врагу.

— В бою у села Дюлино меня оставили стеречь имущество отряда. Когда партизаны отступили, я не смог нагнать их, так как всюду было полно жандармов. К вечеру вновь направился на поиски отряда — и снова безрезультатно. Решил тогда укрыться на время у себя дома. Еще утром догадался, что в село пришли каратели. Но когда выбрался из тайника, понял, что уйти не удастся: все село было блокировано. В последний момент, увидев приближающихся жандармов, спрятался в бочке.

— Значит, ты был кем-то вроде завхоза в отряде Лыскова, — подытожил капитан Русев.

— Какой уж там завхоз, просто оберегал партизанское имущество, — во второй раз попытался объяснить бай Вылчан.

— Ну хорошо, не так это и важно, был ли ты завхозом или просто вещи стерег, — не стал спорить капитан Русев и неожиданно добавил: — А теперь ступай… Ты свободен…

Бай Вылчан удивленно взглянул на капитана. Что это: господину жандарму захотелось пошутит или здесь кроется какая-то провокация? Неужели его даже не арестуют? А может быть, судьба дарит ему тот самый единственный, почти фантастический шанс снова оказаться среди своих? Застывшее на лицах толпящихся вокруг сельских заправил недоумение сменилось выражением сначала растерянности, потом негодования: как можно отпускать одного из самых опасных каблешковских коммунистов?

Не говоря ни слова, бай Вылчан повернулся и неторопливо зашагал прочь. Но невдалеке его уже поджидал Драгия Янков — тот самый, что с такой охотой фотографировался в селе Дюлино с отрезанными у убитых партизан головами. Он был заранее проинструктирован поручиком Стефановым в соответствии с полученным от капитана Русева приказом. Гулкое эхо выстрелов прокатилось над селом, и, прошитый автоматной очередью на глазах у жены, бай Вылчан рухнул посреди сельской площади. Гул одобрения пробежал по окружению капитана Русева. Сам же командир батальона жандармерии, словно ничего не случилось и даже не взглянув на убитого, спокойно отправился выпить чашечку кофе. А в это время над Каблешково уже поднялись к небу зловещие клубы черного дыма, и далеко окрест разнеслись гулкие взрывы гранат, с помощью которых жандармы пытались разрушить наиболее крепкие строения.

Жандармы не позволили жене бая Вылчана забрать тело убитого мужа. Обезумевшая от ужаса, с окровавленным лицом и растрепанными волосами металась она по площади, всюду натыкаясь на пинки и удары прикладами. Старый коммунист Рачо Киров, дом которого тоже полыхал факелом, силой увел ее с площади, чтобы уберечь от пули какого-нибудь жаждущего отличиться жандарма-палача.

В селе еще полыхали пожары, когда по приказу капитана Русева жители Каблешково были согнаны на собрание на ту самую площадь, которая только что была обагрена кровью их односельчанина. Прежде чем покинуть село, командир карателей решил еще раз поупражняться в демагогии — он и сейчас хотел выглядеть лишь исполнителем чужой воли.

— История занимается только фактами, — разглагольствовал капитан перед угрюмо молчавшими каблешковцами. — В ней будет отмечен и этот печальный факт. Хочу, чтобы вы знали, что я сделал это с болью в сердце. Но таким было распоряжение свыше.

Да, история пишет только истины. И расправа в Каблешково навсегда останется в ней как пример жестокости и бесчеловечности жандармских палачей в монархо-фашистской Болгарии…

По окончании собрания капитан Русев заторопился в село Дыскотна, где находился штаб третьей балканской дивизии, чтобы доложить генералу Младенову об очередных «подвигах», совершенных третьим батальоном жандармерии в Каблешково. Проезжая в машине по улицам села, капитан равнодушно взирал на еще дымящиеся пепелища, на суетящихся возле них в попытке хотя бы что-нибудь спасти людей с закопченными лицами и обожженными руками. После произнесенной перед каблешковцами речи, которой сам капитан остался весьма доволен, настроение у него было приподнятое. Особенно понравились ему последние фразы: «Если кто-нибудь из партизан или подпольщиков добровольно сдастся властям или будет выдан родителями или близкими, то я гарантирую, что и волоса ни у кого из них не упадет с головы… Если же из вашего села еще хотя бы один человек уйдет в горы, к партизанам, то все село будет сожжено. Те, чьи дома были уничтожены сегодня, могут жаловаться хоть самому Сталину — пусть он им построит новые!»

Тем временем в Каблешково опьяненные успехом каратели продолжали пожинать плоды легкой победы над беззащитным селом. Возле пепелища собственного дома Еню Иванов был вынужден выставить угощение для подпоручика Величкова и его подручных. На прощание жандармы поблагодарили хозяина, издевательски изображая из себя званых и желанных гостей. При этом они, конечно, не ограничились только угощением — впереди них ехала телега с награбленным добром. Один из жандармов бережно нес в руках радиоприемник — личный трофей подпоручика Величкова.

Много доброго вина и двенадцать отборных ягнят по распоряжению капитана Русева были реквизированы у жителей Каблешково для организации коллективной попойки по случаю удачно проведенной операции. Немалая часть награбленных продуктов попала затем в дома старших офицеров жандармерии. Естественно, что позднее, во время заседаний Народного суда, участники грабежей в Каблешково вдруг как-то разом все «забыли». Так, Косю Владев заявил: «Я видел, что в грузовиках находились ягнята, но мне не было известно, для чего они предназначены». Он, конечно, «забыл», что один из самых упитанных ягнят попал как раз к нему домой. И вообще, надо сказать, что после победы революции «провалы памяти» у начальника разведывательной группы жандармерии стали случаться довольно часто. При помощи свидетелей Косю Владеву пришлось все-таки припомнить кое-какие подробности, но он всячески отрицал личную корысть, утверждая, будто продукты были взяты, чтобы накормить жандармов. По его версии получалось, что монархо-фашистской власти, которая, не скупясь, раздавала щедрые награды за совершаемые карателями преступления, нечем было кормить свое жандармское воинство, так что заботу о пропитании приходилось брать на себя ему, Косю Владеву, шефу жандармской разведгруппы.

И потянулись к Бургасу подводы с награбленными продуктами и вещами из разных городов и сел, где приходилось орудовать головорезам капитана Русева. Постепенно здание училища, в котором размещался штаб, превратилось в вещевой и продовольственный склад третьего батальона жандармерии, а фактически банды мародеров и грабителей.

Незваные гости покинули Каблешково лишь поздно ночью. Вдалеке угадывалась лунная дорожка, бегущая поморю. Но среди жандармов не было сентиментальных людей, способных любоваться окрестными красотами. Больше всего их занимали события минувшего дня и предстоящий дележ добычи. В строю шагал и довольно улыбавшийся Драгия Янков, вновь сумевший стать героем дня. А впереди батальон ждала новая боевая задача, которую капитан Русев уже уточнял в штабе дивизии.

Генерал из Варны объезжал богом забытые села с целой свитой сопровождающих лиц. Не меньшую активность проявлял и генерал из Сливена. Стремясь поднять боевой дух войск и лишить партизан поддержки населения, оба генерала выступали повсюду с речами, содержащими в основном угрозы и предостережения. Оба клялись, что в самое ближайшее время с коммунистами и партизанами в Болгарии будет окончательно покончено. «Несдобровать этим бандитам из отряда Лыскова, коль генералы взялись за дело», — довольно потирали руки сельские кметы и местные богатеи. Капитан Русев с одинаковой готовностью исполнял приказы обоих генералов, сохраняя при этом и определенную свободу действий. Триста пятнадцать бывших полицейских и сто пятьдесят новобранцев беспрекословно подчинялись его приказам. Чего же еще желать добросовестно несущему свою службу командиру жандармерии?!

Свидетель

Когда выступившие из села Дюлино жандармские роты торопились в Каблешково для проведения там карательной операции, вслед за ними в стороне от дорог, прямо через лес, избегая открытых мест, пробирался юноша в солдатской форме. В руках он держал карабин, на плече висел подсумок с патронами. Время от времени он останавливался и чутко прислушивался в надежде, что партизанский отряд находится где-нибудь неподалеку. Как хотелось ему оказаться наконец среди своих! Но встреча с отрядом произойдет лишь через несколько дней, а сейчас судьба уготовила ему другое — стать свидетелем поджогов и жестоких репрессий жандармерии в Каблешково, чтобы позднее рассказать о них партизанам…

Боевая тревога в полку в последнее время не была редкостью. Но эта, поднявшая сегодня солдат на ноги так рано, не была похожа на остальные. По царящему вокруг напряжению, по отрывистым командам офицеров чувствовалось, что случилось нечто непредвиденное. Подготовкой взводов и их посадкой на машины руководил непосредственно командир полка, чего при обычных учебных боевых тревогах никогда не случалось. У многих солдат он лично проверил оружие и боеприпасы. В числе других подсумок с патронами получил и рядовой Петко Кырджилов, водитель грузовика.

После коротких сборов моторизованная колонна выехала из Шумена в восточном направлении; миновав Провадию, повернула к Дюлинскому перевалу. Здесь, среди вековых лесных массивов, солдатам стала известна цель, ради которой понадобилось перебрасывать полк так далеко от родных казарм. Здесь Петко узнал о присоединении большой группы каблешковцев к отряду «Народней кулак». Радостно и тревожно забилось его сердце. Ведь те, кто ушел к партизанам, были его приятелями еще с детских лет. Они вместе росли, поровну делили радости и невзгоды, сообща мечтали бороться за свободу. Петко с трудом сдерживал радость, слушая о захвате партизанами большого количества оружия на постах береговой охраны, об умело проведенном первом бое отряда с войсками и жандармерией. «Главное ничем не выдать своих чувств, — думал он. — Необходимо все время следить за собой. Если дам повод для подозрений, то все рухнет». В сознание Петко врезались последние слова выступавшего перед солдатами офицера: «Партизаны вооружены до зубов. Запомните, бой будет жестоким и беспощадным!»

Колонна автомашин приблизилась к Дюлинскому перевалу. Впереди показалось село Старо-Оряхово. Так неужели он, ремсист, повезет целый взвод туда, где солдатам предстоит преследовать и убивать его товарищей? Лучше погибнуть самому, чем совершить предательство. Мысленно перед взором Петко один за другим проходили образы верных друзей. Он был уверен, что большинство из них были в числе тех, кто ушел из Каблешково в партизанский отряд. А ведь уйти в горы вместе с ним должен был и он. Ему даже удалось тогда как усердному солдату выхлопотать домашний отпуск, но в последний момент он был снят с поезда за несколько минут до отправления. Лишь в ротной канцелярии ему стало ясно, что он по-прежнему находится вне подозрений и что отмена отпуска связана с неожиданно объявленными большими маневрами полка…

Увидев в стороне от дороги колодец, Петко выжал сцепление и резко надавил на педаль акселератора, затем незаметно выключил зажигание. Дернувшись несколько раз, машина остановилась.

— Что стряслось? — забеспокоился сидевший в машине унтер-офицер.

— Мотор заглох. Видно, сломалось что-то, а может быть, просто перегрелся. Сейчас посмотрим, — ответил Петко и, стараясь оставаться невозмутимым, вылез из машины.

Прямо на глазах у унтер-офицера Петко отсоединил карбюратор и, взяв в руки ведро, направился к колодцу.

— Оставь карабин и патроны! — крикнул ему вслед унтер-офицер.

— Разве не знаете, что взводный запретил ходить без оружия? — ответил Петко.

Подойдя к колодцу, Петко бросил в него карбюратор и ключи от машины, а затем, стремительно пробежав несколько метров, отделявших его от спасительного леса, скрылся в зарослях.

К исходу четвертого дня Петко Кырджилов добрался до родного села, но на следующее утро оно оказалось в кольце жандармской блокады. К счастью для Петко, ему вовремя удалось спрятаться в заброшенном доме на краю села. Из своего укрытия он видел черные столбы дыма над подожженными постройками и слышал гулкие взрывы гранат, причитания женщин, плач детей.

Виден был Петко и его родной дом, в котором он жил до призыва в армию. Поджигатели пока еще не добрались до него. А вдруг его младший брат Христо не ушел вместе с остальными ремсистами в отряд? Эта мысль не на шутку встревожила Петко. Ведь Христо наверняка получил условный сигнал. Может быть, испугался? Едва ли, на него это не похоже. Слишком хорошо Петко знал своего младшего брата, чтобы поверить в его малодушие. Христо был из тех гимназистов, что мало говорили, но точно и бесстрашно выполняли рискованные поручения. В последнее время он даже стал руководителем одной из групп ремсистов.

Новые взрывы гранат прервали размышления Петко. К небу поднялся еще один черный столб дыма — на этот раз был подожжен его родной дом. «Значит, Христо в отряде», — окончательно разрешил свои сомнения Петко.

Еще до того как стемнело, Петко покинул свое убежище, перелез через забор и оказался в соседнем дворе. Его появление испугало хозяина — в селе уже было объявлено, что Петко дезертировал из армии. Несколько дней назад к его родителям нагрянула с обыском полиция, но так и ушла ни с чем. Тогда-то имя Петко Кырджилова и было внесено в список лиц, находящихся на нелегальном положении.

— Уходи скорее из села, ищут тебя, погибнешь, как бай Вылчан, — посоветовал хозяин.

— И так может случиться, — ответил Петко, — но так просто я им не дамся. Дай мне немного хлеба, и я уйду.

Слышавшая их разговор и заметившая нерешительность хозяина тетушка Стана тихо окликнула его из соседнего двора:

— Ступай ко мне, Петко. Куда ты пойдешь голодный. Дорога дальняя, много сил потребуется. Расскажешь потом нашим, что довелось увидеть в селе.

Петко легко перескочил через ограду, быстро перекусил в доме тетушки Станы, а затем на глазах у изумленных односельчан направился к центру Каблешково. Он хотел своими глазами увидеть результаты злодеяний фашистских карателей в родном селе. Не торопясь, прошелся по улицам, постоял у все еще лежащего на площади тела бая Вылчана. Затем подошел к родительскому дому.

— Почему подожгли этот дом? — спросил Петко у стоявшего на посту жандарма. — Уж не случилось ли какой-нибудь ошибки?

— Да нет, все правильно, — ответил жандарм. — Из этого дома один ушел к партизанам, Христо его зовут.

Глаза Петко были устремлены в сторону догоравшего родного дома. Как хотелось ему увидеть своих близких, чтобы убедиться, что они живы и невредимы.

— Ошибаешься, из этого дома двое стали партизанами, — с усмешкой сказал жандарму Петко и пошел прочь.

В наступающих сумерках Петко без особого труда — видимо, жандармы принимали его за своего — удалось выбраться из села. Многие каблешковцы видели, как он проходил по наводненным карателями улицам. Одни провожали его взглядами с надеждой, другие — со страхом. Со склона высокого холма Петко в последний раз оглянулся на окутанное дымом Каблешково, чтобы запомнить, чьи дома уничтожены жандармами.

Добравшись до отряда, Петко рассказал партизанам о зверствах жандармерии в Каблешково и вместе со своим братом Христо поклялся отомстить. В отряде «Народный кулак», а позже в приморском отряде «Васил Левский» Петко быстро завоевал славу одного из самых бесстрашных и решительных партизан. Он всегда находился в первых рядах, когда надо было атаковать врага, и последним выходил из боя при отступлении, прикрывая огнем товарищей. Как правило, его включали в выполнявшие специальные задания диверсионные группы и в отряды мстителей, приводившие в исполнение приговоры, вынесенные партизанским судом фашистским палачам и предателям.

— Нужно было привести в исполнение приговор над опасным предателем и провокатором Йордановым, — рассказал мне один из оставшихся в живых товарищей Петко. — Когда наша группа приблизилась к окраине села Бырдарево, Петко заявил, что ему необходимо ненадолго отлучиться, и попросил подождать его в условленном месте. Зная безрассудную смелость Петко, мы хотели остановить его, но он уже исчез в темноте. Никто не мог и предположить, что он в одиночку решится на столь рискованное дело.

— Что же он сделал тогда? — спросил я.

— Захватил сельскую управу, разоружил находившегося там дежурного, забрал винтовки, предназначенные для сформированной из верных режиму представителей местной верхушки военизированной охраны села, затем выбросил на улицу все документы и сжег их.

— Как же вы не поняли, что он затевает? Ведь надо было помочь ему!

— Нам все стало ясно, лишь когда он вернулся нагруженный захваченными винтовками.

Немало и других примеров мужества и отваги партизана Петко Кырджилова стали мне известны благодаря рассказам его товарищей по отряду.

…Однажды в местности Шерба отряд был окружен превосходящими силами врага. Сложность обстановки усугублялась еще и тем, что в самом начале боя погиб командир отряда Герчо и были ранены несколько партизан. Подразделения шуменской жандармерии под командованием майора Севова, заняв выгодные позиции, ждали лишь подхода подкреплений, чтобы перейти в решительное наступление. Особенно досаждал партизанам пулемет, установленный противником на одной из возвышенностей, — его огонь срывал все попытки вырваться из кольца. В этой тяжелой ситуации Петко Кырджилов сумел через боевые порядки жандармерии подобраться к пулеметному гнезду и уничтожить его. Отряд с боем вырвался из окружения.

— Мы были с Петко в диверсионной группе, которой удалось уничтожить на Варненском шоссе грузовик с гитлеровскими солдатами, — рассказывал другой его боевой товарищ. — На следующий день мы подорвали немецкий грузовик с радиостанцией. Петко облил капот бензином и поджег машину. Временами он был бесстрашен до безрассудства. Когда мы советовали ему быть поосторожнее, он отвечал: «Вы бы поняли меня, если бы видели своими глазами, что они творили в моем селе».

С любовью и симпатией относились к Петко не только его боевые друзья, но и простые сельские труженики, жители окрестных сел. Статный юноша, отличный танцор и певец, он легко завоевывал сердца молодежи. Да и люди старшего поколения уважали его за рассудительность и умение поддержать беседу.

Свидетель трагедии в Каблешково, Петко Кырджилов с оружием в руках встретил победу революции. Он погиб позднее, в боях у Дравы, когда, будучи заместителем командира взвода, все так же бесстрашно вел своих солдат в очередную атаку на позиции гитлеровцев.

В разгар схваток

Миновали радостные дни, когда пришла в отряд и приняла присягу большая группа новых партизан. Атанас Манчев — Моц с энтузиазмом и ликованием встречал каждого нового бойца. Как хотелось ему сказать каждому из них что-то доброе, единственное и неповторимое, но слова не шли, не складывались, и Моц лишь по-братски обнимал каждого из вновь пришедших партизан, радостно при этом смеясь и что-то восклицая. Многие годы он терпеливо ждал и верил, что наступит этот день, но сейчас, когда рядом с ним был целый отряд единомышленников, сердце поэта молчало. Моц словно все еще не мот поверить, что эти бойцы с пятиконечными звездочками, о которых он столько мечтал и столько писал, на самом деле стоят перед ним в партизанском строю.

В отряде у Моца не было ответственной руководящей должности. Он сам пожелал по-прежнему работать с населением, укреплять связь отряда с народом, потому что понимал всю ответственность своей задачи. В конце концов именно от его деятельности зависело и пополнение отряда новыми партизанами. Но тем не менее каждый раз ему было тяжело надолго расставаться с отрядом, с боевыми товарищами. Еще 6 мая — сразу после присяги — Моц простился со всеми и заторопился вниз, в долину. Таким и запомнился он боевым друзьям — озаренное улыбкой лицо и высоко вскинутая вверх рука. Работа, долг звали его в села, а сердце оставалось здесь, в горах, с верными друзьями.

Когда Моц на этот раз уходил из партизанского лагеря, он то и дело оборачивался и подолгу махал рукой. Затем снова шагал по тропе, а рука по-прежнему была вскинута вверх, лишь пальцы крепко сжимались в кулак, словно призывая к борьбе и клянясь в верности. Рассказывают, что в последнем своем разговоре с матерью Моц горячо и убежденно говорил: «Будет у нас партизанский отряд, и не один, а много. Мы добьемся победы и завоюем свободу». «А чем же ты будешь заниматься после победы?» — спросила его мать. Не задумываясь, Моц ответил; «Буду жить среди людей и писать о них, буду делать все, чтобы жизнь их была радостной».

Атанас Манчев покинул отряд вместе с руководителями районного боевого штаба, присутствовавшими при принятии партизанской присяги. До села Рыжица их сопровождал партизан Петко Баев. Оттуда Атанасу Манчеву и его товарищу Ивану Ченгелиеву предстояло пробираться вдвоем в Айтосский район, чтобы выполнить задание командования.

7 мая группа достигла села Рыжица, но до вечера оставалась в лесу. Настроение у Моца было прекрасное — он много шутил и смеялся, рассказывал забавные истории. Но не забывал и о деле — обсуждал с руководителями районного штаба, чем конкретно штаб сможет помочь отряду, через кого будет поддерживаться связь, какие каналы будут использоваться для переброски людей, для передачи оружия и продовольствия. После полудня неподалеку от них проехал верхом на ослике какой-то крестьянин. Он, конечно, заметил партизан, но невозмутимо продолжал свой путь.

— Надо бы его задержать на время, — предложил кто-то из штаба.

— Этих, на осликах, нечего бояться, — шутливо ответил Манчев. — Смотрите, как бы кто-нибудь на коне да в форме не проехал мимо. Те куда как опаснее.

Вечером вся группа незаметно пробралась в дом ятаков Ивана Кирякова и Димитра Янева. Здесь имелся тайник, которым Манчев и прежде пользовался не раз. Там продолжилось обсуждение вопросов взаимодействия партизанского отряда и районного боевого штаба.

Через несколько дней, 12 мая, большинство членов районного штаба покинули тайник, решив пробираться в Бургас. Остальные — заместитель командира районного штаба Тодор Георгиев, Иван Ченгелиев, Петко Баев и Атанас Манчев — на следующий день отправились в село Пештерско, где укрылись в доме старого коммуниста бая Христаки. Манчев незамедлительно отправил весточку товарищам из Айтоса. Настаивал на встрече, назначил день. Сделал попытку связаться и с товарищами из села Пирне, от которых должен был получить заранее оговоренную сумму денег, предназначенную для нужд партизанского отряда. «Мы должны иметь свои отрядные деньги, — убеждал Моц еще Михаила Дойчева. — Если придется что-то брать у бедных, то сможем заплатить за все».

Дни проходили в мучительном ожидании. Сидеть и ждать, когда для отряда были необходимы деньги и новое пополнение, когда неизвестны исход операции по захвату оружия на постах береговой охраны и дальнейшая судьба отряда, было невыносимо. Ночами Моц проводил встречи с местными товарищами и вновь возвращался в тайник. Однажды, к удивлению всех, он вытащил из кармана три мелко исписанных листочка и принялся читать свое последнее стихотворение. В тесном тайнике звучали пламенные строки о любви, о боевом товариществе, о близкой победе.

Посланцев из Айтоса все не было, и Атанас Манчев несколько раз сам порывался пробраться в город. «Слишком опасно, — отговаривали его товарищи. — Город блокирован войсками и полицией. Надо еще подождать, может быть, связные все же появятся». В конце концов Моц все же решил отправиться в город, но в этот момент другой партизанский ятак — Продан Стойков пришел к тайнику Михаила Дойчева с группой товарищей. Михаил на этот раз был, как никогда, необходим Моцу. Он был давним и преданным другом, и от него Моц рассчитывал услышать самый верный совет. Нежданной встрече с Михаилом Моц радовался, как ребенок. Настроение у него было приподнятое, он много шутил, от души ликовал, что операция по захвату оружия на постах береговой охраны прошла успешно. Затем Михаил и Атанас надолго уединились. Было это 16 мая.

На следующий день, нагрузив полную подводу продуктами, бай Христаков, Михаил Дойчев и остальные партизаны отправились в горы, в расположение отряда. С Манчевым остался только Иван Ченгелиев, в доме которого в Айтосе был оборудован тайник. Решение, принятое Михаилом и Атанасом, предусматривало, что Моц и Иван проберутся в город и выполнят поставленные перед ними задачи.

Крепкая дружба с юных лет связывала Атанаса Манчева и Михаила Дойчева. Один из них жил и работал в сельской местности, другой учился сначала в Бургасе, а затем в Софии, но, несмотря на это, они поддерживали между собой тесную связь и часто встречались. Позднее, когда Моц вернулся в родные края как представитель ЦК РМС в округе, а затем стал секретарем окружной ремсистской организации, двое друзей стали просто неразлучными. Лишь полиция сумела разлучить их на целый год, когда арестовала Михаила и бросила его в тюрьму. Весь этот год Манчев чувствовал себя очень одиноким. Поэтому, когда Дойчеву удалось совершить побег и они снова встретились в доме ятака Желю Ангелова в селе Гылыбец, первыми словами, которые сказал Моц другу, были: «Не могу без тебя…»

Михаил был смел, тверд, по-народному смекалист, сдержан в поступках, в любом деле терпеливо искал правильное решение. Он был прирожденным организатором. Атанас — натура лиричная и возвышенная, он легко воспламенялся, но в то же время отличался мужеством и решительностью, имел хорошую теоретическую подготовку. Они взаимно дополняли друг друга. Время от времени их разделяли задачи борьбы, но затем они вновь оказывались вместе.

19 мая Атанас Манчев и Иван Ченгелиев сумели пробраться в город и укрылись до наступления темноты в маленькой тополиной рощице неподалеку от дома Ивана. Около восьми вечера сначала Моц, а затем и Иван незаметно проскользнули в дом Ченгелиевых. Встретил их самый младший из братьев Ченгелиевых — Димитр, который позднее вспоминал: «Позвали старшего брата Тодора, все прошли в комнаты и стали что-то горячо обсуждать. Помню, что упоминали какие-то деньги, которые необходимо было получить для отряда. Затем Атанас Манчев написал записку и велел Тодору передать ее Ивану Грудеву».

Тодор отсутствовал не очень долго. По словам Димитра, он вернулся сильно встревоженным. Димитр не слышал того, что Тодор сообщил Манчеву, и не понял, что так встревожило брата, потому что в этот момент наблюдал за обстановкой на улице. Он лишь слышал, что Манчев в ответ сказал: «Если нас и обнаружат, то будет лучше, если это произойдет где-нибудь в другом месте».

По всей видимости, Тодор принес тревожные вести об активизации в городе полиции. Кроме того, человек, на встречу с которым он был послан, не пришел на условленное место. Не появился он там и на следующий день — 20 мая.

Два последних дня, проведенных в доме Ченгелиевых в вынужденном бездействии, для партизан тянулись мучительно долго. А ведь предстояло еще решить вопросы, связанные с переброской в партизанский отряд ряда товарищей и с поддержанием нелегального канала связи. Единственным человеком, с которым Атанасу Манчеву и Ивану Ченгелиеву удалось встретиться, был командир городского боевого штаба Асен Йорданов.

По дороге в Ямбол Асен заскочил в Айтос, куда была эвакуирована его семья. Там его отыскал Тодор Грудев и сообщил о записке от Моца. Затем Асен в одном из трактиров встретился с Иваном Ченгелиевым и Тодором Грудевым и, прочитав записку, принял решение повидаться и с посланцами отряда.

…Разобраться в обстановке в городе был послан Тодор Ченгелиев. Он потолкался по улицам, заглянул в кафе и трактиры, всюду присматриваясь и прислушиваясь к разговорам. «В городе полно жандармов, — сообщил он, вернувшись. — Да и полиция что-то оживилась». К тревожным новостям Манчев отнесся довольно спокойно, но тут же написал около десятка писем, которые младший из братьев Ченгелиевых опустил в почтовый ящик.

Мне очень хотелось видеть эти письма, но, к сожалению, до сих пор не удалось обнаружить ни одного из них. Содержание писем — а они были адресованы близким и друзьям Моца — могло бы, по всей видимости, многое рассказать о последних часах жизни двух партизан, которые, несмотря на реальную угрозу собственной безопасности, не попытались покинуть город, а предпочли остаться, чтобы любой ценой выполнить стоящие перед ними задачи. Все же на второй день Манчев решил принять меры предосторожности: на ночь партизаны перебрались в расположенный во дворе тайник. Вход в него прикрывал громоздкий сундук, доверху набитый разным железным хламом, который собрал работавший машинистом на паровой молотилке Тодор.

Поздно ночью оба партизана покинули тайник и затаились во дворе: они все же опасались возможной полицейской блокады. Однако, убедившись, что все вокруг спокойно, перед самым рассветом вновь укрылись в тайнике.

Тайник! Как легко произносится сегодня это слово! Можно подумать, что Моц и Иван спустились в надежное и безопасное убежище, где им уже не грозила никакая опасность. На самом же деде они с трудом протиснулись в узкую, тесную нору, в которой и одному-то человеку негде было повернуться. Отодвинуть сундук, загораживающий вход в тайник, находясь внутри, было чрезвычайно трудно. Уже через час-другой пребывания в таком убежище у человека начинало ломить все тело. Однако ни Моц, ни Иван не обращали на это внимания. Оба они были на нелегальном положении еще с 1941 года и привыкли ко всяким перипетиям. Иван два года укрывался на конспиративных квартирах в Софии, прежде чем в январе 1944 года вернулся в свой родной край. И Атанасу Манчеву частенько приходилось обитать в подобных «квартирах», куда не заглядывал даже солнечный луч. Сначала он скрывался у верных людей в Бургасе, затем в своем родном доме, где были оборудованы два тайника — один под крыльцом и другой в глубине двора, под хозяйственным навесом. Около четырех месяцев прятался Моц от полиции в пекарне Георгия Черкезова. Затем, выполняя особое задание, побывал в селах Рыжица, Гылыбец, Кошарица, Пештерско, Обзор, Дюлино, Приселци, Попович… Где бы ни появлялся Моц, повсюду тайники, в которых он скрывался, превращались в штабы антифашистского движения. С ним всегда были пишущая машинка, авторучка и стопка листков из ученических тетрадей: Курьеры доставляли письма и указания Моца в партийные и ремсистские организации. Почти каждую ночь он проводил встречи с активом, ну а если выпадала свободная минута — писал стихи, которые были подчинены главному в его жизни — борьбе за свободу.

Из одной, конспиративной квартиры в другую, из тайника в тайник — и так в течение многих лет. Откуда черпал силы этот двадцатилетний юноша, принявший на свои плечи такой груз ответственности, отдававший себя без остатка нелегальной работе? Еще в гимназии приятели отмечали его эмоциональность, его поэтическую натуру и немного сентиментальный характер. Всем своим существом революционера он был беспредельно предан родному народу, сердцем поэта глубоко чувствовал и любил природу и ее «вольную ширь», но вот уже около трех лет был вынужден сторониться дневного света и жить на чердаках, в погребах и в похожих на норы тайниках. Перед Моцем всюду открывались двери. Даже там, где он появлялся впервые, недоверие и настороженность рассеивались в первые же минуты, и самые разные люди, и молодые, и старые, с нетерпением ждали новой встречи с Моцем.

За все время не было ни одной попытки выдать Моца властям, хотя немало людей знали о его маршрутах и многим доводилось встречаться с ним лично. Лишь от внедренного в подпольную организацию провокатора полиция время от времени получала сведения о том, в каком районе находится Атанас Манчев — Моц, этот опаснейший партийный работник. Полицейские ищейки рыскали по всему округу, надеясь напасть на его след, но тщетно. А в это время Моц перебирался из села в село, из тайника в тайник. Среди ночи, когда товарищи сообщали ему, что вокруг не замечено ничего подозрительного, он незаметно покидал тайник, подняв воротник полушубка, закутавшись в плащ или переодевшись в женскую одежду. Не раз, находясь в тайнике, приходилось ему, сжав в руке пистолет и затаив дыхание, слышать над собой топот кованых сапог полицейских. После одного такого обыска в его родном доме, когда он прятался под крыльцом, Атанас с улыбкой сказал испуганной матери: «Вот видишь, не так все и страшно». Здесь же, в тайнике под крыльцом, узнал Моц об аресте Михаила Дойчева и Георгия Черкезова в пекарне, а затем и об аресте Гочо Иванова, Ивана Танева и почти всего окружного комитета РМС. Провокатор на этот раз и о нем сумел дать точную информацию: «Он в пекарне… или у себя дома…» К счастью, нагрянувшей полиции так и не удалось обнаружить тайник.

2 июня 1942 года, в день памяти Ботева, фашисты расстреляли двух первых каблешковцев — Ивана Немцова и Йовчо Желева. Несколько месяцев, пока велось следствие и заседал военно-полевой суд, село жило в атмосфере страха и угроз. За это время родители и близкие арестованных солдат-ремсистов не раз побывали в Сливене. Одни привозили в село успокоительные новости, другие — день ото дня все более тревожные. В числе арестованных были наиболее видные представители каблешковских ремсистов.

Иван Немцов слыл на селе ученым человеком. Его доклады по многим трудным для понимания сельской молодежи проблемам ждали с нетерпением. Там, где ему не хватало собственных знаний, помогала переписка с известным философом-марксистом Тодором Павловым. Еще в 1939 году Иван был выдвинут в руководство сельской ремсистской организации, а вскоре стал и членом районного комитета РМС. В обеих организациях он отвечал за агитацию и пропаганду. Всегда серьезный и сосредоточенный, он не пропускал ни одной новой книги, но никогда не рассматривал теорию в отрыве от жизни, всегда стремился преломить ее выводы и положения через призму практики и исторического опыта. У жителей села Иван пользовался заслуженным авторитетом, к его мнению прислушивались и стар, и млад, люди шли к нему с тем, что их волновало. Он был организатором и активистом молодежной группы, кружка по изучению эсперанто и общества «Земледельческий воспитанник». Лишь только наступала весна — Иван отправлялся по селам строить дома. С приходом зимы он возвращался домой и продолжал пропагандистскую деятельность.

К наиболее передовым представителям каблешковской молодежи относился и Йовчо. Окончив прогимназию, он уехал в Бургас учиться ремеслу, но каждое лето возвращался в село помогать в хозяйстве. В 16 лет он вступил в ряды РМС, в 20 уже был членом окружного комитета в Бургасе. Его становление как ремсистского руководителя, вся многогранная деятельность тесно связаны с рабочей молодежью, с борьбой против продажных казенных профсоюзов. Войдя по заданию партии в руководство одного из местных профсоюзов, Йовчо полностью оправдал доверие товарищей. Деятельность, проводимая Йовчо среди рабочих, была направлена на рост их политической активности. Совершались совместные экскурсии и походы, во время которых велась интенсивная воспитательная и агитационная работа. Были созданы рабочий театр и группа чтецов-декламаторов. В скором времени профсоюз, в руководство которого входил Йовчо, превратился в легальный партийный и ремсистский клуб, где проводилась не угодная властям, а целенаправленная работа по сплочению и подготовке рабочей молодежи к борьбе против фашистского режима. Венцом упорной и самоотверженной работы Йовчо явилось массовое участие молодых рабочих в движении за поддержку советского предложения о заключении пакта о ненападении между Болгарией и СССР.

В 1941 году, когда Иван и Йовчо были призваны в армию и отправлены в Сливен, они очень скоро установили там связь с местными партийными и ремсистскими активистами. Началась их мужественная, полная ежеминутного риска деятельность, которая поставила их в первую шеренгу борцов за свободу…

Известие о расстреле Ивана и Йовчо застало Моца в родном селе.

— Атанас был дома, — рассказала мне как-то раз его мать, — когда над селом разнеслись плач и стенания матерей казненных. Дом Немцовых был совсем близко от нас. Все было слышно. Мы с мужем долго не могли решить, как поступить. Попытаться скрыть скорбную весть от Атанаса — так он и сам, возможно, уже все понял. Направилась я к тайнику. Смотрю: Атанас стоит возле входа в него, поджидает меня, в глазах беспокойство. «Почему плачет тетушка Иванка?» — были первые его слова. Обняла я его, старалась казаться спокойной, а у самой сердце кровью обливалось. Ведь это несчастье могло в любой момент постучаться и в наш дом. Рассказала Атанасу, что Ивана казнили в Сливене, а Йовчо расстреляли в Елхово перед строем солдат. Выслушав все, он стремительно вскочил на ноги: «Неужели посмели?» Глаза его расширились, лицо побледнело как полотно. Иван и Йовчо были его друзьями с самого детства. Вместе росли, вместе учились… Стояла я рядом с сыном, говорила ему о чем-то, пытаясь отвлечь, но он больше ни слова не произнес. Решили мы не оставлять его одного. Когда отец, когда старшая моя дочь Мария — все время старались, чтобы возле него кто-то был. Хотели увезти его в другое село, но он тогда еще не совсем оправился от воспаления легких…

— Все так и было, как мама рассказала, — подтвердила Мария. — Узнав о казни друзей, брат замкнулся в себе. Не помню точно, но мне кажется, что это продолжалось несколько недель. Время от времени он что-то шептал, словно бы декламировал. Рассказывала ему о сельских новостях, о событиях на фронтах, о том, что говорят о процессе над членами окружного комитета. Слушал он меня или нет — не знаю, но сам ничего не говорил и ни о чем не опрашивал. В эти дни мы узнали, что в Бургасской тюрьме был повешен Гочо Иванов, а Михаил Дойчев был приговорен к пожизненному заключению. Вновь мы встревожились: как воспримет тяжелую новость Атанас? Наконец мама рассказала ему обо всем… Прошло несколько дней. Как-то утром я спустилась в тайник. «Сестричка, — встретил он меня, — послушай и скажи, хорошо или нет» — и принялся читать:

Вы пали геройски в неравном бою

За правду, за хлеб, за свободу.

Так рано нашли вы погибель свою,

Любимые дети народа.

Он так пламенно декламировал, что ни разу даже не взглянул на меня, и казалось, вообще забыл о моем присутствии. Я слушала его, смущенная и потрясенная, из моих глаз текли слезы боли и радости, я вновь видела брата таким, каким он был прежде. Когда Атанас закончил читать, я выхватила у него из рук листки и бросилась к дому. Еще в дверях я закричала: «Брат выздоровел, брат поправился!» Мама прочитала стихотворение и сразу же пошла к Атанасу…

— Кажется, в тот же день, — рассказала мне Иванка, сестра Йовчо Желева, — Манчев прислал мне написанное им стихотворение «Товарищам», посвященное памяти Гочо, Ивана и Йовчо. Под стихотворением имелась приписка: «Поется на мелодию советской песни „Расстрел коммунаров“». Стихотворение, явившееся первым значительным признанием вклада погибших в борьбу за свободу, в том числе и моего брата, внесло хоть какое-то успокоение в наш дом. Каждый вечер мы собирались все вместе — отец и мать, брат Иван и моя сестра, — читали и перечитывали стихотворение, тихонько напевали его и не могли сдержать слез. Вскоре полиция арестовала и меня. Листки со стихотворением были тогда у меня, спрятать их было негде, и я проглотила их, чтобы они не попали в руки фашистам…

— Расстрел Йовчо Желева и Ивана Немцова, — поделился бай Георгий, — еще сильнее сплотил наши ряды, так что отпала всякая необходимость убеждать и агитировать людей. Их подвиг превратился в наше знамя, а стихотворение Манчева — в страстный призыв к борьбе против фашистского режима. Пример мужества и верности павших борцов и посвященная им песня превратились в грозное оружие…

И вот Атанас Манчев в очередном тайнике, на этот раз под заботливой опекой тетушки Кали — матери его друга Ивана Ченгелиева. Прошлой ночью второй раз в этом году увидела тетушка Каля сына в родном доме. Радостно забилось материнское сердце, но, вместо того чтобы обнять и расцеловать сына, тетушка Каля, лишь на миг опустив голову на плечо Ивану, встревоженно спросила:

— Не видел ли вас кто-нибудь?

— Да ты, никак, не привыкла еще, мама? — в свою очередь спросил Иван и улыбнулся.

— Ко всему уже я притерпелась, — вздохнула тетушка Каля и, обернувшись к незнакомому ей гостю, которого сын назвал Моцем, спросила: — А у тебя есть мать?

— Есть, — ответил тот. — Такая же молодая, веселая и сердечная, как и вы.

— Давно она не видела тебя?

— С марта, — ответил Моц и задумался. — Еще немного потерпите, конец уже близок.

— Если б я могла превратиться в птицу, — продолжила тетушка Каля, — полетела бы сейчас к ней и сказала, чтобы не беспокоилась она о тебе и заснула спокойно, потому что каждая мать тревожится о детях своих… Пойду приготовлю что-нибудь перекусить, а вы переоденьтесь пока, чтобы ваша одежда к утру просохла.

Утром, увидев сохнувшую во дворе простиранную одежду, заглянула в дом Ченгелиевых Мара, сестра Ивана, которая заботилась о нем все те годы, что он жил в Софии. Встретив во дворе мать, она испуганно спросила:

— Когда он пришел?

— Этой ночью, пробираются в село Пирне.

Весь день 20 мая тетушка Каля не выходила из дома — ей хотелось побыть с Иваном. Она прислушивалась к разговорам, то радостным, то тревожным, а глаза ее постоянно искали сына. Как сильно он изменился, повзрослел, на лице появились первые морщинки. Но волосы по-прежнему были густыми и черными, вот только виски уже тронула седина. Не изменились и глаза — они все так же открыто смотрели на мир и с первого взгляда внушали доверие. Прежней осталась и улыбка — такая родная и знакомая ей с детства. Хотелось ей похвалиться перед близкими и соседями, что сын вернулся, что он вновь рядом с ней, но надо было молчать, нельзя, чтобы кто-нибудь догадался о материнской радости. Пора бы уже свадьбу сыграть, чтобы нянчить потом долгожданных внуков, но сейчас надо таиться, потому что убийцы охотятся за ее сыном. Как быстро летят годы. Еще в 1919 году она осталась вдовой с четырьмя малолетними детьми. Но плохое быстро забывается. Забыла о нем и тетушка Каля, когда выросли и стали на ноги ее дети. Тодор стал машинистом молотилки. Вместе с ним зарабатывал на хлеб и младший сын — Иван. А как народ соберет и обмолотит всю пшеницу, братья перебирались в Софию, где жила их сестра Мара. Старший работал на фабрике, а младший прислуживал в кафе. В столице они встречались с прогрессивно настроенными рабочими и студентами, которые приобщили их к революционной борьбе. Очень скоро они оба стали членами РМС. В 1934 году братья вернулись в родной город. Иван вошел в состав околийского комитета РМС и одновременно отвечал за ремсистские группы в одном из кварталов. В декабре того же года перед околийским комитетом была поставлена ответственная задача.

— Окружной комитет РМС, — проинформировал своих товарищей секретарь околийского комитета, — поручил нам отыскать надежное место для организации подпольной типографии.

— Раз необходимо, — не задумываясь откликнулся Иван, — найдем такое место.

— Где? — поинтересовались члены комитета.

— Например, у нас дома. Оборудуем тайник во дворе под собачьей будкой. По крайней мере будет надежный сторож.

— Но как скрыть все это от твоей матери? — спросил секретарь.

— А зачем скрывать, мама будет нам самым верным помощником.

Вскоре тайник был выкопан и оборудован под типографию. Товарищи из окружного комитета доставили технику, и в январе 1935 года типография «Крум Делчев» начала работу. Часть отпечатанных прокламаций распространялась в городе, остальные переправлялись в окружной центр. В опасной работе Ивану и его товарищам помогали тетушка Каля и все члены семьи Ченгелиевых. Затем произошел крупный провал. Были арестованы многие ремсистские активисты из Бургаса и Айтоса. Иван был приговорен к шести годам лишения свободы, три с половиной из которых он провел в Бургасской, Хасковской, Пловдивской и Сливенской тюрьмах. Выйдя на свободу, он очень недолго пробыл в родном городе, а затем уехал в столицу, чтобы целиком посвятить себя деятельности профессионального революционера. В Софии товарищи — бывшие политические заключенные — привлекли Ивана к активному участию в подпольной работе. Не знала в те годы тетушка Каля, какой вклад в победу над фашизмом внес ее сын, потому что он никогда не рассказывал об этом. С нетерпением ждала она вестей об Иване от своей Мары, радовалась, что он жив и здоров, и молилась, чтобы ничего плохого с ним не случилось. Даже боевые друзья Ивана не знали всего о его многолетней революционной деятельности, потому что одним он был известен под именем Коленце, другим как Коле, третьим как Колца, четвертым как Ламбо… Мало кто знал, что настоящее имя этого мужественного борца Иван Ченгелиев. Партийные и ремсистские активисты из полка связи и училища телеграфистов в Софии, с которыми он работал в 1941 году, запомнили его как представителя военной комиссии при окружном комитете партии в столице. Многим соратникам по борьбе его имя стало известно лишь во время судебного процесса, на котором Иван был заочно приговорен к смертной казни. Немало его друзей из боевых групп партии в Софии даже после победы еще долго пытались выяснить что-либо о его судьбе. Одни еще тогда узнали, что он погиб в родном краю, другие позднее увидели его фотографии, опубликованные в газетах и альбомах, и вспомнили о давних тревожных днях и товарищах по борьбе…

— Как не помнить, конечно, я прекрасно помню Коленце, — начал свой рассказ Марин Ницов, боевой товарищ Ивана Ченгелиева. — Подпольная работа свела нас в марте сорок третьего. Организовавший нашу встречу товарищ предупредил, что человек, с которым мне предстояло выполнить целый ряд ответственных заданий, заочно приговорен к смертной казни. Еще в апреле мы провели первую операцию. Необходимо было ликвидировать одного опасного полицейского агента. Я и еще один член боевой группы, которого все мы знали как Мишо — его настоящее имя не известно мне до сих пор, — пришли на квартиру агента. Коленце ждал нас на улице. Мы выполнили задачу и двинулись по направлению к речке Сливница. «Ты почему выстрелил только один раз?» — поинтересовался Коленце у Мишо. «Заело гильзу, так что я теперь без оружия», — ответил тот. Уловив тревогу в голосе товарища, Коленце сказал: «Пока ты с нами, тебе нечего бояться. Будем все вместе прорываться из блокированного района. — Затем он распахнул плащ и добавил: — Посмотри, какое оружие я прихватил». Увидев пистолет и гранату, Мишо немного успокоился. На мосту дежурили полицейский и несколько штатских агентов, но отступать нам было некуда. Мы приготовились к худшему, крепко сжали в руках пистолеты и двинулись прямо на них. Однако штатские агенты как по команде вытащили руки из карманов и принялись смотреть куда-то в сторону. Полицейский же, заложив руки за спину, уставился себе под ноги. Мы быстро проскочили мимо них, в любую минуту готовые вступить в бой. Миновав мост, мы с Мишо бросились бежать по спускавшейся к реке улице, Коленце прикрывал нас сзади. Затем и он догнал нас.

— Почему после победы вы ничего не написали о нем? — спросил я.

— Я слишком поздно понял, кто такой был Коленце. Если бы в то время в газетах была опубликована его фотография, многие его боевые товарищи написали бы о своих встречах с ним. У Коленце было несколько конспиративных квартир. И мне он не раз помогал укрыться от полицейских агентов. С марта по август сорок третьего года мы занимались изготовлением фальшивых документов, удостоверяющих личность. У нас было достаточно бланков и фотографий, но не было печатей. И опять выручил Коленце — за несколько дней он раздобыл четыре печати различных полицейских участков и одну даже из софийской городской управы. Как он их достал — не знаю. Однако ни один документ не вызвал подозрения у властей. Коленце вообще был мастер на все руки. Не раз ему приходилось ремонтировать вышедшие из строя пистолеты самых различных систем, которыми были вооружены члены боевых групп. Обычно он выполнял эту работу в мастерской одного своего товарища. Однажды, когда на столе в мастерской были разложены ремонтируемые пистолеты, туда вошла жена хозяина. Увидев оружие, она испугалась, подняла крик и бросилась к выходу. Коленце первым понял, что женщина может невольно выдать их, и сказал ее мужу: «Иди верни ее!» Когда женщина вернулась, Коленце стал успокаивать ее: «Ты напрасно так испугалась. Мы не разбойники, мы боремся за счастье болгарского народа. А своим криком ты можешь повредить и нам, и себе». Испуганная женщина все продолжала повторять: «А мои дети, дети…» Тогда Коленце сказал ей: «Именно за их счастье мы и боремся, не щадя собственной жизни. Иди и забудь обо всем, что ты видела». Хозяин мастерской начал оправдываться, при этом он называл своего товарища Иваном. Я тогда подумал, что это еще одна его подпольная кличка. Не догадался, что это его настоящее имя… Коленце целиком отдавал себя подпольной работе, для личной жизни у него не оставалось времени. Рассказывать о себе он не любил. Лишь однажды он мне поведал один эпизод из своей жизни.

Дело происходило в июле сорок третьего года. Согласно решению Центрального Комитета партии члены боевых групп должны были влиться в действующие партизанские отряды. Коленце предстояло стать бойцом отряда «Чавдар», в котором он когда-то проходил месячный курс минноподрывного дела. Мы дружески простились, но через пятнадцать — двадцать дней я, неожиданно для себя, вновь встретился с ним в Софии. «Не повезло мне, — начал свой рассказ он. — Товарищи оказали мне доверие, включили в группу подрывников, которая должна была уничтожить резервуары с бензином на станции Макоцево, но вышло так, что я по дороге отстал от группы…» Коленце переживал, что подвел товарищей, хотя все дело было только в том, что он плохо знал горы и не умел передвигаться в них ночью. Затем он мне рассказал, как среди бела дня возвратился в Софию, какие мытарства пришлось ему перенести при этом. На одной из улиц его остановил полицейский и потребовал предъявить документы. Коленце выхватил пистолет, упер его дуло в грудь полицейскому и сказал: «Вот тебе мой документ». Полицейский испугался: «Погоди, я ведь тебя просто так спросил, иди себе с богом». Коленце велел ему повернуться лицом к забору и стоять так в течение часа. «Если хочешь, и до вечера простою», — с готовностью согласился полицейский. Коленце об этом случае рассказывал так остроумно, так заразительно смеялся над незадачливым полицейским, что мне подумалось тогда: «Вот он, оказывается, какой веселый человек, а я даже и не замечал этого».

— С Коле я встретился летом сорок третьего года в доме ятака Жеко Николова, — рассказал мне другой товарищ Ивана Ченгелиева Методий Дойчинов. — Мы вместе участвовали в нескольких операциях. Дважды обезоруживали полицейских. Именно Коле разрабатывал план действий. Встретив двух полицейских в безлюдном месте, мы отобрали у одного пистолет, а затем заперли в каком-то строении, второму полицейскому приказали оставаться полчаса на месте, пригрозив, что за ним наблюдают наши люди. Однажды нам поручили подготовить операцию по уничтожению гитлеровской станции радиопомех. Мы провели тщательную разведку, и оказалось, что силы слишком неравны — станцию охраняло большое количество солдат. Риск был чересчур велик, и план взрыва станции не был принят. Помню, как Коле негодовал. «Если уж погибать, то в каком-нибудь большом деле», — говорил он.

— Ламбо впервые пришел ко мне в сорок втором году, — рассказал Тодор Михайлов. — С тех пор он не раз укрывался в моей квартире. Он никогда не рассказывал о выполняемых задачах, да я его и не спрашивал. Он довольно часто исчезал на какое-то время, потом неожиданно появлялся вновь. Как-то раз в апреле сорок третьего года он возвратился еще до наступления полицейского часа. Выглядел несколько возбужденным и явно был чем-то доволен. На следующий день я узнал, что накануне вечером был убит тайный полицейский агент Йорданов. Помню, протянул газету Ламбо, а он лишь мельком взглянул на заметку и усмехнулся. Я понял, что и он был одним из исполнителей вынесенного провокатору приговора. Летом сорок третьего года Ламбо привел ко мне Моиса Аврамова, которому фашистский суд заочно вынес суровый приговор. В январе сорок четвертого года Ламбо сказал мне, что уезжает в свой родной край. Тогда я не знал, откуда он родом.

— С Ламбо я установил связь через товарищей в сорок втором году, — рассказал Моис Аврамов, — когда он был командиром боевой группы. Он тщательно подготавливал каждую операцию, прежде чем ставить вопрос о ее проведении перед руководством. Расскажу только об одном случае. Однажды в Суходоле я случайно встретил одного подпольщика — тот попал в очень тяжелое положение — оказался без явок и без средств к существованию. Он рассказал мне, что приключилось с ним. Вместе со своим другом он сумел вынести пулемет и боеприпасы из военной мастерской в Божуриште и передать их в надежные руки. После этого им пришлось перейти на нелегальное положение, но голод вынудил их спуститься с Витоши в Княжево. Там их опознал какой-то офицер из мастерской. Мой знакомый сумел скрыться, а его напарник был задержан и позднее расстрелян. Я сообщил Ламбо имя того офицера, и он сказал, что предатель, безусловно, заслуживает смерти, но этот вопрос необходимо предварительно согласовать с руководством. Наш разговор с Ламбо состоялся летом сорок второго года, а окончательно смертный приговор предателю был вынесен только в мае сорок третьего. Возможно, пришлось долго проверять, что за человек был тот офицер. В одно из воскресений мы направились к его дому, за которым уже в течение нескольких дней наши люди вели наблюдение. Ламбо остался охранять снаружи, а двое вошли в дом и привели приговор в исполнение. Выстрелы взбудоражили весь квартал, из окон выглядывали любопытные обыватели, кто-то принялся истошно кричать: «Полиция, полиция!» И все же нам удалось благополучно скрыться. По дороге нам дважды попадались блюстители порядка, торопившиеся к месту происшествия. Когда мы достаточно удалились от опасного места, Ламбо определил день и час следующей встречи, и мы разошлись… После победы я сразу попытался разыскать Ламбо через наших ятаков Тодора Михайлова и Симеона Киркова. От них я и узнал о его трагической гибели.

О жизни и деятельности Ивана Ченгелиева в Софии известно далеко не все, но достаточно, чтобы понять, что жизнь этого человека была всецело отдана служению партии, борьбе с фашизмом. Вернувшись в январе 1944 года в свой родной край, он активно включился в работу по расширению партизанского движения. В феврале в доме бая Христаки в селе Пештерско он встретился с Атанасом Манчевым и вместе с ним отправился в горы, где позднее стал одним из основателей партизанского отряда «Народный кулак». А вот теперь ему вновь пришлось укрываться в тайнике во дворе родного дома, на этот раз вместе с Моцем.

Солнце еще только поднималось из-за горизонта, когда Димитр Ченгелиев занял свой пост у калитки, чтобы вести наблюдение за улицей. И он почти сразу заметил крадущихся по улице жандармов, которые со всех сторон окружали их дом.

…Пройдут годы, а люди по-прежнему будут спрашивать, как могла произойти эта трагедия. Ведь Атанас Манчев находился на нелегальном положении уже более двух с половиной лет, так что даже полиция считала его неуловимым. Ему удалось благополучно выскользнуть из рук полиции во время крупного провала в ноябре 1941 года в Средецком (Грудовском) районе. Не смогли схватить Моца и в мае 1942 года, когда в результате предательства Васила Георгиева был казнен секретарь окружного комитета РМС, а многие его товарищи брошены в тюрьмы.

Трудно по прошествии стольких лет установить с полной достоверностью, каким образом полиции удалось выйти на след укрывавшихся в доме Ченгелиевых партизан.

В показаниях капитана Русева написано следующее: «Однажды Косю Владев сообщил мне, что, по имеющимся у него сведениям, в Айтосе появились двое подпольщиков. В тот момент у меня не было достаточно людей, чтобы полностью блокировать город. Все же в Айтос выехали Косю Владев и подпоручик Цветанов с поручением на месте организовать их задержание».

Косю Владев показал во время следствия: «Мой тайный агент из Айтоса сообщил, что в городе, по всей видимости, скрываются двое подпольщиков».

Таким образом, Манчев и Ченгелиев оказались в западне, скорее всего, в результате предательства. Это подтверждают и показания, данные на заседаниях Народного суда провокатором и платным агентом полиции и жандармерии Тодором Грудевым, работавшим под непосредственным руководством Косю Владева.

Товарищи, которые сразу после народной победы занимались расследованием этого преступления, так и не пришли к единому мнению. И все же некоторые из собранных фактов проливают свет на трагические события в Айтосе. Тогдашний секретарь околийского управления показал на следствии, что 20 мая в Айтос на мотоцикле приехал Косю Владев и они вдвоем отправились в какую-то корчму. Вино еще не было допито, когда со стороны местности Хисарлыка донеслись два пистолетных выстрела. Владев тут же помчался туда на мотоцикле. Вернувшись через некоторое время обратно, он потребовал адрес Тодора-машиниста и послал к нему домой своих людей. Когда привели арестованного, Владев сказал, что это не тот. Лишь тогда догадались, что он имел в виду Тодора Ченгелиева. Но у Косю Владева к тому времени, видимо, уже созрел другой план, и, дав указания Милеву, начальник жандармской разведки умчался в Бургас доложить обо всем капитану Русеву. Ночью Владев вновь вернулся в Айтос, чтобы лично руководить операцией.

Но есть и другая версия. По словам одного из подручных Косю Владева по разведывательной группе, еще 19 мая полицейский из Айтоса доложил начальнику околийской полиции Димитру Милеву, что неподалеку от дома Ивана Ченгелиева им замечены какие-то подозрительные лица.

В любом случае можно с уверенностью утверждать, что, когда полиция и жандармерия оцепили дом Ченгелиевых, еще не было известно, что там прячется именно неуловимый Атанас Манчев. Полиция могла лишь предполагать, что одним из подпольщиков является Иван Ченгелиев.

Скорее всего, предатель не знал, кто именно скрывается под псевдонимом Моц, и даже никогда не видел его, что следует из документов от 22 и 25 мая, обнаруженных в штабе жандармерии. Донесение № 9: «21 мая в перестрелке в г. Айтосе ликвидированы двое подпольщиков и двое ятаков — мужчина и женщина». Донесение № 11: «От осведомителя стало известно, что 20 мая в Айтосе появились двое подпольщиков, которые укрылись в доме Тодора Ченгелиева, машиниста молотилки, бывшего политического заключенного. Как установлено, они прибыли для встречи с членом окружного комитета партии Асеном Йордановым… Во время перестрелки были убиты оба подпольщика, а также ятак Тодор Ченгелиев и его мать Каля Ченгелиева. Одним из убитых оказался Иван Ченгелиев, находившийся на нелегальном положении с 1941 года. Личность второго убитого подпольщика установить не удалось. Благодаря принятым мерам задержан Асен Йорданов».

Таким образом, можно считать документально установленным факт предательства, совершенного агентом Косю Владева. Человек этот в различных жандармских отчетах фигурировал под псевдонимами П. Иванов и Божидар Бойчев. Неясно лишь, откуда пошли все те вымыслы и недомолвки, которыми в течение многих лет была окружена гибель болгарского поэта Атанаса Манчева…

…Трагическая развязка приближалась. В ночь на 21 мая полиции удалось незаметно окружить дом Ченгелиевых. Действиями полицейских руководил начальник околийской полиции Милев. Для оказания помощи полиции в город прибыли более сорока жандармов во главе с поручиком Стефановым. Чтобы не дать подпольщикам возможности ускользнуть, вторым кольцом оцепления был охвачен весь квартал. Усиленные посты были выставлены и на окраинах города. На рассвете, когда все пути для отступления партизанам были уже перекрыты, к дому Ченгелиевых направились, чтобы произвести обыск, местный полицейский Никола Димитров и подпоручик Цветанов с группой жандармов. Давая инструкции подпоручику, Косю Владев категорично заявил: «В доме Ченгелиевых прячутся двое партизан, вы должны взять их».

Когда Димитр Ченгелиев увидел приближающихся жандармов, он успел предупредить об этом своего брата Тодора и подать условный сигнал об опасности находившимся в тайнике партизанам. Димитр встретил незваных гостей у калитки.

— Где твой брат Иван? — спросил его Никола Димитров.

— Я лишь на днях приехал из Софии и о брате ничего не знаю, — стараясь не выдать волнения, ответил юноша.

— Что-то ты побледнел, — ухмыльнулся полицейский. — Ну-ка, позови своего брата Тодора, может быть, он окажется поразговорчивее.

Затем жандармы приступили к обыску. Но ни в доме, ни во дворе им не удалось обнаружить ничего подозрительного. Тогда было принято решение любой ценой вырвать признание у Димитра и Тодора Ченгелиевых. Их отвели в околийское управление, где Димитра заперли в арестантском помещении, а к допросу Тодора сразу же приступили такие опытные инквизиторы, как Косю Владев, Чушкин и Милев.

Услышав от подпоручика Цветанова, что обыск не дал никаких результатов, Чушкин лишь презрительно процедил:

— Подпольщики где-то там, куда им было деться. Просто вы искать не умеете или боитесь получить пулю.

— Все проверили, весь дом перевернули, — стал оправдываться подпоручик. — Больше и искать-то негде. Видимо, они успели перебраться в другое место.

Прибытие капитана Русева прервало допрос Тодора Ченгелиева. Все собравшееся в околийском управлении жандармское и полицейское начальство отправилось к дому Ченгелиевых, распорядившись произвести в их присутствии повторный, более тщательный обыск. Под конвоем полицейских туда был доставлен и Тодор Ченгелиев. В суматохе забыли о младшем из братьев Ченгелиевых — Димитре, что фактически решило его судьбу — лишь ему одному из семьи Ченгелиевых суждено было остаться в живых.

Повторный обыск дома Ченгелиевых проходил под непосредственным руководством капитана Русева и шефа разведывательной группы жандармерии Косю Владева. Позднее, когда настало время расплачиваться за совершенные преступления, оба они утверждали, что не имели ни малейшего отношения к разыгравшейся в доме Ченгелиевых трагедии, пытались доказать, что вообще не были там, перекладывали вину на других.

Но и повторный обыск не дал никаких результатов. Тогда, чтобы ошеломить партизан, прячущихся, по мнению поручика Русева и Косю Владева, где-то в доме, в искусно сделанном тайнике, и заставить их чем-нибудь выдать себя, толпящиеся вокруг дома Ченгелиевых жандармы и полицейские открыли по нему беспорядочную стрельбу из винтовок, бросили внутрь несколько гранат и принялись истошно кричать: «Выходите! Сдавайтесь! Вы окружены!»

Однако Атанас Манчев и Иван Ченгелиев по-прежнему сохраняли выдержку и ничем не выдавали себя. Безусловно, их положение в этот момент было чрезвычайно сложным. Оно многократно отягощалось тем, что партизаны не знали, что же на самом деле происходит там, наверху, во дворе дома Ченгелиевых. До них доносились отрывистые команды, топот ног, пальба из винтовок и взрывы гранат. В любой момент кто-нибудь из шныряющих по двору жандармов мог обнаружить тайник, и тогда им пришлось бы принять неравный бой. Но все же оставалась какая-то надежда, что тайник так и не будет обнаружен, все уладится, жандармы и полицейские, оставив бесплодные поиски, уберутся восвояси и тогда можно будет спокойно подумать и решить, что делать дальше.

Однако Косю Владев был абсолютно уверен в достоверности полученной им от своего агента информации и считал, что поиски необходимо продолжать. Капитан Русев, хотя он и сомневался уже в конечном успехе, поддержал своего начальника.

В нескольких шагах от шефов жандармерии под охраной и в наручниках стоял Тодор Ченгелиев. Рядом с ним — его мать, тетушка Каля, чуть в стороне, у своего дома, — сестра Тодора и ее муж. Им ничего не было известно о прячущихся в тайнике партизанах, и они надеялись, что все ограничится разрушением дома и никто из родных и близких не пострадает.

Через некоторое время стрельба прекратилась, Чушкин заторопился выполнить новое приказание Косю Владева: тетушка Каля должна была отправиться к подпольщикам и уговорить их сдаться. С сжавшимся от боли сердцем, с трудом воспринимая слова, выслушала тетушка Каля требование жандармов. Но разве могла мать предать своего сына? И вот под дулами нацеленных ей в спину винтовок медленно побрела она по двору, но не к тайнику, а к дому. Тяжело вздыхая, обошла разрушенные комнаты, с трудом пробираясь между обломками мебели, кусками штукатурки, битыми стеклами. Затем, застыв на пороге дома, широко развела руками и крикнула: «Никого нет!» В то же мгновение полицейские и жандармы вновь открыли стрельбу. «Прекратите стрелять, вы убьете мою мать!» — рванулся из рук стражей Тодор. А тетушка Каля, обезумев от ужаса, так и продолжала стоять у порога и все разводила руками, показывая, что там никого нет. Лишь голос Тодора вернул ее к действительности, и прямо под пулями она заторопилась от дома.

Новое распоряжение, полученное Чушкиным от капитана Русева и Косю Владева, было еще более бесчеловечным. Решено было отвести Тодора Ченгелиева в дом и там убить. Палачи надеялись, что партизаны попытаются что-то предпринять, чтобы помешать казни их укрывателя, и тем самым выдадут себя. Профессиональный убийца Драгия Янков с готовностью согласился исполнить чудовищный приказ.

Жандармы втолкнули Тодора в полуразрушенный дом, и там его настигла автоматная очередь, выпущенная Драгией Янковым. Стоны смертельно раненного Тодора были слышны и в тайнике. До предела напряженные нервы Ивана Ченгелиева не выдержали нового потрясения, и он застрелился — местоположение тайника было раскрыто. Атанасу Манчеву не оставалось ничего другого, как попытаться с оружием в руках прорваться через кольцо блокады или по крайней мере заставить жандармов дорого заплатить за свою жизнь. Выбравшись из тайника, он бросился к забору, отстреливаясь при этом из пистолета от преследующих его жандармов. Уже получив несколько тяжелых ран, Моц с трудом перевалился через забор и очутился во дворе, принадлежащем сестре Ивана Ченгелиева. Почти теряя сознание от боли, он все-таки сумел добраться до дома и войти внутрь, но здесь силы окончательно покинули его. Понимая, что надежды на спасение нет, и не желая попасть живым в руки врага, Атанас Манчев выпустил себе в висок последнюю пулю.

…Я посетил место гибели поэта. Сохранились и дом, и комната, где пронеслись последние мгновения его жизни. На месте и балка, на которую он оперся левой рукой, прежде чем сделать последний выстрел. Когда его нашли, он лежал на глиняном полу, словно бы обняв балку левой рукой. Там, в этом доме, в тот день вместе со мной были боевые друзья Моца.

— Он был непримирим в борьбе и отдавался ей целиком, — первой нарушила тишину Радка.

— Моц был стройный и сильный, полный обаяния, — сказала Марга.

— У него были большие добрые глаза, — дополнила Радка. — Мне кажется, что в мужественном революционере Атанасе Манчеве именно они выдавали мечтателя и поэта.

— Теплым и сердечным словом, находившим отзвук в душе каждого человека, Моц легко завоевывал симпатии людей, — начал свой рассказ Минко. — Когда Николай Лысков принял командование отрядом, перед нами, старыми партизанами, он поставил две основные задачи: добыть оружие и обеспечить базы продовольствием. «До прихода новых партизан, — заявил он, — необходимо решить и ту, и другую задачу». 17 апреля 1944 года я, Манчев и еще один партизан, по прозвищу Дядка, отправились в села Айтосского района. На обратном пути зашли в село Гылыбец. Хотели остановиться в доме ятака Желю Ангелова, но, подумав, решили, что это рискованно, так как его дом находился в самом центре села и в случае блокады села жандармами можно было оказаться в ловушке. Тогда Дядка отвел нас к другому ятаку, по прозвищу Калпачка. Манчев послал хозяина к Желю и приказал передать, чтобы тот ни в коем случае не появлялся у нас. Но, несмотря на запрет, около полудня Желю все-таки пришел. Моц не на шутку рассердился и принялся выговаривать ему. Ятак, немолодой уже человек, сначала молча слушал его, потупив глаза, словно провинившийся школьник, но затем степенно произнес: «Не бранись понапрасну, пришел к тебе за советом. И другие пусть слушают, но мне важно твое мнение. Как скажешь, так и сделаю». Моц примирительно улыбнулся. «Извини, если я наговорил лишнего. Раз дело серьезное, давай выкладывай, только побыстрей: у нас мало времени». Желю Ангелов несколько смущенно, глядя куда-то в потолок, сказал: «Решил разводиться». «Что? Разводиться?» — не поверил своим ушам Моц и весело рассмеялся. «Не смейся, — продолжал ятак, — а лучше присоветуй мне что-нибудь дельное. Не у властей же мне просить совета. Развод будет только для видимости. С женой мы уж обо всем договорились. Пошумим, покричим немного перед людьми, потом посажу ее вместе с ребенком в телегу и отвезу к ее отцу. А то ведь в нашем деле в любой момент можно ждать беды. Так пусть хоть они будут в безопасности». Моц задумался, лицо его как-то сразу посуровело: «Правильно решил. Нам-то легче — с одного места прогонят, другое найдем. А вот у вас, ятаков и укрывателей, нет выбора». Весь день Манчев оставался под впечатлением этого разговора. Да и после он всегда беспокоился о Желю, дом которого постоянно был открыт для нас…

— Первый раз я увидела его зимой сорок четвертого, — продолжила рассказ Радка. — Стоял холодный февральский день. В карьере у села Ахелой проводилась нелегальная околийская конференция. Участвовали в ней и мы, молодые партизаны. Манчев встретил нас, по обыкновению, приветливо и шутливо поинтересовался: «А сил-то хватит воевать?» Я не сразу нашлась, что ответить, и он сам продолжил: «Хватит, конечно. Ведь чем меньше человек ростом, тем он упорнее». Потом, когда он начал говорить о стоящих перед нами задачах, то весь преобразился. Лицо стало суровым, взгляд строгим, а слова вселяли в присутствующих небывалую силу и готовность без колебаний вступить в бой с врагом.

— Он был крестным отцом нашего отряда, — вновь взял слово Минко. — Когда Титко Черноколев объявил о создании отряда, зашла речь и о том, какое ему дать название. Много было разных предложений, но ни одно из них не вызвало общего одобрения. Помню, Манчев поднял руку, словно ученик прося слова, затем шагнул вперед и сказал: «Предлагаю назвать наш отряд „Народный кулак“. И хотя он пока и небольшой, но, как железный кулак, опустился на головы фашистской нечисти». Все заулыбались и непроизвольно зааплодировали. Предложение Моца всем пришлось по душе…

— Что рассказать тебе об Атанасе Манчеве? — начал дед Ганчо. — Много раз довелось мне встречаться с ним. Не раз я укрывал его в своем доме, не раз сопровождал в самые дальние села. И из снежных сугробов мне его вызволять приходилось, и на своей спине лишившегося сознания носить. Одного лишь не могу припомнить — чтобы он когда-нибудь жаловался и сетовал на судьбу. Когда наступали тяжелые времена, он любил повторять: «Пусть нам сегодня плохо, но завтра будет лучше». Зимой сорок четвертого года спустились мы с ним с гор, чтобы наведаться в ряд сел. Надо нам было пересечь одну речку, а она от снегов набрала силу, вышла из берегов. Ну я кое-как перебрался, а Манчев упал, и вода закрутила его и понесла. Я бросился по берегу вслед за ним, но куда там — ни догнать, ни помочь не могу. А метрах в ста ниже по реке опасные пороги. Здорово испугался я тогда. Да, видно, везучий был Манчев: на одном из поворотов реки течение вынесло его ближе к берегу. Подал я ему руку и помог выбраться из воды. День был морозный, одежда на нем тут же замерзла, так что он и идти-то не мог. Кое-как добрались мы до ближайшего села и постучались в дом моего давнего знакомого. Спутника своего я представил как торговца щетиной и кожами. Отогрелись мы у огня, обсушились, поужинали и легли спать. Рано утром двинулись дальше. Хозяин нас проводил до околицы и на прощание шепнул мне: «Этого торговца Моцем зовут, я его еще вечером признал». Поинтересовался я, где же он слышал это имя, а он мне этак самодовольно ответил: «И мы не лыком шиты, знаем, кто такой товарищ Моц…» Должен тебе сказать, что если бы зависело только от меня, то я никогда бы не разрешил Моцу участвовать в рискованных операциях. Спрятал бы его где-нибудь в глубоком тайнике под землей, чтобы после победы передать нашему народу живым и здоровым…

— Еще в младших классах, — вспоминал Георгий Атанасов — Фурна, — Атанас Манчев написал хорошее детское стихотворение. Его учитель Злати Захариев, участвовавший в создании партийной и ремсистской организаций в Каблешково, прочитав это стихотворение, сказал мне: «Мы имеем будущего революционного поэта». «Кто же это?» — спросил я. «Сын Ивана Манчева». — «Так ведь он из богатой семьи, вряд ли из него получится наш поэт». Ну а Злати мне в ответ: «От нас зависит, по какому он пути пойдет и для кого писать будет. Надо лишь помочь ему выбрать свою дорогу». Так все и получилось. Манчев нашел свое место в наших рядах. Когда он поехал учиться в Софию, мы дали ему адрес Тодора Павлова, через которого получали прогрессивную литературу. Павлов познакомил Манчева с товарищами из ЦК РМС и рекомендовал его в литературный кружок при Болгарском общенародном студенческом союзе. Во время весенних каникул сорок первого года Манчев приехал в родное село. Он был одним из самых активных организаторов районного молодежного слета в местности Калето. Тогда он дал нам прочитать свои новые стихи, чтобы узнать наше мнение. Ну мы ему и заявили в один голос примерно следующее: «Хватит тебе писать о полях и цветочках, о любви и храбрых молодцах. Пиши лучше о революции, например что-нибудь такое: „Готовь винтовку, рабочий, последний бой наступает“». Выслушал он нас и сказал: «Придет время, будем писать и о винтовках. И не только писать — возьмем их в руки и пойдем сражаться за свободу».

Однажды Михаил Дойчев поделился со мной:

— Моц уже около трех лет участвовал в антифашистской борьбе, но за все это время ему ни разу не довелось вступить в открытый бой с врагом. Перестрелка в Айтосе была его первым и последним сражением. Здесь, расстреляв по врагу все патроны, последнюю пулю он выпустил в себя, предпочтя смерть плену. Его могучим оружием были пламенная революционная поэзия и страстное слово агитатора. Однажды я пошутил: «Моц, к чему тебе пистолет? Только зря таскаешь лишнюю тяжесть». А он с усмешкой ответил: «Знал бы ты, Михаил, как чужда и ненавистна мне песнь пистолетов. Я воюю словом и стихами, чтобы поднять на борьбу трудовой люд, но если придется столкнуться с врагом в бою, то рука моя не дрогнет».

…Жандармы не знали, что оставшийся в тайнике Иван Ченгелиев мертв, и продолжали беспорядочную стрельбу. В это время из полуразрушенного дома во двор, собрав последние силы, выбрался тяжело раненный Тодор. Попросил напиться — никто и не подумал дать ему глоток воды. Протянул руки, чтобы сняли ненужные теперь наручники, — жандармы лишь рассмеялись, а Чушкин даже несколько раз ударил его прикладом автомата. Все это происходило в присутствии Русева и Косю Владева, которые позднее заявят Народному суду: «Там всем распоряжался начальник околийской полиции Милев».

— Что с партизаном, который спрятался в доме? — поинтересовался капитан Русев у своих подручных.

— Сейчас пошлем кого-нибудь проверить, — ответил Чушкин.

Так как жандармы опасались, что укрывшийся в доме партизан все еще жив и может оказать сопротивление, решено было послать туда сестру Ивана Ченгелиева. Ее муж Петр Станчев так вспоминал об этом:

— Атанас Манчев, пробежав по двору, скрылся в нашем доме. Вскоре стрельба утихла. Жандармы подозвали мою жену и велели ей пойти в дом и проверить, жив ли еще скрывшийся там партизан. Приказали также забрать у него оружие. И только потом в дом вошли жандармы. Атанас Манчев лежал на полу мертвый, в луже крови.

Операция закончилась. «Храбрые вояки» капитана Русева вытащили во двор тела Атанаса Манчева и Ивана Ченгелиева и положили их рядом с умирающим Тодором Ченгелиевым. Три окровавленные жертвы лежали у ног начальника третьего батальона жандармерии, о котором позднее кое-кто из его бывших приятелей и подчиненных напишет: «Добрый был человек…»

В этот момент, весь в пыли от долгой дороги, примчался на мотоцикле Тодор Стоянов. На этот раз он опоздал — все уже было кончено без него. Некого было избивать, пытать, расстреливать, нечего поджигать и разрушать. Но разве поручик Стефанов мог «обидеть» своего верного связного, разве мог оставить его без причитающейся награды за расправу над партизанами? Нет, следовало подыскать «работу» и для Тодора Стоянова! В голове поручика родилась и нашла благосклонное одобрение капитана Русева идея тут же, на месте, не откладывая, расстрелять за укрывание партизан мать братьев Ченгелиевых.

Тетушка Каля, убитая горем и потрясенная до глубины души, нашла приют в доме своей дочери. Она все еще не могла поверить, что двое ее сыновей лежат мертвые во дворе их собственного дома. Здесь ее и нашел Тодор Стоянов.

«Дом горел, подожженный жандармами, — писал он позднее в своих показаниях. — Во дворе лежали три трупа. Увидев меня, поручик Стефанов велел мне разыскать и привести мать братьев Ченгелиевых».

Затем Тодор Стоянов отвел тетушку Калю в глубь двора, к тайнику, под предлогом того, что она должна что-то показать ему. С ним увязался и Драгия Янков с налившимися кровью глазами, считавший несправедливым, чтобы только что прибывший Тодор Стоянов хоть в чем-то обошел его. Вынужденный «уступить» распаленному уже пролитой в тот день кровью палачу, Тодор Стоянов позднее вспоминал: «Драгия Янков втолкнул приведенную мною женщину внутрь тайника и застрелил ее. Я в Айтосе никого не убивал».

Не забыл Чушкин и о самом младшем из братьев Ченгелиевых — Димитре, запертом в тот момент в околийском управлении. Расправе над ним помешало прибытие в Айтос командира 24-го пехотного черноморского полка полковника Абаджиева, который, выслушав доклад своего бывшего подчиненного капитана Русева, сказал, что крови на сегодня пролито больше чем достаточно. В результате Димитр чудом остался жив.

К десяти утра тела убитых были вынесены на сельскую площадь. Поручик Стефанов лично принялся их фотографировать. Фотографии должны были послужить документальным подтверждением «подвигов» возглавляемой им группы жандармов. Его подручным за добросовестное выполнение «служебного долга» полагались награды, сам же он надеялся на продвижение по службе.

На площади Косю Владев расставил тайных соглядатаев, чтобы выяснить, кто осмелится прийти проститься с убитыми. Пусть отдыхают другие, разведгруппа свою работу еще не закончила — жандармские ищейки должны выследить новые жертвы, подготовить почву для новых «подвигов» верных стражей царя и отечества…

Димитр Ченгелиев еще не знал о разыгравшейся в их доме трагедии, о злодейском убийстве жандармскими палачами самых дорогих и близких ему людей. Уже вечером в дверях камеры появился полицейский агент Георгий Георгиев, в приподнятом настроении по случаю перепавших и на его долю похвал от начальства, и приказал: «Собирайся, поедешь в Бургас».

Только через два-три дня, уже в Бургасе, когда Косю Владев спросил его на допросе, знает ли он человека, убитого в их доме, только тогда догадался Димитр о судьбе матери, братьев и Атанаса Манчева.

…Молва о трагедии в Айтосе быстро разнеслась по всему району. Достигла она и Каблешково. Оттуда в Ахелой тайно от властей приехали две женщины. Долго стояли они на пепелище, вытирая украдкой слезы. Стояли и молчали, не смея ни о чем расспросить соседей. Потом постучались в дом к своим знакомым.

— Наших-то мы сразу узнали, — рассказали им те. — А вот третьего никто не признал. Да и лицо у него было обезображено.

— А во что был одет?

— Белая вышитая рубашка была на нем.

— Белая вышитая рубашка! — тихо, словно сама себе, повторила одна из женщин. — Надел ее, когда приходил… последний раз…

Партизанские ятаки принесли в горы скорбную весть о гибели Атанаса Манчева и Ченгелиевых. Отряд, располагавшийся тогда в Айтосских горах, в торжественном строю прощался с героями. Пламенные слова об их подвиге, о жизни своего друга Атанаса Манчева — Моца сказал тогда Михаил Дойчев. Ненавистью к врагу и решимостью сражаться до полной победы горели сердца народных борцов.

Судьба Райо Будева

Впервые я увидел его в камере жандармского застенка. Насколько помню, Будев был среднего роста, лет двадцати пяти, смуглый, с густыми, слегка нахмуренными бровями, с небольшими аккуратными усиками. Его лицо несколько портили шрамы и рубцы — по всей видимости, следы давней травмы. Обычно он целыми днями молча сидел в углу камеры. В разговоры ни с кем не вступал. Время от времени тяжело вздыхал с затаенной болью и как-то виновато посматривал на своих сокамерников. Только в такие минуты и можно было увидеть его глаза. Среди нас никто не знал его раньше. Все попытки узнать, когда и за что он был арестован, оказались безрезультатными. Военная форма со следами споротых погон и брезентовые сапоги подсказывали, что скорее всего он разжалованный солдат. Никто не приносил для него передачи с едой, никто не просил о свиданиях с ним, и поэтому мы решили, что он не из наших мест. Не помню, когда и почему возник слух, будто Будев сотрудничает с полицией, но этого было достаточно, чтобы мы перестали проявлять к нему какой-либо интерес. Некоторые, правда, сомневались, как может Будев быть связан с полицией, если уже целую неделю не получает даже куска хлеба. Из своих скудных порций мы отдавали ему немного хлеба и пожелтевшей брынзы. Он молча брал и снова уходил в свой угол. И так каждый день, вплоть до той самой ночи…

Помню, как он поманил меня и молча показал на место рядом с собой. Я пристроился возле него, но Будев по-прежнему хранил молчание. Почувствовав неловкость своего положения, я недоуменно взглянул на него. Будев сидел, привалившись к стене, и его взгляд отрешенно блуждал по камере.

— Ты не болен? — спросил я, чтобы прервать затянувшееся молчание.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Наконец, по-прежнему не глядя на меня, он заговорил:

— Меня зовут Райо. В нашем роду нет никого с таким именем. Видно, моя мать хотела, чтобы жизнь моя прошла как в раю. Но не получилось. И жить мне осталось уже недолго — скоро меня расстреляют.

Я даже вздрогнул от его слов, но Будев предостерегающе поднял руку, как бы прося не возражать ему:

— Молчи. Я знаю, что будет со мной. А вот ты доживешь до победы. Расскажи потом то, что услышишь от меня.

— Кому рассказать?

— Кто-нибудь непременно разыщет тебя.

— Неизвестно еще, кто из нас доживет, а кто и нет, — прошептал я, — так что не стоит гадать. Расскажи лучше, если, конечно, хочешь, о том, что мучает тебя.

— Мучает меня то, что из-за меня должен погибнуть ни в чем не повинный человек.

Прошли годы. Я уже почти забыл о том давнем разговоре. Никто не искал встреч со мной, да и я сам в суете повседневных дел все реже мысленно возвращался к тем давним событиям. Будев был похоронен в братской могиле. Его имя выбито на гранитной плите рядом с именами моих товарищей, расстрелянных в ту ночь фашистскими палачами. И вот однажды, спустя много лет, меня разыскала его дочь. Вероятно, он именно ее и имел в виду, когда говорил, что кто-нибудь наверняка захочет встретиться со мной. Не знаю, почему он не сказал мне, что у него есть дочь. И вот теперь я должен был пересказать услышанную мною много лет назад трагическую исповедь другому человеку.

Все, что я знал о Будеве, было мне известно только с его слов. И хотя его рассказ казался искренним, все же человеку порой свойственно беспочвенно обвинять в собственных неудачах других людей. Встреча с дочерью Будева побудила меня разыскать людей, знавших его в последние годы его жизни…

— Разумеется, помню его, как не помнить… — такими словами встретил меня бай Ганчо. — Должен тебе сказать, что с этим парнем мы ошиблись. Когда он появился в нашем селе, обстановка была крайне тяжелой. Фашистское правительство уже развязало войну против собственного народа. Много было провокаторов, трудно разобраться в каждом новом человеке. Ну а иначе с нашей молодежью он сошелся бы быстро, дружили с ним…

— Меня сторонились, почему — не знаю, — рассказывал мне Райо в ту давнюю ночь. — А мне к тому времени уже надоело скитаться из села в село. Кем и где я только не работал. Хотелось осесть где-нибудь. А их село сразу понравилось. По всему было видно, что народ здесь подобрался решительный и готовят они что-то значительное. Ходил на вечеринки, на посиделки, слушал их рассказы, их песни. Мне не составило особого труда догадаться, что именно они скрывают. Радовался от души, сам мечтал включиться в работу. Набрался смелости — принялся расспрашивать о том, что мне было неясно. Свое мнение высказывал не таясь, как перед товарищами. Даже предложил какое-то конкретное дело. Считал, что недопустимо сидеть и ждать, когда по всей стране полыхает огонь борьбы. Но, видимо, что-то сделал не так, в чем-то ошибся. Вместо поддержки почувствовал сначала настороженность, а потом и вовсе попал в полную изоляцию. Стоило мне появиться где-либо, как тут же прерывались разговоры, стихал смех. Попытался объясниться, но в ответ они лишь пожимали плечами и говорили: «Мы политикой не интересуемся, с коммунистами не имеем ничего общего». Но мне было ясно, что они просто не доверяют мне, остерегаются меня. Нетрудно было догадаться, кто у них главный. Встретил как-то на площади этого человека и спросил без всяких недомолвок: «Почему твои люди избегают меня? Разве я враг? Я не мог ждать, когда вы решите привлечь меня, сам пришел, потому что ненавижу богатеев, фашистов. Ту самую прибавочную стоимость, о которой ты рассказывал, я на своем горбу испытал. И сейчас мне не легче. С утра до ночи спину гну на чужих людей, я даже поесть не могу досыта. Так что мое место среди вас». Он даже не взглянул на меня. Сидел и курил неторопливо. Наконец нарушил молчание: «Не знаю, каких ваших и наших ты имеешь в виду. Скажи лучше прямо, не темни». Схватил его за плечо: «Хочу быть с вами, с вами, с коммунистами». А он тут как отрезал: «Ты меня к коммунистам не причисляй. Не было у меня с ними никаких дел и не будет. Так и передай это тому, кто тебя послал». И тут же повернулся и ушел не простившись. Остался я один на площади. Постоял там недолго да и пошел к сельскому клубу. Никто меня не окликнул по дороге, никто не заговорил со мной. Так и потянулась моя жизнь: дом — работа, работа — дом. Вроде бы все нормально, а душа болит. Не по мне было такое затворничество. Надеялся, что поймут меня рано или поздно и привлекут к работе. Но так и не дождался.

— За что же тебя арестовали? — поинтересовался я, но Райо не расслышал мой вопрос или не обратил на него внимания. На его лице появилось подобие улыбки.

— Может, я был недостаточно красив для них? Наверное, они подбирали видных собой и стройных, как гайдуки. А на моем лице и от крутого кипятка шрамы остались, и оспа его не пощадила. Так что какой из меня мог получиться партизан?..

Когда я позднее спросил об этом бая Ганчо, он резко оборвал меня:

— О какой красоте говоришь? Мы тогда за большие дела взялись: чету укрывали, вели подготовку к созданию отряда. Как могли рисковать?! Я сам тогда вернулся из лагеря, но каждый день вновь ждал ареста. Да и решение не доверять Будеву было не лично мое, а всего руководства. Возможно, со временем и его бы привлекли к работе, но слишком уж он торопился. Разве с этого начинают нелегальную работу? Хочу быть с коммунистами, дайте мне винтовку! В нашем деле спешка и до беды могла легко довести. В те времена приходилось держать ухо востро. Да вот хотя бы со мной самим какая история приключилась.

Появился тогда в наших краях один рабочий с кирпичной фабрики — из себя такой веселый, остроумный, приветливый. Быстро сдружился со многими нашими ремсистами. Как-то раз они привели его ко мне — парень, мол, знает мотив «Интернационала», а вот слова путает, так что не продиктую ли я их ему. Но меня к тому времени полиция уже научила осторожности — спровадил я гостей ни с чем. А вскоре человек тот слишком поспешно покинул село, даже не получив причитающейся ему платы. Прошло еще несколько месяцев, и меня вновь арестовали. Долго возили из одной тюрьмы в другую. На одном из этапов ко мне подошел какой-то разодетый франт. Не обращая внимания на охрану, он насвистывал «Интернационал». «Сожалею, — говорит, — что не продиктовал ты мне тогда слова. Отдыхал бы давно в тюрьме, а не мотался по всей стране». Смотрю на него, а это старый знакомый, тот, кто выдавал себя за рабочего с кирпичной фабрики, только теперь в своей истинной роли.

— Значит, ты все же умел распознать, кто друг, а кто враг, — упрекнул я бая Ганчо.

— Удивляюсь тебе, — с досадой прервал он меня, — ведь Будев тогда еще ничего не сделал, чтобы ему доверять во всем. Да и времена были слишком суровые. А он появился неизвестно откуда… Так что же, по-твоему, надо было сразу поверить ему?..

— И все же я стал партизаном, — сказал мне тогда в камере Райо. — Хотел доказать и доказал, что я против фашистской власти…

…Наши товарищи по заключению давно заснули. Усталость одолела желание узнать, о чем мы там шепчемся в углу. В камере наступила тишина. Лишь изредка с верхних этажей доносились к нам в подвал крики пьянствующих жандармов. Только на другой день мы узнали, что поводом для затянувшегося далеко за полночь банкета послужил арест нескольких партизан.

На следующее утро первым спустился в камеру поручик в очках. В руках он держал кусок черного, как земля, хлеба, который партизаны ухитрялись выпекать прямо в горах.

— Если бы не схватили вас вовремя, — начал он, — пришлось бы вам довольствоваться таким хлебом. Кто из вас хочет отведать? А ну-ка, давай ты. — Поручик схватил за руку ближайшего к нему арестованного и принялся с силой запихивать ему в рот принесенный хлеб.

— Ничего, что черный, зато вкусный, — ответил ему тот, проглотив с подчеркнутым удовольствием кусок хлеба.

Поручик побледнел как полотно. Очки затряслись у него на носу. Он явно растерялся и не знал, как ему поступить в подобной ситуации. Зло оглядев каждого из нас, он прошипел сквозь зубы:

— Мерзавцы!

Затем, бросив на пол оставшийся у него в руках кусок хлеба и растоптав его сапогами, поручик распорядился:

— Караульный, сегодня этим негодяям никакой пищи не давать. Запрещаю! После обеда привезут пойманных партизан, пусть они тогда и накормят их.

Но все это произошло на следующее утро. А сейчас в камере установилась тревожная тишина, все наши товарищи по заключению уснули, и лишь мы вдвоем продолжали бодрствовать. Одолевавшая меня дремота бесследно исчезла. Рассказ Будева приоткрывал передо мной все новые страницы его трагической судьбы. Я ни на секунду не усомнился в его искренности и жалел лишь о том, что не познакомился с ним раньше.

— Устал, наверное? — шепотом спросил меня Райо. — Ну да ничего, слушай дальше. А то боюсь, что не успею досказать до конца. Сам знаешь, для нас, смертников, самое опасное время — после полуночи.

— Да о чем ты говоришь? Разве не видишь, что жандармы напились и спят. Уверен, что этой ночью ничего не случится. И не только этой. Красная Армия уже близко. Вместе встретим ее.

Впервые с начала разговора Райо открыто посмотрел мне в глаза. Затем широко улыбнулся, положил мне руку на плечо и дружески привлек к себе:

— Веришь мне?

— Верю! Рассказывай дальше.

— Вскоре призвали меня из запаса в армию. Жене своей я сразу заявил: «Винтовку против партизан не подниму». Ну а она тут же рассказала об этом своим родителям. Отец ее набросился на меня с руганью: «Я тебя, голодранца, в дом свой взял, а ты его теперь очернить собрался. Сию же минуту донесу на тебя властям». А мать жены принялась ее успокаивать: «Да на что он тебе сдался с таким лицом? Найдем тебе мужа и красивого и богатого. А этот что с собой принес? Кирку и лопату, да и те чужие». Что было делать? Встал я и пошел прочь из этого дома. Жена в рев, бросилась ко мне, но я ее оттолкнул. Хотела она меня проводить, да я не позволил. Так и ушел на ночь глядя в том, в чем был. Только пустой солдатский вещмешок прихватил с собой. Погода в тот день была хуже некуда: дождь проливной с самого утра лил. Не успел я выйти за околицу, как промок до нитки. Решил вернуться, просить прощения. Подхожу к дому, смотрю — темно. Никто меня не ждал. Злость меня взяла, повернулся и зашагал в город.

Неожиданно Будев замолк. Затем пододвинулся поближе к стене и спросил:

— Куришь?

— Пробовал несколько раз, с тех пор как сюда попал.

— Вот и я не курильщик, но иногда хочется подымить.

Райо достал сигарету, и мы выкурили ее, затягиваясь по очереди. Затем он продолжил:

— В батальоне я встретил хороших людей, большинство из них были из нашей области. Ротный командир, тоже недавно пришедший из запаса, с виду был строг и грозен, а на самом деле — добряк из добряков. Службу спрашивал, поблажек не давал, но за солдата готов был сам умереть. Или вот начнет, бывало, говорить, так вроде бы за царя и не против немцев, а задумаешься — как раз наоборот все выходит. Ну а когда приходилось преследовать партизан, то действия роты походили не то на игру, не то на учение, но никак не на боевую операцию. Только стоило приблизиться к месту, где могли укрываться партизаны, как командир роты принимался что было сил командовать, переставлять взводы, — в общем, поднимался такой шум и крик, что не то что партизаны, а даже все вороны со всей округи спешили убраться подальше. В нашем взводе я очень быстро заприметил одну группочку — секретничали, шушукались между собой. Решил сблизиться с ними. И вот уж, кажется, подружился со всеми, но все же они что-то скрывали от меня. Не укрылось от меня и то, что почти каждый вечер в одно и то же время кто-нибудь из них исчезал на час-два. Не составило особого труда установить, что за вещи они выносили из части и старательно прятали в заброшенной кошаре. Однажды я не выдержал и напрямик заявил им: «Хочу помогать вам. А если задумаете убежать, то и я с вами». Они растерялись вначале, не знали, что и сказать, затем переглянулись и принялись ругать меня: «Ты что болтаешь, за кого принимаешь нас?! Отправляйся к тем, кто тебя подослал, и скажи им, что мы не занимаемся политикой и с коммунистами не якшаемся». И так напали на меня, что, того и гляди, самого куда надо отведут. Разозлился я, выложил им все, что о них думал, и пошел прямо к ротному. Говорю ему: так, мол, и так, неладно у меня с женой, надо бы в отпуск съездить, пока семья не распалась. А про себя решил, что обратно в часть не вернусь — приеду в родные края и там уйду в горы искать партизан. Ротный меня понял, сразу согласился. На прощание сказал: «Как уладишь там все с женой, сразу возвращайся. Нужен ты мне здесь для одного большого дела. Рассчитываю на тебя» Слишком поздно я понял, что он имел в виду. Целый батальон перешел на сторону партизан. Если бы вернулся вовремя, то и я сейчас был бы там, с ними. Так что и здесь мне опять не повезло. В последний вечер я вынес из казармы и спрятал в той самой кошаре полную сумку гранат и патронов. На следующее утро, прихватив винтовку, отправился в путь.

…Не так давно мне удалось встретиться с Йорданом, который до ухода в партизаны служил вместе с Райо в одной роте. Мы разговорились о прошлых событиях. Вспоминали и о Будеве.

— Помню его, как не помнить. Погиб Райо. Ты разве не знаешь об этом?

— Знаю.

— Почему тогда спрашиваешь меня о нем? Он был, безусловно, наш человек, но должен тебе признаться, что с ним мы ошиблись. Райо сам пришел к нам, а мы ему не поверили, подозревали, что он подослан. Не на шутку испугались, когда поняли, что он обнаружил тайник в кошаре, где мы прятали вынесенные из части патроны. Решили установить за ним наблюдение, чтобы ликвидировать в случае, если он решит выдать нас. Но уже на следующее утро Райо уехал в отпуск. Все последующие дни мы были как на иголках. А дней десять спустя выстроили нас на плацу, и командир батальона принялся с пеной у рта сыпать проклятия и грозиться, что собственноручно пристрелит изменника родины. Только тогда мы поняли, что Райо решил в одиночку пробираться к партизанам. Все мы сожалели, что так получилось, но изменить что-либо уже не могли.

— Неужели вы не могли найти какой-нибудь способ, чтобы проверить его и привлечь к работе? — упрекнул я моего собеседника.

— Откуда мы могли знать, что он за человек. Мы тогда готовили серьезную операцию — батальон почти в полном составе должен был перейти на сторону партизан. А как бы ты сам отнесся к его предложениям? Стоит прийти и сказать, что хочешь бороться с фашизмом, и — пожалуйста, ты уже наш человек? А если это провокация, если он подослан контрразведкой? Ведь один неосторожный шаг мог погубить большое дело. Так что Будев должен был немного подождать. И его наверняка подключили бы в дальнейшем к работе. А он все спешил.

— Я твердо решил не возвращаться в часть, — с горечью рассказывал мне о своих злоключениях Будев. — Был уверен, что на этот раз мне поверят. Но все вышло иначе. Вначале я укрылся в лесу неподалеку от села, где жила моя жена. Связался с одним старым знакомым. От него узнал, что меня разыскивают. Попросил его договориться о встрече с кем-нибудь из ятаков, но мне опять не поверили. Послал другого человека — и вновь получил отказ. Тогда отправился я в мое родное село. Отец, как увидел меня, раскричался: «Не за грош пропадешь, сынок. Вернись в полк. Придумай что-нибудь в свое оправдание». А я свое твержу — нет и нет! Уговорил старика поехать в город и попробовать связаться с коммунистами. Ему удалось разыскать кое-кого из нужных людей, но те заявили, что не имеют связи с отрядом. Тогда решили вырыть для меня тайник на винограднике. Мать все время плакала и причитала: «До чего я дожила, сынок, своими руками тебе живому могилу копаю». Старик все время ворчал, срывая зло на матери.

Стал я жить в норе, а у самого душа так и болит. Ума не приложу, что делать дальше. И тогда случилось происшествие, которое и напугало меня и одновременно приободрило. По всей видимости, кто-то заметил меня на винограднике и выдал тайник. Да и какой это был тайник — узкая нора, прикрытая сверху сучьями. Однажды до меня донеслись громкие команды и бряцание оружия. Выглянул из тайника и увидел, что солдаты и полицейские прочесывают местность. И вот, когда, казалось, опасность уже миновала, неожиданно прямо передо мной словно из-под земли выросли два солдата с винтовками на изготовку, которые, очевидно, стояли в оцеплении прочесываемого района. Я весь покрылся холодным потом. Наши взгляды встретились. Прошло несколько мгновений, но ни я, ни солдаты не сделали попытки применить оружие. Наконец один из солдат шепотом произнес: «Сзади, в кустах, есть какой-то бункер. Спрячься там». Я без промедления последовал его совету и юркнул в бункер. А самого все же гложут сомнения. Ну, думаю, добровольно влез в капкан, здесь-то мне и конец. Слышу, однако, что солдаты побежали куда-то в сторону и подняли крик: «Вон он, скрылся в лесу!» Смелые оказались парни, спасли меня от верной гибели. Лишь когда опасность миновала, я заметил, что, пока полз к бункеру, сильно поранил ногу. Оторвал лоскут от рубашки и кое-как перевязал рану. До наступления темноты просидел в бункере — опасался, что вокруг расставлены еще посты. К тому же войска и полиция могли вернуться, чтобы повторно прочесать местность.

— Ну и вернулись?

— Нет. По всей видимости, они еще долго искали меня в лесу. Но вечером к бункеру пришел один из моих спасителей. Увидев, что я ранен, он дал мне перевязочный пакет и помог наложить повязку. Принес он с собой и немного хлеба. А самое главное — заверил меня, что все посты вокруг сняты, так что я могу без опаски покинуть свое убежище. Когда совсем стемнела, я двинулся по направлению к селу, где жила моя жена. Решил во что бы то ни стало уговорить товарищей помочь мне связаться с партизанами. К утру был на месте. Смотрю — все село блокировано. На полях не видно ни одного человека. Что-то серьезное случилось, но что именно — не знал. Среди ночи пробрался к нашему дому. Жена, как увидела меня, чуть чувств не лишилась. «Уходи быстрее, — шепчет, — все село блокировано. Завтра с утра будут жечь дома тех, кто ушел к партизанам». Я сразу понял, что товарищи, на которых надеялся, ушли в лес и создали отряд. Так мне сделалось обидно и горько, что и жизнь стала не дорога. Почему не поверили мне, почему обманули? А ведь я из самой Сербии пробирался сюда с оружием. Сколько страха натерпелся по дороге, сколько рисковал, и все напрасно. Что было делать? Простился с женой, перекинул винтовку через плечо и ушел. Иду и думаю — уж лучше смерть, чем такая жизнь. И удача от меня отвернулась, и товарищи мне не доверяют. Неподалеку от села размещалась немецкая радиостанция. Подойдя к ней, я принялся стрелять по освещенным окнам. В ответ открыла огонь охрана. Но мне уже было все равно. Когда кончились патроны, я бросил винтовку и, не прячась, зашагал прямо на вспышки выстрелов. «Стреляйте! Стреляйте!» — кричал я что было сил. Не знаю уж почему, но охранники побежали к зданию радиостанции и скрылись в нем. В это мгновение до меня донесся голос жены. Как только сердце не разорвалось от боли. Умирать здесь, на ее глазах, я не хотел. Пользуясь темнотой, скрылся и вновь остался один, совсем один. Даже винтовки не было…

— Помню, все помню, — расплакалась при встрече со мной жена Будева. — Ведь я-то думала, что Райо давно в горах вместе со всеми нашими из села, а он взял да и объявился как-то ночью. Мне бы радоваться, а я от страха за него словно окаменела. Потом спохватилась и стала его уговаривать уйти скорее из села. Убегай, говорю, завтра будут жечь дома партизан! Он меня еще о чем-то спрашивал, а я никак в себя прийти не могу, слов не слышу. Когда опомнилась, бросилась за ним следом. Не знаю, как сумела выбраться из блокированного села. Услышала стрельбу со стороны радиостанции, кинулась туда, кричала, звала его. Почудилось мне тогда, что увидел он меня, остановился на мгновение, но затем исчез в темноте. Решила, что от меня он убегает…

Нет, не от нее убегал Райо. Я хорошо помню последние слова Будева:

— Перестал прятаться. Среди бела дня подходил к работавшим на полях крестьянам. С минуты на минуту ждал ареста. Считал, что кто-нибудь да выдаст меня полиции. Но люди, видимо, жалели меня, обросшего, исхудавшего, давали мне немного хлеба. Вначале они пытались расспрашивать меня, кто да откуда, но я, как правило, отмалчивался. Один из крестьян упорно советовал мне уходить в горы и искать там партизан. «Здесь, парень, пропадешь, рано или поздно попадется на твоем пути плохой человек», — убеждал он меня. А старая крестьянка, утирая глаза кончиком платка, вздыхала: «К матери родной беги, сынок. Она тебя убережет». Поначалу я и не думал возвращаться к родителям, но больше податься мне было некуда. Пошел я в родное село, хотя и знал, что мне там лучше не появляться. И предчувствие не обмануло — в первый же день я угодил в засаду. Полицейские набросились на меня так неожиданно, что я даже не успел выхватить пистолет, чтобы последнюю пулю выпустить в себя. Потом арестовали и отца. О себе не жалею. А вот перед моим стариком я виноват. Всю жизнь он трудился с утра до ночи на чужих людей, чтобы меня человеком сделать, а я ему на старости лет такой подарок преподнес — смертную казнь или в лучшем случае тюрьму.

Райо прикрыл глаза. Уже рассветало.

— Давай поспим немного, — прошептал я. — Скоро утро.

— Давай, — откликнулся Райо.

Синие тени за зарешеченным окном предвещали наступление нового дня — еще одного дня в фашистском застенке…

Незаписанный рассказ политкомиссара

Михаил Дойчев стоял возле Мавзолея Георгия Димитрова и наблюдал за праздничной демонстрацией трудящихся. На его груди золотом горела Звезда Героя Социалистического Труда. Я знал, что он лишь недавно перенес тяжелую операцию. Лицо его было бледным и осунувшимся. Не только в движениях, но даже и в улыбке, как и прежде обаятельной, сквозила усталость. Однако его поддерживало необыкновенное жизнелюбие. Многие знакомые и боевые товарищи подходили поздравить его с праздником. Для каждого находились у него приветливое слово и добрая улыбка.

Демонстрация еще не закончилась, когда Дойчев предложил мне:

— Если не возражаешь, давай уйдем. Устал я.

— Хорошо, — согласился я.

По узким улочкам мы выбрались из многолюдного центра и присели на скамейку в сквере у памятника воинам Советской Армии. Прикрыв глаза, Дойчев тяжело дышал.

— Как бы там ни было, — тихо, словно самому себе, произнес он, — а я на двадцать лет пережил многих моих товарищей.

— Верно, — согласился я и тут же смутился, поняв необдуманность своих слов.

— Не мало, совсем не мало. Видел я и хорошее, и плохое. Ни о чем не сожалею, вот только об одном не могу вспоминать без боли…

Михаил Дойчев тяжело вздохнул и умолк. Я давно хотел, но все не решался расспросить Михаила о партизанской борьбе в нашем крае. Дойчеву было о чем рассказать — не многим людям выпало счастье внести столь заметный вклад в борьбу против монархо-фашистского режима и в социалистическое строительство после победы революции.

С юных лет Михаил Дойчев отличался завидными упорством и трудолюбием. Лишенный возможности закончить школу, он много времени уделял самообразованию, жадно читал, во всем старался докопаться до истины. Сама жизнь была для него школой, а его учителями очень скоро стали коммунисты старшего поколения. И вполне закономерно, что он нашел свое место в рядах борцов за новую, свободную Болгарию. Вначале он руководил ремсистской организацией в Каблешково, затем стал секретарем районного комитета РМС. Позднее, вплоть до перехода на нелегальное положение, Михаил Дойчев, как и Атанас Манчев, был секретарем окружного комитета РМС. Попав в руки полиции, Михаил мужественно держался на допросах и сумел совершить побег из тюрьмы. Выбравшись на свободу, он стал командиром Камчийского партизанского отряда, объединившего находящихся на нелегальном положении антифашистов Варненской и Бургасской областей. Профессиональный революционер и преданный делу партии коммунист, он все свои силы отдавал борьбе за торжество коммунистических идей. Его организаторский талант был направлен на повышение боеспособности районных ремсистской и партийной организаций, на создание сети ятаков и добровольных помощников партизан, на подготовку землянок и тайников, на сбор оружия и продовольствия. Трудно переоценить роль Михаила Дойчева в создании партизанского отряда «Народный кулак», комиссаром которого он являлся. Позднее он стал комиссаром приморского отряда «Васил Левский», в котором и сражался с врагом вплоть до победы.

А было ему тогда лишь двадцать четыре года…

После победы революции Михаил Дойчев занимал ответственные партийные посты в Бургасе, руководил военным отделом при областном комитете партии. Затем долгие годы он находился на хозяйственной работе: был директором шахты «Черное море», которая под его руководством за два года превратилась из отстающего предприятия в победителя республиканского социалистического соревнования, руководил шахтой «Перник», заводом имени В. И. Ленина. Со временем он стал заместителем министра, был избран кандидатом в члены ЦК БКП.

Болезнь оборвала его жизненный путь в 1965 году.

Однажды Михаил Дойчев поделился со мной:

— Посылают меня на ответственные должности, а никто не спросит, справлюсь ли я. А ведь и после победы революции Девятого Сентября я поучился лишь две недели на курсах, да и то военных.

Так о чем он не мог вспоминать без боли? Может быть, о событиях того осеннего дня, когда в результате предательства в руки полиции попал возвратившийся из Советского Союза коммунист Димитр Илиев? Или о разгроме окружного комитета РМС и гибели его секретаря Гочо Иванова? Или о том нелегком для партии периоде, когда были нарушены ленинские нормы партийной жизни, в результате чего пострадали многие верные коммунисты, в том числе и сам Михаил Дойчев?

Словно прочитав мои мысли, Дойчев тяжело вздохнул:

— Об отряде не могу вспоминать без боли. Слишком велики были потери.

— Разве в этом была твоя вина?

— Как-никак и я был одним из руководителей отряда…

Я не ожидал, что мой собеседник заговорит об этом периоде своей жизни. Мне не довелось сражаться с Михаилом в одном отряде, но, по всей видимости, обстановка праздника, торжественный парад и сознание неизлечимости болезни пробудили в нем желание поделиться с кем-нибудь своими мыслями и воспоминаниями.

— Многие рассказывали мне о разгроме отряда, — довольно уверенно начал я, — но и они знали далеко не все.

— О разгроме отряда? — Дойчев испытующе взглянул на меня и убежденно произнес: — Отряд не был разгромлен. О каком разгроме может идти речь, если решение о разделении на группы было принято командованием отряда и одобрено общим собранием партизан? Мы были вынуждены пойти на такой шаг — маленьким группам было легче выскользнуть из блокированного противником района. Другого выхода у нас не было.

К сожалению, я не записал тогда рассказ Михаила Дойчева. Постараюсь воспроизвести его по памяти…

В июне 1944 года партизанский отряд «Народный кулак» переживал тяжелые дни. Превосходящим силам армии, жандармерии и полиции удалось оттеснить его далеко от основного района базирования и тем самым лишить его возможности пользоваться заранее созданными складами продовольствия и помощью разветвленной сети ятаков. Временно отряд дислоцировался в районе турецких сел Заимчево, Мрежичко и Топчийско. Для того чтобы развернуть свои силы для решительных битв с врагом, отряду было необходимо пробиться на восток и установить связь с отрядом «Васил Левский». Партизаны выступили в путь и 18 июня прибыли в район села Голица. Укрылись в кошаре бая Симо, который не раз уже давал приют патриотам, снабжал их продовольствием, за что и был брошен властями в тюрьму. Его сын вызвался помочь партизанам подготовить продукты для дальней дороги. Дружно принялись за дело. Группа партизан была послана за водой, и вскоре с одного из постов сообщили, что поблизости появился полевой сторож. Как правило, эти люди сотрудничали с полицией, так что их стоило опасаться. Командир отряда Николай Лысков вместе с одним из дозорных отправился на пост, чтобы разобраться в обстановке на месте. По дороге они услышали голоса и шум — прямо через лес пробиралась большая группа людей. Лысков приказал сделать несколько предупредительных выстрелов — нельзя было допустить, чтобы враг застал партизанский лагерь врасплох. Неизвестные, пробиравшиеся через лес, поспешно скрылись в лесу. Вскоре стало ясно, что это были вовсе не жандармы, а посланные за водой партизаны, которые сбились с пути и возвращались в лагерь с другой стороны. Скорее всего, и они решили, что нарвались на засаду. Посланные вслед за ними разведчики не смогли их отыскать. К счастью, никто из партизан не пострадал. Однако расположение отряда было раскрыто, и следовало ожидать, что вскоре войска и отряды жандармов попытаются окружить его.

Николай Лысков очень тяжело переживал случившееся. Он чувствовал себя виновным в том, что слишком поспешно открыл стрельбу.

— Я допустил непростительную ошибку, — заявил он на экстренно созванном заседании партизанского штаба. — Считаю, что командиром отряда должен быть назначен другой человек.

Но времени для долгих разговоров не было. Издалека уже доносился гул моторов — враг подтягивал силы. И тогда политкомиссар дружески сказал командиру:

— Не преувеличивай свою вину, Лысков. Сейчас не время менять командира — пора уводить отряд.

Две группы партизан во главе с Михаилом Дойчевым должны были прикрыть отход основных сил отряда. Третьей группе под командованием Чаню Димова надлежало перекрыть дорогу на село Козичино, откуда могли прибыть на грузовиках жандармы.

Группам прикрытия очень скоро пришлось вступить в бой с противником. В самом начале перестрелки был ранен пулеметчик Максим Илиев. Дойчев приказал отправить его в тыл. Но когда двое партизан приблизились к Илиеву, он уже был вторично ранен, и на этот раз смертельно.

— Возьмите пулемет, а обо мне не беспокойтесь, — сказал он склонившимся над ним товарищам. — Я прикрою вас.

Еще несколько раз отбивали партизаны атаки жандармов, а затем, когда группы прикрытия отошли, Максим Илиев до последнего вздоха отстреливался из пистолета от окруживших его врагов.

После полудня отряду удалось собраться в заранее условленном месте. По приказу Лыскова провели перекличку. По-прежнему отсутствовали партизаны, посланные за водой. Не пришла на место встречи и группа Чаню Димова. Кроме Максима Илиева погибли еще два партизана — Атанас Павловский и Трайко Траев. Раненый Панди Неделчев был спрятан в лесу — партизаны собирались ночью вернуться и забрать его. Ранена была также и Анастасия Уршева, но она осталась в строю.

Теснимый врагом, отряд продолжал откатываться в западном направлении, к местности Балабандере. Во время перехода боевым охранением был взят в плен жандарм. С ним были двое турецких подростков. Допросив жандарма, партизаны привязали его к дереву, а мальчиков взяли с собой в качестве проводников. Вскоре отряд наткнулся на большую группу турок, мобилизованных властями для преследования партизан. Михаил Дойчев распорядился арестовать их и взять с собой. Утро следующего дня отряд встретил в лесу в местности Ярамаская. Положение партизан все более ухудшалось — вместо того чтобы оторваться от врага, они попали в самый центр блокированного противником района. Кроме жандармов и отрядов полиции в район были стянуты двадцать четвертый черноморский и двадцать девятый ямболский полки. Где-то неподалеку располагался и штаб генерала Младенова. Срочно было созвано расширенное совещание штаба отряда — необходимо было выработать наиболее приемлемый план выхода ближайшей ночью из блокированного врагом района. Оставаться в нем больше было нельзя: отряд мог быть разгромлен в открытом бою с многократно превосходящими силами противника. Но и вырваться из окружения было чрезвычайно трудно, так как, по полученным разведчиками сведениям, враг надежно перекрыл все возможные пути отхода…

— Почему вы укрылись в кошаре бая Симо? — спросил я. — Ведь еще после первого вашего прихода бай Симо был арестован жандармами. Разве вы не знали об этом?

— Знали, — ответил Дойчев. — Возможно, в этом и заключалась наша самая большая ошибка. Голод и усталость притупили нашу бдительность. Я был против этого решения, считал, что лучше направиться в район села Солник. Но большинство собравшихся не поддержали меня, и в конце концов я согласился с ними. Думал, остановимся ненадолго, отдохнем несколько часов, раздобудем продовольствие и ночью попробуем прорваться через окружение.

Михаил Дойчев прервал свой рассказ. Я не осмеливался задать ему новый вопрос — меня пугала мертвенная бледность, покрывшая его лицо. Было ясно, что и наша случайная встреча, и будивший мучительные воспоминания разговор стоят ему больших усилий. Я уже хотел предложить проводить его домой, когда он сам продолжил рассказ:

— В пятидесятые годы передо мной поставили вопрос, почему отряд был разделен на группы, ведь полная блокада якобы еще не была установлена и, таким образом, существовала возможность, не дожидаясь вечера, покинуть опасный район? Помню, нервы мои не выдержали, и я сорвался на крик: «А вы где были тогда? Почему не позвонили и не сообщили нам о том месте, где, по-вашему, еще можно было прорваться? Мы бы тут же воспользовались вашей подсказкой».

…Решение о разделении отряда на группы не было единодушным — в числе несогласных был и Николай Лысков. Но когда Михаил Дойчев сообщил о принятом решении всему отряду — никто не возразил. Штаб определил командиров пяти групп, каждый из которых получил подробные инструкции относительно того, когда, где и каким образом возглавляемой им группе надлежит осуществить попытку выхода из блокированного района. Командирам групп были розданы деньги для покупки продовольствия у населения. После прорыва блокады группы должны были где-нибудь укрыться на несколько дней, с тем чтобы в обусловленное время послать своих связных в заранее установленное для встречи место.

Затем было проведено еще одно общее собрание отряда. Михаил Дойчев назвал имена временных командиров и сообщил партизанам, кто из них в какую группу входит. Затем он повторил указания штаба, касающиеся того, как надо действовать для скрытного выхода из блокированного района.

— Вечером офицеры чаще всего уходят ночевать в ближайшие села, — объяснял он партизанам. — Солдаты и жандармы остаются на попечение унтер-офицеров, они нередко покидают посты, и кольцо окружения нарушается. Поэтому с наступлением темноты каждая группа выступит в намеченном направлении. Необходимо скрытно подобраться к постам и разведать, где именно сосредоточены основные силы противника. Зная расположение вражеских сил, можно попытаться незаметно выскользнуть из кольца блокады, пользуясь для этого рельефом местности, оврагами, руслами рек и ручьев.

Поздно ночью в полной темноте группы выступили по утвержденным маршрутам. Первую вел Михаил Дойчев. Беспрепятственно преодолев кольцо окружения, на четвертый день, 23 июня, при помощи ятаков из села Солник группа сумела связаться с партизанами отряда «Васил Левский». Первая группа должна была 30 июня направить связных в условленные места для сбора остальных групп.

Вторую группу возглавлял Милан Ангелов. Партизанам удалось незаметно пробраться через боевые порядки противника. Однако в дальнейшем группа сбилась с пути, ушла далеко в сторону от назначенного места встречи, нарвалась на засаду вблизи села Драганово и после перестрелки саморасформировалась.

Третьей группой командовал Стоян Семенлийский. После выхода из блокированного района группа, следуя через села Габерово и Брястовец, добралась до села Болгарово. Оттуда партизаны отправились в горный массив Странджа-Планина, а затем перешли на турецкую территорию.

Командиром четвертой группы был Николай Лысков. Преодолев кольцо блокады, партизаны остановились в кошаре неподалеку от села Козичино. Связались с полевым сторожем по прозвищу Парапанко, который был знаком с Лысковым. Тот отвел партизан в другую, якобы более безопасную кошару и взял деньги, чтобы купить продукты.

На следующий день Парапанко появился не в восемь часов, как было условлено, а лишь в одиннадцать. Передав продукты через плетень, он тут же исчез. Партизаны поняли, что преданы, но было уже поздно. Началась яростная перестрелка, Николай Лысков был тяжело ранен и в бессознательном состоянии попал в плен. Минко Шаламанов приказал товарищам отступить и ждать его у села Малко-Козичино, а сам, чтобы отвлечь на себя внимание врага, стал, отстреливаясь, отходить прямо через поля. При отступлении двое партизан оторвались от группы: Яна Лыскова спряталась в густой пшенице и там дождалась ночи, а Иван Немцов залез на дерево и затаился в густой кроне. К несчастью, Иван не догадался, что именно Парапанко привел жандармов. Когда на следующий день предатель проходил мимо, Иван окликнул его. И, лишь спустившись на землю и увидев наставленное на него дуло винтовки, он понял все. Иван с ножом кинулся на предателя, но подоспевшие жандармы помогли тому скрутить отважного юношу. Иван Немцов был арестован, отправлен в жандармерию, а позднее расстрелян.

Пятую группу возглавлял Васил Тодоров. Успешно преодолев вражеский кордон, группа запаслась продовольствием в селах Малко-Козичино и Кошарица. В условленный день группу разыскал начальник штаба отряда Васил Дойчев, и она соединилась с группой Михаила Дойчева. Обеспокоенный отсутствием связных из других групп, Васил Дойчев направил ятака из села Кошарица Илчо Туджарова в село Каблешково, чтобы разведать, что случилось с остальными партизанами. Из сообщения ятака стало ясно, что Николай Лысков погиб и что часть партизан из остальных групп убита или попала в плен.

Со временем в отряд сумели вернуться группа посланных за водой и потерявших связь с отрядом партизан во главе с Иваном Демерджиевым, часть людей из группы Чаню Димова, прикрывавшей дорогу на село Козичино, и сумевшие ускользнуть от врага партизаны из группы Николая Лыскова.

Судьба пропавших партизан долгое время оставалась неизвестной. Лишь после победы революции выяснилось, что трое из них погибли, попав в полицейскую засаду, а восемнадцать человек были взяты в плен. Лишь одному из них суждено было встретить победу в жандармском застенке.

Прощаясь со мной, Михаил Дойчев сказал:

— Те, кто точно выполнили указания штаба, благополучно вышли из окружения и соединились с отрядом. Сейчас, пожалуй, ясно, что не следовало дробить отряд на группы. Необходимо было попытаться вырваться из кольца блокады, возможно с боем, всем вместе, тогда бы понесенные нами потери могли оказаться не такими значительными. Думаю, что было ошибкой и то, что в одном и том же районе самостоятельно действовали два партизанских отряда. После того как мы соединились с варненцами из приморского отряда «Васил Левский», дела пошли намного успешнее. У нас было довольно много оружия, в котором варненцы испытывали острую нужду. Многие наши партизаны вошли в руководство объединенным отрядом, сам я был избран его политкомиссаром. Это свидетельствовало о высоком признании деятельности отряда «Народный кулак», причем заслуженном признании. Хотя отряд и просуществовал всего три месяца, им были нанесены значительные удары по монархо-фашистской власти. Операция по захвату оружия на постах береговой охраны была организована и проведена просто блестяще, так что достигнутый успех намного превзошел все ожидания. Наши товарищи — моряки — отлично справились с поставленными перед ними задачами. В этой операции в полной мере проявился и командирский талант Николая Лыскова. Успех сопутствовал отряду и в бою у села Дюлино. Затем последовал целый ряд других операций, в которых партизаны выходили победителями: захват лесничества, бой за мост через реку Камчия, занятие села Емирово. Несмотря на подавляющее превосходство, противнику не удалось разгромить отряд и в схватке у села Голица. Наши партизаны имели хороший боевой опыт. Ни один день не проходил спокойно, без стычек с врагом. Брошенные против нас крупные силы армии и жандармерии все дальше оттесняли отряд на запад, лишая возможности пользоваться имеющимися базами. Как только мы объединились с варненскими товарищами, связь с которыми поддерживали с осени сорок третьего года, то приступили к еще более активным боевым действиям. Операции проводили одна за одной, и при этом на довольно широком фронте. И села занимали, и войска и жандармерию обращали в бегство, и предателей наказывали по заслугам. Дважды наносили удары и по гитлеровским войскам.

— Чем объяснить столь значительные успехи отряда? — поинтересовался я.

— Варненские товарищи поддерживали прочные связи с населением, у них были сильные партийные и ремсистские организации в горных селах. Кроме того, боевой деятельностью отряда руководил непосредственно штаб оперативной повстанческой зоны.

Да, объединение сил двух отрядов в единый отряд «Васил Левский» дало новый мощный толчок расширению повстанческой борьбы в крае, в то время как разделение отряда «Народный кулак» на группы явилось отправной точкой для целого ряда трагических событий…

Когда мы расстались в тот раз с Михаилом Дойчевым, мной овладело какое-то тягостное чувство. Не надо было быть провидцем, чтобы догадаться, что болезнь его неизлечима. Я с болью думал об этом прекрасном человеке, которому суждено было очень скоро уйти из жизни. «Похороните меня без большого шума рядом с боевыми друзьями» — эту свою последнюю просьбу он высказал так спокойно, что даже твердый, никогда не знавший слез Сидер заплакал. И перед лицом смерти Михаил Дойчев остался таким же мужественным, каким был в те далекие тревожные дни борьбы.

…Было это летом 1943 года. Группу заключенных отправили на продолжительное время на работу в карьеры, что вблизи села Болгарово. Более благоприятный случай для побега вряд ли мог представиться. Но все попытки Михаила добиться отправки на эти работы остались безрезультатными. Тюремщики слишком хорошо знали, что он собой представляет. Михаилу не оставалось ничего другого, кроме как порекомендовать, кого из товарищей из его района надлежит включить в готовящуюся к побегу группу. И уже очень скоро при содействии партийных организаций в борьбу вновь вступили Добри Терпешев, Ганчо Хардалов, Стоян Добрев, Петр Пенчев и другие бывшие узники. Не повезло лишь Тодору Пиреву, который, прежде чем ему удалось связаться с товарищами, вновь был схвачен полицией. И на этот раз, как и во время следствия в 1942 году, он не сказал ни слова. Так и не добившись нужных показаний, фашистские инквизиторы вновь бросили его в тюрьму. Михаил тяжело переживал случившееся, потому что именно на Тодора он возлагал большие надежды. Увидев Тодора вновь в камере, Михаил тем не менее сумел быстро взять себя в руки, на лице его расцвела широкая улыбка, и, обернувшись к товарищам по камере, он сказал:

— Хватит вам расспрашивать человека как да что, вернулся Тодор потому, что забыл здесь свою волынку. Когда понадобится, снова убежит.

Все добродушно расхохотались, а Михаил в это время уже продумывал новый план побега. Раздобыв негашеную известь, он принялся каждый вечер, когда все засыпали, мочить кусочки извести водой и прикладывать их к своему телу. Вскоре на коже образовались кровоточащие раны. Тюремный лекарь сделал заключение, что они вызваны какой-то «странной заразной болезнью», весьма опасной для персонала тюрьмы и других заключенных. Напуганный начальник тюрьмы распорядился заковать Михаила в кандалы и отправить его под сильной охраной в окружную больницу.

Явившись в кузницу, Михаил еще в дверях радостно воскликнул:

— Все, братцы, я свое отсидел!

— Что отсидел-то? — спросил кузнец из уголовников.

— Еще пятнадцать дней мне осталось и — на свободу.

Кузнецы переглянулись между собой — им еще предстояло заковать в кандалы большую группу ждавших своей очереди заключенных, — и один из них предложил:

— Давайте этого не будем заковывать в цепи — не дурак же он, чтобы убегать, когда осталось отсидеть всего две недели.

По дороге в больницу Михаил Дойчев сумел убедить и конвоиров, что уже отсидел почти весь срок. В больнице же, дождавшись, когда лишь один полицейский остался с группой арестованных, он получил от него разрешение пойти в туалет и нарочито неторопливо двинулся по коридору. Свернув за угол, Михаил кинулся к запасному выходу, который был загорожен массивным столом. Бесшумно отодвинув стол, он попытался открыть дверь, но она не поддалась.

— Эта дверь закрыта на ключ, — раздался голос за его спиной.

Михаил повернулся к неожиданно появившейся медицинской сестре и тихо, но решительно произнес:

— Вот вы мне ее и откройте, а когда я уйду — закройте и поставьте стол на место.

Женщина пристально взглянула на необычного больного и, не говоря ни слова, выполнила требование.

— После победы я разыщу вас! — обернулся в дверях Михаил.

К счастью, улицы были заполнены посетителями осенней ярмарки, и ему удалось благополучно выбраться из города. Вначале Михаил отправился к своему дальнему приятелю в село Долно-Езерово. Сменив там одежду, он наведался на шахту «Черное море» и в села Рудник, Каблешково и Габерово. Повсюду он спрашивал: «Где Моц?» Узнав от ятака Желю Ангелова, что Атанас Манчев находится в Камчийской чете, Михаил в тот же день отправился в горы. Однако отыскать чету ему не удалось, так как ятаки не открыли ее месторасположение человеку, не знавшему пароля и явившемуся к ним без сопровождающего. Михаил вынужден был вернуться к Желю Ангелову, где его уже поджидал Моц, узнавший об успешном побеге Дойчева из тюрьмы. С этого дня двое верных друзей вновь плечом к плечу шагали по опасной дороге борьбы.

На восток

Дни тянулись мучительно долго. Мысли всех партизан, и особенно тех, кто пришли в отряд «Народный кулак» из бывшей Камчийской четы, — а это были Михаил Дойчев, Дядка, Чавдар, Минко, — все чаще обращались на восток. Там, в варненском отряде «Васил Левский», сражались их товарищи, с которыми они вместе поклялись бороться за свободную Болгарию. Там, на востоке, действовали партийные и ремсистские организации, членами которых являлись большинство партизан. Там борьба была наиболее ожесточенной. Восточные районы гораздо ближе к областному партизанскому центру, связь с которым у отряда «Народный кулак» была потеряна более месяца назад. Здесь же, в западном районе, в который отряд «Народный кулак» был вытеснен преследовавшими его превосходящими силами жандармерии и регулярных войск, связь с местным населением отсутствовала. Но, несмотря на это, и здесь очень скоро удалось создать сеть верных ятаков, наладить сбор необходимой информации о передвижениях вражеских сил. И хотя месторасположение отряда в районе сел Топчийско, Мрежичко и Емирово было известно многим местным жителям, никто из них не польстился на обещанную властями награду и не выдал партизан.

Успешно закончились операции, проведенные партизанами в лесничестве, на охраняемом войсками мосту через реку Камчия и в окрестных селах…

Не один раз дед Халит встречал партизан и снабжал их мукою. Его водяная мельница в местности Кеклика долгое время была надежной партизанской базой. Однажды, когда там находилась группа партизан во главе с Семето, к мельнице подъехал пожилой крестьянин из провадийских сел. Прятаться было поздно, пытаться ввести в заблуждение — безнадежно. Крестьянин все видел и все понял.

— Присядь на минуту, — обратился к нему Семето. — Выдашь нас или нет?

Крестьянин вынул табакерку, свернул самокрутку, но не произнес ни слова в ответ.

— Как человека тебя спрашиваю, — не унимался Семето.

— Вот и я тебе отвечу как человеку… Во времена турецкого рабства объявился у нас в селе один храбрый болгарский гайдук, ранен он был. Не оставили его люди в беде, укрыли надежно, поили-кормили и от ран лечили. От человека к человеку дошла новость и до местного богатея. Выдал он его турецким стражникам, и те схватили и повесили гайдука. Но пришли русские и прогнали турок. Повесили тогда болгары того богатея, а гайдуку соорудили памятник. И сейчас он стоит посреди села, а где могила предателя, никто и не помнит… Скоро снова русские придут… Понял ты, к чему я это тебе рассказал?

— Все понял… Так что ступай себе с богом, добрый человек, — ответил Семето…

Занимаемый отрядом «Народный кулак» район вполне устраивал партизан, но, несмотря на это, помыслы всех были устремлены на восток.

Когда отряд уже был вытеснен в западные районы, партизанам удалось связаться с ятаками из сел Пештерско и Рыжица и получить от них немного одежды и продовольствия. Большая часть партизанского имущества была оставлена еще в первом бою у села Дюлино. Проблему одежды, которая стояла очень остро, помог частично решить бай Христаки, который привез на телеге кое-какие вещи прямо в горы. Тогда же удалось отправить на лечение в село Рыжица Сийку Трифонову — Ирину, а позднее и Кину Йорданову, которую сопровождал Йордан Петков. Заботу о них взяли на себя ятаки Атанас Янев — Авджия (в его доме был устроен тайник) и Иван Киряков. Однажды в горах произошла случайная встреча с Авджией…

12 июня 1944 года, после успешно проведенной операции в лесничестве, в результате которой в руки партизан попало много резиновой обуви, одежды и триста тысяч левов, отряд разбил лагерь неподалеку от села Мрежичко. Поздно ночью часовой услышал странные звуки — неподалеку кто-то стучал палкой по стволам деревьев. Обеспокоенный Минко обо всем доложил командиру и комиссару. Долго вслушивались они втроем в необычные звуки, пытаясь понять, что же происходит там, на противоположной стороне оврага, и наконец решили, что какие-то люди специально разыскивают отряд.

— Эй, кто там? — громко спросил комиссар.

— Учителя Ивана ищем, — последовал ответ.

Позвали Ивана Демерджиева, который владел турецким языком. Из разговора с Емином Юсуфовым и Мехмедом Юсуфовым — а именно они были нежданными ночными гостями — выяснилось, что в село, откуда они пришли, прибыли войска и отряды жандармов. Власти намеревались тщательно прочесать район, в котором, по их данным, находился отряд. Для этой цели было мобилизовано несколько сотен крестьян из равнинных сел. Двое отважных ятаков, не зная точного месторасположения отряда, отправились на поиски, чтобы предупредить партизан о нависшей над ними опасности. На созванном совещании штаба было решено пока оставаться в прежнем районе, так как он весьма удобен для обороны и скрытного маневра…

На следующее утро солнечные лучи осветили небольшую поляну в лесу, на которой группами расположились партизаны. Настроение у всех было приподнятое. В висящем над костром помятом котле побулькивала незамысловатая похлебка, а неподалеку, в устроенной на берегу ручья жаровне, пекся хлеб. Самые нетерпеливые уселись поближе к кухне и, подтрунивая над баем Георгием и Инджето, торопили их с приготовлением пищи. То и дело раздававшиеся взрывы смеха привлекали все новых партизан. И каждый предлагал поварам замысловатые рецепты, рассказывал, какие дивные кушанья доводилось ему отведать. Начеку были только штаб и секреты, знавшие о надвигающейся опасности…

Рано утром к намеченному району направились из окрестных сел несколько рот двадцать четвертого и двадцать девятого пехотного полков, батальон жандармерии и мобилизованные для преследования партизан крестьяне. Поставленная генералом Младеновым задача была предельно ясна — прочесать весь район к северу от сел Топчийско и Мрежичко вплоть до возвышенности Ярамаская. Расстояние между солдатами в цепи при прочесывании местности не должно было превышать нескольких метров…

Партизаны еще не успели перекусить, когда в лагерь прибежал Лозан, посланный взводным командиром, и доложил, что в направлении партизанского лагеря движется большая группа мобилизованных крестьян и что они уже недалеко от поляны.

— Погасить огонь и замаскироваться, — распорядился Лысков и приказал взводам занять позицию подковой, чтобы, если удастся, взять в плен незваных гостей. Он рассчитывал только на внезапность. Если вспыхнет бой, партизанам будет нелегко добиться успеха в схватке со столь многочисленным противником.

Когда большая группа крестьян оказалась в приготовленной им ловушке, партизаны окружили их.

— Идут вслед за вами войска и жандармерия? — спросил комиссар.

— Они отправились к той горе, — в смущении указал один из крестьян.

— Ну а вы добровольно вызвались помогать властям или вас мобилизовали? — поинтересовался Лысков.

— Нас принудили, — хором ответили крестьяне.

В группе, которая состояла человек из шестидесяти — семидесяти, политкомиссар сразу заметил одного из самых надежных ятаков отряда Авджию из села Рыжица. Чтобы без помех поговорить с ятаком и не навлечь на него подозрений, Дойчев громко предложил Лыскову:

— Надо допросить нескольких человек поподробнее, может, они скрывают что-нибудь от нас.

Вначале комиссар побеседовал для виду с несколькими крестьянами — жителями окрестных сел. Затем в густом кустарнике он оказался с глазу на глаз с Авджией. Ятак рассказал о проводимой властями операции против партизан и о радостных новостях с восточного фронта. Принес он еще одну приятную весть: «Ирина уже здорова, скоро переправим ее к вам». Затем Авджия тихо сказал Михаилу Дойчеву:

— И мне пора в отряд… Оставаться в селе слишком опасно… Хочу прийти вместе с Ириной…

Задумался политкомиссар, взглянул на обутого в лапти ятака, затем обвел взглядом партизанский лагерь и вздохнул:

— Многие ятаки хотят взяться за оружие, но не обойтись нам без таких, как ты. И должен тебе сказать, в этом районе у нас и так немного надежных людей. Так что пока терпи, а там видно будет.

Авджия прекрасно понял политкомиссара и не стал настаивать на своей просьбе.

— Если случится что-нибудь, ты знаешь, где нас искать, — сказал ему на прощание Михаил Дойчев.

Не знал тогда политкомиссар, что эта его встреча с Авджией будет последней. Очень скоро партизанский ятак оказался в жандармском застенке в селе Руен, где ему выпало вместе с Иваном Киряковым и другими товарищами перенести многочисленные допросы и изуверские истязания и дождаться той трагической ночи. Радовались двое ятаков, что за несколько дней до ареста им удалось все же переправить Ирину в надежные, как они считали, руки — соседнее село. Однако бесстрашной партизанке так и не удалось вернуться в отряд: она трагически погибла от пули предателя.

Несмотря на одержанные победы, отряд «Народный кулак» в силу целого ряда объективных обстоятельств не имел возможности развернуть широкую боевую и политическую деятельность в районе, куда он был оттеснен карателями. Но народные борцы вовсе не собирались отсиживаться в кустах и сложа руки ждать падения существующей власти. Что скажут о них люди — вышли на открытый бой, а при первой же опасности попрятались, как мыши, в норы? Чтобы убедить людей в неизбежности краха монархо-фашистского режима, необходимо было день ото дня наращивать наносимые по нему удары. Партизаны стремились к более активному противоборству с врагом, и поэтому назрела необходимость передислоцироваться в прибрежные районы.

И на этот раз вел отряд Атанас Павловский — Дядка, один из опытнейших подпольщиков Бургасского района. Еще давала себя знать рана, полученная им в бою в августе 1943 года. У партизан Дядка пользовался большим и заслуженным авторитетом. Все знали, как он предан их общему делу, помнили о его дружбе с Атанасом Манчевым и поэтому беспредельно верили ему и в большом, и в малом. Партизаны были убеждены, что раз их ведет Дядка, то им наверняка удастся незаметно проскочить сквозь вражеские заслоны и добраться до намеченного района. Ну а если придется прорываться с боем, то Дядка один будет стоить десятерых. В схватке у села Дюлино он лишний раз доказал это. В тот день Дядка вместе с политкомиссаром преследовали какого-то пастуха, который, обнаружив отряд и польстившись на обещанную властями награду, решил сообщить ближайшему жандармскому посту о появлении партизан. Они гнались за ним до самого села Дюлино, но задержать его так и не смогли. На окраине села партизаны нарвались на жандармов, и теперь уже им самим пришлось отходить с боем. Дядка стал отвлекать преследователей на себя, давая возможность политкомиссару вернуться в партизанский лагерь. Но расположение лагеря уже было известно жандармам от предателя-пастуха. Поднятые по тревоге подразделения карателей сделали попытку окружить отряд. Положение становилось угрожающим, но в самый критический момент Дядка открыл огонь в тылу атакующих жандармов, расстроил их ряды и тем самым дал своим товарищам возможность прорвать кольцо окружения.

Смелого партизана не смутила перспектива в одиночку пробираться по блокированному врагом району на соединение с отрядом. Каждый камень и каждый кустик был знаком ему в горах. Морозными зимними ночами и в жаркие летние дни, когда одному, а когда с боевыми товарищами из Камчийской или позднее Бургасской четы не раз доводилось ему обходить затерянные в горах села вплоть до самого морского побережья. Случалось, что встречали его с ружьем или топором в руках. Но почти в каждом селе находился и открытый для него в любое время дня и ночи дом, где его ждали, принимали и провожали как своего. Вот почему все были спокойны, когда впереди партизанской колонны шагал Дядка.

Рассвет 17 июня застал отряд в районе заповедника Штерба. На завтрак каждому досталось лишь несколько ложек вареной чечевицы — запас продуктов давно уже кончился. Глядя на истощенные от голода и изнурительных переходов лица молодых партизан, Дядка невесело пошутил:

— Еще маленько потерпите, хлопцы. Как только встретимся с варненскими товарищами, целого борова зажарим и съедим.

— Кто нам только его даст? — улыбнулся Зарко. — А то я готов за час из него отбивных наделать.

— И боров у нас будет, и все остальное, — заверил Дядка. — Знали бы вы, какие там у меня товарищи есть — замечательные люди!

— Мы и сейчас могли бы раздобыть продукты, — раздраженно сказал Семето. — Достаточно выделить группу добровольцев…

— Ну и к чему это приведет? — обернулся к нему Сидер. — Пропадете, и ищи вас потом. Другое нам нужно — следует провести общее собрание отряда и обсудить на нем все наши неотложные дела.

С приходом в западные районы в отряде появились разногласия по поводу того, какой тактики следует придерживаться. Именно поэтому Сидер считал, что все спорные вопросы должны быть обсуждены на общем собрании. Но времени для его проведения уже не было — посты доложили о появлении большой колонны военных и гражданских лиц, которая переправлялась через речку и двигалась в сторону лагеря. Приказ Лыскова был краток — приготовиться к круговой обороне. Занявшие позиции партизаны с удивлением прислушивались к приближающемуся перезвону колокольчиков. Казалось, что к поляне движется большая отара овец. На самом же деле колокольчики звенели в руках у жандармов, которые хотели таким образом ввести в заблуждение партизан.

— А может быть, это приморский отряд? — предположил политкомиссар и вместе с Чавдаром поднялся навстречу показавшимся людям. — Товарищи, здесь Данчо, Чавдар и Дядка…

Вместо ответа враг открыл огонь. Часть жандармов была переодета в военную форму, а часть для маскировки вырядилась в гражданскую одежду. Не дожидаясь команды, моряк Вылко Пушков бросился с пулеметом к обрывистому берегу реки. Начался бой. Кинжальный огонь пулемета Пушкова сеял смерть и панику во вражеских рядах. Не обращая внимания на стоны раненых и призывы о помощи, жандармы обратились в беспорядочное бегство. Воспользовавшись этим, партизаны спешно покинули опасный район. К счастью, из всего отряда лишь Гамача был легко ранен в руку.

Трудно через столько лет восстановить детали давнего боя. Позиции партизан были невыгодные, и это могло иметь тяжелые последствия для отряда.

— Жандармов было много, в несколько раз больше, чем нас, но они не были готовы к бою, — вспоминал Венко. — И партизаны, и каратели двигались в одном и том же направлении — мы впереди, они следом за нами. Если бы враг нанес неожиданный удар, то последствия были бы чрезвычайно тяжелыми, так как партизаны были крайне истощены.

— Сообразительность Пушкова нас спасла, — дополнил Таню.

— И сейчас помню, — вступила в разговор Радка, — как он бросился с пулеметом к обрыву и открыл огонь по карателям.

— Жандармы не ожидали встретить столь решительное сопротивление, началась паника, — добавил Ванчика.

— Пушков повел себя тогда молодцом, — вмешался Гамача, — но нельзя приписывать ему одному спасение отряда. Мы все одновременно открыли огонь по врагу.

— Семето предложил, чтобы мы первые напали на них, — вспоминал еще кто-то, — но Михаил Дойчев был категорически против. Он тогда сказал: «А вдруг это варненский отряд?»

— Да, в те дни наши бывалые партизаны ежечасно ждали встречи с варненскими товарищами, — вздохнул Венко.

Выйдя из соприкосновения с противником, с наступлением сумерек отряд продолжил свой путь на восток. Выбиваясь из последних сил, партизаны преодолевали глубокие овраги, взбирались на крутые склоны. Отряд двигался в колонне по одному с выставленным боевым охранением. Необходимо было уйти как можно дальше от места стычки с жандармами, так как к утру весь прилегающий район наверняка будет блокирован войсками. Возможно, что уже сейчас в соответствии с указаниями из штаба генерала Младенова туда стягиваются войсковые и полицейские силы, перекрывая дороги и возможные направления движения отряда. Вот почему партизаны двигались осторожно, след в след, чтобы ненароком сдвинутый камень не загремел предательски по склону.

Глубокой ночью отряд был вынужден остановиться — с крутого обрыва сорвался Иван Петков из боевого охранения. К счастью, товарищам удалось поднять его на тропу, но из-за полученных многочисленных ушибов Иван не мог передвигаться самостоятельно, и товарищам пришлось нести его на руках. Затем отряд вновь двинулся на восток, к горному массиву Голиша-Планина.

Утром следующего дня отряд находился на горе Стара-Голица, у подножия которой раскинулось село Голица.

— Товарищи, — восторженно произнес Зарко, — смотрите, село!

Взгляды всех партизан устремились в долину. И командиры, и бойцы молча, с затаенной грустью смотрели на встретившееся им на пути село, забыв на мгновение о бдительности и осторожности. Сколько дней и ночей пришлось провести им в глухих чащобах! Лишь ночами; чтобы встретиться с ятаками или выполнить другое задание, пробирались они в населенные пункты. Все соскучились по близким, по родному дому и поэтому с таким волнением наблюдали сейчас за мирным пробуждением села. Наконец кто-то заметил, что в просторном школьном дворе дымят полевые кухни, а сам двор забит солдатами и жандармами.

— Взводам замаскироваться! — раздался голос командира. — Штаб ко мне!

И вот снова обсуждается дальнейший маршрут. Когда отряд находился еще в западных районах, было принято решение двигаться к селам Обзор или Солник для соединения с варненскими партизанами. Но сейчас командира беспокоило больше всего то, что люди истощены до крайности. У них почти не было сил двигаться, а ведь в любой момент мог вспыхнуть бой с врагом. В отряде имелись раненые, в тяжелом состоянии находился и Иван Петков. Товарищи несли его на руках, так как он поминутно терял сознание. Крайне усталым выглядел и сам командир отряда. С каждым днем он становился все более озабоченным и молчаливым. Чувство ответственности за жизнь товарищей не давало ему покоя. Каждую неудачу Николай Лысков воспринимал как собственный промах, в случае гибели боевых товарищей, неизбежной в условиях ожесточенных схваток с врагом, видел свою личную вину и мучительно переживал. Все более резкими и критично настроенными становились Сидер и Семето. Каждый из них был в чем-то по-своему прав, каждый искренне стремился найти выход из того трудного положения, в котором оказался отряд. Штабу предстояло решить, продолжать ли тяжелый поход, в котором партизан на каждом шагу подстерегали вражеские засады, или дать людям немного отдохнуть и подкрепить свои силы. Верх взяло мнение повернуть, уже во второй раз за последнее время, к Симовой кошаре, остановиться там на отдых и попробовать раздобыть продукты, чтобы досыта накормить людей. На разведку еще днем отправились командир и политкомиссар, а после их возвращения, с наступлением ночи, в путь выступил весь отряд…

Быстро стихли разговоры. Усталость свалила людей. Все свободные партизаны уснули в кошаре. Бодрствовали только часовые, группа, отправляющаяся за водой, и те, кто разделывал купленных у молодого пастуха овец. Пастух этот замещал бая Симо, арестованного месяц назад.

— Люди отдыхали повзводно, — вспоминал давние события Венко. — В любой момент при необходимости можно было в считанные секунды поднять отряд по тревоге.

— Лысков, после того как проверил выставленные посты, вернулся в кошару и прилег возле бойцов нашего взвода, — дополнила Радка. — Он буквально валился с ног, но заснуть так и не смог. Что-то беспокоило его, возможно, то, что оставаться днем в Симовой кошаре слишком опасно.

— Мы постоянно были готовы к схватке с врагом, — заговорил Тантын. — Как боевая единица отряд был хорошо сколочен — каждый взвод и каждый партизан знал, кому какое место надлежит занять по тревоге. Никакая неожиданность не могла застать нас врасплох.

— Беда пришла оттуда, откуда ее никто не ждал, — вздохнул Узунов.

— Да, к сожалению, так и случилось, — согласилась Марга.

— Страхил сообщил Лыскову, — продолжил Узунов, — что жандармы обнаружили нас.

— Мне кажется, это был не Страхил, а кто-то другой, — вмешалась Радка. — Командиру сообщили, что со стороны леса слышны голоса и шум шагов.

— Каждый запомнил тогда то, что он сам слышал, — вздохнул Наню. — Допущенная ошибка дорого нам обошлась. Не знаю, что такое сообщили Лыскову, но он открыл стрельбу из ручного пулемета и бросил гранату…

— Гранату бросил Асен, — уточнил Узунов. — Лысков только дал очередь из пулемета. Отряд тут же был поднят по тревоге, и мы заняли круговую оборону.

— Много времени прошло с тех пор, — сказал Страхил, — но я все помню. Именно я доложил тогда командиру, что к кошаре со стороны леса приближается группа людей. Лысков громко произнес пароль и, не получив ответа, дал очередь из автомата. В тот же момент Асен бросил гранату. Оба, конечно, поторопились, но это мы уже сейчас понимаем, а тогда… В тот момент совсем не просто было решить, что делать. Я, к примеру, тоже был убежден, что нас обнаружили жандармы, и потому поспешил доложить обо всем командиру.

Выстрелы и взрыв гранаты раскрыли месторасположение отряда. Необходимо было срочно покинуть район Симовой кошары, так как находившиеся неподалеку войска и жандармерия наверняка бы предприняли на рассвете попытку окружить партизан. Вскоре стало ясно, что стрельба, к сожалению, велась по своим — по возвращавшимся к лагерю водоносам. Предпринимались попытки отыскать их. Во время тревоги контуженый Иван Петков исчез из лагеря в неизвестном направлении. Лысков чрезвычайно болезненно воспринял это сообщение. Считая себя виноватым в событиях той ночи, он попросил освободить его от командования отрядом. Лишь товарищеская поддержка политкомиссара помогла ему взять себя в руки. Время не ждало: необходимо было предпринимать срочные меры. Решено было занять удобную позицию на склоне оврага неподалеку от Симовой кошары. Предстоял тяжелый, двенадцатичасовой бой, который начнется на рассвете, а закончится поздно вечером…

Ушел в прошлое этот день — 19 июня 1944 года. И когда очень скоро партизаны отряда «Народный кулак» соединятся с варненскими партизанами и боль понесенных утрат будет еще слишком велика, наступит день переоценки событий. Одни скажут: «Виновен Лысков, он слишком поспешно поднял стрельбу». Другие не согласятся: «А почему водоносы подошли к лагерю не с той стороны, где их ждали?» Третьи будут утверждать: «Виновен политкомиссар. Это по его настоянию было потеряно так много времени на поиски водоносов и Ивана Петкова, вместо того чтобы сразу покинуть опасный район». Четвертые станут обвинять высланных вперед дозорных под командованием Транспорты за то, что они не дождались отряд в местности Могилы, и потребуют сурового наказания для «недисциплинированных».

Пройдут годы, и люди, участвовавшие в том бою, начнут подходить к оценке давних событий с другими мерками, станут судить о них с позиций сегодняшнего дня.

— Вряд ли было бы правильно не попытаться разыскать водоносов, — скажет Фурна. — Ведь они не были ни в чем виноваты. Пастух отвел их не к тому роднику, что у реки, а к другому, в местности Бырдарево. Вот поэтому они и вернулись к лагерю с той стороны, откуда посты их вовсе не ждали. Но и дозорных трудно винить — время было ночное, попробуй разбери, кто идет, свои или чужие, когда находишься в блокированном противником районе.

— Был ли виновен в случившемся Лысков? — задаст самому себе вопрос Минко и категорично ответит: — Нет! Я никого не берусь обвинять в допущенных ошибках. Если они и были, то надо судить о них с учетом тогдашней обстановки. Командиру было доложено, что жандармы окружают отряд. На условленный пароль ответа не последовало. Какое решение принял бы любой человек, окажись он на месте Лыскова? Наверное, такое же, какое принял он в тот момент, — открыл стрельбу, чтобы дать возможность взводам занять позиции и приготовиться к бою. По-моему, это было единственно правильное решение.

— Было ясно, что на поиски водоносов и моего брата мы потратили слишком много времени, — будет вспоминать Стойко, — и тогда я сказал политкомиссару: ждать более нельзя — мы подвергаем смертельной опасности жизнь всех партизан. Однако Дойчев был категоричен: «Ваша семья еще в сорок втором году принесла на алтарь войны дорогую жертву, тогда от рук фашистов погиб Йонка. Нельзя допустить, чтобы такая же участь постигла и Ивана». Что я мог ответить? Нельзя было оспаривать решение штаба.

— По-моему, Транспорта не был виноват, — скажет Гамача, — и не заслуживал тяжелого наказания.

— И мое мнение таково, — согласится Минко.

…Восток уже озарился первыми лучами восходящего солнца. Необходимо было как можно скорее покинуть опасный район, к которому враг начал стягивать войска. Однако штаб все никак не мог принять решение, в каком направлении двигаться.

— Только на восток, — настаивал Сидер. — Доберемся до местности Коруба, леса там обширные, затем будем искать связь с варненцами.

— Наше спасение на западе, — доказывал Дядка. — Необходимо вернуться в район Балабандере, а оттуда в горный массив Ярамская.

— Как тебя понять, Дядка? — горячился Сидер. — К чему было тогда вообще уходить оттуда? Могли бы и до сих пор сидеть там, несмотря на голод.

— Если пойдем на восток, — не сдавался Дядка, — то можем навлечь беду и на наших варненских товарищей.

Последние доводы заставили политкомиссара, который еще не высказал своего мнения, задуматься. Всего несколько дней назад он горячо поддержал предложение о перебазировании отряда в восточные районы. Михаил Дойчев был искренне убежден, что только в условиях тесного взаимодействия двух отрядов удастся развернуть широкую партизанскую борьбу в приморском районе. Но поставить под удар товарищей? Нет, этого он никогда не допустит! Смущало Михаила лишь упорство Сидера, одного из самых авторитетных партизан в отряде. Товарищи по борьбе уважали Сидера за его самоотверженность, за умение с первого взгляда разбираться в людях, за способность легко ориентироваться в сложной обстановке и быстро находить наиболее правильное решение. В течение многих лет Сидер активно участвовал в нелегальной работе. Будучи связным, он не раз объезжал села в кабриолете под видом торговца, закупщика, машиниста паровой молотилки и всегда вовремя доставлял то, что было необходимо для организации. Он одним из первых заподозрил предательство Пройкова и, несмотря на несогласие некоторых товарищей, прервал с ним всякие контакты. Не все тогда ему поверили. Лишь гибель Димитра Илиева окончательно открыла глаза заблуждающимся.

Однажды я спросил Сидера:

— Как ты догадался, что Пройков работает на полицию?

Не задумываясь, он ответил:

— По глазам. Они всегда выдают человека, когда он думает одно, а делает другое.

— Но ведь и ты до Девятого Сентября, — продолжил я, — говорил одно, а делал другое.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно взглянул на меня Сидер.

— Ничего плохого, просто слышал, что ты не раз сиживал в корчме с кметом и сельскими богатеями и, лишь основательно подпоив их, отправлялся выполнять задание. Не выдавали тебя глаза в таких случаях?

— Ну это совсем другое. Кто не может перехитрить врага — непременно попадет ему в руки.

Да, Сидеру всегда удавалось перехитрить врага. Он руководил подготовкой тайников, с его помощью ушли из Бургаса в горы и стали партизанами Минко, Венко, Радка, Семето, Лозан… Он обеспечил встречи представителя ЦК партии Титко Черноколева с Николаем Лысковым, а после избрания Николая командиром отряда проводил его и Яну к лагерю партизан. Будучи в течение многих лет членом районного комитета партии, он поддерживал связь с областным центром. Удивительно, но вся его многогранная деятельность вплоть до ухода в партизанский отряд, где он стал начальником штаба, оставалась неизвестной полиции. Мало кто из партийных активистов и деятелей РМС не прошел через тюрьмы и концлагеря, не сидел многократно в полицейских каталажках. Лишь Сидер ни разу не был арестован, может быть, потому, что в конспиративной работе умел, как никто другой, сочетать смелость и осмотрительность, хладнокровие и точный расчет. Многолетняя подпольная деятельность научила его твердости и бескомпромиссности. Вот почему Михаил Дойчев задумался, когда на заседании штаба выяснились разногласия по поводу дальнейших действий отряда. Ведь поддержать предложение, которое высказал Дядка, означало выступить против Сидера, перечеркнуть ранее принятое решение о переброске отряда на восток.

— Как на запад? — переспросил политкомиссар. — А принятое решение?

— Нет другого выхода, Михаил, — вздохнул Дядка. — Сейчас важнее всего спасти отряд.

Положение действительно было угрожающим. В долине скапливались крупные силы противника. Из села Голица двигался четвертый шуменский батальон жандармерии, из села Бырдарево — части восьмого пехотного полка, а из села Паницово — роты третьего бургасского батальона жандармерии. Путь к прибрежным районам был отрезан. Пока не поздно, необходимо было пересечь реку и по Бойкову оврагу как можно скорее отойти к западу от села Козичино. Оттуда предстояло двигаться еще дальше на запад — к районам, лишь недавно покинутым отрядом «Народный кулак».

— Будем отходить на запад, — принял окончательное решение Лысков и дал указания об организации охраны партизанской колонны на марше — защиту флангов должны были обеспечить первый и третий взводы, в арьергарде оставалась группа партизан во главе с Панди Неделчевым.

Оторваться от противника без боя партизанам не удалось — слишком много времени было потеряно на поиски водоносов и Ивана Петкова. Уже рано утром первые вражеские цепи настигли партизанскую колонну. Схватка продолжалась почти до захода солнца. Каратели стремились замкнуть кольцо окружения, чтобы не допустить прорыва отряда в горы. Несмотря на численный перевес, враг вначале не решался перейти в решительную атаку, а лишь обстреливал издали партизанскую колонну. Меткие выстрелы партизан из боевого охранения заставили карателей залечь. Однако по мере подхода новых сил вражеский огонь становился все более массированным и ожесточенным.

— С самого утра Лысков не выпускал из рук пулемет, — вспоминал Наню. — Он появлялся в самых опасных местах. Я в тот день еле успевал подносить ему патроны.

— На левом фланге в группе Лыскова, — дополнил Узунов, — вели бой Дойчев, Трайко, Тантын и Лозан. На правом фланге сражались Семето, Максим Илиев с пулеметом, Сидер, Странджа и еще несколько человек, но кто точно, не помню.

— На протяжении всего боя, — продолжил Наню, — Лысков был в боевых порядках партизан. Стоя во весь рост, даже не пытаясь укрыться, он выпускал по врагу несколько разящих очередей из ручного пулемета и быстро менял позицию. Пули свистели вокруг него, но ни одна его не задела. Он был словно заговоренный в том бою.

— Лысков отлично руководил боем, — поделился воспоминаниями Ванчика. — Он командовал, кому где залечь, куда направить пулеметный и ружейный огонь.

— В том бою проявились его лучшие командирские качества, — дополнил Таню. — Он был истинным боевым командиром и умело руководил действиями партизан. Человеком же, который вдохновлял бойцов, вселял в них веру в победу, был Михаил Дойчев, политкомиссар. Бели бы не он, могло случиться самое страшное — те, кто сохранили силы, ушли бы вперед, в то время как наиболее истощенные и ослабшие, а их было большинство, отстали бы и неминуемо погибли.

— Михаил действительно успевал повсюду, — сказала Марга. — Он помогал, ободрял, для каждого находил дружеское слово. Никто не видел его мрачным или растерянным. Когда преодолевали гребень склона, меня оставили последние силы. Помню, упала, а встать не могу. Смотрю: возле меня Михаил. Ничего мне не сказал, лишь поспешил к двум стоявшим под деревом напуганным пастушатам, взял у них бутылку с молоком и протянул ее мне. Пришла я немного в себя, встала и пошла, а политкомиссар бросился помогать тем, кто шел сзади.

— Как только у него самого хватало сил! — воскликнул Ванчика. — Только что стоял рядом, а через минуту, смотришь, он уже на другой стороне оврага, в другой группе.

— Когда меня спрашивают, каким человеком должен быть политкомиссар партизанского отряда, — сказал Минко, — я не задумываясь отвечаю — таким, как Михаил Дойчев. При этом имею в виду не только бой у Симовой кошары, но и всю его деятельность сначала в отряде «Народный кулак», а затем в отряде «Васил Левский». Должен, однако, заметить, что совершенно не правы те, кто утверждают, будто в том бою именно Михаил Дойчев командовал отрядом. Боем руководил, и очень умело, Николай Лысков. Именно сочетание грамотного боевого командира и опытного политического работника спасло нас всех в тот день…

Отряд медленно и упорно пробивал себе путь на запад. Боевое охранение, умело используя указания командира, точным огнем не позволяло противнику замкнуть кольцо окружения. В какой-то момент нескольким жандармам удалось выйти наперерез партизанской колонне и занять выгодную позицию. Тут же к ним устремился неутомимый Страхил с группой партизан — необходимо было отбросить врага, прежде чем на открытый, легко простреливаемый гребень выйдут основные силы отряда.

— Да ты, никак, ранен! — крикнула Страхилу одна из санитарок.

Тот лишь на миг остановился, вытер кровь с лица и усмехнулся в ответ:

— Пустяки, ничего серьезного. Да и некогда сейчас, раны будем после боя считать.

Максим Илиев принял пулемет из рук Камбича, павшего в бою у Дюлино. С ним прошел он свой партизанский путь до западных районов и обратно, до местности Могилы. Но в этом бою его настигла вражеская пуля. Кто-то из товарищей подхватил пулемет и принялся поливать свинцом наступающих цепью жандармов.

— Запомни, Радка, я из Варны, — прошептал тяжело раненный Максим Илиев склонившейся над ним партизанке. — Когда придет свобода, расскажи обо всем моему деду… Найдешь его у большой церкви, он каждое воскресенье стоит возле нее…. Борода у него по пояс, а одет он обычно в красную казацкую рубаху… Ты легко его узнаешь…

Наконец первые группы партизан преодолели опасный склон. К этому времени кроме Максима Илиева были ранены Райна и Панди. На помощь им устремились Сидер, Странджа и еще несколько партизан. Они вынесли из-под огня Райну и Панди, однако помочь Максиму Илиеву им не удалось — мужественный партизан до последнего патрона отстреливался от наседавших врагов, а последнюю пулю выпустил в себя, чтобы не попасть в лапы жандармов…

Гребень горы в местности Могилы отряд преодолевал, разбившись на группы. Партизаны по-прежнему стремились пробиться к соседнему поросшему лесом склону. Правую группу вел политкомиссар Михаил Дойчев. Здесь же были и двое раненых — Райна и Панди. Попытки жандармов не допустить прорыва повстанцев к лесу оказались безрезультатными. Но когда лишь считанные шаги отделяли партизан от зарослей на берегу Тахталийской реки, упал, сраженный пулей, Атанас Павловский — Дядка. Последними словами Атанаса, обращенными к склонившимся над ним товарищам, были: «На запад!» А когда группа политкомиссара уже вступила под спасительные кроны деревьев, был убит еще один партизан — Трайко Траев.

Командир отряда Николай Лысков дождался, пока последний партизан покинул Бойков дол. Огонь его пулемета дал возможность бойцам благополучно преодолеть гребень горы — самое опасное и рискованное место.

Когда группа командира начала спускаться вниз по склону, к ней стали присоединяться и пробиравшиеся в одиночку партизаны. Группа становилась все более внушительной, однако по мере движения она отклонялась все южнее от группы политкомиссара. Связь между двумя основными группами была утрачена. Вместо намеченных западных путь группы Лыскова пролегал по восточным склонам каменистой Рогачевой горы. Все реже позади раздавались выстрелы. Лысков уже знал о гибели Максима Илиева и ранении Райны и Панди. Но ни он, ни шагавшие рядом с ним бойцы и не подозревали, что еще двое их боевых друзей пали смертью храбрых на западном склоне горы.

Преодолев гребень Рогачевой горы, группа Лыскова повернула на запад и наконец соединилась с группой Дойчева. Проверка показала, что трое партизан убито, двое ранено, а еще пятеро отсутствуют, и, что с ними произошло, неизвестно.

После короткого отдыха отряд вновь двинулся в западном направлении. Миновав село Козичино, партизаны углубились в лес. Силы людей были на исходе. В течение трех последних дней, наполненных тяжелыми переходами и схватками с врагом, партизаны не имели даже куска хлеба. Следующее столкновение с противником физически истощенных бойцов могло оказаться гибельным для отряда. Это было ясно и Николаю Лыскову, и Михаилу Дойчеву, и всем остальным. Неожиданно лес кончился, и отряд вышел на обширную поляну. Впереди, метрах в ста, все увидели роту солдат. Многие партизаны инстинктивно передернули затворы винтовок. Лысков рукой дал знак: не стрелять! Его глаза были устремлены на стоявшего перед строем солдат поручика. Друг против друга застыли партизанский командир Николай Лысков и офицер действующей армии его величества. Солдаты были вооружены автоматами и пулеметами, партизаны еле держались на ногах от усталости. Исход боя нетрудно было предугадать, тем более что по пятам за отрядом гнались два батальона жандармерии. Неожиданно для всех поручик повернулся к солдатам и отдал команду: «Рота, кругом! Разойдись! Раздать ужин!» Отряд прошел в непосредственной близости от солдат и продолжил свой путь на запад.

Пройдут годы. Михаил Дойчев, Сидер, Минко и другие будут пытаться уточнить, кто же был тот поручик. Выяснится, что он командовал одной из рот шуменского полка, но его имя так и останется неизвестным. Поступок поручика лишний раз свидетельствует, что многие офицеры царской армии не желали сражаться против партизан.

Вскоре отряд добрался до лесных массивов в районе Балабандере. С помощью местных жителей был намечен безопасный маршрут дальнейшего продвижения к горному массиву Ярамская. Никто не предполагал, что этот поход станет последним для отряда «Народный кулак», что через два дня будет принято решение, которое приведет к роковым последствиям для него…

Не так давно с группой бывших партизан я посетил места, где отряд «Народный кулак» вел свой последний бой. Мы отправились в путь от Симовой кошары, пересекли речку Голишка и по Бойкову долу поднялись к местности Могилы — наиболее опасному участку, который во время отхода партизан насквозь простреливался наседавшими со всех сторон жандармами. Остановились у того места, где был убит Максим Илиев и ранены Панди и Райна. Неподалеку от сохранившейся и до сего дня пирамиды из камней сооружен памятник герою. Я поглядывал на моих спутников и ждал, когда они заговорят. Лица у всех строгие, взгляды устремлены на окрестные склоны и видневшиеся на горизонте вершины Голиша-Планина.

Первым заговорил Страхил:

— Тот паренек, что повел наших товарищей за водой, остался жив, а мы так и не догадались разыскать его и расспросить, почему они вернулись к кошаре с другой стороны. Сейчас-то мне ясно, как было дело. Они тогда не на реку пошли, а к источнику у села Бырдарево. Потому и вернулись с северной стороны.

— Я не бывал здесь с тех пор, — проговорил Таню. — Всегда полагал, что от кошары до этого места совсем недалеко. А оказалось, километра два-три.

— Никак не меньше, — согласился Страхил. — Как представишь, в каком состоянии мы были тогда, после стольких дней голода и напряжения, и что каждый шаг приходилось делать с боем…

— Потому мы и добрались сюда только к обеду, — добавил кто-то другой. — Они нас видели здесь как на ладони.

— Помню, — заговорил кто-то еще, — Семето приказал нам: «Не собирайтесь группами, двигайтесь поодиночке!»

— Это было распоряжение Лыскова, — уточнил Страхил.

— Когда перебрался через реку, — обернулся Штерца к Страхилу, — увидел, что ты и Минко раздаете партизанам последние куски мяса. Взял и я. Тем куском мяса Пенчо, Зарко и я несколько дней подкрепляли свои силы.

— Ты разве не был в передовом охранении? — спросил Страхил.

— Нет, не был, — ответил Штерца. — Мы с Зорко и Пенчо оторвались от основных сил, когда пробирались к Тахталийской реке. Никак не могли понять, куда же делись остальные товарищи. На пути нам попались мальчик и девочка, напуганные выстрелами. Они прятались в густом кустарнике. Помню, Зарко дал парнишке тысячу левов, чтобы он купил что-нибудь на память о партизанах.

— Парнишка тот и поныне жив и здоров, — вмешался я в разговор. — Вот что он мне написал о том случае: «Я был тем самым пареньком, которому один из партизан дал тысячу левов… Их было трое. Они подошли и спросили, не видели ли мы их товарищей и нет ли поблизости жандармов. Мы ответили, что мимо нас никто не проходил. Один из партизан попросил хлеба. Затем он вытащил банкнот в тысячу левов, протянул его мне и сказал: „Возьми эти деньги, купишь на них что-нибудь на память о партизанах. — Потом он погладил меня по голове и добавил: — Спрячь их как следует, чтобы жандармы не отобрали“… Примерно через час появились жандармы. Они спрашивали нас, в какую сторону ушли партизаны, но мы ничего им не ответили… Когда я вырос, то на те деньги купил ожерелье для моей невесты, которое до сих пор храним как дорогую реликвию».

Письмо это навеяло воспоминания о Захарии и Пенчо, которые были неразлучными друзьями с детства и до самой смерти — их жизнь оборвалась в ту трагическую ночь на 2 июля 1944 года неподалеку от села Топчийско.

…Осенью 1941 года фашистская пресса и радио, захлебываясь от восторга, трезвонили о решающих победах гитлеровских войск на восточном фронте и предсказывали скорое падение Москвы. В эти тревожные дни из Бургаса исчезли трое учащихся — Захарий Димитров и Пенчо Тотев из мужской гимназии и Иван Немцов из технического училища, причем никто не знал, куда и зачем они отправились. Проходили дни, недели, а о местонахождении ребят по-прежнему ничего не было известно. Затем наконец наши герои вернулись, немного смущенные и растерянные. Лишь тогда стали известны их намерения. Оказалось, что ребята узнали где-то о создании в Сливенских горах партизанской четы, во главе которой стоял прибывший из Москвы человек, и решили вступить в ее ряды. Затем они намеревались добраться до фронта и вступить там в Красную Армию. Ребята стали искать связь с партизанами. Многие товарищи убеждали их отказаться от своих планов, предостерегали об опасности, но трое друзей стояли на своем — сначала в партизаны, а затем на помощь советскому народу. Как раз в это время произошли трагические события, в результате которых партизанская чета и окружной комитет партии в Сливене понесли тяжелые потери. Многие из борцов погибли или попали в фашистские застенки. В тайнике в собственном доме застрелился во время полицейской блокады народный трибун Сыби Димитров. В этой обстановке добровольцам пришлось вернуться в родной город. Иван Немцов сумел кое-как оправдаться перед руководством училища за долгое отсутствие и продолжал учебу вплоть до ухода в 1944 году в партизанский отряд. А вот Зарко и Пенчо пришлось навсегда проститься с гимназией. Не прекратилась лишь их деятельность в ремсистской организации. Мечта трех друзей с оружием в руках бороться против фашизма осуществилась после создания партизанского отряда «Народный кулак».

— У Пенчо были золотые руки, — рассказала мне как-то раз его мать. — Дети мои росли без отца. Так Пенчо с малых лет делал всю мужскую работу в доме. А жили мы тогда в какой-то развалюхе. Вот Пенчо и затеял дом строить. Камней навозил, кирпичей наделал и с помощью соседей выстроил новый дом. Потом оштукатурил его, выкрасил в разные цвета и украсил резьбой. Стал наш дом похож на букет цветов. Да, видно, не было нам счастья на роду написано — лишь шесть месяцев мы пожили в нем… Нагрянули жандармы и дали нам лишь пять минут, чтобы вынести пожитки. Но что мы могли взять — лишь кое-какие мелкие вещи. Потом они заставили Гошку, моего младшего сына, принести солому. Что ему, бедному, было делать — носил, а сам плакал. Жандармы вначале подожгли дом, а затем полностью разрушили, забросав гранатами…

Мы покинули место гибели Максима Илиева и начали спускаться по склону к Тахталийской реке. Вот и небольшая полянка — здесь погиб Атанас Павловский. А там, выше, в густом лесу, могила Трайко — одного из двух самых юных, семнадцатилетних, партизан отряда.

Долгое время я изучал жизнь и деятельность Атанаса Павловского — Дядки. Рассказать обо всем, что сделано им в жизни, просто невозможно на страницах этой книги. Поэтому приведу лишь часть воспоминаний о нем его боевых товарищей, с которыми я неоднократно встречался.

— Дядка был удивительный человек, — поделился со мной Таню. — Он был бесстрашен, но в основе его храбрости лежало не отчаянное безрассудство, а мужество уверенного в своей правоте человека. Он знал, во имя чего надо бороться. Помню его всегда улыбающимся.

— Дядка был из простых рабочих, но с Атанасом Манчевым его связывали узы крепкой дружбы, — поведал Минко. — У них было единство мнений по всем вопросам. Бывало, Моц объясняет своему приятелю что-нибудь из основ марксизма-ленинизма, а Дядка слушает-слушает и вдруг скажет: «Ты мне слишком много не объясняй, а скажи лучше, куда пойдем сегодня и кого привлечем к нашей борьбе, вот что важно!» Их постоянно видели вместе. Стоило Моцу собраться куда-нибудь, как Дядка тотчас вставал рядом с ним и спрашивал: «Ну что, пойдем?» Манчев, бывало, улыбнется, обнимет друга за плечи и скажет: «Без тебя, Дядка, куда я один гожусь?» Отправились мы однажды к Руену. Дядка и я затаились неподалеку от села, а Моц отправился на встречу с ятаком Иваном Киряковым. Прошел час, другой — а Моц все не возвращается. Дядка начал заметно нервничать, но мне говорит: «Уплетает там человек пироги, а о нас и не вспоминает». Шутит, а лицо серьезное, строгое. «Минко, — сказал он мне через несколько минут, — вставай, пойдем в село». «Зачем спешить, давай еще подождем», — не согласился я. «Нечего прохлаждаться, нам с тобой Моца доверено сопровождать, — сурово отрезал Дядка. — Боюсь, не случилось бы чего». Но как раз в этот момент появились Моц и ятак. Такая улыбка озарила лицо Дядки, словно он увидел человека, вернувшегося с того света.

— Необходимо было провести товарища Манчева до села Гылыбец, — вспоминал дед Ганчо. — Когда выходили из села Приселци, Дядка дал мне свой пистолет, объяснил, как обращаться с ним, и сказал: «Тот, кто идет с Моцем, должен иметь надежное оружие». Такой он был человек, всегда думал только о своих товарищах.

— Дядка был беспредельно предан борьбе и заботлив по отношению к товарищам, — рассказал мне один из друзей Атанаса Павловского. — Полиция разыскивала его еще с начала сорок второго года, но безуспешно. Под чужим именем вместе с Димитром Николовым он переезжал из села в село — строил дома. Когда полиции все же удалось выйти на след Павловского в селе Бата, товарищи приняли меры, чтобы надежно укрыть его, — отправили в село Страцин к Дойно Дойнову. Некоторое время он скрывался и в родном селе. В его собственном доме был оборудован тайник. Но полиция вновь обнаружила его, и Атанасу с большим трудом удалось вырваться из уже готового захлопнуться капкана. Скрываясь от преследователей, Атанас был ранен в плечо. Потеряв много крови, он с большим трудом сумел добраться до верных ятаков в одном из равнинных сел. Лишь немного оправившись, он пустился в обратный путь, в свой родной край, чтобы вступить там в Камчийскую чету. Там, в чете, обыкновенным ножом товарищи извлекли застрявшую в плече пулю, однако и после этого рана постоянно мучила Атанаса. Вскоре ятак Дойно Дойнов свел его с Атанасом Манчевым, и Дядка привел Моца в чету. Ну а дальше, до самой гибели, он находился в отряде.

Невольно наши мысли обратились к Трайко. Возможно, многие, услышав воспоминания о его короткой жизни, сказали бы: «Нет ничего исключительного. Закончил прогимназию, поступил в техническое училище, в четырнадцать лет стал членом РМС, а в семнадцать — вступил на путь партизанской борьбы».

Ничего исключительного? Но это только на первый взгляд. Однажды Сидер сказал мне:

— Отличными ребятами были наши гимназисты. Как-то само собой получилось, что руководителем у них с сорок второго года стал Христо Кырджилов. Все его уважали и охотно выполняли поставленные им задачи. Помню, Атанасу Манчеву понадобилась пишущая машинка. Позвал я Христо и сказал ему: «Тебе с твоими ребятами надо раздобыть две пишущие машинки, одна из них для Манчева… И смотрите — осторожно, иначе все уши вам оборву, если что-нибудь случится». Не прошло и недели, а машинки уже были у нас.

— Вот как просто. Сидер поставил задачу — и через несколько дней машинки были доставлены. А что скрывается за этой простотой?

Путь от Каблешково до Бургаса не так долог. Что такое тридцать километров, если преодолевать их приходится уже не в первый раз? Пешком в те времена передвигалась большая часть населения. Ну а учащиеся — те всегда в таких случаях собирались компаниями. Но на этот раз Христо отправился в путь один. Он хотел все хорошо обдумать. Сидер попросил раздобыть две пишущие машинки, но где их взять — «забыл» сказать.

В первую очередь Христо отправился на квартиру, которую снимали трое учащихся технического училища — Женда, Немцов и Трайко.

— Необходимо любой ценой достать две пишущие машинки, — сразу перешел к делу Христо.

— Зачем они понадобились? — поинтересовался кто-то из ребят.

— На одной Атанас Манчев будет печатать стихи, другая нужна для размножения листовок.

— Раз надо — найдем, — заявил Немцов.

— Где они могут быть? — спросил Трайко.

— В разного рода конторах, — предположил Христо. — Задание ответственное, товарищи очень рассчитывают на нас.

Вокруг здания окружного суда теснилось множество адвокатских контор. Как-то вечером, уже после наступления комендантского часа, Иван Немцов, Здравко Митев и Трайко Траев, подобрав ключи к двери одной из контор, забрали там две машинки. Но когда они пробирались по притихшим улицам, на одном из перекрестков нарвались на полицейский патруль. Прежде чем блюстители порядка успели приступить к проверке, из-за угла выскочил Христо и принялся нарочито громко ругать своих товарищей:

— Вы опять, вижу, по девчонкам шляетесь. Ну не миновать вам хорошей трепки сегодня вечером.

Затем он обратился к полицейским:

— Вот этот маленький, — Христо указал на Трайко, — мой брат, а двое других — двоюродные братья, приехали из деревни. Их сюда прислали учиться, а у них одни гулянки на уме. Отец меня послал их разыскать. Что их сейчас ждет — даже подумать страшно.

— Скажи отцу, чтобы всыпал им как следует, — приказал один из полицейских. — Ну а если мне еще попадетесь в такое время — пощады не ждите.

— Так ему и передам, господин полицейский, — охотно согласился Христо и повел своих «загулявших» товарищей домой.

Все это время Здравко и Иван судорожно прижимали под шинелями такие необходимые для подпольной работы пишущие машинки, а Трайко стискивал в кармане пистолет.

В начале мая 1944 года родители Трайко, который в это время уже был в партизанском отряде, получили от него следующее письмо:

«Дорогие родители, знаю, что причиню вам боль, но поступить иначе я не могу… Я иду сражаться за свободу и правду, и я счастлив, хотя, возможно, мне суждено погибнуть… Но выше голову, не унывайте, может, нам все же суждено еще увидеться. Правда, произойдет это не раньше, чем мы сметем всю фашистскую нечисть с нашей земли…»

Монархо-фашистская власть в Болгарии рухнула всего через несколько месяцев. Но Трайко Траеву не довелось дожить до победы — в том давнем бою он навсегда остался у подножия Рогачевой горы. Неподалеку от него сложили голову Атанас Павловский и Максим Илиев. И хотя их останки давно перезахоронены в родных краях, в народе по-прежнему называют эти места «Памятник Максиму Илиеву», «Трайкова могила», «Могила Дядки». И так будет всегда…

В последний раз партизаны отряда «Народный кулак» в единой колонне двигались на запад. Спустя два дня пять отдельных групп ушли на восток и на юг — каждая по своему маршруту. Тогда все еще верили, что очень скоро отряд вновь соединится и с новой силой будет наносить удары по врагу…

Один батальон не занял окопы

Однорукий глашатай бил в барабан и, останавливаясь на каждом перекрестке, надорванным голосом выкрикивал распоряжение господина кмета. Возле него вился рой босоногих мальчишек, которые торопились, прежде чем сам глашатай успевал открыть рот, сообщить новость: «Идут солдаты, целый полк… Будут жить у нас…»

В школе заседала комиссия. Каждый хозяин должен был явиться туда и получить разнарядку — сколько солдат будет размещено в его доме. Для командира батальона, штаба и господ офицеров были подобраны специальные квартиры. Подготовка к расквартированию батальона в селе велась под личным руководством господина кмета. Никакие возражения не принимались. Да и можно ли было не согласиться, если селу оказывалась такая честь? С тех пор как существовало третье болгарское царство, в районе размещался только один полк — двадцать четвертый, ее высочества княгини Элеоноры. Знали его и стар и млад, потому что в нем проходили службу почти все мужчины из этих мест. Были, конечно, и такие, кто служили моряками в Варне или в кавалерийских и артиллерийских частях в Сливене и Ямболе, но таких были единицы. Нашим полком всегда был двадцать четвертый полк. А вот сейчас селу Рудник была оказана большая честь — в нем было решено разместить второй в области по величине, после Бургаса, гарнизон. Как здесь возразишь? И люди торопились освободить требуемые комнаты к условленному дню…

15 мая 1944 года третий батальон третьего пограничного полка прибыл в Бургас. Там уже действовал штаб третьей пограничной бригады, которой командовал полковник Сотиров. Командиру батальона капитану Николову были даны конкретные указания по безусловному выполнению поставленных перед батальоном новых задач.

— Наиболее угрожаемой границей Болгарии в настоящее время является черноморская граница, — с этого начал свой инструктаж полковник. — Но прежде чем начать укреплять границу, вам надлежит полностью очистить тыл от антинародных элементов — от коммунистов. Это будет ваша первая задача.

— На какие дополнительные силы могу рассчитывать? — поинтересовался капитан.

— В силу приказа номер двадцать шесть вам подчинены все силы армии, жандармерии и полиции в районе. А они значительны.

Полковник развернул предварительно приготовленную карту и показал на ней капитану границы занимаемого батальоном участка. Затем ознакомил с имеющимися сведениями о деятельности подпольщиков и партизан и передал пять копий приказа генерала Христова.

— Самым подробнейшим образом изучите приказ вместе с офицерами батальона. Ротные командиры должны лично два раза в неделю зачитывать и разъяснять приказ личному составу.

Все село собралось на площади перед сельской управой. Здесь же были и свободные от смены шахтеры. Кмет и представители сельской верхушки заняли подобающие им места. Полицейские суетились, стремясь навести порядок. Шустрые цыганята, встретившие солдат далеко за околицей, сообщили, что батальон уже вступил в село. Во главе колонны на черном коне ехал командир батальона. За ним следовал штаб, и далее одна за другой шли роты. Собравшиеся на площади с любопытством всматривались в покрытые пылью солдатские лица и думали о своих близких, несущих нелегкую воинскую службу в других краях страны.

— Откуда вы, солдатики? — спрашивали любопытные.

— Из Казанлыка… из Хасково… из Загорья… — отвечали одни.

— От Свиленграда, от самой границы топаем, — добавляли другие.

Колонна вступила на площадь. Кмет Габровский подобострастно приветствовал капитана Николова.

После краткой церемонии роты одна за другой отправились в отведенные для них районы квартирования. Жители села продолжали толпиться во дворе школы, надеясь, что вот-вот заиграет военный оркестр и можно будет сплясать удалое хоро. Но вместо военной музыки вновь раздались звуки барабана — глашатай приглашал всех жителей села на собрание в актовый зал школы. А тем временем по всему селу бегал рассыльный сельской управы, разыскивая тех двадцать человек, чьи фамилии значились в данном ему списке.

— Останетесь на собрание после собрания, — бестолково объяснял он и просил каждого расписаться напротив своей фамилии.

— Это что еще за собрание после собрания? — недоуменно переспрашивали его.

— Сам капитан будет проводить, — отвечал рассыльный и бежал дальше.

Я долго рылся в документах, расспрашивал компетентных товарищей, чтобы разгадать смысл подобной передислокации правительственных войск. Люди не помнили, чтобы когда-нибудь раньше пограничники появлялись на морском побережье. Районом их службы всегда были склоны Родоп и Странджа-Планина, то есть южная граница. А сейчас целая бригада была переброшена на черноморское побережье. В одном из старых приказов мне встретились такие строки: «Основная задача батальона заключается в уничтожении парашютистов противника». Еще одна задача была сформулирована следующим образом: «Полностью очистить вверенный район от подпольщиков и прочих антинародных элементов». Вторая задача была совершенно ясна. Третий пограничный батальон рьяно исполнял ее с момента своего прибытия на побережье и вплоть до последнего дня существования монархо-фашистской власти — арестовывал, преследовал, пытал, истязал, расстреливал, за что и был заслуженно назван населением карательным батальоном. В памяти народа он навсегда заклеймен этим позорным именем.

Каких-либо разъяснений первой, основной задачи не удалось разыскать. С какими парашютистами должен был бороться батальон? Уж не подразумевался ли здесь десант советских войск? Так неужели кто-то мог серьезно вообразить, что болгарский солдат поднимет оружие против своих освободителей? Нет, не думаю, что даже твердолобые фашистские стратеги могли питать хоть какие-нибудь иллюзии на этот счет.

Третий пограничный батальон не занял старые окопы, тянувшиеся вдоль береговой линии. Основная его часть разместилась в селе Рудник, в восемнадцати километрах от моря. Несколько взводов были расквартированы в селе Лыка. Первая рота под командованием поручика Велчева еще в день прибытия была направлена в село Каблешково. Нет, совсем не заботой об охране морской границы было продиктовано такое распределение сил. Батальон в любую минуту был готов одновременно тремя эшелонами прочесать близлежащие отроги гор в случае появления там партизан. В действиях капитана Николова чувствовалась хватка кадрового офицера. За его плечами было несколько лет службы в тридцатом пехотном полку, где он вначале командовал взводом, затем ротой и, наконец, батальоном. Затем он возглавлял тридцать третий погранучасток на южной границе, откуда и был переброшен в Причерноморье. В его биографии значилось немало «подвигов», объясняющих то доверие, которым он пользовался у начальства. В 1943 году он раскрыл нелегальную организацию в полку и затем самолично вел следствие. Выступая в качестве обвинителя в трибунале, он требовал вынесения более чем двадцати подсудимым самых суровых приговоров. Один из бывших солдат третьего пограничного батальона так вспоминал о своем командире: «Капитан Николов отличался мелкими придирками и грубостью. К солдатам он относился как к плебеям, себя же мнил патрицием».

Сохранившиеся до наших дней документы свидетельствуют, что не в меру чванливый капитан был выходцем из обыкновенной сельской семьи. После победы его семидесятилетний отец подал прошение в Народный суд, в котором он умолял простить грехи его сына, так как тот якобы лишь выполнял приказы своих начальников.

Жителям села Рудник, собравшимся в тот день во дворе школы, так и не довелось послушать игру военного оркестра. Карателям было не до танцев и не до веселья — уже в первую ночь капитан Николов и его подручные занялись своей кровавой работой.

Общесельское собрание закончилось довольно быстро. Кмет общины Габровский зачитал приказ № 26 и разъяснил некоторые его положения. В середине собрания шахтер Атанас Петров по прозвищу Даскал (учитель) демонстративно покинул зал со словами: «Такой антинародный приказ не могу слушать. Он для военных».

Удивительный человек был Даскал. Несколько лет назад за антифашистскую деятельность он был отправлен на принудительные работы на шахту «Черное море». Отбыв наказание, он не вернулся в родные места, а предпочел наняться на постоянную работу на шахту. Как и раньше, в разговорах с товарищами он бесстрашно бичевал фашизм. От него шахтеры узнавали правду о событиях в стране и во всем мире. Попытки полиции запугать мужественного коммуниста окончились безрезультатно, не помогли ни аресты, ни избиения. Товарищи по партии беспокоились о нем, советовали ему быть более осторожным, критиковали за несдержанность. «Как коммунист, — возражал Даскал, — я обязан говорить шахтерам правду. Если все мы будем молчать, то кто сделает это за нас?» «Но зачем действовать открыто, — упрекали его друзья. — Есть разные способы донести слово партии до людей. А ты понапрасну рискуешь своей жизнью. Кроме того, так недалеко и до общего провала организации». «До общего провала дело не дойдет, — отвечал Даскал. — Если даже провал и начнется, то он на мне и закончится».

Покинув собрание, Даскал отправился на площадь, где вокруг него вскоре собралась плотная группа пограничников. Даскал принялся бесстрашно объяснять им антинародную сущность приказа № 26, призывал саботировать его. Затаив дыхание, слушали солдаты дерзкие слова незнакомца. Легче и светлее становилось на душе у каждого из них. Ничего подобного до сих пор им не приходилось слышать. К группе подошел и батальонный санитар рядовой Димитр Тимев.

— Садись рядом, приятель, — обернулся к нему Даскал, — есть о чем поговорить.

— Я все слышал, — ответил санитар. — Вы арестованы. Прошу следовать за мной.

Группа солдат, слушавших Атанаса Петрова, стремительно рассыпалась. Арестованный был отведен в штаб батальона.

А в это время «собрание после собрания» все еще продолжалось.

— Вам нечего опасаться, — убеждал капитан Николов присутствующих. — Сообщите мне только фамилии ваших коммунистов. Никакие доказательства мне не требуются.

— В нашем селе нет таких, — первым откликнулся Станчо Диков.

— Ну, смелее, смелее, не стесняйтесь, — не сдавался капитан. — Всех коммунистов необходимо перебить заранее, пока они не сбежали в лес. Мы будем идиотами, если не сделаем этого.

— В нашем селе нет коммунистов, — поддержали своего земляка Желю Колев и Ради Иосифов.

— Как нет?! — прервал их один из богатеев. — А Даскал кто, а другие?..

— Даскал демонстративно ушел с общего собрания, — подхватил секретарь общины. — Сказал, что этот приказ имеет отношение только к военным, и даже убеждал присутствующих уйти вместе с ним.

Капитан развернул поданную ему записку.

— Как зовут этого вашего Даскала? Уж не Атанас ли Петров?

Жители Рудника согласно закивали головами.

— Ну так он уже арестован моими пограничниками.

На запрос капитана Николова начальство дало категорический ответ: на следующий день, 20 мая, арестованный должен быть отправлен в Бургас. Полковник Сотиров торопился вписать первый успех в свой актив. Конвоировать Атанаса Петрова было поручено поручику Банову и пограничникам Маневу и Мирчеву. Но Даскал не шутил, когда говорил своим товарищам, что если провал начнется с него, то на нем и закончится. Как только его вывели из здания шахтоуправления, в подвале которого он был заперт на ночь, пленник сбил с ног одного из конвоиров и бросился бежать. Однако далеко уйти ему не удалось — опомнившиеся пограничники открыли беглый огонь, и одна из посланных ими пуль настигла патриота. Подскакавший поручик Банов, не сходя с коня, выпустил в тяжело раненного Атанаса Петрова всю обойму из своего вальтера.

В тот же день в штаб бригады ушла телеграмма за подписью капитана Николова: «Ходатайствую о награждении рядового Димитра Тимева, арестовавшего опасного коммунистического агитатора Атанаса Петрова по кличке Даскал, и рядовых Костадина Манева и Георгия Мирчева, застреливших оного при попытке к бегству, за проявленную ими преданность Его царскому величеству и отечеству».

Приподнятое и радостное настроение, вызванное у жителей Рудника торжественной встречей батальона, ужена второй день бесследно растаяло, как туман. Вспоминались черные столбы дыма, стоявшие над соседним селом Каблешково всего неделю назад. Но прозрение пришло слишком поздно. В руках капитана Николова уже был подробный список коммунистов, ремсистов, членов земледельческой партии, отличавшихся левыми взглядами, и прочих «опасных элементов» из самого села Рудник и ряда других близлежащих сел. Начались аресты…

Прошел первый мучительный день. Вечером нам пятерым скрутили руки за спиной, привязали всех к одной веревке и погнали под сильной охраной из села Брястовец в Рудник. Конвоировал нас целый взвод под командованием поручика Григорова. Сам поручик верхом на резвом коне ездил вдоль колонны, демонстрируя свое искусство наездника. Мы то и дело оглядывались вокруг. Улицы были пусты. Никто не вышел проводить нас. Но мы были уверены, что сочувствие односельчан на нашей стороне и что они наблюдают за нами из-за опущенных штор. Каждые пять — десять минут поручик повторял свой категоричный приказ: «Любой шаг в сторону будет рассматриваться как попытка к бегству и караться смертью. За разговоры — смерть на месте!»

Стояла теплая июньская ночь. По небу плыла полная луна, и вокруг было светло как днем. Вдали светлел краешек моря. С обеих сторон от дороги стеной стояла пшеница. Наперекор человеческим страданиям земля в том году была на редкость щедра. Предыдущей ночью мы прятались в пшенице. Она росла так густо, что мы с трудом пробивали в ней себе путь. Если бы мы только знали, что наутро в селе нас будут ждать пограничники капитана Николова! Пшеница могла бы и дальше надежно укрывать нас. Но мы поступили непростительно легкомысленно.

Около двух месяцев ремсистская организация нашего района подготавливала массовый уход своих членов в только что созданный отряд «Народный кулак». Давно уже наметили, кому предстояло стать партизанами. Две временно созданные боевые группы возглавили Митко Узунов и Янаки Киряков. В Бургас и Каблешково то и дело отряжались связные. Митко Узунов, основатель и руководитель ремсистской организации в селе Брястовец, проводил большую организационную работу. Но случилось так, что перед самым уходом в горы большинство из нас попало в руки карателей. Вместе с нами врагу удалось схватить и двух подпольщиков из Бургаса — Георгия Джендова и Димчо Караминдова. Арестовали их в селе Извориште в доме священника, где они рассчитывали отсидеться во время облавы, организованной карательным батальоном прямо среди ночи в семи селах. Только трое из наших — Милан, Гина и Петко — смогли присоединиться к отряду. В шести селах было арестовано в общей сложности более сорока человек.

Мы шагали, связанные одной веревкой, и пытались взглядами приободрить друг друга. Во время следствия нас держали поодиночке. Как хотелось сейчас, перед новыми испытаниями, обменяться хотя бы парой слов с друзьями. Но «пограничники» были бдительны и неумолимы. За каждым нашим взглядом, каждым движением следили тридцать пар глаз.

Заскучавший в дороге поручик Григоров неожиданно скомандовал:

— Рядовой Стоилов, запевай!

— Слушаюсь! — откликнулся шагавший справа от нас пограничник.

Я думал, что он выберет какой-нибудь военный марш или сентиментальный шлягер, но Стоилов запел родившуюся еще в годы турецкого рабства народную гайдуцкую песню, неизвестную в наших краях. У него был чудесный голос, и песня широко разливалась над окрестными полями. Мы все заслушались. Слова песни были просты и строги, казалось, они шли от самого сердца. Пелось в ней о ворвавшихся в село «лютых бейских стражниках» и о матери, мечущейся по дому и не знающей, «где скрыть сына — родну кровинушку: то ли в сундук закрыть, то ли в землю зарыть».

Когда песня кончилась, поручик спросил певца:

— Стоилов, ты что, прямо сейчас выдумал эту песню?

— Никак нет, господин поручик! — ответил тот. — Это старинная песня, еще с турецкого времени. В нашем селе ее часто поют.

Наступила тишина, которая вскоре вновь была прервана грозным окриком поручика Григорова:

— Не разговаривать! Не останавливаться! При малейшей попытке неподчинения — расстрел на месте!

Я взглянул на певца. У меня возникло чувство, что он только что пел не о болгарах, арестованных когда-то в прошлом бейскими стражниками, а о нас, о тех, кого он сам был приставлен охранять сейчас, словно лютый пес. Возможно, что он хотел предупредить о том, какая тяжелая участь ждет нас. Наверное, он давно уже служил под началом поручика Григорова и хорошо знал его жестокий нрав, его черное прошлое палача.

…Случилось это осенью 1941 года. В районе города Смоляна появились трое политэмигрантов, тайно возвратившихся в Болгарию по заданию партии: Митакса Гугинский из села Ливочево, Минко Иванов из села Струпел и Продан Табаков из села Крыстевич. Митаксе удалось связаться со своими близкими из родного села, но, к несчастью, о его возвращении узнал и неизвестный предатель. Власти подняли на ноги всю околию, на поиски парашютистов были брошены войска и полиция. Весь район был блокирован. В селах были проведены повальные обыски. Хватали, не разбирая, и правых и виноватых, задержанных зверски избивали во время допросов. Особой жестокостью по отношению к населению отличались поручик Григоров, служивший тогда в двадцать четвертом пехотном полку, и фельдфебель Златков из двадцать первого среднеродопского пехотного полка. Поручик с группой подручных врывался в дома крестьян, тут же пускал в ход кулаки, запугивал, грозился, что если парашютисты не будут выданы, то все село будет сожжено дотла. Стефан Иванов, бывший в то время начальником околийской полиции в Смоляне, позднее вспоминал: «Когда я в начале октября приехал в Ливочево, село уже было блокировано по распоряжению поручика Григорова. Он же силой заставил мать Митаксы Гугинского отправиться на поиски сына. Бедная женщина была вынуждена бродить в горах и звать Митаксу. Естественно, что за нею было установлено скрытое наблюдение. Но подпольщики, по всей видимости, почувствовали неладное и в западню не попались. Однако через несколько дней они все же погибли в перестрелке, нарвавшись на одну из многочисленных засад, расставленных повсюду поручиком Григоровым». За это и прочие совершенные им преступления поручик Григоров после победы революции был заочно приговорен Народным судом к пожизненному заключению…

Песня, которую пел пограничник Стоилов, предрекала нам суровые испытания. Мы были молоды тогда, и нам трудно было поверить до конца в возможность собственной гибели. Но мрачное это пророчество сбылось — пятерым арестованным не суждено было дождаться свободы.

В селе Рудник мы попали в руки капитана Николова. Он был весьма доволен тем, как проходила операция по очистке вверенного ему района от «красной заразы». Несколько сотен пограничников рыскали по его приказу по окрестностям, выискивая коммунистов и ремсистов, значившихся в списке подрывных элементов, составленном с помощью представителей сельской верхушки. Капитан с удовольствием ставил крестики напротив фамилий тех, кто уже был схвачен его ищейками. Проведение допросов с пристрастием должен был возглавить поручик Григоров. Наготове были и его подручные — унтер-офицеры Куртев и Златев, давно уже снискавшие славу кровавых палачей.

Не хочу описывать пытки и мучения, которым мы подвергались. В общем-то, они были теми же, что использовались и жандармерией, и полицией. Трое суток нас держали на узком каменном сеновале без пищи и без воды, не позволяли ни сесть, ни лечь. Руки были скручены за спиной, каждый был дополнительно привязан к вбитым в стену крючьям, что лишало нас всякой возможности двигаться. И днем и ночью продолжались допросы, во время которых нас жестоко избивали. В результате у Митко разошелся шов от сделанной год назад операции, левый глаз Янаки был прикрыт содранным со лба лоскутом кожи, а Стоян Димов почти полностью утратил зрение и способность говорить. Губы у всех потрескались и кровоточили от жажды. А допросы и истязания все продолжались. Нередко поручик Григоров, недовольный недостаточным усердием своих подручных, сам пускал в ход кулаки.

…Смена караула закончилась. Нас, как обычно, пересчитали, и на пост заступили новые часовые. Двое стали у двери, один у окна, еще несколько расхаживали по двору и у дома, в котором велись допросы. Когда шаги сдавших смену караульных затихли, один из стоявших у двери солдат прошептал:

— Товарищи, нам наконец удалось подобрать всю смену из наших… Поверьте, мы уже три дня думаем, как вам помочь.

Мы все испытующе взглянули на солдата. Как хотелось верить в искренность его слов! В сознании каждого из нас вспыхнул трепетный огонек надежды. Встретить своих тогда, когда смерть уже взглянула нам в лицо, — разве это не радость, которая окрыляет и согревает сердца? Но это могла быть и уловка врага. Ни на миг нельзя было забывать, где мы находимся.

— Честно вам говорим, верьте нам, — добавил тот же солдат.

— Ну и что же вы придумали? — спросил Георгий Джендов.

Солдат опустил глаза. Потом быстро и возбужденно заговорил:

— Воду вам принесли. Сумели прихватить одну фляжку… Полная…

Вода! Раньше никто из нас и не подозревал, что самой чудесной вещью на земле может оказаться всего лишь глоток воды. Взгляды невольно потянулись к солдатской фляжке со вдавленными боками, пересохшие губы затряслись.

— Сначала брату моему дайте, — судорожно глотнув, произнес Найден. — Он совсем плох.

Все обернулись к Стояну. Жизнь уже еле теплилась в нем. Губы его слегка шевелились, он, видимо, силился что-то сказать, но едва можно было различить отдельные звуки. Солдат поднес ему фляжку, но живительная влага не принесла ему облегчения, казалось, что он вообще не почувствовал ее. Стоян Димов, секретарь ремсистской организации в селе Драганово, медленно и мучительно умирал на наших глазах. Стоян был так слаб, что наши тюремщики даже не сочли нужным после последнего допроса привязать его к вбитому в стену крюку. Однако сесть или лечь ему по-прежнему не позволяли. Стоять самостоятельно у Стояна уже не было сил, его поддерживал брат Найден, накануне брошенный на ставший нам всем тюрьмою сеновал. Найден был инвалидом, одна нога у него была короче другой, но, несмотря на это, крепко упершись в пол костылями и здоровой ногой, он поддерживал одной рукой своего обессилевшего брата.

Только мы прислонились к стене и прикрыли глаза, чтобы немного отдохнуть, как раздался тревожный сигнал: «Товарищи, выпрямитесь, идут». Палачи вновь увели на допрос Стояна, надеясь, видимо, что в таком состоянии из него будет легче выбить необходимые признания. Вскоре со двора донеслись выстрелы…

В тот же день комиссия, назначенная приказом капитана Николова, констатировала в протоколе, который был обнаружен после установления народной власти: «Арестованный Стоян Димов застрелен 3 июня 1944 года при попытке к бегству». И это о человеке, который после перенесенных истязаний не мог передвигаться самостоятельно и почти утратил зрение! Далее в протоколе высоко отмечались «заслуги» убийцы, упоминалась полагающаяся в этом случае награда — тысяча левов и выданный ему в качестве дополнительного поощрения серебряный перстень с руки убитого.

Стойно Златев, очевидец расстрела Стояна Димова, позднее рассказал мне:

— Видел, что к упавшему посреди двора раненому подбежал поручик Григоров с пистолетом в руке, наступил ему ногой на грудь и принялся кричать: «Говори, где подпольщики?!» Когда Стоян был уже мертв, появился капитан Николов и недовольно отчитал поручика: «Зачем поторопились? Ночью разделались бы со всеми разом». Однако вскоре приехал грузовик с семью жандармами и увез арестованных.

Так все и было. Вскоре после полудня в дверях сеновала показались капитан Николов, поручик Григоров и какой-то незнакомец в штатском. Тогда мы еще не знали, что это был Косю Владев. Позднее он написал в своих показаниях: «Чушкин доложил мне, что в селе Рудник капитан Николов раскрыл подпольную организацию, причем двух ее членов убили во время ареста, а с остальными пограничники собираются расправиться в ближайшее время. Я решил, что целесообразнее забрать арестованных в жандармерию для продолжения следствия. Поехал в Рудник, но капитан Николов отказался передать мне арестованных. Тогда обратился за помощью к капиталу Русеву. Он переговорил с кем-то по телефону и сказал мне, что уже распорядился о посылке грузовика в Рудник за арестованными».

Позднее, перед Народным судом, бывший командир третьего батальона жандармерии пытался поставить себе в заслугу то, что он из гуманных якобы соображений предотвратил уже начавшийся массовый расстрел задержанных членов коммунистического подполья в селе Рудник. Но он всячески замалчивал, что всего месяц спустя расстрелы возобновились, но уже по его приказу и под его руководством.

К вечеру к нам присоединили и других арестованных. Затем всех нас со связанными руками втолкнули в крытый брезентом грузовик и отвезли в штаб жандармерии в Бургас. Но Стояна Димова уже не было с нами.

В ту ночь, на 19 июня, когда отряд «Народный кулак» был разделен на группы, чтобы было легче вырваться из блокированного противником района. Политкомиссар Михаил Дойчев убеждал бойцов: «Что бы ни случилось, лес не покидайте. Лучше терпеть голод, чем стать легкой добычей врага».

Приказ старшего — закон. Но не всегда можно учесть конкретную обстановку, в которой придется его выполнять. Многочисленные силы противника вынудили некоторые группы и отдельных партизан, потерявших связь с отрядом в бою у Симовой кошары, искать спасения на равнине и в родных селах. Но весь район был блокирован жандармами капитана Русева, пограничниками капитана Николова, войсками и полицией, военизированными формированиями из числа верных властям представителей сельской верхушки. Дороги и тропы патрулировались, повсюду были расставлены засады, отдельные участки местности тщательно прочесывались.

В тяжелом и продолжительном бою у Симовой кошары погибли трое — Максим Илиев, Атанас Павловский и Трайко Траев. Это было начало трагедии… При выходе на равнину и уже на самой равнине погибли еще трое — Николай Лысков, Костадин Пандев и Вылко Пушков — и восемнадцать партизан попали в руки врага. Только один из них дождался свободы в жандармском застенке…

— Полиция располагает точными сведениями, что часть партизан Лыскова спустилась с гор и направляется к равнинным селам, — сообщил Соларов на совещании, проведенном с кметами Бургасской и Поморийской околий. — Войска, жандармерия и полиция предпринимают необходимые шаги по их поимке. Но без поддержки местных властей и населения добиться решения поставленных перед нами задач невозможно. Распоряжение правительства категорично — те из партизан и подпольщиков, кто сдадутся сами или будут выданы их близкими, подлежат немедленному освобождению. Те же, кто не сложат оружие и будут продолжать оказывать сопротивление, подлежат временному задержанию.

— Что он такое говорит? — с тревогой спросил Чушкин у сидящего рядом с ним Косю Владева.

— Тактика, Чушкин, тактика, — ответил Владев. — Тебе таких тонких вещей не понять.

— Вот теперь понял, — криво ухмыльнулся Чушкин…

Об упомянутом совещании бывший каблешковский кмет писал: «На проведенном совещании кметов было решено огласить во всех селах решение правительства о помиловании партизан, добровольно сдавшихся властям или выданных родными и близкими».

Возвратились представители местных властей в свои села и принялись разъяснять «великодушное» решение правительства. Провел общесельское собрание и Дончо Донев. Как было не поверить людям в добрые намерения властей, если совещанием кметов руководил сам господин Гудов — начальник областной управы, а с докладом выступил начальник областного управления полиции Соларов?! Как было не поверить в то, что власти пекутся лишь о «спасении» заблудших, вставших на противозаконный путь?!

— Господин кмет, сын мой объявился вместе со своим дружком, — робко произнес тот самый отец, который и после 9 Сентября твердил, что сын его жив, и все еще продолжал верить словам кмета, что все задержанные вернутся. — Что делать?

— Как что? — оживился кмет. — Будем «спасать» их. Ты ведь знаешь о решении совещания кметов?

— Знаю, но… не случилось бы чего плохого с детьми.

— Что может случиться? Ну дадут им по подзатыльнику, чтобы за ум взялись да думали другой раз, что делают, с тем и отпустят.

— Дай-то бог, чтобы так. На вас вся надежда, господин кмет.

И вот уже заторопилась на место группа фашистских головорезов во главе с кметом, а рядом с ними семенил обманутый отец. В глубине сеновала крепко спали двое молодых партизан, лишь минувшей ночью проскочивших через кольцо окружения. Они были уверены в своей безопасности, потому что заботу о них взяли на себя самые близкие люди. Но их сон был прерван шумом ворвавшейся на сеновал толпы. Один из партизан потянулся за пистолетом, но на него уже набросились несколько дюжих жандармов. Крепко связанных партизан повели в сельскую управу. Вслед за ними плелся со слезами на глазах, смущенный и растерянный отец одного из пленных.

— Прости меня, сынок, ради твоего же блага сделал это… Они еще сегодня вас отпустят… Кмет обещал мне…

Сын лишь с болью взглянул на отца и горько усмехнулся. Ему все было ясно. На следующий день в село приехал Чушкин с группой жандармов и занялся предварительным следствием. Затем он написал «временную» расписку для сельской управы и увез арестованных партизан в штаб жандармерии в Бургас. Напрасно обманутый отец обивал пороги сельской управы и часами просиживал у кабинета кмета. Вплоть до дня народной победы никто не счел нужным дать ему какие-либо разъяснения о судьбе сына.

Через несколько дней коварство и лживые обещания властей стали причиной поимки еще двух партизан. Чушкин с готовностью написал новую «временную» расписку и также увез их в штаб жандармерии.

В последнюю десятидневку июня у пограничников капитана Николова было много «работы». Не проходило и дня без прочесывания местности и патрулирования, облав и засад. Капитан на коне объезжал позиции и давал все новые и новые указания. Каждый сигнал о появлении в округе подозрительных лиц проверялся и перепроверялся, по их следам без промедления бросали усиленные группы пограничников. Предательская рука Атанаса Пенева указала карателям место в виноградниках поблизости от села Каблешково, где скрывались Киро Рачев и Христо Тонозлиев. Другим предателем были выданы Станчо Желев и Иван Минков. Нарвавшись на засаду, попали в руки врага Кина Йорданова, Йордан Петков, Панди Неделчев и Иван Петков. За всех схваченных партизан Чушкин выдавал «временные» расписки и отправлял арестованных в штаб жандармерии. Только Киро Рачев и Христо Тонозлиев, пойманные первыми еще 21 июня, были по распоряжению генерала Младенова доставлены в штаб дивизии, располагавшийся в селе Дыскотна. Последней провезли через Каблешково, прежде чем отправить в жандармерию, Яну Лыскову. «Пусть видят каблешковцы, что и жена командира отряда поймана», — решил Косю Владев.

Все эти дни в большинстве окрестных сел царило томительное напряжение — у многих жителей в партизанском отряде сражались их родные и близкие. С тревогой ждали известий о том, кто еще попал в руки карателей. На время забылись былые тревоги, сожженные дома и разграбленное имущество. В каждую семью в любую минуту могла постучаться куда большая беда. Подолгу обсуждали слова царского министра об амнистии. С надеждой вспоминали и обещание капитана Русева, который после карательной операции в Каблешково заявил: «И волос не упадет с головы тех, кто добровольно сдастся властям или не окажет сопротивления при задержании». Известны были всем и последние решения, принятые на совещании кметов. Как хотелось верить щедрым посулам властей! Дела же полиции, жандармерии и армии совсем не вязались с гуманными словами властей. С каждым днем действия фашистских карателей становились все более жестокими и беспощадными. Жителям запрещалось покидать села без письменного разрешения кмета, крестьянам возбранялось брать с собой еду на полевые работы. Оставался в силе полицейский час. Попавшие под подозрение лица должны были дважды в день — утром и вечером — расписываться в специальной книге в полицейском участке или в сельской управе. Не утихала волна арестов и облав, по-прежнему изуверские пытки применялись при допросах. Третья рота пограничников под командованием поручика Георгиева заняла села Горица, Гылыбец и Порой, блокировав тем самым всю долину. За проявленные усердие в службе и твердость по отношению к арестованным пограничник Бакалов был награжден наручными часами. На их покупку пошли деньги, отобранные у партизана Ивана Петкова, схваченного карателями в результате предательства.

Все в те же десять трагических июньских дней в лапы полиции и жандармерии попали многие борцы из села Обзор, из сел Средецкого района, из десятков других населенных пунктов. Жандармы капитана Русева, каратели капитана Николова, высшее начальство и представители местных властей торжествовали. Они считали, что революционное движение в Бургасском боевом районе окончательно разгромлено.

В эти же дни по городкам и селам Бургасской области, в которых размещались карательные части армии, жандармерии и полиции, разъезжал фронтовой театр. На афишах его было броско начертано: «Фронтовой театр — в окопах и на позициях». Эти слова как нельзя лучше раскрывали характер борьбы между правительственными войсками и Народно-освободительной повстанческой армией. Вся программа выступлений была составлена из ура-патриотических номеров, прославлявших верность царю и отечеству. Побывал фронтовой театр и в Каблешково. По окончании представления для актеров был устроен банкет, вино и продукты для которого были бесцеремонно реквизированы у тех, чьи родственники томились в это время в жандармском застенке. До поздней ночи разносились над Каблешково патриотические песни, звучали воинственные тосты за скорейший разгром партизанского движения и благоденствие «великой Болгарии».

Вторая пограничная рота блокировала местность от села Емирско до села Бата. Получив сообщение о том, что партизаны спускаются в равнинные села, ее командир поручик Григоров решил пойти на хитрость. По его приказу все пограничники повесили скатанные плащ-палатки не на левое, как положено по уставу, а на правое плечо.

— Если заметите кого-нибудь с плащ-палаткой, висящей по уставу, — значит, что не наш человек.

— Есть ли бывшие солдаты среди партизан? — поинтересовался один из участников собранного поручиком совещания.

— К сожалению, есть и солдаты, и моряки, — ответил Григоров и принялся разъяснять дальше новую тактику. — Каждое утро будете обходить крестьян, работающих на полях в вашем районе. Строго предупреждайте их, что при появлении подозрительных лиц они должны спокойно вступить в беседу с ними, если надо, то и хлеба пусть дадут. Но затем им надлежит при первой же возможности лечь на землю. Это будет для вас условный сигнал к действию. Если кто-либо из крестьян не выполнит приказа или попробует схитрить, расстрелять на месте.

…Группа партизан, которой при выходе отряда из блокированного района командовал Милан Ангелов, была уже в пути, когда ее догнал Костадин Пандев — Дик.

— Ты ведь не в моей группе, — удивился Милан.

— Комиссар в последний момент велел мне идти с вами. Я должен отыскать моего брата и заботиться о нем вплоть до выздоровления.

Группа Ангелова благополучно проскочила через кольцо блокады. На следующий день Дик отправился в район Симовой кошары. Он довольно легко отыскал место, где оставил раненого, но самого Панди там не оказалось. Дик, обшарив все вокруг, но так и не обнаружив брата, решил поискать его в окрестных селах. После того как Панди перешел на нелегальное положение, их семья перебралась в село Бата. Туда и отправился Дик. Сейчас уже невозможно установить, почему он решил заглянуть вначале в соседнее село Емирско. Возможно, он хотел увидеться там с кем-нибудь из знакомых и разузнать, не находится ли Панди в селе Бата. Рассчитывая на то, что в военной форме он может и днем двигаться не таясь. Костадин Пандев утром 23 июня торопливо шагал по проселку, ведущему из села Емирско в село Бата…

Еще на рассвете подпоручик Вылчанов расставил посты в выделенном ему районе. В местности Кладенче затаилась группа во главе с унтер-офицером Петровым. В кроне развесистой груши укрылся наблюдатель рядовой Михалев. Вместе с командиром группы в густой пшенице залегли пограничники Тенев и Заеков. Неподалеку от них убирал хлеб на своей ниве крестьянин из села Емирско Христо Тодоров, которому уже была известна инструкция поручика Григорова.

Стояло солнечное июньское утро. Дик шагал по вьющейся по полям дороге, и его голова то появлялась, то исчезала в высокой нескошенной пшенице. «Бог в помощь», — приветствовал он попадавшихся ему на пути жнецов и, не останавливаясь, шел дальше. Никто из встречных даже на миг не мог заподозрить, что этот торопящийся куда-то по своим делам среди белого дня солдат на самом деле является партизаном. Вполне возможно, что сопутствовавшая ему вначале удача притупила в какой-то степени бдительность Дика.

— По дороге движется солдат, — доложил наблюдатель. — Идет в нашу сторону. У него вообще плащ-палатки не видно.

— Христо, действуй, — приказал крестьянину унтер-офицер. — И не вздумай хитрить — знаешь, что тебя ждет. Постарайся встретить его подальше от нас и, если что не так, подай сигнал.

Тодоров пошел навстречу Дику и, остановив его, принялся расспрашивать, кто он и откуда.

— Из села Бата я, — ответил Дик. — Отпуск получил, домой спешу.

— Ну ступай, ступай, — не стал задерживать его Христо Тодоров. — А я тут прилягу отдохну на травке малость, что-то спина разболелась — с самого утра сегодня на ногах.

А в это время пограничники скрытно подобрались к дороге и, когда Дик поравнялся с ними, внезапно окружили его.

Неподалеку от этого места работал в поле другой крестьянин, Никола Горнаков, который позднее рассказал следующее:

— Когда солдаты окружили партизана, он крикнул им: «Не убивайте меня, я дам вам много денег» — и полез в карман. Но вместо денег он выхватил пистолет. Унтер-офицер успел броситься на него, они сцепились и покатились по дороге. «Стреляйте в него, он меня убьет», — кричал унтер-офицер. Один из суетившихся вокруг них солдат выстрелил, но умудрился одной пулей ранить обоих — и партизана, и своего командира. Тогда другой солдат вплотную приставил дуло винтовки к голове раненого партизана и дважды выстрелил.

Так погиб партизан Костадин Пандев — Дик. Покинув казарму монархо-фашистской армии и став партизаном, он послал письмо своим родителям, в котором объяснил им, почему сделал такой шаг. «Я не хочу быть безучастным зрителем в этой кровавой борьбе, не хочу стоять в стороне и ждать, когда завтрашнюю свободу мне поднесут на тарелочке. Я готов все свои силы и даже собственную жизнь отдать во имя победы правого дела», — писал отважный юноша.

Услышав выстрелы, прискакали на конях капитан Николов и поручик Григоров. Капитан забрал найденные у убитого партизана деньги, наручные часы и пистолет. Обоим пограничникам, стрелявшим в Дика, он тут же вручил по пятьсот левов, а крестьянину Христо Тодорову высказал публичную благодарность.

— Кто из вас знает этого человека? — обратился капитан к собравшимся вокруг крестьянам.

Никто не отозвался. К тому же лицо Дика было обезображено выстрелами в упор.

— Отвезем его в Бата, — предложил поручик. — Там наверняка кто-нибудь его опознает. Волосы у убитого и у того солдата, фотографию которого нам показывали, очень похожи.

Тело убитого на запряженной волами телеге отвезли в село Бата и положили для всеобщего обозрения во дворе школы. Жители села сразу же признали Дика по на редкость густой шевелюре.

В тот же день другой группой пограничников из карательного батальона капитана Николова был схвачен раненный в бою у Симовой кошары Панди Неделчев, которого безуспешно разыскивал Дик. Арестованного отвезли в штаб жандармерии в Бургас, и позднее он был вместе с другими патриотами расстрелян фашистскими палачами неподалеку от села Топчийско.

Когда я посетил место гибели Дика, вокруг, как и в тот день, стояли густые хлеба с налившимися колосьями. Не сохранились лишь межи, делившие прежде эти поля на лоскутные нивы. Исчезли и развесистые груши, в кронах которых скрывались наблюдатели поручика Григорова. Не было видно и жнецов, хотя стояла самая пора уборки хлебов. Вместо них вдали двигались комбайны. Их мерный рокот напоминал отголоски далекой грозы. Невольно вспомнилось мне, как отец капитана Николова умолял Народный суд пощадить его сына. «Мой сын не сделал ничего худого, — убеждал он судей. — Подумаешь, ударил несколько раз арестованных».

Но нет, не только рукоприкладством грешил командир карательного батальона — слишком много патриотов погибло в результате чрезмерно активной деятельности этого верного прислужника монархо-фашистской власти.

…Через несколько дней после победы революции 9 Сентября в витрине одного из бургасских магазинов появилась увеличенная фотография матроса, а под ней подпись: «Вылко Пушков, моряк-партизан. Тех, кто знает что-либо о нем, просим сообщить». Люди останавливались, вглядывались в красивое молодое лицо, затем как-то робко, словно бы извиняясь перед стоящими около витрины родственниками Вылко за то, что ничем не могут им помочь, пожимали плечами и молча отходили. Очень часто здесь, тяжело опершись о стену, подолгу стояла и мать пропавшего матроса. Она все еще надеялась, что кто-нибудь принесет ей добрую весть о сыне.

Но проходили месяцы, а узнать что-нибудь о судьбе Вылко Пушкова так и не удавалось. Отшумели праздничные дни и бурные манифестации. Революция все глубже входила в рабочие будни и повседневные дела нашего народа. С фотографии в витрине моряк по-прежнему наблюдал за спешащими по улице людьми. Мало кто теперь останавливался надолго у витрины; чаще прохожие, лишь мельком взглянув на нее, проходили мимо. Все понимали, что раз фотография до сих пор выставлена за стеклом, значит, ничего нового узнать о матросе не удалось, будто Вылко Пушков мог исчезнуть бесследно.

Лишь в конце года органы новой власти раскрыли еще одно преступление фашистов. В результате расследования подтвердилась информация, содержавшаяся в анонимном письме. Автором его был, по всей видимости, один из бывших солдат пограничной роты поручика Велчева. В июне 1944 года эта рота размещалась в селе Атанасово, ставшем ныне одним из кварталов Бургаса. В письме сообщалось следующее: «Разыскиваемый моряк Пушков был убит неподалеку от линии железной дороги к востоку от Бургаса. Его застрелил Димитр Бозков из села Харманли».

…Оторвавшись от отряда и оказавшись в одиночестве, Вылко Пушков несколько дней скитался в горах, а затем решил пробираться в Бургас. К утру 27 июня, избегая населенных мест и удачно обходя многочисленные засады, он добрался до местности Кюшето, неподалеку от села Сарафово, откуда до Бургаса было уже рукой подать. Здесь он решил дождаться темноты, так как на находящемся поблизости аэродроме размещалась рота охраны и днем опасность нарваться на патруль была слишком велика.

После полудня Пушкова заметили двое жителей Сарафово Крыстю Стефанов и Крыстю Узунов, однако он сумел сохранить самообладание и притворился измученным жарой человеком, отыскавшим наконец укромное место, чтобы отдохнуть в тени.

Крыстю Стефанова не зря считали в селе верным прислужником фашистских властей: увидев незнакомого человека, он не мог пройти мимо, не выяснив, кто тот, откуда и куда направляется.

— Сам-то откуда будешь, парень? — спросил дотошный крестьянин у Пушкова.

— С шахты «Черное море», — неохотно ответил партизан, всем своим видом показывая, что не очень расположен к беседе.

— Ну а если ты с шахты, так что делаешь здесь? — не унимался Стефанов.

— Иду на солеварню, думаю там поступить на работу.

— Крыстю, ну что ты пристал к человеку, оставь его с миром, — пытался вмешаться Узунов.

— Не лезь не в свое дело, — оборвал его Стефанов. — А ты, парень, предъяви-ка свою личную карту.

Пушков понял, что дело принимает весьма неприятный оборот и надо найти какой-то выход. Но какой? Не стрелять же в этих случайно оказавшихся на его пути людей? И тогда Вылко решил просто напугать их. Другого выхода не было.

— Сейчас покажу тебе личную карту, — спокойно ответил Вылко и, неожиданно выхватив пистолет из кармана, наставил его на крестьян. — Ну а теперь я буду задавать вопросы. Отвечайте, есть ли посты возле солеварни?

— Не знаем, — торопливо ответили испуганные крестьяне.

— Ступайте тогда своей дорогой и никому ни слова о нашей встрече, — примирительно сказал Пушков.

Крестьяне только того и ждали: боязливо оглядываясь, они заторопились прочь и вскоре исчезли вдали. Однако Пушков не исключал возможности, что крестьяне тут же донесут на него властям, и поэтому решил, что ему необходимо как можно скорее проскочить узкий перешеек между морем и соленым болотом. В случае погони, преодолев это опасное место, он мог бы затаиться до темноты в каком-нибудь винограднике или в несжатой пшенице. Добравшись до канала, соединяющего море и болото, Пушков встретил другого жителя Сарафово Христо Хицкова. «Я ничего плохого ему не сделал, — рассказывал спустя годы Хицков. — Дал хлеба и воды, затем показал путь, как быстрее добраться до Бургаса. Не спрашивал его ни кто он, ни откуда, ни куда направляется».

Покинув опасное место, Пушков затаился в каком-то винограднике и решил дождаться темноты.

Расставшись с партизаном, Крыстю Узунов целый день работал на своем поле, никому и словом не обмолвившись о встрече. По-другому повел себя Крыстю Стефанов: забыв про обещание молчать, он тут же отправился на аэродром и сообщил о подозрительной встрече командиру роты охраны поручику Атанасову. Но тот не придал особого значения принесенным не в меру ретивым крестьянином сведениям. Не встретив должной поддержки от командира роты охраны, Стефанов помчался в Сарафово и доложил обо всем кметскому наместнику Маджарову. Через полчаса они уже вдвоем стаяли перед поручиком Атанасовым. Теперь сведения исходили от официального, наделенного властью лица, и поручик вынужден был принять меры. В роте тут же объявили тревогу, и солдаты были посланы прочесывать местность в районе солеварни. Там они узнали от Хицкова, что какой-то незнакомец прошел в сторону Бургаса. Преследователи устремились в погоню…

Сообщение о появлении партизана поблизости от Бургаса поступило и в штаб пограничного батальона. Поручику Начеву было приказано немедленно прочесать виноградники от села Атанасово вплоть до морского побережья. Рота под его командованием тщательно обыскала весь указанный район, но никого так и не обнаружила. Вскоре цепь пограничников встретилась с шедшей ей навстречу цепью солдат из роты охраны аэродрома. Поручик Атанасов тут же скомандовал отбой и, собрав своих солдат, увел их в сторону аэродрома. Поручик Начев приказал вторично обыскать местность, но и на этот раз никого не нашли. Пограничники уже готовились выступить в обратный путь, когда рядовой Бозков по собственной инициативе направился к расположенному поблизости участку нескошенной пшеницы.

— Вернись в строй, Бозков, — приказал командир взвода Муртанков.

— Это поле еще не проверено, — ответил мечтавший о награде пограничник, продолжая шагать среди густой пшеницы.

Командир взвода не успел отдать приказ во второй раз — неожиданно Бозков вскинул винтовку, и над полем разнеслись два выстрела. Случилось это около четырех часов дня 27 июня 1944 года…

— Ротный приказал не зарывать его! — еще издали крикнул вернувшийся к месту гибели Пушкова его убийца Бозков. — Приедет комиссия, будут разбираться, кто он такой.

— Да мы уж его забыли, — ответил один из пограничников.

— Приказано вырыть его. К семи часам приедет комиссия из жандармерии. Так что в вашем распоряжении один час.

— Наверное, награду получишь, Бозков, — завистливо вздохнул кто-то.

— Поручик мне уже выдал пятьсот левов из его денег, — ухмыльнулся довольный убийца, кивнув головой на свежий холмик. — Говорит, что еще и отпуск мне дадут.

К семи вечера приехала комиссия из жандармерии во главе с Чушкиным. С собой жандармы привезли схваченного ранее партизана Йордана Петкова из Каблешково.

— Кто такой? — спросил Чушкин, указывая на труп Пушкова.

— Не знаю, — ответил Йордан.

— Дайте ему воды, пусть обмоет лицо мертвому, — распорядился Чушкин. — Может быть, тогда узнает.

Под угрозой расстрела жандармы заставили Йордана обмыть водой обезображенное пулей лицо убитого партизана.

— Кто такой? В последний раз тебя спрашиваю! — бесновался Чушкин, размахивая пистолетом перед лицом Йордана.

— В отряде его знали как Пушкова, — ответил Йордан Петков. — Он был моряком, служил раньше на посту береговой охраны. Больше ничего не знаю.

— Закопайте его, — приказал Чушкин жандармам, но затем, взглянув на Йордана, передумал: — Нет, пусть лучше он сам зароет своего дружка.

— Это право того, кто его убил, — спокойно ответил Йордан.

Все повернулись к Бозкову. Но разве пристало «герою» заниматься подобным делом? Тогда жандармы попытались силой заставить Йордана взяться за лопату. Однако мужественный партизан категорически отказался помогать палачам…

— Вы почему его так мелко зарыли? — распекал по телефону своих подчиненных командир батальона. — Завтра его выроют пахари, и снова занимайся с ним. А ведь сами знаете, что все должно быть сохранено в тайне. Срочно пошлите людей, чтобы закопали мертвого на глубину не менее полутора метров. И сверху пусть замаскируют могилу так, чтобы ничего нельзя было заподозрить.

В третий раз пришлось фашистским палачам хоронить тело убитого патриота…

В конце декабря 1944 года фотография Пушкова исчезла с витрины на главной улице. Она была выставлена в фойе Торговой палаты рядом со снимками его погибших товарищей.

В то время в здании Торговой палаты уже начались первые заседания Народного суда.

Генерал атакует

Утром 20 июня майор Димитров сообщил генералу Младенову о полученных от командиров частей донесениях. Теперь у командира дивизии имелось полное представление о бое у Симовой кошары, и он в который уже раз убедился в полной военной безграмотности жандармских офицеров. Отряд был обнаружен 18 июня, весь день 19 июня шел бой, но к утру партизанам удалось скрытно оторваться от правительственных войск. На что рассчитывали жандармы, не сообщив тотчас в штаб дивизии о появлении отряда? Ведь это задача его, армейского генерала, так организовать взаимодействие сил армии, жандармерии и полиции и так повести атаку, чтобы никому из партизан не удалось выскользнуть из железного кольца окружения. И весьма предусмотрительным оказалось его распоряжение о переброске нескольких подразделений именно в тот район, потому что как раз там он и ждал появления отряда. А эти самонадеянные жандармы лишь спугнули партизан и упустили их, не сумев даже как следует организовать преследование. Единственное, что удалось жандармам, так это ввести в заблуждение и армейских офицеров. Основываясь на данных жандармской разведки, войска блокировали обширный лесной массив, а в это время партизаны укрылись на небольшом холме, едва покрытом чахлым кустарником. Мимо этого холма преследователи прошли, не обратив на него никакого внимания. Да и кому придет в голову скрываться в этом кустарнике, когда вокруг, докуда хватает глаз, простираются обширные леса? В итоге блокада оказалась безрезультатной, партизаны перехитрили преследователей и бесследно исчезли. Так что у генерала были все основания для раздражения, когда он сердито спрашивал:

— Ну так где же все-таки партизаны, майор Димитров? Как закончился бой, я знаю. Не знаю другого: где сейчас находится отряд? — Затем генерал взглянул на сидящего рядом Мандрова и продолжил: — Никудышные офицеры эти ваши жандармские командиры, господин Мандров. Умеют только жечь, арестовывать и убивать, но больше ни на что не годятся.

— Почему «ваши», господин генерал? — спокойно переспросил Мандров. — Наше место в иерархии за ними. Должен сказать, что и штаб несет определенную долю вины. Еще в десять утра было известно о бое с партизанами, но ваши помощники до самого вечера не могли организовать переброску дополнительных сил. Войска стали прибывать туда уже затемно.

— Вы находитесь здесь, господин Мандров, не для того, чтобы учить меня военному делу, — недовольно прервал его генерал, — а чтобы предоставлять мне полную информацию о противнике, собранную вашими людьми. Но до сих пор я не получил от вас никаких существенных сведений. Во время совещаний вы лишь что-то пишете или подсчитываете, а вот предложить что-нибудь дельное — этого от вас не дождешься.

— Люблю математику, господин генерал, — ответил Мандров. — Если бы жизнь не сделала меня полицейским, математика стала бы моей профессией. Да и сейчас, когда нет особых дел, упражняюсь, решаю уравнения.

— Считаете, что у вас здесь нет более важной работы?

— Видите ли, господин генерал, я несу ответственность за борьбу против коммунистов и их союзников по Отечественному фронту во всей Бургасской области. Но вот уже около месяца я неотлучно нахожусь при штабе, состою, так сказать, в вашей свите и ничего не знаю о реальном положении дел в области. Так что, откуда я могу получать информацию, которую вы ждете от меня?

В дверях появился адъютант генерала Младенова:

— Господин генерал, удалось схватить двух партизан.

…Потерявшая связь с отрядом группа партизан из села Просеник вышла в район, который охраняла рота под командованием поручика Петкова. Бывший солдат этой роты Марийчев вспоминал позднее о случившемся следующее: «После нападения партизанского отряда на лесничество весь прилегающий горный массив был блокирован войсками. Вечером 19 июня рота располагалась в местности Чешма-Баир. Около часа ночи совсем близко раздалось несколько выстрелов, затем кто-то принялся громко звать: „Товарищи! Товарищи!“».

Рота тотчас была поднята по тревоге и двинулась в том направлении, откуда раздавался голос. Группа солдат во главе с ефрейтором Александровым сумела захватить партизана, который в темноте упал в овраг и сильно вывихнул ногу. Этим партизаном был Костадин Христов. Передвигаться самостоятельно он не мог, и на следующий день его перевезли под сильной охраной в село Емирово. Бывшие в ту ночь вместе с Костадином Христовым его брат Георгий и односельчанин Илия Петров не успели прийти на помощь раненому. А на следующий день, 20 июня, они сами попали в лапы жандармов, нарвавшись на засаду неподалеку от села Добра-Поляна.

Возле села Просеник партизан Димитр Бахаров — Тракето, который лишь восемнадцать дней был в отряде, столкнулся со своим односельчанином Христо Петковым. Было похоже, что эта встреча не очень-то обрадовала Тракето — он выглядел сильно смущенным, глаз не смел поднять на старого приятеля.

— Ну как там? — принялся расспрашивать Христо.

— Известно как, сражаются люди, — после краткого молчания ответил Тракето.

— Ты, наверное, по делу пришел?

— Мои дела уже кончились и там, и тут, — вздохнул Тракето и, взглянув на собеседника, добавил: — Решил сдаться добровольно.

— Ты?

— Я!

— Шутишь, что ли? Сколько тебя помню, ты всегда говорил, что нужно бороться за свободу. И люди тебе верили, шли за тобой, да и я сам тебе верил.

— Все, о чем я говорил, — это правда, да, видно, каждый человек рожден для своего времени. Я был хорош, когда борьба ограничивалась словами, но оказался не годен, когда пришлось взять в руки оружие.

Христо Петков пытался отговорить Тракето от опрометчивого поступка, но не помогли никакие доводы. Перед ним стоял не мужественный борец, верный делу партии и коммунистическим идеалам, а трясущийся за свою жизнь предатель, поверивший лицемерным обещаниям властей о якобы «безусловной» амнистии. Переночевав у своих родственников, Тракето отправился в Бургас, где явился с повинной в полицию. О случившемся была тут же уведомлена и жандармерия.

Поздно ночью Ралю Кехайов, который вышел из окружения с группой Милана Ангелова, постучался в дом своего деда. Появление внука несказанно обрадовало старика. Несмотря на поздний час, он принялся накрывать на стол.

— Наконец-то вернулся… Побегу сейчас обрадую твоего отца.

— Никуда не надо ходить, — ответил Ралю. — Пришел к тебе взять немного хлеба. Утром разбудишь меня пораньше.

Старик заплакал, начал вспоминать тяжелые годы, пережитые после изгнания из Фракии. Затем принялся восхвалять трудолюбие своего сына Тодора, отца Ралю, который из бедного переселенца сумел стать зажиточным хозяином — купил землю, обзавелся всем необходимым, построил большой дом. Трудом своим добился авторитета среди односельчан и уважения властей.

— А теперь из-за тебя все хозяйство может пойти прахом, — причитал старик. — Ведь ты не один у отца, и другие дети есть. Так что если сдашься властям добровольно, то и добро спасешь, и сам живой останешься — ведь амнистия объявлена.

— Врут все, — ответил Ралю, — стоит мне явиться с повинной, как тут же убьют.

Не помогли старческие слезы — Ралю остался непреклонен. Тогда дед Ралю, обеспокоенный судьбой богатства своего сына и введенный в заблуждение лживыми заверениями властей об амнистии, пошел на хитрость и для вида согласился с внуком. Поужинав, Ралю прилег отдохнуть и тут же погрузился в глубокий сон.

Рано утром Ралю был арестован и отведен в сельскую управу. Туда же вскоре явился и его отец, который был уверен, что сына освободят в соответствии с объявленной амнистией. Когда молодого партизана отвели в арестантское помещение, случилось неожиданное — служащий сельской управы Илия Петков шепнул ему:

— Я оставил окно открытым, так что, когда стемнеет…

— Бывают и оправданные жертвы, — ответил Ралю. — Видимо, мне необходимо пойти на смерть, чтобы все заблуждающиеся осознали лживость щедрых посулов фашистов…

И он не воспользовался возможностью совершить побег.

…По дороге на Айтос мчался мотоцикл с коляской.

— Раз уже полиция и жандармерия идут рука об руку, значит, спасем Болгарию от богохульников! — распаленно кричал сидевший за рулем поп Еремия Хранков, оборачиваясь к расположившемуся на заднем сиденье агенту околийского полицейского управления Георгию Георгиеву.

— Спасем, как не спасти, — соглашался тот.

В коляске мотоцикла сидел связанный Ралю Кехайов.

Пройдет не так много времени — и добровольный помощник околийской полиции поп Еремия Хранков будет смиренно вопрошать на заседании Народного суда: «Я слуга божий и не могу никак понять, какие грехи мне вменяются в вину?»

Из Айтоса Ралю Кехайов был отвезен в Руен и передан в жандармерию. Там он и дождался прибытия машины из Бургаса с другими обреченными.

Однажды мне довелось встретиться и с отцом Ралю Кехайова.

— Это ты ходишь и расспрашиваешь людей, как был схвачен мой сын?

— Я, дедушка Тодор. Хочу добраться до правды и написать книгу.

— Это ты хорошо надумал, но почему не пришел сразу ко мне? Ведь я отец Ралю. Или поверил тем, кто болтает, что это я выдал Ралю? — Тяжело встав со стула, старик вплотную подошел ко мне. Минуту-другую он, не отрываясь, всматривался в мое лицо, потом снова сел и продолжил: — Хотел увидеть, какой ты есть, да не могу. Глаза мои слезами изошли за эти годы. О том, как это было, расскажу тебе без утайки, а уж ты сам решай, что тебе писать.

И я подробно записал его тяжелый рассказ.

— Я был против того, чтобы мой сын дружил с Тракето. Нечестный он человек. В свое время обманул одну молоденькую девушку, сбежал с ней в Турцию. Там взял себе турецкое имя, сменил веру. А года через три-четыре вернулся, бросив жену. Можно ли было верить такому человеку? Сам, наверное, знаешь, что именно он позднее предал ятаков из турецких сел. Но язык у него был хорошо подвешен, потому ему и поверили партизаны, взяли в отряд. Если кто и виновен в гибели моего сына, так это он.

— Значит, считаешь, что твоего сына предали?

— И об этом расскажу. Ралю и Тракето вышли из окружения вместе. Тракето послал Ралю к ятаку Нази Хусеинову в село Рожден, чтобы взять у того немного хлеба. Когда мой сын вернулся, Тракето в условленном месте не было. Тогда Ралю и решил заночевать у своего деда.

— Ваш отец рассказывал, как он встретил внука? — спросил я.

Мой собеседник ответил не сразу. Крепко обхватив ладонями ручку трости и положив на них подбородок, он думал о чем-то своем. Наконец поднял голову, снял темные очки, как будто это они мешали ему видеть меня, и тихо произнес:

— Разве есть у меня право обвинять его, ведь он мне отец. Да и давно уже нет его среди живых. Пусть уж лучше я и дальше буду нести этот крест… Поможешь мне спуститься по лестнице?

— Конечно, помогу, но ведь мы с вами еще не закончили.

— Поздно ты пришел спрашивать, как все было. Те, кто знали правду, давно умерли. Один я остался. Так и мне самому уже восемьдесят восемь стукнуло. Кто теперь поверит моим словам?

— Я тебе верю, дедушка Тодор, потому и пришел. А иначе давно бы мог написать обо всем так, как болтают люди.

Старик поднял голову, придвинул стул поближе ко мне, и из его безжизненных глаз потекли слезы. Помню, я подумал тогда, что, может быть, это последние слезы в его жизни.

— Прошу тебя, сынок, скажи им, чтобы не рассказывали детям, что якобы я предал Ралю, грех это.

— А кто рассказывает?

— От меня ты имен не услышишь, но это плохо, что так говорят. Верно, я не хотел, чтобы Ралю ушел в горы. Свой у меня был взгляд на жизнь. Да и какой отец согласится, чтобы его сын сам себя под пули подставлял? Может, в этом и есть моя вина, но сына я не предавал. Когда нагрянули жандармы, всех нас, родителей ушедших в партизаны ребят, выгнали из собственных домов. Грозились спалить их, да, видно, бог миловал. Приютили нас близкие люди. В то утро собралось нас у дороги человек семь-восемь. Йордан Лечков рассказывал о собрании в Каблешково, на котором он сам присутствовал. Больше всего нас обрадовали слова, сказанные на том собрании царским министром Христо Василевым: «С сегодняшнего дня и впредь тот, кто безвинно арестует человека, сам будет подвергнут аресту. Строго будут наказаны за свои деяния те, кто убивали людей и жгли дома. Партизаны не будут преследоваться законом, если прекратят борьбу против властей и вернутся по домам». Как раз в этот момент появился мой отец и прямо перед всеми сообщил, что Ралю находится у него. Что я мог поделать? Там среди нас были разные люди. Все принялись меня убеждать, что для Ралю лучше всего добровольно сдаться властям, это спасет его. И они, да и я сам, поверили обещаниям министра. Вспомнили мы и заверения генерала, который проводил собрание в нашем селе. Все заторопились к дому моего отца, а вместе с ними и я. Помню, ноги у меня подкашивались, шел как во сне. Не знаю, как добрались до места. Хотелось верить словам министра, но что-то подсказывало: «Неладное затеяли, пропадет парень». Возле самого дома столкнулись с солдатами — они уже арестовали Ралю.

— А не знаете, кто сообщил солдатам? — спросил я.

— Не знаю. Может быть, мой отец, когда отправился искать меня, оказал о Ралю еще кому-нибудь из односельчан или даже солдатам, которые разыскивали Тракето.

Я взглянул на изборожденное морщинами старческое лицо со следами высохших слез и понял, что надо скорее заканчивать этот слишком мучительный для нас обоих разговор. Помог дедушке Тодору спуститься по лестнице и немного проводил его. Дальше старик зашагал один, привычно постукивая тростью по тротуару. Отойдя на несколько десятков шагов, он обернулся и прокричал мне:

— Так ты скажи им, сынок, чтобы не наговаривали детишкам на меня, нехорошо это…

— Наступление началось, господа офицеры, — заявил генерал Младенов на совещании в штабе дивизии в селе Дыскотна 21 июля 1944 года. — И хотя борьба с партизанами существенно отличается от ведения боевых действий против регулярных сил противника, мы можем считать активизацию усилий армии, полиции и жандармерии, направленных на уничтожение нелегальных коммунистических организаций и партизанских формирований, за начало генерального наступления на внутреннего врага. Имеются точные сведения, что в последнем сражении отряд Лыскова, по существу, разбит. Партизаны маленькими группами и поодиночке пытаются вырваться на равнину, чтобы укрыться там в селах и городах. Сейчас я ознакомлю вас с планом дальнейшего хода операции против партизан, одобренным командующим армией генерал-лейтенантом Христовым. Приказываю третьему батальону жандармерии вместе с частями армии и жандармерии из Варны и Шумена занять район от шоссе Бургас — Варна до села Мрежичко и путем организации засад и прочесывания местности уничтожить отдельные партизанские группы и не дать им соединиться с приморским партизанским отрядом.

Затем генерал определил задачи третьего пограничного батальона и двух участвующих в операции против партизан пехотных полков. Им предстояло образовать два охранительных пояса: первый начинался у села Свети-Влас, проходил вблизи сел Кошарица и Горица и заканчивался где-то возле Руена, второй начинался у Каблешково, проходил через села Бата и Емирско и заканчивался у села Пештерско. За охранительными поясами располагался еще целый ряд боевых частей.

— Господа офицеры, через неделю вернемся в казармы, — этой самоуверенной фразой командир дивизии закрыл совещание.

Когда все разошлись, он с усмешкой сказал Мандрову:

— И для вас у меня есть конкретная задача. Необходимо арестовать всех коммунистов и прочих сомнительных лиц в селах, чтобы лишить партизан возможности укрыться там.

— Наконец-то понял, что и я на что-то способен, — пробурчал Мандров.

— А теперь давайте допросим пойманных партизан, — предложил генерал.

В штаб были приведены схваченные вблизи села Добра-Поляна Георгий Христов и Илия Петров. В тот же день по распоряжению генерала Младенова Чушкин доставил из Каблешково в штаб дивизии арестованных по доносу партизан Киро Рачева и Христо Тонозлиева. Допрос был краток. Приказ генерала категоричен — на следующий день партизан следовало расстрелять у села Добра-Поляна.

Утром патриоты были казнены. Среди палачей были все те же «герои»: Цветан Византиев — связной генерала Младенова и Тодор Стоянов — любимец поручика Стефанова из третьего батальона жандармерии. Убийцы и на этот раз были верны себе — после расстрела они поделили между собой одежду казненных. По приказу командования в назидание населению тела убитых были оставлены непогребенными в пятистах — шестистах метрах от села.

На следующий день, 22 июня, генерал Младенов совершил объезд выдвинутых на «боевую линию» частей. Заехал он и в село Просеник, родное село партизан, расстрелянных по его приказу лишь несколько часов назад. «Если сдадутся, то и волос не упадет ни у кого из них с головы, — щедро сулил генерал собравшимся для встречи с ним жителям села. — Ну а вы сохраните в целости ваше имущество». Но тут разглагольствования генерала прервал пожилой крестьянин, поинтересовавшийся, когда будут отпущены партизаны, захваченные в последние дни солдатами и жандармами. Вопрос привел генерала в ярость. «Пленных нет и не будет», — нервно ответил он и зло взглянул на стоявших рядом с ним Мандрова и майора Димитрова, словно спрашивая, каким образом стала известна крестьянам информация, являющаяся военной тайной. Когда рассерженный генерал Младенов покинул собрание, все тот же пожилой крестьянин тяжело вздохнул:

— Нет, этот не похож на нашего генерала Радко Димитрова. Где уж тут сравнивать! Вот тот был генерал…

Наступление продолжалось. Тракето, много разглагольствовавший раньше о свободе и коммунизме, когда пришло время взять в руки оружие и сражаться за них, всего лишь за несколько дней, проведенных в жандармерии, превратился в предателя…

Черный грузовик областного управления полиции остановился на краю села Добра-Поляна. Вдоль дороги в одну шеренгу были выстроены все мужчины из сел Добра-Поляна, Малка-Поляна, Топчийско и Мрежичко, начиная с юношей семнадцати лет и кончая глубокими стариками. Среди них были и те, кто помогали отряду в самые тяжелые для него дни, встречали и укрывали партизан, пекли хлеб для отряда, сообщали о передвижениях правительственных войск. И вот сейчас, стоя в одной шеренге со своими односельчанами, они ждали своей участи. «Население турецких сел снабжало нас продуктами, — заявил предатель в жандармерии. — Имена мне неизвестны, но, если увижу, узнаю наверняка».

В сопровождении поручика Стефанова, подпоручика Дончева и Чушкина предатель медленно прошел вдоль шеренги выстроенных на краю дороги крестьян, пристально вглядываясь в лица. В машине ждал результатов опознания Никола Мандров, который теперь не мог пожаловаться на недостаток работы. Пройдя вновь вдоль шеренги, предатель пожал плечами и заявил: «Их здесь нет». Тогда его втолкнули в закрытую машину и, по всей видимости, принялись бить — до окружающих донеслись его крики и мольбы о пощаде. После этого предатель указал жандармам четырех партизанских ятаков: Мехмеда Махмудова из села Топчийско, Али Делимехмедова из села Заимчево, Мехмеда Хасанова и Мехмедали Хасанова из села Мрежичко. Остальных помощников партизан предатель не назвал — то ли не узнал их, то ли посчитал, что четверо выданных ятаков — достаточная плата за его собственную жизнь.

В тот же день арестованные были расстреляны Тодором Стояновым и Иваном Штеревым рядом с тем местом, где лежали непогребенные тела казненных партизан. Лишь через несколько дней населению удалось добиться от властей разрешения захоронить тела убитых партизан и ятаков.

Костадин Христов был схвачен после того, как, упав в овраг, вывихнул ногу. Три дня провел он связанный в караульном помещении в селе Емирово. Где-то в горах по пути в Емирово телега с арестованными попалась на глаза полковнику Абаджиеву, командиру двадцать четвертого пехотного полка.

— Разве вы, поручик Петков, не могли обеспечить для него фаэтон? — с издевкой обратился полковник к ротному командиру. — Необходимо более строго и неукоснительно исполнять приказ номер двадцать шесть.

— Однажды, — вспоминал ротный фельдфебель Величко Костов, — приехал майор Димитров в сопровождении штатских лиц и приказал мне ликвидировать задержанного партизана. Я сообщил обо всем поручику Петкову, который в тот момент находился в лесничестве. На следующее утро поручик распорядился сформировать команду из десяти человек, в которую был бы включен и доброволец, вызвавшийся застрелить пленного партизана. «Я его поймал, я его и убью», — заявил ефрейтор Вылчо Александров. Партизану сказали, что он должен будет показать, с какой стороны было совершено нападение на лесничество. Когда село скрылось из виду, поручик дал знак, и Вылчо застрелил партизана. Тело сбросили в яму и засыпали камнями.

Наступление, начатое по приказу генерала Младенова, продолжалась. В районе проводились повальные аресты. 27 июня дошла очередь и до Страцин, Рыжица и Просеник. По указанию Мандрова активное участие в облавах принимала и полиция. В находящееся под охраной жандармерии арестантское помещение в селе Руен попали десятки коммунистов и ремсистов. Среди них были ятаки и подпольщики, которые мужественно помогали партизанам с самого начала вооруженной борьбы, такие, как Иван Киряков из села Просеник, Дойно Дойнов из села Страцин и Атанас Янев из села Рыжица. Эти трое патриотов после жестоких истязаний были присоединены в ночь на 2 июля к группе обреченных на казнь борцов, привезенных из Бургаса.

Позднее капитан Русев пытался найти оправдание и этому «подвигу». «В те дни нас посетил один из министров, — написал капитан в своих показаниях. — Он призывал нас действовать быстро, твердо и безжалостно. Никто не возразил, так как все мы были военными и привыкли исполнять приказы». Даже в своем последнем слове на заседании Народного суда капитан Русев, словно не понимая, в чем его обвиняют, заявил: «Имею четырнадцать лет безупречной службы, все мои действия определялись приказами, полученными свыше».

Когда настала пора держать ответ за содеянное, у генерала Младенова обнаружились явные провалы памяти. «Поручика Петкова помню, — заявил он. — Знаю, что тот действовал согласно приказу номер двадцать шесть, но я ему никаких указаний на этот счет не давал». О других случаях расстрелов генерал вообще не мог вспомнить. Это и понятно, мало ли забот было у него в то время. Разве просто было организовать наступление, в результате которого власти надеялись полностью разгромить революционное движение во всей Бургасской области?

Где Яна?

Аэлитка декламировала. Ее детский голосок звонко разносился по большому залу. Кто-то шепнул ей, что и ее мама будет слушать, как она читает стихи. Закончив декламировать, девочка поклонилась публике, но не ушла со сцены. Ее глаза пытливо бегали по рядам заполненного людьми зала. Кто-то взял ее за руку и повел к выходу, но девочка вырвалась, вернулась на середину сцены, поклонилась еще раз и срывающимся голоском крикнула:

— Где мама Яна?

Никто не ответил ей. Это происходило в день, когда в Несебыре впервые открыто праздновали годовщину Великой Октябрьской социалистической революции.

…Вернувшись со встречи с ятаками, Васил Дойчев сообщил партизанам о гибели командира отряда Николая Лыскова. В последующие дни сумели разыскать отряд некоторые оставшиеся в живых партизаны из группы Лыскова. Не было только Яны. Если она схвачена врагом, молва об этом дошла бы и до партизан. Если она убита, то и это очень скоро стало бы известно. Товарищи недоумевали: «Где Яна?»

Бай Георгий, отец Яны, уже знал о смерти Николая, но судьба дочери была ему неизвестна. Целыми днями его мучил вопрос: «Где Яна?»

Близкие Яны, которые своими глазами видели, как ее увозили на жандармской машине, тоже терялись в догадках: «Где Яна?»

Царский министр Христо Василев, твердо обещавший сохранить ее жизнь, названивал по телефону различным чинам полиции и жандармерии и спрашивал: «Где Яна?»

Казалось, что она бесследно исчезла…

После боя у Козичино Яна несколько дней в одиночку скиталась в горах. Когда Яна утратила уже всякую надежду разыскать своих товарищей, она решила спуститься в село Оризаре, где у ее отца было немало друзей и приятелей. У них Яна рассчитывала найти временный приют, чтобы немного прийти в себя и восстановить силы. Ее не оставляла тревога о судьбе Николая. Сотни раз воскрешала она в памяти тяжкий миг расставания, когда, подчинившись воле мужа и командира, она оставила Николая распростертым на земле на опушке леса. Все произошло так быстро и так неожиданно. Запомнились отрывистый лай пулемета, сбитые пулями и падающие на землю веточки дуба и страстная мольба любимого:

— Спасайся, Яна, нам нельзя погибать обоим.

Она хотела остаться подле раненого мужа и сражаться до конца. Верила, что ей удастся его спасти. Умело перевязала его раны и, все еще надеясь на какое-то чудо, огляделась по сторонам. Но вместо товарищей по отряду увидела группу приближающихся солдат и полицейских.

— Беги, спасайся… ради ребенка, — из последних сил выдохнул раненый и, вытащив из кармана фотографии Аэлитки, протянул их Яне.

Со сжавшимся от боли сердцем бросилась Яна в ту сторону, куда отступили партизаны. Но догнать своих ей не удалось. Яна осталась одна, не зная ничего ни о судьбе мужа, ни о том, как закончился бой. Выскользнув из блокированного жандармами района, она притаилась на поросшем густым лесом склоне. Все еще были слышны выстрелы, но они доносились уже откуда-то издалека, со стороны села Петково. Наверное, ее товарищи по группе все же смогли оторваться от преследователей и сейчас уходят в восточном направлении, чтобы укрыться в селах у надежных ятаков. Нельзя было медлить и ей — необходимо было как можно дальше уйти от этого проклятого места. Но какая-то неведомая сила властно влекла ее назад, туда, где, простреленный вражеской пулей, упал Николай, ее муж и товарищ по жизни и по борьбе. Как хотелось ей быть сейчас рядом с ним, поднести воды к его запекшимся губам, ободрить: «Ты будешь жить, милый, будешь жить».

Через кукурузное поле Яна вновь подобралась к высокому дубу, под которым в считанных шагах от нее лежал на спине Николай. Рядом с ним толпились солдаты и жандармы. Какой-то офицер громко отдавал распоряжения… Вскоре подъехала запряженная волами телега, которой правил старый крестьянин. Военные засуетились. Старик поднял руку: пусть подождут! С косой на плече он направился к опушке леса и вскоре вернулся с большой охапкой свежескошенной травы. Старик бросил ее в повозку, затем долго уминал и разравнивал траву и лишь после этого отошел в сторону. Солдаты уложили раненого, старик взял в руки поводья, и повозка тронулась… «Куда его везут? Окажут ему помощь или?..» — мучила себя вопросами Яна, взбираясь вверх по поросшему лесом склону. Отсюда как на ладони были видны село Петково и дорога в село Козичино. Вот из-за поворота показалась телега с раненым в сопровождении группы жандармов. «В Козичино везут. Там есть фельдшер, может быть, окажут помощь», — думала Яна, продолжая пробираться лесом вслед за конвоем. Но вскоре лес оборвался, началась равнина, двигаться дальше среди бела дня было слишком опасно. Дождавшись на краю леса темноты, Яна пробралась в село и постучала в один из крайних домов. Дверь открыла хозяйка, испуганная и изумленная.

— Беги, сестра, — тихо прошептала она, — в селе полно жандармов, схватят тебя.

— Сегодня к вам в село привезли раненого. Не знаешь, что с ним?

— Откуда мне знать, целый день боюсь выйти за порог.

Получив от хозяйки ломоть хлеба, Яна поспешно покинула село и провела ночь в лесу. «Если встречу кого-нибудь, — думала она, — остановлю и расспрошу обо всем. А себя выдам за сельскую учительницу».

В тот день Колю Неделчев из села Козичино, несмотря на проливной дождь, отправился в поле. Ждать было нельзя, посевы начали зарастать сорной травой. Бог с ними, жандармами, пусть занимаются, чем им положено. Все последние дни в окрестных горах то в одном, то в другом месте вспыхивала перестрелка. Когда все это кончится — никто не знает. А вслед за летом придет зима. Немало хлеба понадобится, чтобы прокормить семью. Так что и в неспокойные времена негоже забывать о делах. Еще с утра Колю получил разрешение от кмета, предъявил свою торбу для проверки выставленному на окраине села посту и, выйдя за околицу, зашагал прямо через лес по тропинке, ведшей в сторону села Голица.

Еще издалека заметил Колю Неделчев шедшего ему навстречу человека, но, лишь поравнявшись, разглядел, что это женщина. Она была коротко подстрижена и одета в серые брюки гольф и короткое пальто.

— Я учительница из села Голица, — заговорила незнакомка, — иду в околийскую управу за зарплатой.

— Знаю я, какая ты учительница, — ответил Колю Неделчев и присел прямо на мокрую землю. — Ты партизанка, но меня тебе нечего бояться.

Яна продолжала стоять на тропинке, не вынимая правой руки из кармана пальто. Лишь несколько дней назад ей пришлось пережить горечь обманутого доверия, и сейчас она была начеку…

Вырвавшись из окружения, группа Лыскова начала продвигаться на юг, в заранее условленный район. Неподалеку от села Бырдарево партизаны остановились на отдых, а после полуночи вновь выступили в поход. К утру они добрались до Симовой кошары, далее их путь лежал по Бойкову долу, где всего три дня назад отряд вел свой последний бой. Лысков, да и другие партизаны понимали, что этот маршрут нежелателен, но особо выбирать в блокированном противником районе не приходилось.

В группу командира помимо самого Лыскова входили еще пять человек: Яна, Иван Немцов, Минко, Радка и Ванчика. Трое из них живы и поныне, Радка и Минко при каждой нашей встрече подробно рассказывали мне о последнем походе, о гибели командира. Лишь Ванчика обычно был неразговорчив, неохотно возвращался к событиям прошлого. Однажды мне удалось собрать их всех троих вместе. Был на встрече и Ванчика, самый юный партизан отряда «Народный кулак». Вновь зашел разговор о последних днях отряда, незаметно включился в него и Ванчика.

— Помню все, — начал свой рассказ Ванчика. — И как отряд был разделен на группы, и как переживал Лысков, что мы были вынуждены возвращаться по старому маршруту, и под каким проливным дождем пришлось нам идти в ту ночь.

— Лысков очень тяжело перенес раздел отряда на группы, — дополнил Минко. — Он замкнулся, стал необычно задумчив, его мучил один и тот же вопрос: «Вчера был отряд — сегодня его уже нет. Удастся ли вновь собрать людей?»

К вечеру следующего дня группа добралась до местности Терзиева-шума и решила отдохнуть в одном из пастушеских шалашей. Там партизаны обнаружили двух подростков, которые приглядывали за стадом, — Колю Георгиева и Николу Стоянова…

— Партизаны выглядели очень усталыми, их одежда была насквозь мокрой, — рассказал мне при встрече Никола Стоянов. — Они сразу попросили нас разжечь огонь. Одна из партизанок спросила, нет ли у нас немного хлеба или молока. Она сказала, что партизаны нам за все заплатят. Мы с Колю подоили козу и отдали весь хлеб, который у нас был. Но хлеба было немного, так что каждому досталось лишь по маленькому кусочку. Лысков мне показался очень нервным и озабоченным. Когда партизаны немного отдохнули и обсушились, он обратился ко мне: «Ну что, тезка, ты, наверное, понял, что мы партизаны?» «Как не понять, сразу понял», — ответил я. «Ну а если все понял, — продолжал Лысков, — подумай, можем ли мы эту ночь провести здесь, у вас…» Партизаны заночевали в шалаше, рано утром мы их отвели в более безопасное место — в Куртеву кошару…

Через некоторое время возле кошары появился полевой сторож, которому односельчане дали прозвище Парапанко. Его тотчас отвели к командиру. Оказалось, что они старые знакомые. Когда-то Лысков помог ему устроиться на черепичную фабрику кооператива «Черноморка». «Ты спас моих детей от голода, — рассыпался он тогда в благодарностях. — Я век не забуду твоей доброты». Поэтому-то, увидев Парапанко, Лысков обрадовался и обнял его, как старого приятеля. На лицах партизан появились улыбки. «Теперь мы спасены», — сказал кто-то из них. А предатель продолжал разглагольствовать, сколь многим в жизни он обязан Лыскову. Затем, положив руку на плечо Лыскову, он сказал: «Ты мой спаситель, и я рад, что могу теперь отплатить тебе добром за добро».

— Это сейчас легко разгадать лживость и двусмысленность слов Парапанко, — вздохнул Ванчика. — Но тогда ни у кого из нас не возникло ни малейшего подозрения. Да и как было усомниться, если после стольких дней тревоги лицо командира в первый раз засияло радостью и надеждой.

— Когда Парапанко не пришел в установленный час, — продолжил Минко, — я сказал командиру: «Лысков, этот человек предаст нас». «Этого не может быть, — ответил Лысков. — Я давно его знаю. Парапанко наш человек, из бедных».

И все же сомнения беспокоили и командира: по его приказу партизаны переместились в другую кошару.

Было это ранним утром 24 июня 1944 года.

Парапанко ушел в село, пообещав партизанам принести продукты. На самом же деле он сразу направился к кмету Зелязко Стоянову. В первый момент он даже не смог объяснить, зачем пришел — вероятно, был целиком поглощен подсчетом причитающихся ему за выдачу партизан денег. Затем кмет и Парапанко поспешили к жандармскому унтер-офицеру Желязко Дукову. В селе находилась лишь небольшая группа жандармов, основные же силы размещенной здесь роты проводили операцию в горах. Тотчас был послан связной в соседнее село Паницово, где располагался один из взводов восьмого пехотного полка под командованием подпоручика Драговского. Дополнительно была мобилизована и вооружена большая группа жителей обоих сел. Общее командование принял на себя подпоручик Драговский.

Парапанко привел преследователей к Куртевой кошаре. Когда кольцо окружения замкнулось, предатель отправился проверить, находятся ли партизаны по-прежнему в кошаре. Не обнаружив их там, он указал на следующую, Лефтерову кошару. Он был уверен, что партизаны просто переместились туда. Каратели во главе с подпоручиком полукругом двинулись вслед за Парапанко.

— Когда Парапанко появился, — продолжил Ванчика, — он передал нам узелок с хлебом, но потом заторопился уходить. «Пойду разыщу корову, отбившуюся от стада, — объяснил он. — Затем заберу и принесу часы, которые вы забыли в Куртевой кошаре».

— Конечно, мы ошиблись, что не задержали его, — дополнил Минко. — Если бы мы раньше сумели понять его намерения, то, возможно, нам всем удалось бы вырваться…

Отойдя на приличное расстояние, предатель поднял вверх палку с наброшенным на нее пальто. Это был условный знак — партизаны в кошаре.

Когда партизаны развязали узелок и увидели ломти солдатского хлеба и пачку сигарет варненского производства, им все стало ясно. Но было уже поздно — со всех сторон поднялась винтовочная пальба. Кинжальный огонь пулемета, из которого стрелял сам подпоручик Драговский, лишил партизан возможности организованно отступить. К тому же в самом начале боя пулеметной очередью был тяжело ранен в ногу командир отряда «Народный кулак» Николай Лысков…

— Не бойся меня, — донесся до Яны голос Колю Неделчева. — Я не такой, как Парапанко. Присядь лучше и перекуси.

Яна взглянула на него — лицо крестьянина было спокойным, взгляд — открытым. Такой человек не может быть предателем. Яна села рядом с ним на землю, взяла протянутый ей кусок хлеба и тихо проговорила:

— Я — Яна Лыскова.

— Да я уже и сам догадался об этом.

— Знаете ли что-нибудь о моем муже? — спросила Яна собеседника, глядя ему прямо в глаза и внутренне готовясь услышать самое страшное.

— Знаю, что его привезли на телеге в село. Говорят, у него было около десяти огнестрельных ран. Местный фельдшер перевязал его и сделал укол.

— Он был в сознании?

— Да, в сознании. Когда его спросили, кто был вместе с ним, он ответил: «Кто был со мной, это не ваше дело». С подпоручиком, который командовал солдатами и жандармами, они оказались старыми знакомыми — вместе учились в офицерской школе. Лысков сказал подпоручику: «Молодец, хорошо стреляешь, вот только не знаешь, в кого стрелять». Офицер разозлился, принялся кричать и вскоре уехал в село Паницово. После этого Лысков попросил, чтобы ему сварили кофе, что тут же и сделал Калчо Панайотов из нашего села. Выпив кофе, Лысков закрыл глаза.

— Он умер?

— Отмучился, — ответил Колю Неделчев, не посмев произнести более точного слова. — Из Бургаса, из других мест понаехало много начальства. Все кричали, ругались, выражали недовольство, что не успели допросить пленного командира отряда.

— Наверное, его еще можно было спасти. Они просто не захотели этого сделать…

— Фельдшер Хрусав сделал все, что зависело от него, но раненый потерял слишком много крови. Когда Лысков умер, фельдшер вышел на крыльцо и молча обнажил голову. Шум на площади сразу оборвался, и все присутствующие также сняли головные уборы. Жандармы не посмели вмешиваться. Затем тело Лыскова вынесли на улицу и принялись фотографировать. Какая-то старая крестьянка набросила на тело партизанского командира черную накидку. Жандармы пытались отогнать ее, а она им спокойно сказала: «Испокон веку заведено, что мертвого человека надо покрыть чем-нибудь…»

Яна устремила взгляд куда-то вдаль и тихо произнесла:

— Может, мне суждено погибнуть, но живой я им в руки не дамся. За наше, за народное счастье поднялись мы на борьбу. Недолго осталось фашистам управлять Болгарией. — Потом она склонила голову, прикрыла глаза ладонями и тяжело вздохнула: — Скольким детям суждено еще стать сиротами? — Немного успокоившись, Яна спросила: — Как мне быстрее дойти до Оризаре? Там живут мои близкие, которые помогут мне добраться до партизан.

Колю Неделчев указал ей самый короткий путь и встал, собираясь уходить.

— Не принесешь ли мне еще немного хлеба? — попросила Яна.

— Тогда спрячься и жди меня здесь, — не задумываясь, ответил Колю Неделчев.

Через несколько часов этот честный человек, не испугавшийся подать партизанке руку помощи в столь жестокие времена, вернулся с обещанными продуктами. Перед собой он гнал около десятка овец.

— Где ты их нашел? — поинтересовалась Яна.

— Взял из стада, — ответил он. — Если меня схватят, скажу, что разыскивал отбившихся овец.

— Хорошо придумал, — в первый раз улыбнулась Яна.

Колю Неделчев совсем уже собрался уходить, когда услышал просьбу Яны:

— Побудь со мной, пока не стемнеет… Страшно мне одной.

Затем, смущенная своей минутной слабостью, Яна тепло простилась с Колю Неделчевым и углубилась в лес.

Четверо суток пробиралась она глухими тропами на восток, каждую минуту рискуя нарваться на засаду. К вечеру 28 июня Яна добралась наконец до села Оризаре. Еще в дороге она решила, в чей дом постучит в первую очередь.

Портной встретил ее с явным смущением. Таких гостей он никак не ожидал.

— Не могу тебя принять, сама знаешь, что мой дом находится под наблюдением. Ведь я лишь недавно освободился из лагеря… Каждый день утром и вечером должен расписываться в полицейском участке, так что и тебе здесь оставаться опасно.

— Лишь на день-два, — попросила смертельно утомленная и измученная голодом Яна.

Так и не добившись ничего от трясущегося за свою жизнь портного, Яна ушла, напоследок попросив:

— Тогда сообщи по крайней мере компаньону моего отца: завтра вечером приду на мельницу.

Тяжело было, находясь так близко от своих, вновь проводить ночь и весь следующий день прямо под дождем, прячась в нескошенной пшенице. Лишь надежда на завтрашнюю встречу придавала ей силы. Как хотелось скорее дождаться темноты, чтобы незаметно пробраться на мельницу и вместе с преданными друзьями обсудить положение.

Рано утром портной отправился на мельницу к компаньону отца Яны Лысковой.

— Ночью приходила Яна… Ну а ты знаешь мое положение… Не принял ее… Вечером придет сюда, к тебе…

Неожиданная новость ошеломила компаньона. Принять Яну — слишком опасно. Отказать ей? Но как потом смотреть людям в глаза? Ведь Яна дочь одного из его самых верных приятелей, он знал ее еще ребенком, можно сказать, что она выросла у него на глазах. Как поступить? Вспомнились массовые расстрелы, совершенные в последнее время жандармами. А тут еще поползли слухи о бесследно исчезнувших из фашистских застенков людях. Что будет с семьей, если Яну обнаружат у него в доме? Тогда все они погибнут. Так что же делать?

— Тебе нужно было сразу сообщить обо всем полицейскому Гочкову… Если бы ее выследили у тебя, пострадали бы и ты и вся твоя семья. Ну да ничего, дело поправимое.

— Предлагаешь предать ее? — испугался портной.

— Не предать, а спасти, — ответил компаньон. — Приказ номер двадцать шесть о расстрелах отменен. В ближайшие дни в наши края приедет министр, приятель старого Лыскова, он и спасет Яну. Другого выхода нет. Сообщим и областному начальству, чтобы ее отвезли прямо в Бургас. Там жандармы не смогут добраться до нее. Об остальном после будем думать.

Этот разговор велся утром 29 июня 1944 года. Затем он был продолжен в канцелярии местного полицейского Гочкова. Вскоре о случившемся узнал и начальник областной управы Христо Гуцов, а вслед за ним и разысканный в Сливене родственниками Яны министр из правительства Багрянова Христо Василев. А тем временем Яна ждала наступления темноты. Спасение, казалось, было так близко. Когда все вокруг затихло, Яна незаметно пробралась на мельницу. Навсегда останется тайной, о чем она говорила в ту ночь с компаньоном отца. Не осталось никаких документов, кроме свидетельств людей, виновных в гибели Яны. Хорошо помню искренние слова отца Яны на заседании Народного суда. Он пытался защитить, оправдать принявших роковое решение людей. В то тревожное время многие были обмануты вероломными заверениями властей. Нет никаких доказательств того, что сама Яна во имя спасения согласилась быть выданной властям.

Поздно ночью 30 июня на мельницу приехал полицейский Цонко Гочков. Выставленные им заранее наблюдатели доложили, что Яна на мельнице и, по всей видимости, ничего не подозревает.

— Здесь она, — подтвердил и компаньон отца Яны. — Переоделась и легла спать.

— Разбуди ее!

— Очень вас прошу, приходите утром… Она слишком устала… На мою ответственность.

Полицейский уехал, распорядившись, чтобы постовые оставались до утра на своих местах и бдительно наблюдали за мельницей.

Рано утром Яна была арестована. Ожидали, что за ней приедет из Поморие по распоряжению начальника областной управы Гуцова начальник околийской полиции Иван Касабов. Но вскоре по телефону Гуцов сообщил: «Не могу справиться с жандармерией, они добились, чтобы Лыскова была передана им. Так что их люди приедут и заберут арестованную». Таким образом, первый «заступник», который лишь час назад обещал спасти Яну, уступил настойчивым требованиям командира третьего батальона капитана Русева и его помощника по разведке Косю Владева. Спор в пользу жандармерии был решен командиром третьего дивизионного района генералом Младеновым. В итоге Яна попала в руки жандармов, хотя ее «спасители» вовсе не предусматривали такого варианта…

Сообщение об аресте Яны Лысковой поступило в штаб жандармерии рано утром 30 июня. Косю Владев был категорически не согласен с тем, чтобы арестованная партизанка была отправлена прямо в бургасскую тюрьму. По его настоянию капитан Русев в резкой форме поставил вопрос о выдаче Яны жандармерии перед начальником областной управы Гуцовым. Притязания жандармерии поддержал генерал Младенов. Гуцов был побежден…

Ужин в ресторане «Зора» по случаю пребывания в Сливене министра Христо Василева подходил к концу. Уже отзвучали здравицы в его честь, произнесенные представителями городской верхушки и генералом Младеновым. Дождавшись удобного момента, министр заговорил с генералом об арестованной партизанке, не скрывая своих намерений обеспечить ей безопасность. Он настаивал, чтобы Яна была как можно скорее отправлена в бургасскую тюрьму. В дальнейшем министр надеялся при помощи своего приятеля-прокурора гарантировать Яне безопасность.

— Да, я слышал, что приказ номер двадцать шесть отменен, — ответил генерал. — Но я еще не получил никаких официальных указаний на этот счет. Кроме того, мне неизвестно, что госпожа Лыскова арестована.

— Не может быть! — удивленно воскликнул министр. — Мне совершенно точно известно, что она арестована.

— Не отрицаю, возможно, это и так, хотя мне ни о чем подобном не докладывали. Но, к сожалению, у меня нет никаких прав вмешиваться в действия третьего батальона жандармерии в Бургасе. Вы ведь сами сказали, господин министр, что приказ номер двадцать шесть отменен. Так что все вопросы решаются там, на месте, капитаном Русевым.

Сразу по окончании ужина министр Василев выехал в Бургас. А генерал Младенов в это время побеседовал с капитаном Русевым.

Рано утром 30 июня капитан распорядился, чтобы ему принесли личное полицейское досье на Яну Лыскову. Он еще просматривал документы, когда в его кабинет вошел Косю Владев.

— Хочу забрать Лыскову из Оризаре, — заявил Косю Владев. — Кстати, с ее мужем мы были старыми знакомыми.

— Интересный человек этот твой доносчик Симеонов, — сказал капитан Русев, показывая Косю Владеву один из подшитых в досье документов. — Смотри, какую характеристику дал он этой Лысковой: «Зимой Яна Лыскова ходит на работу в школу в мужских брюках гольф и в мужском пальто. Волосы у нее острижены коротко, по русской моде. Вместе с супругом она часто ездила на велосипеде в Бургас, когда там шли советские фильмы».

— Я видел в Поморие пьесу «Гимн нищете». Она играла главную роль. Была неплохой артисткой.

— И об этом пишет твой Симеонов. А вот, смотри, тоже интересный факт, — сказал Русев и зачитал еще один абзац из доноса директора школы, в которой работала Яна Лыскова: — «До сих пор Лыскова не окрестила своего ребенка, хотя девочке уже исполнилось четыре года». Ну да и Симеонов тоже хорош! Знал о ее коммунистической деятельности, которой она начала заниматься еще будучи гимназисткой, и в то же время держал ее у себя в школе столько лет. Так что ты говоришь, хочешь поехать и забрать ее? Зачем?

— Лыскова мне не удалось застать в живых. Так что допрошу по крайней мере ее.

— Только что звонил майор Димитров из Сливена. Сказал, что вчера поздно вечером в Бургас выехал министр Василев. Он напрямик заявил генералу, что сделает все, чтобы сохранить жизнь Яне Лысковой. Этот министр, насколько я понял, сам в прошлом был замешан в выступлениях против государственного строя. На последних выборах за него голосовал и кое-кто из коммунистов. Видно, он не очень изменился, раз и сейчас пытается защищать бунтовщиков.

— Он большой приятель отца Лысковой, один из его компаньонов в кооперативе «Черноморка». Раз надо, сохраним ее в целости и сохранности, господин капитан, — криво ухмыльнулся Косю Владев. — Успокойте господина министра.

Косю Владев с группой жандармов выехал на машине в Оризаре, где их встретил начальник околийской полиции Иван Касабов. Шеф разведгруппы жандармерии приказал Яне Лысковой вновь надеть на себя одежду, в которой она была схвачена, хотя та еще не успела просохнуть за ночь. Затем Косю Владев провел короткий допрос, основная цель которого состояла в том, чтобы немного припугнуть местных заправил.

Забрав арестованную партизанку, жандармы укатили. По дороге Косю Владеву пришла мысль заехать в Каблешково, чтобы люди убедились, что жандармерия «не зря ест свой хлеб». Остановились у сельской управы, где, как и в тот день, когда жандармы жгли дома родных и близких партизан, собрались профашистски настроенные богатеи и их приспешники. Завидев Яну, они разразились угрозами в ее адрес. Остальные каблешковцы, среди которых было немало таких, чьи сыновья и дочери встали на путь борьбы за свободу, смотрели на жену командира отряда с тем же состраданием и с той же затаенной болью, с какой несколько дней назад смотрели на конвоируемых через село пленных партизан — своих земляков.

Люди забыли о пожарах, не вспоминали ни об уничтоженных домах, ни о разграбленном имуществе. Один вопрос, одна боль была в душе у каждого: какая судьба ждет арестованных? Сдержит ли капитан Русев обещание, которое он дал здесь, на площади? Или власти, в миролюбие которых давно никто не верил, решатся на самое страшное?

Затем машина с арестованной помчалась в Поморие. Косю Владеву захотелось продемонстрировать успех жандармерии и в городе, в котором Яна Лыскова много лет работала учительницей. Касабов позаботился, чтобы весть об аресте мужественной партизанки стала известна всем в Поморие. Но жители города хорошо помнили добрые дела учительницы Яны Лысковой. Откровенно сочувствующие взгляды рыбаков и виноградарей заставили группку фашистских подпевал умерить свой пыл. И пока Косю Владев и сопровождавшие его жандармы обедали в ресторане приморского казино, Яна дружелюбно, с улыбкой поглядывала на толпящихся вокруг машины жителей города. Даже в эти минуты мужество и твердость не изменили ей. И потому вслед за ней полетела молва: «Яна пули не боится, она не знает страха!..»

После устроенной Косю Владевым «демонстрации успехов» в Поморие Яна исчезла. Попытки начальника областной управы Гуцова и министра Василева напасть на ее след оказались безрезультатными. Из города «исчезли» также капитан Русев и Косю Владев. На запросы, поступающие в штаб батальона, поручику Дриневу было поручено отвечать: «Яна Лыскова по требованию варненского командования отправлена в район боевых действий, где должна указать расположение партизанских баз». Итак, из игры был выведен и министр. Это еще раз продемонстрировало, в чьих руках на самом деле находились бразды правления страной.

На самом деле Яна Лыскова была тайно привезена в дом Косю Владева и заперта там в подвале. Ее охрана была поручена нескольким жандармам, пользовавшимся особым доверием начальства. Доступ к арестованной имел лишь Косю Владев.

Позже капитан Русев вспоминал: «Косю Владев сообщил мне, что он спрятал Лыскову у себя в доме, но от кого спрятал — не сказал».

Объяснил все сам Косю Владев: «В то время министр Василев находился в Бургасе. Чтобы он не мог добраться до арестованной, мы спрятали ее в моем доме».

Таким образом, два последних дня своей жизни Яна провела в темном сыром подвале. У двери в подвал постоянно дежурили жандармы. В архиве мне удалось отыскать несколько строк, написанных одним из них. «Она ничего не просила, — пишет он. — Сидела и молчала… Иногда чему-то улыбалась, иногда казалось, что она плачет». Нет, он ничего не понял, этот страж тьмы, приставленный караулить лишенную солнечного света патриотку!

«…Ничего не просила, сидела и молчала…»

Что могла просить Яна у тех, против кого еще вчера сражалась с оружием в руках? Милости? Нет! Серо-белая Чайка не могла пойти на подобное унижение. Еще гимназисткой в 1929 году Яна вступила в ряды Рабочего молодежного союза, затем, будучи уже студенткой, она активно работала в БОНСС — Боевом союзе прогрессивного болгарского студенчества. В 1932 году мужественная девушка стала членом Болгарской рабочей партии. В бургасской гимназии Яна пламенно декламировала стихи Смирненского и Ботева. В старозагорской гимназии она активно сотрудничала под псевдонимом Серо-белая Чайка в ученической газете «Эхо». Чтобы избежать ареста, в 1932 году ей пришлось уйти с первого курса Софийского университета. В том же году она стала членом стачечного комитета рабочих, занятых осушением болот в районе Несебыра.

Работы по осушению продолжались в течение многих лет. Сменялись предприниматели и подрядчики, сменялись наемные рабочие, неизменными оставались лишь тяжелейшие условия труда. Рабочий день, как и в годы после первой мировой войны, продолжался по двенадцать — четырнадцать часов. Заработка едва хватало на пропитание. Нередко одежду рабочим заменяли мешки из-под цемента. Жили люди в прогнивших бараках и в сооруженных из болотного тростника шалашах. Ежедневно десятки истощенных людей становились жертвами малярии. Но предпринимателей и ростовщиков, строительных техников и надзирателей это мало волновало; они были едины: «Кому не нравится — может убираться. Найдем других желающих». Не один раз окружной комитет партии пытался помочь работавшим на болотах людям. Но принимавшиеся меры не приносили желаемых результатов, потому что сами трудящиеся были разобщены, у них не было организации, которая бы отстаивала их интересы. Тогда в качестве рабочих на болота была направлена группа коммунистов. Среди них был и комсомольский работник Петр Богоев — Злото. Позднее, в 1936 году, выйдя из тюрьмы, он не побоялся пуститься в путь по открытому морю, чтобы доставить в Советский Союз группу коммунистов, которым в Болгарии было оставаться опасно. Мужественный и твердый, он вскоре возглавил действовавшие среди занятых на осушении болот рабочих подпольную партийную организацию и стачечный комитет. И когда коллективно выработанные трудящимися требования не были приняты предпринимателями, все обманутые рабочие, как один, приняли участие в стачке. На помощь бастующим пришли партийные организации окрестных городов и сел.

В эти дни молодая коммунистка Яна Лыскова была в центре партийной работы в Несебыре. Она выступала перед рабочими, разъясняла им положение в охваченном экономическим кризисом мире и в Болгарии, участвовала в сборе денег и продуктов для бастующих, агитировала колеблющихся, клеймила штрейкбрехеров. Стачка закончилась 28 августа 1932 года хотя и частичной, но все же первой значительной победой рабочих. Именно с этого периода власти занесли имя Яны Лысковой в списки «опасных коммунистов».

В следующем году Яне все же удалось закончить в Софии курсы учителей начальных классов. С 1935 года она стала работать учительницей в Поморие, борясь с консерватизмом и стремясь применять на практике советскую педагогическую теорию. Ее смелым начинаниям препятствовали полиция и косность чиновников от педагогики. Результатом педагогической деятельности Яны Лысковой стал ее научно-исследовательский труд «Воспитание ребенка», который тайно читали прогрессивно настроенные учителя. К сожалению, этот не увидевший свет труд попал при обыске в руки Косю Владева и бесследно исчез, как, впрочем, и весь личный архив Яны.

Активно работала Яна и в профсоюзе учителей вплоть до его роспуска, была душой самодеятельной театральной трупы в Поморие, страстно декламировала зовущие на борьбу за свободу стихи. Мужественная патриотка, она нашла свое место в рядах партизан, вступив на путь вооруженной борьбы с монархо-фашистской властью.

О чем же могла она просить жандармов, этих лютых, смертельных врагов, палачей, чьи руки были обагрены кровью ее товарищей?

«Иногда чему-то улыбалась, иногда казалось, что она плачет…»

Тем, кто знали Яну Лыскову, она запомнилась веселой и приветливой. Она была любимицей людей старшего поколения, верным другом для своих сверстников, покровителем и воспитателем для детей.

— Как-то утром, — рассказывала бабушка Фана — мать Яны, — увидели у двери ее чемодан. Встревожились, не могли взять в толк, почему она вернулась из Софии как раз перед самым началом сессии. Но уж и обед прошел, а ее все не было. Тут уж мы не на шутку забеспокоились. Стали искать ее по родным да по приятелям, но никто ее не видел. А она оставила еще затемно в доме вещи, отправилась на берег моря и принялась кричать: «Эй, здесь я…» Узнали ее рыбаки по голосу, повернули лодки к берегу, каждый к себе зовет, не могут договориться, с кем ей плыть. Тогда Яна спрашивает: «Кто из вас считается самым слабым рыбаком?» Засмеялись ее приятели и отвечают как один: «Стефан, Стефан». «Хорошо, — говорит Яна, — поплыву с ним, но только с условием: как наполнит Стефан лодку рыбой, пересяду к тому, кто ничего не поймает». «Согласны!» — со смехом ответили рыбаки.

— Они со Стефаном ладили между собой, — добавила сестра Стефана. — Позднее брат уехал в Советский Союз, а когда возвратился после Девятого Сентября, Яны уже не было в живых.

— Как вы ее встретили, когда она вернулась с рыбалки?

— Как могли встретить? — вздохнула бабушка Фана. — Когда увидели ее, тревогу как рукой сняло. Да и невозможно было на нее сердиться. Еще издалека она раскричалась: «Вот вам рыба. Ждите здесь, пока я приеду и наловлю ее вам». Я ей выговариваю: «Где это видано, чтобы девушка целый день с рыбаками проводила, только ты одна такая нашлась во всем городе». А Яна села на пороге и улыбается мне: «Знала бы ты, как моя душа истосковалась по морю! И что плохого я сделала? Если мы наравне с мужчинами боремся за правду и свободу, то почему рыбу не можем ловить вместе?» Через несколько лет рыболовство стало для нее жизненно важным подспорьем. В сорок первом году Николай был отправлен властями в концентрационный лагерь, откуда вернулся лишь в конце сорок второго года. Была уволена с волчьим билетом и Яна, после чего она вернулась в Несебыр, где стала регулярно выходить с рыбаками в море. Яна при любой возможности посылала рыбу Николаю и его товарищам. Вернувшись из лагеря, муж поступил на работу на лесопилку в селе Оризаре, куда вскоре переехала и Яна с дочерью. Оттуда Яна и Николай вместе ушли в партизаны.

Бабушка Фана замолчала. Минуту-две она сидела, погрузившись в свои думы, затем продолжила:

— Характер у нее был мягкий, но, если уж решит что-нибудь, никто не мог ее переубедить. Когда родился ребенок, Николай хотел назвать девочку Радой, по имени его матери. Но Яна не согласилась. «Назовем ее Аэлитой, — предложила она. — Пусть, когда вырастет, идет моим путем и борется за свет и счастье для людей». Как раз тогда Яна читала роман Алексея Толстого «Аэлита». «Пусть так и будет», — улыбнулся Николай. Этим и ограничилось крещение новорожденной. В один из воскресных дней они все втроем приехали в Оризаре. Яна заявила мне без утайки: «Мама, мы с Николаем уходим в партизанский отряд. Николай будет командиром». Для меня это не было новостью — они давно уже готовили подходящую одежду и обувь. «А как же ребенок, где его оставите?» — спросила я. «Для того и пришли, чтобы посоветоваться, — сказал Николай. — Если оставим у вас, то и ребенок может пострадать. Отправим его к знакомым под Ямбол. Скажем им, что врачи рекомендуют переменить климат… Ну а в дальнейшем ты сама решишь, что делать». В среду Николай отвез девочку, а в субботу они с Яной ушли в горы к партизанам. Через какое-то время меня вызвали в полицейский участок и грубо заявили: «Езжай в Бургас, забери выродка ваших бунтовщиков. Люди не хотят ее держать в честном доме, оставили в комендатуре. Вот тебе разрешение». У меня ноги подкосились. «В комендатуру не пойду, — отвечаю. — В полдень сяду на скамейку в сквере напротив комендатуры, пусть мне приведут девочку». — «В тюрьму к мужу третий год не боишься ходить, а комендатуры испугалась». Поехала я в Бургас, села на скамейку в сквере, а сама дрожь не могу унять. Тогда мне и вспомнилось, что ответила Яна на предложение Николая остаться ради дочери дома. «Когда весь народ поднялся на борьбу, — сказала она, — я не могу сидеть дома нянькой. Верю, что Аэлитка, когда станет большой, поймет меня». Минуты мне казались часами. Потом появился какой-то солдат, а рядом с ним, смотрю, Аэлитка. Только увидела меня, бросилась ко мне бегом… Яна и Николай тогда еще были живы. За день до ареста, когда Яна появилась в Оризаре, первым делом она спросила у портного, забрала ли я девочку.

После победы я ходила домой к Косю Владеву. Встретила меня его мать. Открыла дверь и, как увидела черный платок, сразу поняла, зачем я пришла. Застыла она, словно окаменев, на пороге и ни в дом не зовет, ни гнать не гонит. Ну я ей тогда и говорю: «Пришла посмотреть, где твой сын прятал мою дочь от людей». Без приглашения направилась к лестнице в подвал, но тут меня остановил ее голос: «Все лето меня не было здесь, не знаю я ничего, но тому, что наговаривают на моего сына, не верю. Он не способен на такое». Хотелось мне вцепиться ей в волосы, но я сдержалась и сказала: «Иди в Народный суд и послушай, что рассказывают о нем его дружки — полицейские и жандармы. Тогда поймешь, что за человек твой сын». «Люди всякое болтают, — не сдавалась она. — А мой сын ничего от меня не скрывал. Я же его всегда учила быть честным и добрым». Дверь в одну из комнат была открыта. Я невольно заглянула внутрь, и мое сердце сжалось от боли. В углу, застланная белым витым покрывалом, стояла кровать, которую мы купили Яне и Николаю после свадьбы. Не спрашивая разрешения, я вошла в комнату, как подкошенная упала на кровать, разрыдалась. «Знаешь ли, — крикнула я сквозь слезы, — что это кровать принадлежала Яне и Николаю? И что это покрывало, эти наволочки она сама вышила еще школьницей и они орошены ее девичьими слезами?» Глянула я на мать Косю Владева, а та привалилась к стене, руки ломает и шепчет: «Как же он мог это сделать? А меня обманывал, что политическими не занимается». Рассказала она мне, что одна растила сына, учительствовала по селам, чтобы его на ноги поставить. Стало мне тогда даже жаль ее. Встала я и пошла прочь. Пропало у меня желание смотреть подвал…

Для всех, кто в течение тех двух дней пытался узнать что-либо о Яне, она бесследно исчезла. Все это время ее держали под строгой охраной в мрачном и темном подвале в доме руководителя жандармского сыска Косю Владева. Память возвращала Яну к различным эпизодам ее наполненной революционной борьбой жизни. Она улыбалась, вспоминая своих соратников по борьбе и одержанные ими победы. Горечь наполняла ее сердце, когда она думала о павших товарищах, о Николае…

Так, с улыбкой и мукой, она ждала уже близкую развязку…

Ирина

Жителей Оризаре по-прежнему продолжала волновать судьба Яны Лысковой. Одни утверждали, что она брошена в тюрьму, другие, опустив глаза, уверяли, что Яна убита. Но все это были лишь догадки, правда стала известна лишь после победы революции.

Как-то утром в село прибежал совершенно выбившийся из сил полевой сторож Димитр Илиев. По его бледному лицу сразу можно было догадаться, что случилось что-то ужасное. Не обращая внимания на тревожные взгляды встречных и не отвечая на вопросы любопытных, он торопливо зашагал к сельской управе. Все, кто попадались Илиеву на пути, невольно устремлялись вслед за ним, так что вскоре на площади возле управы собралась целая толпа жителей села. Там их уже поджидал сельский кмет, которому не терпелось услышать новость.

— В Чиликовском лесу, — начал полевой сторож, — своими глазами видел…

— Что видел-то? — нетерпеливо перебил кмет.

— Ужас такой, что не приведи господь. Женщина там зарезанная…

— Какая женщина? Кто такая? — наперебой посыпались вопросы.

— Партизанка, наверное… Тело ее лежит на пригорке у дороги, что ведет в село Плазовец, а голова внизу, возле речки, на пальто…

— Уж не Яна ли? — сдавленным голосом спросил кто-то, и все замерли, ожидая ответа.

— Нет, не Яна, другая девушка, совсем молоденькая…

Старший полицейский тут же связался по телефону со своим начальством, со штабом жандармерии и с командирами дислоцированных в районе войсковых подразделений. Как оказалось, о случившемся никому ничего не было известно. Приказано было немедленно направить в Чиликовский лес комиссию из представителей местной власти. Часа через два отрезанная голова партизанки была доставлена в сельскую управу, а ее тело сразу отнесли на кладбище.

— Скорее всего, эта девушка из Каблешково, — предположил кто-то из присутствующих.

— Туда ее и отвезем — так распорядилась полиция, — откликнулся кмет.

В который раз за последние месяцы сердца жителей Каблешково сжались от нестерпимой боли. Казалось, им давно пора бы уже притерпеться и молча сносить жестокие удары судьбы. Пережили они уже расстрелы партизан и поджоги домов, видели, как вели через село их сыновей, избитых до полусмерти, окровавленных, в разодранной одежде, но не сдавшихся и сохранивших мужество. И вот по приказу властей все взрослое население Каблешково вновь было собрано на той самой площади, где был сражен жандармскими пулями бай Вылчан. На этот раз, чтобы опознать убитую партизанку. Отрезанная голова была выставлена для обозрения на крыльце сельской управы. Легкий ветерок тихо шевелил каштановые локоны. Рядом с крыльцом стояли полицейские, готовые в любой момент пустить в ход оружие. Собравшиеся на площади люди, понурив головы, молчали. Безмолвствовали и матери отважных девушек, сражавшихся в партизанском отряде. Нет, они вовсе не успокоились, не признав в убитой партизанке своих дочерей. Просто все их слезы давно уже были выплаканы, а постоянные страдания приучили сдерживать свои чувства на людях. Стояли в толпе и тетушки Илийка и Вылчаница, которые не раз укрывали в своих домах партизан. Из всех присутствующих, пожалуй, только они признали убитую партизанку. Взгляды их незаметно для окружающих встретились, но лишь на мгновение, успев тем не менее сказать друг другу то, что остальным знать не следовало.

…— Ты почему не пишешь об Ирине? — спросила меня как-то раз ее боевая подруга. — Разве она того не заслуживает?

— Ты должен написать о ней, понимаешь, должен, — убеждал меня кто-то другой.

— Нельзя делить героев на своих и чужих, — настаивал варненский товарищ. — Да, Ирина из Варны, но она боролась и погибла в Бургасском краю. Ты пишешь о ее павших товарищах, — значит, должен писать и о ней.

— Категорически не согласен, что ее гибель связана с какими-то особыми обстоятельствами, — заявил мне один из партизанских ятаков. — Как и остальные, она пала, сраженная вражескими пулями. Запомни это.

Долгое время я не мог взяться за перо, пока наконец шаг за шагом не проследил весь короткий и светлый жизненный путь павшей героини.

…В Варне все ее знали как Сийку. В Бургасе ее стали звать Ириной. Свое новое имя она получила уже в первый вечер, когда товарищи привели ее в тайник, устроенный в доме бая Илии. Тогда она спела свою любимую песню «Цветущая весна». Когда песня закончилась, Чавдар шепнул Михаилу Дойчеву:

— Она красивая, как Ирина.

— Какая Ирина? — удивлено взглянул на товарища политкомиссар.

— Та самая, из песни, — улыбнулся Чавдар.

Взгляды всех присутствующих были устремлены на стройную миловидную гостью с копной каштановых волос. В свою очередь она пристально вглядывалась в белевшие в полумраке лица своих новых товарищей по борьбе. Сийка хотела уже в первый вечер хороша запомнить всех их. «У них такие же открытые лица, как и у наших варненских товарищей», — подумала девушка и спросила:

— Наверное, я еще сегодня должна запомнить имена всех?

— Имена? — улыбнулся Михаил Дойчев. — Они у нас немного перепутанные. Одни носят свои, которые получили при крещении, другие — партизанские.

Затем политкомиссар начал представлять сидящих вокруг товарищей по борьбе, при этом он рассказывал что-нибудь интересное из партизанской жизни каждого. Назвав имена всех присутствующих, он спросил Сийку:

— Ну а каким будет твое партизанское имя?

— Мое? Я его уже выбрала…

— Предполагаю, — прервал ее Михаил, — что отныне твое имя будет Ирина. Носи его с честью.

Сийка широко улыбнулась. Ей было радостно, что политкомиссар сумел угадать то имя, которое она выбрала для себя.

Вскоре все партизаны уснули, с трудом разместившись в тесном тайнике. Бодрствовали только Ирина и ее подруга Радка, с которой Ирина долгое время вместе работала в подпольной организации в Варне.

— Где сейчас наши товарищи? — вздыхала Радка — Зюмбюлка. — Что с ними? Если бы мы сумели связаться с варненским отрядом, все было бы по-другому.

— И в Варне, и в Бургасе мы делаем одно общее дело. Так что и здесь мы нужны… — ответила Ирина и погрузилась в воспоминания…

В декабре 1943 года в Варненской ремсистской организации произошел провал. В один из тех тревожных дней студентка Сийка Трифонова, секретарь районного комитета РМС, торопилась домой — до наступления полицейского часа оставались лишь считанные минуты. Товарищи, с которыми она встречалась в тот день, не могли сказать ей, попала ли под подозрение и она, и не могли посоветовать, как поступить. Еще издали Сийка увидела в окне своего дома условный знак — в доме полицейская засада. Эту ночь Сийка провела на конспиративной квартире, где укрывалась и Зюмбюлка — другая ремсистская активистка, лишь чудом ускользнувшая от полиции. В создавшейся ситуации следовало как можно скорее покинуть Варну, но сделать это было непросто, так как полиция блокировала город, а связь с партизанскими отрядами была прервана. Оставалось попытаться укрыться в другом большом приморском городе, тем более что бургасские ремсисты, заключенные в варненскую тюрьму, сумели сообщить необходимые адреса и пароли.

В ночь на 21 декабря обеим девушкам удалось выскользнуть из города. Пешком они добрались до отдаленной тихой станции и там сели в поезд. Оказалось, что в том же вагоне ехала большая группа варненских полицейских, направлявшихся на помощь своим бургасским коллегам, которые свирепствовали в те дни в Карнобатской околии. Девушки боялись, как бы кто-нибудь из полицейских не узнал их, но, к счастью, этого не случилось, и они благополучно добрались до Бургаса. Затем в течение месяца им пришлось в целях безопасности сменить несколько квартир. Надежные ятаки заботились о них, выдавая девушек, чтобы удовлетворить любопытство соседей, за своих дальних родственниц. Наконец секретарю окружного комитета РМС Штерю Воденичарову удалось подготовить уход варненских ремсисток в партизанский отряд. За городской окраиной неподалеку от кладбища их встретил Сидер. Он отвел девушек в безопасное место, где их поджидал с повозкой бай Илия. Представители власти считали бая Илию несколько шумным, но совершенно безобидным гулякой, не имеющим никакого отношения к политике. Где им было догадаться, что в своем доме он оборудовал тайник на двадцать человек. Увидев девушек, бай Илия весело подмигнул Сидору:

— Ну и везучий ты, Васил, вон каких красавиц отыскал. — Затем он стегнул кнутом коней и запел свою любимую песню «Славится Марга-красавица».

Попадавшиеся навстречу люди наверняка думали, что это возвращается из города веселая компания, просадившая в кабаке последние гроши…

— Где я? — встревоженно спросила Ирина, проснувшись.

— В тайнике, — улыбнулся в ответ Михаил Дойчев.

— Та же песня и тот же голос — мне подумалось, что мы еще едем.

— Бай Илия каждое утро будит нас этой песней, если все спокойно.

В это время сам ятак появился в дверях и насмешливо сказал:

— Ну, друзья-товарищи, плоха ваши дела. Пришла мне повестка — через три дня должен явиться в штаб жандармерии для прохождения службы.

Пока Михаил Дойчев внимательно рассматривал повестку, подозревая, что это очередной розыгрыш со стороны бая Илии, ятак с напускной серьезностью продолжал:

— Сразу пойду к капитану Русеву и скажу ему: «Зачем проводить ночи в горах, гоняясь за партизанами, если у меня дома их сидит полтора десятка под замком? Забирай всех, капитан, только освободи меня от службы, отпусти домой». Ну как, ловко придумано?

— Действительно, берут на службу в жандармерию, — удивленно пожал плечами политкомиссар, вертя в руках повестку. Затем в его прищуренных глазах мелькнули веселые искорки: — Слушай, Илия, есть идея. Предложи, чтобы вместо тебя в жандармерию взяли вашего сельского полицейского, а ты тогда займешь его место. По крайней мере будет нам обеспечена надежная охрана. Что скажешь?

— Смейся, смейся. А вот как надену я погоны и аксельбанты, так у тебя небось сразу душа в пятки уйдет.

— В общем-то, дело серьезное, — вмешался в разговор командир отряда. — Необходимо обдумать все как следует…

— Лично мне все ясно, — посерьезнел ятак. — Догадываюсь, кто мне это подстроил. Знают, что я никогда подпевалой у наших заправил не был, в караулы не ходил, вот и решили избавиться от меня. Ну да ничего, я что-нибудь придумаю, вот только денег надо раздобыть… Ну а сейчас поешьте. Как было: «Может, и придется вам голодать, но, пока жив Странджа, от голода не умрете».

Ирина вздрогнула, услышав эти слова. Они мысленно вернули ее к родному очагу. Дело в том, что герой Ивана Вазова — Странджа был дядей ее бабушки Анастасии. Бабушка часто рассказывала внучке о Страндже, и его превратившийся в легенду образ был с детства близок и дорог Ирине. Рассказывая о Страндже, бабушка Анастасия невольно переходила на своих сыновей. Один из них погиб на фронте. Другой — Стефан — участвовал в бунте на крейсере «Надежда», а затем командовал четой во время Сентябрьского антифашистского восстания в 1923 году. После разгрома восстания фашисты казнили Стефана, сбросив его вместе с двумя товарищами с высоких Лакатнишских скал, с того места, где ныне высоко над долиной реки Искыр день и ночь светит красная пятиконечная звезда. «Все мои сыновья за народную правду сложили головы…» — так обычно заканчивала свой рассказ бабушка Анастасия. Как хотелось сейчас Ирине рассказать своим новым товарищам, что знаменитый Странджа имеет отношение к их роду, что это их дядя Никола. Но нет! Она должна добиться уважения товарищей, активно участвуя в борьбе, а не пользуясь славой своего родственника. И все же ей было очень приятно, что Странджу по-прежнему чтут, помнят его слова, поступают согласно его заветам…

Стремительно летели наполненные напряженной работой дни. Вместе с товарищами Ирина участвовала в проводившихся в морозные зимние ночи многочисленных встречах и конференциях. Дважды, 28 февраля и в конце марта, она участвовала в проходивших в доме ятака деда Ганчо из села Приселци встречах с варненскими партизанами. На них согласовывались действия партизан двух областей. В свободное время Ирина разъясняла товарищам цели и задачи борьбы, некоторые сложные вопросы политической экономии. Знания, приобретенные ею в торговой академии, а также почерпнутые из запрещенной литературы, сразу создали Ирине авторитет среди партизан. Они любили слушать стихи, которые она так вдохновенно читала. К несчастью, хрупкое здоровье Ирины не выдержало тягот партизанской жизни. Друзья были очень обеспокоены ее состоянием. Было принято решение при первой возможности отправить ее на лечение в равнинные села. Ирина была против. Она верила, что быстрее поправится среди своих боевых друзей. И все же партизаны переправили ее к надежным людям на равнине. Благодаря заботам ятаков после непродолжительного лечения Ирина смогла вернуться в отряд и вновь с энтузиазмом занялась агитационной и разъяснительной работой среди населения. Помогало ей в этом свободное владение турецким языком, умение разговаривать с людьми, знание песен…

Как-то раз отряд устроил дневку на сеновале у Юсеина. Назначенные командиром дозорные сообщили, что со стороны села появилась женщина в парандже. Оглянувшись по сторонам, она открыла дверь сеновала, вошла внутрь и присела в нескольких шагах от партизан. Пока все недоуменно переглядывались, не зная, как поступить, турчанка сбросила паранджу и принялась внимательно рассматривать партизан.

— Девушки, спойте что-нибудь, — сказал Лысков, не спуская глаз с нежданной гостьи.

Ирина, Иванка (Стойко), Марга (Максим) и Пенка запели любимую всеми песню «Падают листья».

Турчанка удивленно осматривалась по сторонам и приближалась все ближе и ближе к сидящим партизанам. Только сейчас все увидели, что она совсем молодая, не старше двадцати лет.

— Ирина, спроси, кто она и чего хочет, — попросил Михаил Дойчев.

Ирина подошла и турчанке, и та, не сводя глаз с партизанки, сказала:

— Значит, это правда…

— Что правда? — спросила Ирина.

— Юсеин мне говорил, что среди партизан есть и девушки.

— Да, есть, и немало. Среди них и две учительницы.

— И учительницы?

— А ты почему сбросила паранджу, не рассердится на тебя муж?

— Юсеин? Нет! Он сказал, что после победы сам выбросит мою паранджу, чтобы люди видели, какая красивая у него жена. И я этого тоже хочу…

Разговор продолжался уже целый час, а турчанка все расспрашивала о том грядущем времени, когда сбудется ее мечта и она сможет ходить по земле с открытым лицом.

Однажды во время очередного похода Ирина совершенно выбилась из сил и товарищам пришлось нести ее на носилках. Не желая быть обузой, она настаивала на том, чтобы ее оставили в селе. 29 мая 1944 года партизаны отправили ее в сопровождении ятака Атанаса Янева в село Рыжица. В его доме и в доме другого ятака, Ивана Кирякова, Ирине был оказан самый сердечный прием. Хорошее питание и необходимые лекарства очень скоро сделали свое дело — девушка крепла день ото дня…

— Ирина уже здорова, — сказал Михаил Дойчев товарищам 13 июня 1944 года. — Скоро она вновь будет с нами.

Однако как раз в это время войска и жандармерия начали крупномасштабную операцию против партизан и антифашистского подполья. За десять дней до собственного ареста Атанас Янев сумел переправить партизанку из села Рыжица в село Страцин к ятаку Дойно Дойнову. Но вскоре волна арестов докатилась и туда. Ирине пришлось укрываться в селах Гылыбец и Порой. Когда и туда нагрянула полиция, Ирина покинула село Порой в сопровождении человека, который выдавал себя за партизана. И это сыграло роковую роль в ее жизни.

Все окрестные села были блокированы, и Ирине не удалось через надежных людей установить связь с партизанами. К тому же она поняла, что ее спутник вовсе не торопится добраться до отряда. Он ссылался на то, что его ятакам неизвестно, где сейчас находятся партизаны, и они считают, что в создавшейся ситуации надо затаиться и переждать облаву.

— Такие, значит, у тебя приятели, — возмутилась Ирина и предложила снова пробраться в село Рыжица.

Трое суток пришлось им добираться до Рыжицы. Однако оказалось, что в селе все помощники партизан арестованы. Жена Ивана Кирякова дала Ирине немного хлеба и посоветовала скорее покинуть село. Убедившись, что оставаться далее в этом районе нельзя, Ирина предложила идти в село Плазовец к ятаку Тодору. С его помощью она надеялась установить связь с отрядом. Но силы вновь покинули Ирину, она даже была не в состоянии нести свои вещи. Вместе с ними в руки ее спутника попал и пистолет. Расстояние в один дневной переход они сумели преодолеть лишь за несколько суток и к утру 5 июля оказались в местности Яйкына, близ села Гюлевца. Короткий отдых — и снова в путь.

Следующее утро они встретили неподалеку от построек кооператива «Черноморка». Вдали виднелся овраг, по которому вилась знакомая тропинка, ведшая в Плазовец. Там наверху, на горе, село, а в нем верные ятаки. Лишь надежда придавала силы измученной партизанке. Если понадобится, она готова была ползком преодолеть оставшееся расстояние. Лишь бы их не обнаружили, иначе конец… Надо дождаться ночи, а затем шаг за шагом взобраться на гору. Там уже будет не так опасно, можно и отдохнуть в надежном месте… Лишь бы до рассвета добраться до села. Интересно, о чем думает ее спутник? Уже шестнадцать дней они вместе, и с каждым днем он становится все более угрюмым и молчаливым… Ну что ж, время трогаться в путь… Шаг за шагом — вверх… Зимой там, наверху, на краю леса, вспомнила Ирина, они останавливались отдохнуть, когда шли на встречу с варненскими товарищами. Все устали после дальней дороги, но настроение было прекрасное. В группе были Моц, Дядка, Чавдар, Минко и Михаил. Моц и Дядка рассказывали что-то веселое, Михаил подшучивал над ними, а все остальные хохотали до слез… «Ирина, — обратился к ней Моц. — Расскажи о каком-нибудь счастливом дне своей жизни». Она ответила, что, когда закончила с отличием предпоследний класс, директор вынужден был сделать ее первым ассистентом при выносе знамени во время торжественного построения. Легионеры негодовали, ремсисты кричали «ура», а она шла с гордо поднятой головой. Затем Михаил присел возле Ирины: «Если хочешь, можешь остаться в Варненской чете». «Где ты, там и я», — не задумываясь ответила она ему тогда.

Погруженная в воспоминания, шаг за шагом Ирина взбиралась все выше по склону. И в тот момент, когда после шестнадцати мучительных дней и ночей спасение казалось уже таким близким, когда на лице Ирины расцвела радостная улыбка, в тишине раздался одинокий пистолетный выстрел. Полные боли и недоумения глаза смертельно раненной партизанки пытались рассмотреть во мраке лицо спутника. Ее губы успели прошептать только два слова: «За что?..»

Ночь скрыла следы этого преступления на много-много лет. Случилось это в десять часов вечера 6 июля 1944 года.

Во имя «спасения» Болгарии

Перелистываю страницы исписанных блокнотов. В них свидетельства очевидцев, воспоминания участников событий, выдержки из показаний жандармов и полицейских. Не могу побороть сомнения. Сумею ли я воссоздать события, ни в чем не отступив от истины? Нелегко писать о людях, многих из которых знал еще с детства, вместе с которыми прошел через ад фашистских застенков третьего батальона жандармерии и с которыми успел проститься лишь взглядом в ту роковую минуту, когда ждал, что следующим палачи назовут мое имя…

Не могу побороть сомнения, но время не ждет, и я беру авторучку…

Решение описать события той трагической ночи пришло ко мне много лет назад. Посоветовался тогда с одним редактором. Выслушав меня, он сказал: «Нет необходимости писать обо всех погибших, этим мы только запутаем читателя. Надо писать только о самых выдающихся, о тех, чья жизнь может служить примером для будущих поколений».

Мне стало больно от его слов. Те, о ком я хотел рассказать, не были национальными героями. Многие из них совсем юными вступили на столь рано оборвавшийся для них путь борьбы. Но то немногое, что они успели сделать, исполнено подлинного мужества и беззаветной преданности коммунистическим идеалам.

Десятилетия минули с той роковой ночи, но до сих пор невозможно ответить на вопрос: кем же именно был отдан приказ о расстреле двадцати трех арестованных?

Один из главных виновников всех репрессий в Бургасской области — генерал Младенов в своих показаниях всячески стремился отмежеваться от этого преступления: «Разумеется, в мой штаб в Сливене поступала информация о захваченных войсками и жандармерией партизанах. Но к массовому расстрелу у села Топчийско я не имею никакого отношения, так как к тому времени жандармерия уже была выведена из моего подчинения».

Командир третьего батальона жандармерии капитан Русев также пытался лавировать: «Согласно приказу номер двадцать шесть необходимо было ликвидировать всех пленных партизан из отряда Лыскова. Я колебался, но игнорировать приказ не мог».

О своей полной непричастности к массовой казни близ села Топчийско заявил и Косю Владев: «Однажды меня вызвал капитан Русев и сообщил, что из штаба дивизии поступил приказ ликвидировать всех захваченных нелегальных… Я заикнулся, что надо пощадить по крайней мере учащихся из села Брястовец, но никто не прислушался к моим словам».

Все было как обычно: когда пришло время отвечать за содеянные преступления, виновных не оказалось.

После ужина в Сливене министр Христо Василев срочно выехал в Бургас…

В это же время генерал Младенов имел короткий разговор с капитаном Русевым…

На следующий день, 30 июня 1944 года, рано утром капитан позвонил в штаб дивизии и принялся самодовольно докладывать генералу Младенову:

— Господин генерал, минувшей ночью удалось арестовать госпожу Лыскову.

— Все это очень неприятно, — после паузы откликнулся генерал.

— Что именно, господин генерал? — поинтересовался ошеломленный реакцией начальства капитан Русев.

— Неприятно то, что этот министр раньше нас узнал обо всем. Где сейчас находится арестованная?

— В селе Оризаре. Там она и была арестована полицейским Гочковым.

— Сейчас же заберите ее в жандармерию! И примите меры, чтобы ее арест продолжал оставаться в тайне. Министр не должен знать, где она находится! — распорядился генерал.

— Населению уже известно об аресте Лысковой.

— Придумайте пока что-нибудь. Завтра утром буду у вас.

Категоричный приказ генерала развязал руки капитану Русеву. Именно этого он и хотел. За арестованной партизанкой немедленно был послан Косю Владев. Сам капитан поторопился «исчезнуть» из города. На звонки в штаб батальона дежурный офицер заученно отвечал: «Яна Лыскова по требованию варненского командования отправлена в район боевых действий, где должна указать расположение партизанских баз… Капитан Русев отсутствует… Где находится и когда вернется, неизвестно… Передам ему обязательно…»

По возвращении Косю Владева в штабе батальона приступили к уточнению списка арестованных, которых фашистские палачи собирались казнить через считанные дни. Совещанием руководил капитан Русев. Предварительный список был составлен руководителем разведывательной группы Косю Владевым.

С приходом Косю Владева в третий батальон Жандармерии началась скрытая борьба за власть между ним и капитаном Русевым. Косю Владев, этот амбициозный человек и полицейский до мозга костей, вся карьера которого зиждилась на интригах и жестокости, с полным неприятием относился к армейским методам руководства, привнесенным в жандармерию капитаном Русевым. Косю Владев был убежден, что бургасская жандармерия и ее командир должны действовать только по его указке. Отсюда проистекало и его непомерно высокое мнение о собственных заслугах. «Если я не укажу вам раскрытую мною подпольную организацию, — не раз заявлял он капитану Русеву, — что останется делать всей вашей хваленой жандармерии?» Как личное оскорбление воспринимал Косю Владев случаи, когда высшее начальство ставило перед ним задачи не напрямую, а через капитана Русева или когда капитан по собственной инициативе, не согласовав с начальником своей разведывательной группы, планировал боевые действия батальона. В такие минуты Косю Владев становился не в меру раздражительным и старался побольнее уязвить своего непосредственного начальника. Вот и во время совещания, на котором решалось, кто из арестованных будет казнен во исполнение приказа № 26, Косю Владев остался верен себе и по малейшему поводу препирался с капитаном Русевым. И все лишь потому, что именно капитану, а не ему, Косю Владеву, была поручена организация массового расстрела.

— Все, кто были в отряде, должны быть внесены в список, — распорядился капитан Русев. — Таково указание свыше.

— Но ведь вы повсюду заявляли, что сдавшимся без сопротивления жизнь будет сохранена, — тут же принялся оспаривать распоряжение капитана Косю Владев.

— Лично я не против сохранить им жизнь, — недовольно пояснил капитан Русев, — но указание генерала категорично — все пленные партизаны должны быть расстреляны. Приказ только что передан мне майором Димитровым. За неисполнение с нас спросят по всей строгости. Сколько всего партизан задержано?

— Вместе с госпожой Лысковой — четырнадцать, — ответил Косю Владев. — Может быть, по крайней мере ее попридержим пока?

— Поймите, Владев, это не от нас с вами зависит, — отрезал капитан. — Приказано ликвидировать всех схваченных партизан, в том числе и Лыскову. Казнь должна произойти поблизости от тех мест, где действовал отряд. Как видите, у нас нет даже права самим выбрать место.

— Господин капитан, — вмешался Чушкин, — я уже закончил допросы подпольщиков, задержанных в Бургасе и селах Брястовец и Драганово. Из их числа предлагаю четырех человек, а именно…

— Хватит пока и четырнадцати, — прервал его капитан Русев. — Сообщите поручику Стефанову, чтобы подал предложение относительно арестованных в селе Руен. Пусть он также подберет место для казни и завтра утром явится с докладом.

— Что будем делать с ятаками? — осведомился Косю Владев, стремясь поставить капитана Русева в затруднительное положение.

— Сказал ведь уже, что пока хватит и четырнадцати, — недовольно ответил капитан и закрыл совещание.

В кабинет заглянул дежурный офицер:

— Прибыл член Народного собрания от Ямбола господин К., просит принять его.

— По какому вопросу?

— Его личный автомобиль мобилизован, просит, чтобы его освободили.

Но оказалось, что вопрос о личном автомобиле господина К. уже улажен. Сейчас этого государственного мужа «волновала» судьба тех, кто томился в жандармских застенках.

— Почему медлите, господин капитан? — возмущался гость. — Или вы полагаете, что они, когда придут к власти, простят нам наши грехи?

— Не думаю, что коммунистам когда-нибудь удастся стать во главе государства! И все же меня беспокоит, как отнесется народ к подобной мере властей, — ответил капитан Русев.

— Народ… все это вздор… Только мы, его вожди, решаем, куда идти Болгарии, и потому должны действовать твердо.

— Будьте спокойны, господин народный представитель, только так и поступает жандармерия.

Господин К. еще не успел откланяться, когда в кабинете Русева появился один из видных бургасских адвокатов.

— Уже знаю, слышал, господин капитан, — еще с порога расплылся он в улыбке. — Наконец-то наверху стали проявлять большую смелость.

— Радуюсь, господа, — напыщенно произнес капитан Русев, — что в вашем лице народ поддерживает наши действия во имя спасения Болгарии…

После обеда в штабе жандармерии наступило заметное оживление. Приказы часовых стали более категоричными, чрезмерная озабоченность чувствовалась в поведении агентов Косю Владева. Одного за другим пленных партизан уводили на допрос. Некоторые из них не вернулись после этого к своим товарищам по заключению, а были брошены в отдельную камеру. Еще до захода солнца тюремщики закрыли маленькие оконца, находившиеся под самым потолком камеры. Через час-два в камере стало нечем дышать, на стенах и на потолке выступили капли воды.

Последние десять дней мы жили с мыслью, что следствие наконец закончено. Каждый день ждали, что из жандармского застенка нас переведут в конце концов в городскую тюрьму. О тюрьме мы мечтали как о земле обетованной, в ней видели гарантию сохранения жизни.

В первые дни заключения нам изредка выпадали минуты, когда можно было расслабиться. Тогда в карауле стояли жандармы, лишь недавно призванные на службу. Порою они даже позволяли нам тихонько попеть.

— Вот что, ребята, — сказал нам как-то вечером жандарм по имени Иван, родом из одного из хасковских сел, — я не могу помочь вам выбраться отсюда. Но обещаю, когда уйдет начальство, принести воды. Только не устройте мне каких-нибудь неприятностей!

— Ну что вы, господин жандарм, — тут же откликнулся Георгий Джендов. — Мы вам в благодарность еще и споем что-нибудь.

Когда все выпили по нескольку глотков из принесенной жандармом фляжки, Георгий запел. А голос у него был чудесный! Он запел старую народную песню, так как знал, что большинство жандармов уроженцы сельской местности, и надеялся, что слова знакомой им с детства песни всколыхнут их огрубевшие на службе у палачей души. А для нас в эти душные июньские вечера много значила и принесенная тайком фляжка воды.

— Спой еще что-нибудь, — попросил жандарм, когда Георгий умолк. Затем, прислонив винтовку к стене, он закрыл глаза и приготовился слушать.

Неожиданно для нас Георгий запел песню «Цветущая весна». Мы встревоженно переглянулись — дело в том, что в одном из куплетов этой песни были и такие слова: «Что он делает там, в большевистском краю?» О том, как прореагируют на подобную дерзость жандармы, можно было только догадываться. Попытались подать знак Георгию, но он лишь ухмыльнулся и продолжал петь как ни в чем не бывало. Мы замерли в ожидании. Георгий же, дойдя до того куплета, пропел: «Что он делает там, тра-ра-ра, тра-ра-ра, не забыл ли еще обо мне». Все облегченно вздохнули и заулыбались.

Через день-два после этого случая к нам в камеру явилась целая группа жандармов во главе с уже знакомым нам любителем песен — Иваном из-под Хасково.

— Ну-ка, парень, продиктуй нам слова «Цветущей весны», — распорядился один из жандармов, обратившись к Георгию Джендову.

— Пиши, — охотно согласился Георгий и принялся диктовать.

Дойдя до опасной строки, он сделал вид, что забыл слова, которые могли вызвать ярость наших тюремщиков.

— А ты постарайся вспомнить, так, без слов, не годится, — настаивали жандармы.

— Не могу вспомнить, — ответил им наш товарищ, — где-то я их потерял, эти слова. Наверное, на воле.

— Смотри, какой хитрец, уж не думаешь ли ты, что мы отпустим тебя искать их? — ухмыльнулся один из жандармов. — Нет, браток, будешь сидеть здесь и будешь петь, когда нам захочется.

— Готов, начальник, петь для вас в любое время, лишь бы пуля не пропела для меня самого свою песню, — шутливо ответил Георгий и продолжал диктовать слова среди общего неудержимого смеха, впервые за время нашего заключения посетившего эту камеру.

В разговор вмешался другой жандарм, которого раньше мы не видели.

— Слушай-ка, паренек, — не очень-то дружелюбно сказал он, — взялся диктовать — диктуй, а шуточки свои брось. Ты свое уже отшутил. Здесь мы, может, и приятели, а попадись ты мне раньше — глазом не моргнув, отправил бы тебя на тот свет. Вот так-то.

Когда «гости» ушли, кто-то из нас не выдержал:

— С огнем играешь, Георгий. Сам ищешь неприятностей.

— Да нет здесь ничего страшного, — спокойно ответил он. — И среди них есть люди, пусть выучат хоть одну хорошую песню.

Но в тот последний вечер жандармов словно подменили — никто не заговаривал с нами, они стали неприступными. Все окна в камере были плотно закрыты, так что дышать приходилось с трудом. Мы терялись в догадках, пытаясь понять, что же затевают жандармы.

…Рано утром генерал Младенов, одетый в гражданский костюм, прибыл на автомобиле в Бургас. Его сопровождали Никола Мандров, майор Димитров и известный своей жестокостью связной генерала Цветан Византиев. В укромном кафе «Малина» состоялась их тайная встреча с капитаном Русевым и Косю Владевым. Совещание было кратким.

— Жива ли еще госпожа Лыскова? — поинтересовался генерал.

— Жива, — ответил Косю Владев. — Следствие еще не закончено, и она нужна нам для допросов.

— Никаких допросов! — прервал генерал Младенов. — Она должна быть расстреляна вместе с другими! К списку партизан необходимо добавить и наиболее опасных подпольщиков и ятаков.

— На какой час намечается казнь? — спросил капитан Русев.

— Все должно свершиться еще сегодня ночью, — заявил генерал. — Будете информировать меня через майора Димитрова. Мой связной остается в полном вашем распоряжении. Он мне завтра доложит подробности.

Дав необходимые инструкции, генерал покинул город. Присутствовавшие на совещании должны были сохранить его пребывание в тайне.

Когда через час Косю Владев, Чушкин и поручик Стефанов вошли в кабинет капитана Русева, они застали его хозяина в хорошем настроении.

— Разыскал меня все же Гуцов, — ухмыльнулся капитан Русев. — Я ему объяснил, что госпожа Лыскова еще вчера ликвидирована при попытке к бегству. Он так удивился, что, кроме «Неужели?!», ничего не сумел сказать и повесил трубку. Так что помните, что для всех Яны Лысковой уже нет среди живых. А сейчас давайте еще раз обсудим список.

— В список внесены все пленные партизаны, — начал докладывать Косю Владев, — находящиеся у нас в штабе жандармерии: Захарий Захариев, Здравко Петков, Иван Желев, Иван Минков, Йордан Йорданов, Кина Петкова, Станчо Манолов, Христо Кырджилов, Пенчо Георгиев, Панди Пандев, Иван Немцов и Яна Лыскова.

— Яну Лыскову поставь в начале списка, — распорядился капитан Русев.

— Из остальных задержанных мы с Чушкиным предлагаем внести в список бывшего солдата Райо Борукова и его отца Йордана.

— Почему и отца? — поинтересовался капитан.

— Так ведь он укрывал сына-дезертира, — пояснил Чушкин.

— Ну а какой отец не будет укрывать своего сына? — пожал плечами капитан Русев.

— К тому же он участвовал в мятежах в двадцать третьем году, — дополнил Чушкин.

— Ну тогда туда ему и дорога. Внесите в список! — распорядился капитан.

— Предлагаем включить в список и двух активных членов подпольных организаций в Бургасе и селе Брястовец Георгия Джендова и Димчо Караминдова, — продолжал Чушкин, — а также двух командиров боевых групп — Димитра Узунова и Янаки Георгиева.

— Сколько им лет?

— Джендову и Георгиеву — двадцать, Караминдову — семнадцать, Узунову — восемнадцать, но он был секретарем ремсистской организации, и именно он подбивал остальных уйти в партизаны, — спокойно ответил Косю Владев.

— Не было, значит, и двадцати, а сумел двадцать человек склонить на борьбу против нас, — задумчиво произнес капитан Русев. — Именно это я ответил его отцу, когда он пришел ко мне хлопотать о сыне. Так сколько там всего получается?

— Восемнадцать человек, — доложил Косю Владев.

— Пустой грузовик не будем гонять по горам… Поручик Стефанов, кого можете предложить из числа арестованных, находящихся в Руене?

— В первую очередь двух партизан — Ралю Кехайова и Димитра Бахарова, а также ятаков Дойно Дойнова, Атанаса Янева и Ивана Тодорова.

— Таким образом, стало двадцать три человека. Это уже хорошо. А почему предлагаете включить в список и Бахарова-Тракето? Разве не он помог вам выйти на партизанских ятаков?

— Он нам больше не нужен, — ответил Чушкин.

— Некоторые партизаны и подпольщики выданы своими родными и близкими, — вмешался Косю Владев. — Не будет ли им сохранена жизнь согласно вашим обещаниям?

— Сами виноваты, не надо было выдавать! — ответил капитан Русев. — Мы каждый день ради Болгарии своими головами рискуем, так неужели будем об этих разбойниках думать…

Нас ждет работа

1 июня во второй половине дня майор Димитров, на которого генерал Младенов возложил контроль за исполнением поставленной перед жандармерией задачи, ежечасно звонил в штаб дивизии в Сливен и докладывал генералу о ходе подготовки массового расстрела пленных партизан и подпольщиков.

Непрерывно звонил телефон и в селе Руен, в маленьком кабинетике поручика Стефанова, который по приказу капитана Русева возглавлял подготовку и проведение задуманной фашистскими палачами казни.

Поручик Стефанов был весьма доволен, что начальство остановило свой выбор именно на нем. После поджогов в Каблешково он скучал в ожидании очередной карательной операции. Гоняться за партизанами по горам и производить аресты — для него это бездействие. Поручик был не из тех людей, чье служебное рвение могло удовлетвориться допросами и истязаниями. Истинное наслаждение он получал лишь в тот момент, когда над свежевырытой ямой звучали автоматные очереди.

Поручик Стефанов рьяно взялся за выполнение поставленной задачи. Он тут же поручил унтер-офицеру Цветкову подготовить к вечеру грузовик из рыболовецкого кооператива, причем так, чтобы никто ничего не заподозрил. Была определена группа охраны из жандармов моторизованной роты во главе с фельдфебелем Мутафчиевым. Вооруженные автоматами охранники должны были к восьми вечера явиться в штаб жандармерии, и только там им предстояло узнать о возложенной на них задаче.

Не составил особого труда для поручика Стефанова и подбор группы исполнителей — тех, кому предстояло выполнить основную «работу». Одним из них стал опытный палач Тодор Стоянов. Он ждал только сигнала. Не колеблясь, поручик Стефанов включил в группу и жандарма Георгия Штерева, чьи «подвиги» были ему хорошо известны по совместной службе в карательном полицейском отряде «Полковник Ат. Пантев».

— Штерев, сегодня вечером нас ждет работа. Почисти автомат и отправляйся к фельдфебелю.

— Наконец-то вспомнили и обо мне, господин поручик, — ухмыльнулся Штерев. — А то мне уже порядком наскучили прогулки в горах. То ли дело раньше было! Да вы ведь знаете, что я не подведу!

— Знаю, — с улыбкой ответил поручик.

Вероятно, ему вспомнилась в этот момент их совместная служба в карательном полицейском отряде, деятельность которого снискала себе печальную известность во всем Сливенском горном массиве и близлежащих равнинных областях. В те времена Штерев всегда находился подле поручика Стефанова, он был и его телохранителем, и его связным. Оба они приняли участие в разгроме антифашистского движения в Карнобатской околии в декабре 1943 года. В итоге кровавой полицейской резни пятнадцать патриотов были убиты, сотни арестованы. Штерев в те дни чувствовал себя в своей стихии: 12 декабря он участвовал в расстрелах и поджогах в селе Деветак, 13 декабря свирепствовал в селах Крушево и Сан-Стефано, 15 декабря вершил расправу в селе Зимен…

— Сообщи Делеву, Пееву и Царевскому, что и им ночью предстоит поработать, — закончил разговор поручик Стефанов.

К участию в казни патриотов поручик Стефанов решил привлечь и подпоручика Дончева, командира одного из взводов размещенной в селе Руен третьей роты жандармерии. Не по годам рано — а было подпоручику всего двадцать четыре года — он стал отпетым убийцей. С первого дня прихода на службу в жандармерию и до 9 сентября 1944 года — дня победы народной революции в Болгарии — служба подпоручика Дончева проходила высоко в горах, в затерянных горных селах. Его отряд с необычайной жестокостью преследовал поднявшихся на борьбу патриотов по всей обширной территории Бургасской области — от Котленской возвышенности до мыса Емине…

— О вступлении Красной Армии на территорию Болгарии, — поделился со мной бывший жандарм Ефтимов, — мы узнали, находясь в Котленских горах, неподалеку от села Градец. Спрашиваем Дончева: «Что будем делать дальше, господин подпоручик?» А он отвечает: «По-прежнему будем исполнять поставленные перед нами задачи». И вновь повел нас на очередную операцию. То ли он озлоблен был до такой степени, то ли был глуп…

— Какие же операции могли вы проводить в то время, когда восстание уже охватило всю страну? — спросил я.

— Боевые, конечно, какие же еще! — ответил бывший жандарм. — Может быть, ты слышал, что пятого или шестого сентября мы окружили около села Странджа группу подпольщиков. Люди яростно сражались против нас, готовые лучше умереть, чем попасть в плен. Но нас там была целая рота. Убили мы тогда мужчину и женщину. Иван Ботев обыскал их, забрал себе часы и деньги. Видно, ему тогда и в голову не пришло, что и наша песенка уже спета. Слепые были, словно котята.

Поздно спохватились вояки капитана Русева, слишком поздно задумались о том, что за люди вели их в бой против собственного народа. А тогда они шли за ними, ничуть не гнушаясь преступной сущности своих деяний. Гордо величали себя «спасителями» Болгарии. Поэтому, когда подпоручик Дончев построил взвод и сообщил, что ночью из Бургаса приедет грузовик с арестованными и что необходимо в этой связи вырыть могилу на двадцать — двадцать пять человек, никто не возмутился, не забил тревогу. Для них это была обычная работа, разве что количество жертв на этот раз было больше, чем обычно.

…Тодор Стоянов мчался на мотоцикле в село Руен. С ним был и связной генерала Младенова Цветан Византиев. В Айтосе их поджидала группа полицейских во главе с подпоручиком Андровым, собранная специально для проведения предстоящего расстрела патриотов.

— Все мне ясно, — встретил их, возбужденно улыбаясь, тайный агент айтосского околийского управления полиции Георгий Георгиев. — Передайте Дончеву, чтобы они там побыстрее заканчивали с могилой и ждали меня.

— Георгий, — обратился к нему Византиев, — может, вместе с тобой всех их и ликвидируем?

— Мне помощники не нужны, — отрезал агент, — сам справлюсь.

Двое кровожадных убийц разошлись, не подав друг другу руки.

Византиев, сын начальника сливенской околийской управы и предводитель местного фашистского легиона, перед отъездом в Бургас бахвалился перед служившими в штабе дивизии женщинами, что он один ликвидирует по крайней мере десять партизан.

В свою очередь полицейский агент Георгиев полагал, что право казнить патриотов принадлежит в первую очередь лично ему, так как его брат, кмет села Голямо-Шивачево, еще год назад был убит сливенскими партизанами. Поэтому, узнав о готовящейся расправе над пленными партизанами, он тотчас явился к своему начальнику Димитру Милеву и заявил:

— Я справлюсь со всеми с помощью двух наших полицейских — Видева и Радева, никто другой мне не нужен.

— Приказано, чтобы мы только обеспечивали охрану, — ответил Милев, — а расстреливать жандармы будут сами.

— Нет, пусть лучше жандармы охраняют, незачем им лезть в мои дела. Разрешите договориться с капитаном Русевым.

Но командир жандармерии ловко ускользнул от нежелательного разговора: «Я не вмешиваюсь в эти дела, обратитесь к поручику Стефанову». И повесил трубку.

Георгий Георгиев с автоматом в руках преградил дорогу грузовику с группой полицейских, направлявшихся в сторону села Руен. Подпоручик Андров отступил под злым взглядом тайного агента. Конфликт удалось уладить лишь приехавшему после обеда поручику Стефанову. Руководство расстрелом было поручено подпоручикам Дончеву и Андрову. Окончательно была сформирована и группа непосредственных исполнителей. В нее вошли агент Георгий Георгиев, полицейские Радев и Видев, жандармы Стоянов, Штерев, Петров, Делев и Царевский. Был включен в нее и Цветан Византиев.

Когда страсти улеглись, в сторону села Руен отправился открытый «опель» поручика Стефанова, а вслед за ним — полицейский грузовик.

Тодор Стоянов прибыл в Руен, когда взвод подпоручика Дончева уже отправился в горы. Вскоре туда подъехал и поручик Стефанов. Командир третьей роты подпоручик Аврамов доложил ему, что первоначально выбранное для расстрела место южнее села в местности Корията не одобрено комиссией: выстрелы будут слышны в селе. На первоначально выбранном месте настаивал лишь лесной объездчик Димо Киров.

— Дальше в горы забираться опасно, — горячился он, — партизаны смогут легко обнаружить нас.

— Еще днем оцепим весь район, — предложил подпоручик Дончев. — Так что сообщить о происходящем партизанам некому.

Тодор Стоянов на мотоцикле догнал взвод Дончева вблизи села Топчийско. Вместе с ним ехали Георгий Георгиев и Цветан Византиев.

«Около четырех часов дня, — показал Тодор Стоянов перед Народным судом, — приехали в село Топчийско. До места нас вел лесной объездчик Киров. По дороге он уверял: „Место отличное, там никто ничего не обнаружит“. Затем Киров сходил в село, принес кирки и лопаты, и жандармы Дончева принялись копать. Им было приказано вырыть могилу человек на двадцать — двадцать пять».

Закончив подготовку к расстрелу, Дончев, Киров и Стоянов поужинали в трактире и после этого разошлись. Первые двое вернулись в местность Хардарлык к свежевырытой могиле, а Тодор Стоянов остался возле полицейского поста на краю села поджидать грузовик из Бургаса, чтобы сопровождать его затем до места казни. Опасаясь нежелательных свидетелей, весь район предстоящей казни был прочесан жандармами капитана Русева и полицейскими из приданной группы, но обнаружить никого не удалось. Последние партизаны из группы политкомиссара Михаила Дойчева еще 23 июня покинули этот район и ушли на соединение с отрядом «Васил Левский».

И молчание есть борьба!

— Я не буду интересоваться, кто вы и кем были в те времена, — так начал я разговор с тремя бывшими жандармами. — Для меня важнее, чтобы вы рассказали о тех событиях правду и только правду.

— Расскажем все, что помним, — ответил мне человек со шрамом на лице.

— Много лет минуло с той поры, — подхватил другой, кудрявый. — Многое забылось, но то, что помню, расскажу без утайки.

Третий мой собеседник, низенький лысый здоровяк, молчал. Он поглядывал то на меня, то на своих бывших «коллег» и к месту и не к месту ухмылялся. С первого взгляда он вызвал у меня антипатию, хотя внешне выглядел солиднее и представительнее остальных. Как-то сразу у меня родилось чувство, что напротив меня сидит не жандарм из охраны, а один из тех, кто входил в группу убийц. Я старался не встречаться с ним взглядом, так как опасался, что он догадается о моих подозрениях.

Я уже несколько лет не водил машину. Зарекся однажды садиться за руль, но на этот раз иного выхода не было — я обещал, что во время нашей поездки посторонних не будет. Тронулся я довольно неуверенно, да и потом управлял машиной довольно неумело, пока наконец ко мне не вернулись навыки вождения. Как бы там ни было, мы благополучно добрались по центральному шоссе до Айтоса, а там свернули на дорогу, круто уходящую вверх, в горы. Молчание в машине угнетало, но я не знал, о чем разговаривать с моими спутниками. Они тоже молчали. На въезде в село Руен я остановился.

— Извините, я слишком давно не сидел за рулем, и все мое внимание было поглощено машиной и дорогой, так что времени для разговоров не оставалось.

— Я так даже подумал, что вы впервые ведете машину, и вначале не на шутку испугался, — ответил кудрявый, — но, когда увидел, что едете медленно и осторожно, успокоился.

Мне ничего не оставалось, как подхватить тему о моем водительском мастерстве. Я пошутил еще немного на этот счет, мои спутники принялись успокаивать меня, стали убеждать, что машину я вел не так уж и плохо, и разговор потихоньку оживился. Прошлое, которое нас разделяло, как бы отступило. Смотрел на моих спутников — обыкновенные люди, так же, как все, разговаривают, да и вообще ничто в их поведении не напоминало о прошлом. Мне хотелось представить, как выглядели они в годы их молодости — в касках, с автоматами в руках, жестокие и наглые, как и подобало пресловутым «хозяевам» Болгарии. Но попытка представить моих спутников в роли фашистских жандармов оказалась безуспешной. Тягостные воспоминания связывались в моей памяти с какими-то другими людьми, которые вместе с прошлым безвозвратно ушли из нашей жизни.

— Как вы считаете, — спросил я, — остановимся в Руене или сразу поедем в Топчийско?

— Что нам смотреть в Руене? — пожал плечами человек со шрамом. — Поехали дальше.

— Ну почему же, можно и остановиться, — попытался возразить кудрявый.

— Давайте поедем дальше, а, если останется время, на обратном пути остановимся, — предложил я.

Чем ближе к месту казни патриотов, тем неспокойнее становились мои спутники. Они то оглядывались по сторонам, то пристально всматривались в дорогу, но не произносили ни слова. Я тоже молчал, незаметно наблюдая за ними.

— Сюда вы ехали из Бургаса на грузовике, — обернулся я к кудрявому. — Было бы неплохо, если бы вы рассказали обо всем, что произошло тогда.

— Да что произошло?.. В охрану нас было выделено человек шестнадцать-семнадцать, все из моторизованной роты. Фельдфебель Мутафчиев собрал нас после обеда и приказал приготовиться. О том, куда и зачем едем, он не сказал, да и мы его не спрашивали. К половине восьмого вечера собрались во дворе штаба. Расселись кто на крыльце, кто на каких-то ящиках, стоящих вдоль стены, и принялись ждать. Помню, в это время из штаба вышел капитан Русев и громко сказал своему адъютанту: «Буду на заседании в спортивном клубе». И ушел. Около восьми кто-то сказал, что привезли Яну Лыскову. Мы все обступили подъехавшую машину. Из нее вытолкнули пленную партизанку.

— Красивая была женщина, — прервал рассказ кудрявого человек со шрамом, — красивая!

— Люди и так знают, что красивая, нечего повторять одно и то же. Одета она была в брюки гольф, в какую-то пеструю блузку и короткое пальтишко… Подстрижена коротко… На руках наручники…

— Когда увидела сбежавшихся поглазеть на нее жандармов, усмехнулась, — вновь дополнил человек со шрамом.

— Где там усмехнулась! — запротестовал кудрявый. — Она лишь холодно взглянула на нас и спросила: «Куда?» А затем пошла к крыльцу.

Мысли перенесли меня к событиям той ночи.

Весь день под усиленной охраной мы работали в принадлежащих жандармам садах в местности Капчето. Капитан Русев был, по-видимому, совершенно уверен в незыблемости существующих порядков и потому выхлопотал весною у местных властей для своих подчиненных участки общинной земли под садовые плантации. Для рытья колодцев и других работ жандармы использовали даровую рабочую силу — томящихся в фашистском застенке заключенных. Вернувшись в камеру к шести часам вечера, мы застали там нашего товарища Димитра Узунова — его оставили в штабе жандармерии для дальнейшего допроса. Несмотря на попытки Димитра выглядеть спокойным, по его лицу легко было догадаться, что случилось что-то плохое. Из его рассказа мы поняли, что двое других наших товарищей, Захарий Димитров и Пенчо Тотев, также уведенные еще утром на допрос, переведены жандармами в отдельную камеру. В чем дело? И как раз в этот момент жандармы втолкнули в камеру заключенного, который был уведен на допрос уже после возвращения с работ. Он испуганно прошептал:

— Привезли Яну Лыскову.

— Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? — буквально засыпали вопросами пришедшего.

— Сам видел, как ее вели на верхний этаж.

— Что с отрядом? — спросил кто-то.

Но никто не мог дать ответ на его вопрос. Все мы уже много дней томились в жандармском застенке. Взглянули на Димитра: может быть, он слышал что-нибудь днем. Но он молча стоял в углу камеры и старался не глядеть нам в глаза.

— Что голову опустили? — попытался подбодрить нас Георгий Джендов. — Жаль, конечно, что врагу удалось схватить Яну, но причин для паники тем не менее нет. Давайте-ка лучше перекусим, а о том, что не зависит от нас, нет смысла много рассуждать.

В тот день многие из нас получили передачи со свежим сыром и брынзой. Сев в кружок, мы приступили к ужину.

— Большинство из нас несовершеннолетние, — шепнул мне Димчо Караминдов, — так что расстреливать нас никому и в голову не придет.

— Хорошо, если так! — тихо ответил я. — Но неизвестно, что думает на этот счет капитан Русев.

Димчо улыбнулся:

— А ты пойди спроси его об этом.

— Если дадите мне еще один кусочек, то, пожалуй, и я буду сыт, — шутливо вздохнул Янаки.

Все засмеялись, потому что «кусочек» для такого богатыря, как Янаки, означал весьма изрядный ломоть хлеба. Кто-то потянулся к караваю и отхватил «кусочек». Но хлеб остался нетронутым, так как всех нас насторожил нарастающий шум в коридоре. Отчетливо доносились резкие команды, топот кованых сапог, лязг оружия. Дверь распахнулась.

— Всем оставаться на своих местах! — срываясь на крик, распорядился Чушкин.

У двери застыли двое жандармов с автоматами на изготовку. Владимир Турлаков начал зачитывать имена по списку. Названные товарищи молча выходили в коридор. Последним в списке оказался Георгий Джендов. В дверях он обернулся и выкрикнул:

— Прощайте, товарищи!

Наверное, еще тогда он все понял. Не помню, ответил ли ему кто-нибудь из нас. Георгий запомнился мне взволнованным и бледным, но с гордо вскинутой головой.

Из коридора не доносилось ни стонов, ни криков. Наши товарищи уходили молча. Слышно было, лишь как Турлаков в соседних камерах зачитывал очередные имена по списку, затем раздавались звук шагов и лязг оружия. В те минуты каждый из нас ждал, что следующим будет произнесено его имя…

— Кто связывал им руки? — спросил я бывших жандармов.

— Я находился возле грузовика и ничего не видел, — откликнулся кудрявый. — После узнал, что этим занимались фельдфебель Мутафчиев, унтер-офицер Цветков и рядовой Стойков.

Мне вспомнились показания Цветкова. «Чушкин и Турлаков выводили арестованных из камер, — писал жандармский унтер-офицер. — А мы с Мутафчиевым связывали им руки и затем привязывали по нескольку человек к одной веревке».

— К девяти часам всех вывели во двор, — продолжал кудрявый. — Шофер открыл задний борт. Кто-то подставил стул, и арестованных начали вталкивать в кузов. Яну Лыскову посадили самой первой. Все мы, выделенные для охраны, стояли с оружием на изготовку.

— Кто распоряжался при посадке арестованных?

— Чушкин и подпоручик Крачков. Косю Владев и поручик Дринев стояли в стороне и наблюдали. Когда посадили всех арестованных, в кузов поднялись и охранники. Едва все разместились. Вместе с нами в кузове был фельдфебель Мутафчиев. Цветков сел в кабину к шоферу.

— Не помните, о чем говорили арестованные в те минуты?

— Они о чем-то украдкой переговаривались еще там, во дворе жандармерии, но в общем шуме их слов я не слышал. Помню лишь, что кто-то из них выкрикнул: «Если даже убьете нас, Красная Армия все равно скоро придет в Болгарию!» В грузовике все вначале молчали. Я сидел в глубине кузова. Когда тронулись, один из арестованных спросил меня: «Куда везете нас?» Я ответил, что и сам ничего не знаю.

— По всей видимости, арестованным не разрешали переговариваться в пути? — спросил я.

— Да, приказ был самый строгий, — согласился кудрявый. — За разговоры полагалась смерть на месте, прямо в кузове грузовика.

— Наверное, многие из арестованных надеялись, что вы везете их в тюрьму?

— Вполне возможно. Должен сказать, что и из нас не все знали, куда мы едем.

Не исключено, что все так и было. Чтобы сохранить, по крайней мере вначале, все в тайне, организаторы казни вполне могли подбросить версию о тюрьме, причем так, чтобы ее слышали и наши обреченные товарищи. Бывший жандарм Христо Ачев позднее вспоминал: «Вначале нам сказали, что нужно отвезти арестованных в Сливен. В Айтосе, когда мы свернули на дорогу к селу Руен, нам объяснили, что пленные партизаны должны показать расположение тайных баз и убежищ». В показаниях фельдфебеля Мутафчиева я обнаружил следующую фразу: «В Руене я спросил у поручика Стефанова, куда, собственно, мы едем. Он ответил, что обо всем знает Тодор Стоянов».

…Двери камер вновь были заперты. Наступила тягостная тишина. Мы с болью оглядывали опустевшую камеру. Остались лишь вещи осужденных. Когда первым было зачитано имя Янаки Кирякова, он молча пошел к двери, но в последний момент вернулся на свое место.

— Ты что? — недовольно спросил его Чушкин.

— Заберу свои вещи.

— Нет необходимости, после получите их, — злобно бросил палач.

Мы, конечно, понимали, что жандармы увезли наших товарищей на казнь, но в душе у каждого все же теплилась надежда, что все обойдется и они вернутся к нам. Хотелось верить, что даже привыкшие к жестокости фашистские палачи не решатся на столь чудовищное преступление. Наступила мучительная ночь. Никто не смог сомкнуть глаз, сердце сжимала щемящая боль. Каждый по-своему переживал случившееся, каждый цеплялся за малейшую надежду. Лишь тяжелые вздохи товарищей и мерные шаги охранников в коридоре нарушали тишину. В какой-то момент у одного из нас не выдержали нервы, он вскочил со своего места и разбил висящую под потолком лампочку. Камера погрузилась в темноту. Через несколько секунд дверь распахнулась и в проеме застыли жандармы с автоматами в руках. Луч фонаря скользнул по камере и выхватил виновника переполоха, которого товарищи тщетно пытались заслонить. Жандармы увели его и через час втолкнули обратно в камеру избитого до полусмерти, Вновь наступила тишина.

В это время Косю Владев и поручик Дринев совершали традиционную вечернюю прогулку в морском парке. «Не могу переносить подобные вещи, — разглагольствовал позднее шеф жандармского сыска. — Мы с поручиком издали наблюдали за отправкой арестованных, а потом пошли подышать свежим воздухом к морю. На душе у меня было тяжело».

В это же время председатель самого большого спортивного общества в городе капитан Русев занимался обсуждением плана проведения предстоящего футбольного турнира. Кое-кто из его подручных надеялся через пару дней, сменив жандармский мундир на спортивную форму, завоевать своей игрой аплодисменты футбольных болельщиков. Позднее капитан Русев безо всяких угрызений совести заявил: «Участия в казни партизан и нелегальных я не принимал. Соответствующий приказ был передан мне майором Димитровым… Но подробности, связанные с его исполнением, мне неизвестны».

— Сообщили ли арестованным версию, что их везут в горы якобы для того, чтобы они показали партизанские базы и тайники? — спросил я у моих спутников.

— Да, они наверняка слышали, как об этом говорили.

— И как думаете, поверили?

— Конечно нет! Им все было ясно. Один из них сказал мне: «Зачем обманываете? Разве мы не понимаем, с какой целью вы везете нас в горы на ночь глядя?» Большинство молчали. В Руене нас встретили поручик Стефанов и подпоручик Аврамов. Хотя в кузове и так негде было повернуться, посадили еще пятерых арестованных. Проехали мимо села Добра-Поляна, и на въезде в село Топчийско нас остановил часовой. Там же был и Тодор Стоянов. Он поехал на мотоцикле впереди, мы следовали за ним. Остановились в сотне метров от склона, внизу возле ручья зияла свежевырытая могила.

— Пожалуй, там было больше ста метров, — вмешался человек со шрамом. — От большого дерева, возле которого остановился грузовик, до могилы было никак не меньше двухсот двадцати — двухсот пятидесяти метров.

— Когда приедем на место, вы, наверное, сможете припомнить все подробности, — сказал я и взглянул на третьего спутника — лысого здоровяка, чье упорное молчание давно уже раздражало меня.

Незаметно добрались до села Топчийско. Я пытался припомнить все, что уже знал о расстреле из архивных документов и рассказов участников и очевидцев. Машину я оставил неподалеку от памятника павшим борцам, дальше мы пошли пешком.

— Грузовик стоял здесь, — в первый раз нарушил молчание лысый, — возле этого дерева.

Я обернулся — лоб лысого здоровяка был покрыт мелкими капельками пота. Пряча глаза и словно бы преодолевая смущение, он продолжал:

— На этом месте грузовик остановили подпоручики Дончев и Андров. Подле них вертелся и полицейский агент Георгий Георгиев. Я стоял на посту немного в стороне, почти под самым деревом. Подъехали они где-то около часа ночи.

В разговор вмешались и остальные мои спутники, они принялись горячо спорить между собой о том, до какого же точно места доехал тогда грузовик. Я отошел в сторону и, склонив голову, замер. Разговоры за спиной неожиданно смолкли. Затем я почувствовал, что мои спутники подошли ко мне, и, не оборачиваясь, спросил:

— Она здесь упала?

— Где-то здесь, — подтвердил лысый. — Когда приехал грузовик, подпоручик Дончев был уже вне себя от злости и принялся всех распекать за опоздание. А тут еще Византиев подлил масла в огонь. «Необходимо все закончить за полчаса, таков приказ». «Первой давайте сюда Яну Лыскову», — приказал Дончев. Яна сама спрыгнула на землю. Подпоручик направил ей в лицо луч фонаря и осклабился: «Смотри-ка, какая красавица!» Со всех сторон раздался довольный гогот солдатни. Яна стояла неподвижно и, не отводя глаз, гордо смотрела на окруживших ее со всех сторон палачей. Не выдержав ее взгляда, подпоручик Дончев отступил в сторону. В этот момент с криком «Не смейте никто ее трогать, сам зарежу!» к Яне устремился Георгий Георгиев. Но его опередил Делю Делев: схватив Яну за руку, он оттащил ее на несколько шагов в сторону и почти в упор выпустил в нее очередь из автомата. С налившимися кровью глазами Георгиев бросился на Делева, но тот вскинул автомат и предупредил: «Лучше не подходи ко мне!» Подпоручик Дончев принялся разнимать не поделивших жертву: «С ума сошли, идиоты. В кузове еще двадцать два — на всех работы хватит».

— Вы были в кузове грузовика, — обратился я к кудрявому. — Как реагировали товарищи на убийство Яны?

— Когда грузовик остановился, большая часть охранников спустилась на землю, наверху нас осталось лишь несколько человек. Арестованные начали переговариваться между собой. Один из них, с длинными волосами, сказал: «Товарищи, спасения нет. Так не будем же унижаться и молить врага о пощаде. И молчание есть борьба!» Потом другой, совсем молоденький, громко крикнул: «Вы убьете нас, но победа будет на нашей стороне! Ваши дни сочтены, Красная Армия уже близко!» Помню, кто-то сказал, что парнишка тот был из Бургаса.

Бывший жандарм продолжал что-то рассказывать, но я уже не слышал того, что он говорил. Вспомнились последние слова Димчо, произнесенные им за несколько минут перед тем, как его увели навсегда. «Большинство из нас несовершеннолетние. Так что расстреливать нас никому и в голову не придет», — шепнул мне он. Димчо был самым молодым из двадцати трех арестованных, включенных жандармами в список смертников. У него было худенькое и нежное, совсем мальчишеское лицо, до которого еще не дотрагивалась бритва. Но у этого хрупкого юноши нашлось достаточно сил и мужества, чтобы в последние минуты своей жизни, на пороге неминуемой гибели, вести себя так, как подобает непобежденному борцу и мужественному патриоту. Из рассказа бывшего жандарма я понял, что именно Димчо гордо и презрительно бросил в лицо палачам слова о скорой победе Красной Армии и крахе монархо-фашистской власти в Болгарии.

Постояв еще немного на месте гибели Яны, я направился туда, где ненасытные убийцы срывали одежду со своих жертв. До моего сознания стали доходить слова бывших жандармов, шедших следом за мной.

— Совсем не там, — доказывал человек со шрамом. — Он все время стоял здесь, я прекрасно помню, потому что разговаривал с ним.

— Ошибаешься, — горячился кудрявый, — я сам отвел его к тому месту, где раздевали арестованных.

— О ком речь? — поинтересовался я.

— О старике Борукове, о бае Йордане, — ответил человек со шрамом. — Он одним из первых спустился из кузова на землю. Но Дончев приказал не трогать его пока. «Пусть посмотрит, как прикончим его сынка с дружками, — сказал подпоручик. — А там и до него очередь дойдет». И я совершенно уверен, что бай Йордан до самого конца находился возле грузовика.

— Запамятовал ты, как все было, — оборвал его кудрявый. — Вначале старик Боруков действительно стоял возле грузовика, там, где горели два керосиновых фонаря. Когда он увидел среди жандармов лесного объездчика Димо Кирова, то окликнул его: «И ты, оказывается, здесь, Димо. Были мы с тобой оба лесными объездчиками, один хлеб ели, да, видно, так я тебя и не раскусил — ты вон каким оказался». «Кто меня спрашивал, не по своей воле я тут. Приказали — и все!» — смущенно ответил Киров и поторопился отойти прочь. Когда подошла очередь Райо Борукова, то вместе с ним повели и отца. Я был в числе тех, кто их конвоировал. Пока шли, услышал, как старый Боруков сказал сыну: «Не уберег я тебя, сынок… Но и ты ошибся… Не следовало ходить в тот дом». «Виноват я, отец, что не послушал тебя», — ответил ему Райо. Что они имели в виду — не знаю. Когда подошли туда, где раздевали арестованных, фельдфебель Мутафчиев тщательно осмотрел одежду обоих, затем развязал им руки, и они сами разделись. Вновь увидев проходившего поблизости Кирова, бай Йордан окликнул его: «Димо, расскажи обо всем старухе… Может, когда поставит свечку за нас». Киров ничего не ответил, поспешил в сторону грузовика и исчез в темноте. В это время к нам подошел и принялся нас распекать подпоручик Дончев: «Сказал же вам — оставить старика напоследок, пусть пока полюбуется!» Что было после, я не видел, так как вернулся к грузовику.

О том, что было после, рассказал на заседании Народного суда бывший полицейский, а позднее жандарм Христо Желязков, принимавший участие в расправе над патриотами: «Прежде чем мертвых зарыли, я подошел к краю могилы. В этот момент к яме подтащили какого-то пожилого, довольно полного человека. Ему приказали сесть на край ямы лицом к убитым. Раздалась автоматная очередь, и он свалился вниз, на трупы других расстрелянных».

Картину дополняют показания другого жандарма — Владо Калоянова: «Когда Йордана Борукова подвели к яме, он сказал: „Чему быть, того не миновать“».

Какое глумление над отцовскими чувствами, над человеческим достоинством! Откуда взялась такая бездна жестокости и садизма у подпоручика Дончева, этого еще молодого, двадцатичетырехлетнего парня в жандармском мундире! Как мог он превратить последние минуты жизни человека, годящегося ему в отцы, в столь бесчеловечную муку! Как мог он так спокойно, с кривой ухмылкой на губах наблюдать за осуществлением своего чудовищного замысла! Видел бай Йордан, как, скошенный автоматной очередью, рухнул его сын, на его глазах были убиты и другие арестованные. Затем настала его очередь. Но не дрогнул бай Йордан, не запросил пощады. Не о себе думал в последние минуты жизни этот шестидесятилетний человек, опаленный боями трех войн и снискавший в них славу храброго солдата. Кровью исходило сердце о сыне, жаль было всех его товарищей, всю эту молодую поросль, безвременно погубленную жестокой рукой палачей. Может быть, ему придавали силы огненные слова вождя болгарских коммунистов Георгия Димитрова, выступления которого ему довелось слышать на Южном фронте, или пробитое пулями и осколками Красное знамя, под которым он сражался во время Сентябрьского восстания в 1923 году, или вера в то, что недолго уже осталось болгарскому народу терпеть деспотизм и беззаконие монархо-фашистского режима.

Мои спутники показали мне место, где жандармы раздевали осужденных. В ту памятную ночь здесь распоряжался фельдфебель Мутафчиев. Ему помогали Павел Тодоров, Иван Ботев и еще несколько человек.

— Не совсем ясно, — спросил я, — кто именно высаживал арестованных из машины и кто приводил их сюда, на это место?

— Из кузова они вылезали сами, — ответил лысый. — Никто не сопротивлялся. Из группы охраны были выделены пять-шесть человек, которые и приводили их сюда, к Мутафчиеву. Возле грузовика распоряжался унтер-офицер Иван Цветанов. Он же разрезал и общую веревку, к которой были привязаны арестованные.

— А кто из ваших оставался в кузове?

— Йордан Тодоров, Петко Киряков, Янко Стоянов, и кажется, там был и Никола Чорбаджиев. Когда арестованных в кузове оставалось уже совсем мало, почти все наши тоже спустились вниз и отправились посмотреть саму казнь.

— Как же случилось, что такой отпетый убийца, как Иван Ботев, не участвовал непосредственно в расстреле? — спросил я и взглянул на моих спутников.

— Не знаю, — ответил лысый.

— Кажется, он был не совсем здоров, — неуверенно произнес кудрявый. — Если не ошибаюсь, у него было что-то с рукой, она была перевязана.

Я невольно усмехнулся. Кудрявый смутился и принялся переступать с ноги на ногу. Ему стало неудобно за поспешный ответ. Затем он негромко добавил:

— Ботев всегда стремился туда, где можно было чем-нибудь поживиться. Его интересовала только добыча, поэтому он и оказался, причем добровольно, в числе тех, кто раздевал осужденных. Поговаривали, что он в ту ночь прибрал к рукам немало денег, перстней и наручных часов…

— Когда все закончилось, — вмешался лысый, — вспыхнула ссора. Тодор Стоянов, Георгий Штерев и Георгий Георгиев набросились на Ивана Ботева. Особенно возмущался Тодор Стоянов: «Мы с Георгиевым перестреляли больше всех красных, а ты присвоил себе все наиболее ценное». Они хотели даже обыскать его, но не посмели, испугались — Ботев был способен на все.

Этот разговор напомнил мне выдержку из показаний Цветана Византиева: «Когда все закончилось, Георгий Георгиев и Тодор Стоянов еще долго ссорились с остальными, доказывая, что им полагаются самые ценные трофеи, так как они собственноручно казнили больше всех партизан и подпольщиков».

Мы остановились возле небольшой площадки, где в ту далекую ночь орудовали фельдфебель Мутафчиев и его подручные. Отсюда круто вниз сбегали сто пятьдесят пять ступеней, которые вели к месту расправы.

В моей памяти всплыли отрывки из показаний других участников этого кровавого преступления. Один из них, Христо Желязков, так описал события той ночи: «После того как была убита Яна Лыскова, начали высаживать из кузова других партизан. По двое их отводили на освещенную фонарями площадку, где раздевали почти догола. Затем им вновь связывали руки и вели под охраной к краю могилы, где и убивали выстрелами в упор». Активный участник расправы над патриотами Тодор Стоянов в своих показаниях на заседании Народного суда был немногословен: «Арестованных из грузовика высаживали по одному… Одежду они перед казнью снимали сами… Не видел, чтобы у кого-то во рту был кляп… Никто не плакал и не просил о пощаде…»

Мы стали спускаться по ступеням вьющейся по склону обрыва каменной лестницы. Она заканчивалась у крохотной полянки размером в несколько квадратных метров. Рядом шумел быстрый ручей. Здесь и была вырыта могила. Во время казни патриотов ставили на самый край ямы, стреляли почти в упор. Вспомнились слова одного из убийц — Цветана Византиева, связного генерала Младенова: «Место для казни выбирали подпоручик Дончев, полицейский агент Георгий Георгиев, Тодор Стоянов, лесной объездчик Киров и я». Попытался представить, как эта шайка убийц осматривала окрестности в предвкушении предстоящей кровавой бойни. «Здесь место хорошее, самое что ни на есть подходящее», — убеждал Димо Киров. «Копайте на двадцать три человека, — распорядился подпоручик Дончев, приняв решение. — Необходимо, чтобы до наступления темноты все было готово». И вот уже Тодор Стоянов и Димо Киров помчались на мотоцикле в ближайшее село, чтобы привезти кирки и лопаты.

Я присел на бетонную ограду. В моем сознании с пронзительной отчетливостью возникали образы павших товарищей. Вот они один за другим молча подходят к самому краю зияющей ямы и застывают, твердые и непреклонные в своем последнем поединке с врагом. «Не будем молить о пощаде, — сказал в кузове грузовика юноша с длинными волосами. — И молчание есть борьба!» И они не унизились перед врагом. Они погибли, но их мужество и преданность священной борьбе за свободу так и остались несломленными.

— А почему вырублены все кусты вокруг? — удивленно спросил я и взглянул на бывших жандармов, о присутствии которых я совсем забыл, погруженный в свои мысли.

— Может быть, их вырубили, чтобы лучше был виден памятник? — неуверенно предположил кто-то из них.

Я поднял глаза. Мои спутники стояли на той самой площадке, откуда стреляли убийцы, и молча смотрели на меня. На миг я представил их в касках и с автоматами, освещенных колеблющимся светом керосиновых фонарей, развешанных на израненных пулями буках.

Затем один из них — это был лысый — направился ко мне. Он медленно, с опаской спустился по склону, перешагнул через ручей и как-то виновато взглянул мне в глаза. Только сейчас я увидел в его руке несколько алых гвоздик. Бывший жандарм нагнулся и бережно положил цветы к памятнику казненным патриотам. Затем со вздохом присел рядом со мной и после короткого молчания заговорил:

— Вы, конечно, ненавидите нас, и, в общем-то, вполне заслуженно…

— Все это дело прошлого, — с подчеркнутым равнодушием ответил я, так как знал, что последует за этой фразой.

Во время многочисленных встреч с различного рода «бывшими» мне порядком наскучило выслушивать их столь похожие друг на друга раскаяния. Как правило, оказывалось, что все они всегда имели прогрессивные убеждения, помогали патриотам, спасали людей…

— Для нас, пока мы еще ходим по этой земле, нет прошлого, — продолжал бывший жандарм. — Душа болит и будет болеть… Был я тогда бедняком, еле сводил концы с концами. А тут еще замучили непрерывными призывами в армию. Только, бывало, вернешься со сборов домой, как, глядишь, уже новая повестка пришла. Пошел я к сельскому кмету, думал, он чем-нибудь поможет. А он мне говорит: «Я слышал, создают жандармерию, поступай в нее. Иначе, пока идет война, все равно призовут в армию. А там по крайней мере деньги будешь получать». Ну я и согласился. Лишь после, когда уже было поздно, понял, что собой представляет эта самая жандармерия, да только никто уже меня не отпустил оттуда.

— Тебя судили после Девятого Сентября?

— Только допросили, с тем и отпустили. Когда вернулся домой, вступил в кооператив. Семнадцать лет был бригадиром. Уважали меня люди, даже орден мне дали… А душа-то болит… Как загудят сирены второго июня, в День памяти павших борцов, места себе не могу найти, ухожу куда-нибудь в лес и возвращаюсь уже затемно.

— В каких операциях жандармерии принимали участие?

— Только в расстреле у села Топчийско. Был включен в группу охраны. Еще в самом начале службы — как оказалось, к счастью — заболел малярией, и меня перевели в хозяйственный взвод. Поэтому, когда получил от вас письмо, сразу решил, что у меня нет причин уклоняться от встречи. Среди них был кто-нибудь из ваших родственников?

— Все они мне родные…

— Понимаю.

Взглянул на площадку. Двое других моих спутников все еще стояли там. Высокие буки шумели над нами. В шелесте листвы мне почудилась какая-то пронзительная грусть, в нем словно бы сохранились отзвуки последних стонов людей, сраженных пулями фашистских убийц.

— Лес еще плачет по ним, — произнес я тихо, — не может забыть.

Мне больше не хотелось ни видеть моих спутников, ни слушать их. Если бы не они и им подобные, не было бы жестокой расправы над патриотами у села Топчийско, не было бы и многих других кровавых преступлений болгарских монархо-фашистских властей.

Взглянув в последний раз на памятник погибшим, я встал и пошел к машине. Трое моих спутников молча шагали следом. Я почему-то был убежден: они уже сожалеют, что приняли мое приглашение. Может, надеялись встретиться с кем-нибудь из молодых корреспондентов, получивших задание написать статью в газету о давно минувших событиях, который явится к ним и попросит рассказать о годах их молодости?

— Ну и как вы считаете, — прервал молчание я, — все ли мне рассказали?

— Из того, что вспомнили, ничего не утаили, — последовал единодушный ответ.

— Тогда я расскажу вам о некоторых событиях той ночи, о которых вы, видимо, забыли. Убийцы сами подходили за своими жертвами к площадке, где подручные унтер-офицера Мутафчиева раздевали обреченных на смерть патриотов. Однако и в группе охраны нашлось немало желающих поглазеть на казнь с более близкого расстояния, и они добровольно вызвались сопровождать осужденных к месту казни. Один из палачей, Цветан Византиев, дал следующие показания: «Одного из партизан привели к могиле со связанными проволокой руками. Я поставил его спиной к яме и выстрелил ему в лоб из автомата. Не издав ни звука, он упал на тела других убитых». Хочу напомнить вам и другое. Когда часть товарищей уже была расстреляла, кто-то заметил, что Яна Лыскова все еще жива.

— Это Иван Цветков заметил, — подтвердил человек со шрамом на щеке. — Он подошел к ней, присел на корточки и стал щупать пульс. Затем громко закричал: «Она еще жива!» К ним бросились Васил Атанасов, Васил Тенев и Коста Пеев. Я сам видел, как Яна Лыскова в этот момент поднялась и бросилась бежать. Но она успела сделать лишь несколько шагов — очередь из автомата, выпущенная Костой Пеевым, свалила ее.

Конец разыгравшейся той ночью трагедии мне был хорошо известен по показаниям участников преступления, данным ими во время предварительного следствия и судебных заседаний. После того как улеглась суматоха, убийцы вновь деловито принялись за «работу». Теперь обреченные на смерть один за другим проходили мимо тела Яны Лысковой по тропе, обрывающейся у зияющей ямы.

Наконец в кузове грузовика остались двое — Кина Йорданова и ее супруг и товарищ по борьбе Йордан Петков. Их присоединили к осужденным в Бургасе. Им выпала нелегкая доля проводить в последний путь своих товарищей. Более часа Кина и Йордан, руки которых были связаны, стояли крепко прижавшись друг к другу, словно ища друг в друге поддержку. Затем пришел и их черед. Тодор Стоянов и Никола Царевский забрали их прямо из кузова грузовика. Разве Тодор Стоянов мог согласиться, чтобы последний выстрел произвел кто-нибудь другой? Тем более что за каждого убитого причиталась награда! По подсчетам Стоянова, полицейский агент Георгиев опережал пока его по количеству казненных. Поэтому-то Тодор Стоянов и не поленился лично отправиться к грузовику за последними жертвами.

Фонари давно погасли. На миг умолкли выстрелы — палачи отдыхали. Наконец из кузова на землю спустились Кина и Йордан. Они, как и все их товарищи, держались мужественно и не просили о пощаде. Несмотря на туго затянутые веревки, Кина и Йордан так крепко сплели руки, что даже жандармы не смогли разлучить их перед смертью. «Они так крепко держались за руки, — написал в своих показаниях Тодор Стоянов, — что мы не смогли оторвать их друг от друга. Так и вели до самого ручья. Здесь при помощи Мутафчиева мы сняли с них одежду. На краю ямы они обняли друг друга, насколько позволяли веревки на руках, и, так и не разжав объятий, упали в могилу, когда мы с Царевским выстрелили в них».

После убийства Кины и ее мужа очередь дошла и до последнего оставшегося в живых — бая Йордана, которому перед смертью выпала жестокая доля быть свидетелем кровавой расправы над сыном Райо и его соратниками.

«Когда все было кончено, — вспоминал бывший жандарм Христо Петков, — мы бросили труп Яны Лысковой в могилу… После все уселись в кузов грузовика и уехали».

Да, кровавая драма завершилась. Палачи торопливо забросали могилу землей, несмотря на то что многие из казненных еще стонали, замаскировали ее сверху ветками и папоротником и направились к грузовику. Прекратились споры о дележе добычи. Мутафчиев уже погрузил в машину три узла: один — для жандармов подпоручика Дончева, второй — для жандармов из моторизованной роты и третий — для полицейских подпоручика Андрова. Убийцы продолжали спорить лишь о том, кто из них больше отличился этой ночью. Затем всех охватило безумное веселье и жандармы принялись отплясывать хоро прямо в кузове, да так лихо, что весь грузовик ходил ходуном. И это в то время, когда еще шевелилась земля над свежезасыпанной могилой. Вот что вспоминал доктор Борис Белков, который присутствовал при вскрытии могилы: «Все трупы были без одежды. У всех, кроме Яны Лысковой, были связаны руки и ноги. Ее труп лежал на самом верху, с левой стороны… Картина была потрясающей… Мне не раз приходилось присутствовать при эксгумации, но подобного ужаса видеть никогда не доводилось… Сверху могила была засыпана срезанными ветвями и папоротником… Безусловно, имелись и смертельные раны, но на некоторых трупах обнаружить их не удалось… Руки и ноги были переплетены… Из расположения трупов можно допустить, что некоторые люди были зарыты еще живыми и умерли затем от удушья… Большинство были сброшены в могилу еще агонизирующими. На одном трупе были обнаружены раны, нанесенные холодным оружием».

Закончилась драма, которую сами жандармы будут называть кровавой. Грузовик с беспечно веселящимися убийцами помчался в Бургас. В тенистой лощине остались кучки гильз в высокой траве, отброшенная в сторону ученическая фуражка, свежезасыпанная могила и израненные деревья вокруг.

Что за люди коммунисты?

Министр Христо Василев покинул Бургасскую область побежденным. Он провел несколько встреч с официальными лицами, навестил своих родных, встретился с приятелями и после этого уехал обратно в столицу. Лишь месяц назад в прекрасном настроении он появился в родном краю. На многочисленных собраниях выступал с пафосом, бурно жестикулируя, горячо убеждал людей, что правительство Багрянова спасет Болгарию от новой катастрофы. Его речь неоднократно прерывалась аплодисментами доверчивой публики. Как о свершившемся факте, министр говорил о решении правительства объявить амнистию партизанам и о том, что уже в ближайшие дни власти приступят к освобождению политических заключенных. «Зачем необходимы новые жертвы со стороны левых сил, — говорил он, — когда и мы, министры кабинета господина Багрянова, боремся за те же цели, что и они? Так нужны ли новые жертвы?» Затем, чтобы рассеять малейшие сомнения в душах людей, он сам задавал вопрос: «По какому пути пойдем после амнистии? — и сам отвечал на него: — По пути единства и демократии. Объединим все национальные силы и, как одна могучая река, смоем всю тину и грязь, которые мешают развитию страны. Единство народа должно стать залогом невиданного расцвета Болгарии».

Его слова о «демократии», «свободе», «амнистии», «национальном единстве» вселяли и радость и тревогу в души людей. Такие слова им не доводилось слышать уже в течение нескольких десятилетий. Подобных слов не было даже в священном писании — так заманчиво, обнадеживающе звучали они. Поэтому все те, кому уже давно хотелось, «чтобы все поскорее закончилось» и в стране наступил мир, чтобы прекратились убийства и поджоги, — все эти люди с готовностью поверили в искренность министра. Стали поговаривать, что министр-де истинный радетель народных интересов, что он стоит на позициях Отечественного фронта, является поборником демократии и объединения усилий всех прогрессивных политических партий, уважает коммунистов за понесенные ими в борьбе жертвы, но в то же время он выступает за прекращение партизанского движения и за отказ коммунистов от вооруженной борьбы, так как, по мнению министра, именно вооруженная борьба является в текущий момент основной причиной, препятствующей решению национальных проблем.

Идейно неокрепшие и заблуждающиеся люди поверили разглагольствованиям министра. Поверили им и некоторые родители народных борцов, которым больше, чем кому-либо другому, хотелось, чтобы поскорее закончилась бушевавшая по всей стране братоубийственная война. Многие из людей старшего поколения прошли через ужасы кто двух, а кто и трех войн начала века, но то, что сейчас творилось в стране, было им непонятно. Они привыкли сражаться против внешних врагов, привыкли в бою чувствовать рядом надежное плечо соотечественника. А сейчас брат поднимал оружие на брата, болгарин убивал болгарина. Так не ошиблись ли их сыновья в выборе пути? К чему им гибнуть? Не лучше ли вернуться по домам? Пусть сдадутся властям, пока не поздно, тем более что и правительство, как оказывается, стремится к тем же целям, за которые их дети сражаются с оружием в руках, не щадя своих молодых жизней.

Коммунисты понимали, что щедрые посулы властей являются лишь пропагандистской уловкой. Иллюзии, так легко овладевшие сердцами людей, необходимо было в интересах борьбы рассеять правдивым партийным словом. И началась кропотливая разъяснительная работа, начались тайные встречи, споры, дискуссии. Из далекой Москвы доносился голос Георгия Димитрова, который разоблачал уловки классовых врагов и призывал к наращиванию ударов по пошатнувшемуся монархо-фашистскому режиму. И демагогический миф о добренькой власти и возможности национального примирения лопнул как мыльный пузырь. «И эти такими же негодяями оказались, — так стали отзываться простые труженики о правительстве Багрянова уже через несколько недель после его прихода к власти. — Смотри, скольких невинных людей погубили…» Пропала охота к помпезным встречам с земляками и у министра Христо Василева. А после расстрела близ села Топчийско он боялся даже на глаза попадаться родным Яны Лысковой, с отцом которой его связывала давняя дружба. Министр предпочел поспешно покинуть Бургасскую область. Он постыдно бежал, потому что, по существу, уже не чувствовал себя крупным государственным деятелем и верховным представителем власти. «Я ничего не мог поделать, — оправдывался он перед своими близкими. — Болгарией управляют военные, жандармерия и полиция». Что же, на этот раз министр был абсолютно прав. Генерал Младенов устроил банкет в его честь в самом большом сливенском ресторане. Он вместе со своей супругой почтительно встретил прибывшего министра, но, когда понадобилось выполнить распоряжение члена правительства — распоряжение, очень скоро превратившееся в заискивающую просьбу, — генерал бесцеремонно ответил: «Все решается там, на месте, капитаном Русевым». Ну а жандармский капитан не соблаговолил даже поговорить с министром по телефону. Так кто же тогда истинный хозяин Болгарии, царский министр или жандармский капитан? И министр Василев поторопился вернуться в столицу.

Вскоре после отъезда Христо Василева в Бургасскую область прибыл еще один визитер в ранге министра. И этому высокому гостю, являвшемуся к тому же и небезызвестным профессором, был оказан помпезный прием. Газеты широко осветили его встречи с общественностью и населением городов и сел области. Но министр провел и другие встречи, о которых официальная пресса не проронила ни слова…

— Где предпочитаете отдохнуть, господин министр? — подобострастно поинтересовался начальник областной управы.

— Я никогда в своей жизни не предавался праздному отдыху, — ответил министр-профессор. — Я лишь менял характер работы. Вот и сейчас пишу труд, в связи с которым и приехал в Бургас, чтобы лично ознакомиться с деятельностью красных банд в вашей области. Предполагаю провести анкетирование ответственных офицеров из полиции и жандармерии. Чтобы окончательно лишить партизан поддержки народных масс, необходимо сделать достоянием широкой гласности моральный и политический облик этих бандитов. Собственно, этому и будет посвящен мой нынешний отдых на море.

И начались «научные» встречи министра с полицейским и жандармским начальством. По этому поводу капитан Русев, пытаясь найти доводы для собственного оправдания, писал позднее следующее: «Когда профессор был в Бургасе, я рассказал ему все подробности о партизанском движении в области. Поведал ему и о действиях жандармерии в защиту государственных интересов. В конце беседы он мне сказал: „Вы честно исполнили свой долг, как и подобает настоящему солдату“. Так в чем же тогда заключается моя вина, если и министры-профессора настоятельно рекомендовали нам безжалостно уничтожать всех, кто выступал против существующей власти?»

Мне удалось побеседовать с одним бывшим полицейским агентом, состоявшим в дни пребывания министра-профессора в Бургасе в его личной охране и присутствовавшим на вышеупомянутой встрече.

— Помню все прекрасно, — с готовностью принялся рассказывать он. — Тогда я впервые задумался, на чьей стороне правда. Профессор утверждал, что все, кто пошли за коммунистами, — отпетые лентяи и бездельники, которые всю жизнь чурались честного труда, потому и начали бунт против властей. По словам министра, все коммунистические идеи представляют собой недостижимые миражи, поэтому, мол, они овладевают умами лишь молодых, неопытных людей, которые со временем, как правило, осознают свои заблуждения и становятся добропорядочными и законопослушными гражданами. Ну а упорствующим и непоправимым необходимо было, как считал министр, помочь пулей или петлей.

— Ну а лично ты всему тогда поверил, о чем говорил министр? — поинтересовался я.

— Как я мог поверить! Ведь я хорошо знал почти всех арестованных. Среди них не было лентяев и бездельников. Все они или работали, или учились. Однажды, сопровождая министра до гостиницы, я не удержался и поделился с ним своими сомнениями. Он пригласил меня к себе в номер и принялся объяснять мне мои ошибки. Сам не знаю, как это получилось, но я помимо своей воли принялся, по существу, защищать тех, против кого в течение пяти лет боролся с оружием в руках. «Необходимо пером и мечом уничтожить коммунистическую заразу», — несколько раз повторил министр. Я ему на это ответил: «Полиция и жандармерия давно уже так и действуют, но количество противников режима от этого не уменьшается, а, наоборот, увеличивается. К тому же они упорны и бесстрашны — умирают, но не сдаются». Затем я рассказал ему о последних операциях партизанских отрядов, успешно действовавших против многократно превосходящих правительственных сил. Рассказал также об уничтожении немецкой подвижной радиостанции, о приведении в исполнение приговоров, вынесенных ряду предателей и провокаторов, об уходе в партизаны большой группы молодежи из приморских сел.

— Интересно, что он тебе на это ответил? — прервал я собеседника.

— Ничего убедительного, опять принялся свое твердить. С того дня и до самого Девятого Сентября один вопрос не давал мне покоя: что за люди эти коммунисты?

Да! Что же это за люди?! То, что фашистские убийцы не могли объяснить себе, «что за люди эти коммунисты», было еще не страшно. Хуже, что этого не могли понять и представители уходящего класса, подобные профессору-министру, которые в своих «трудах» безуспешно пытались оклеветать и опорочить те идеалы, на борьбу за которые поднимала болгарский народ коммунистическая партия. По существу, эти интеллектуальные убийцы становились в один ряд с теми, кто пытал и расстреливал, поджигал дома и участвовал в облавах. В решающие для судьбы Болгарии дни лживые псевдотеории подкупленных писак лишь еще больше подстрекали полицию и жандармерию к насилию и жестокости. Все эти горе-патриоты и мнимые радетели интересов болгарского народа извращали правду о событиях в стране и за рубежом, завуалировали жгучие проблемы, стоявшие перед страной. Газеты — местные и центральные — тщились создать впечатление спокойствия и благоденствия в стране. На страницах газет «Вечерняя бургасская почта» и «Бургасский маяк» не писали ни слова о деятельности партизанских отрядов. Не было там ни единого слава и о разгуле карателей, о поджогах домов и казнях без суда и следствия. Ни единого слова!

Страницы газет были заполнены совсем другой информацией. «Вечерняя бургасская почта» объявляла: «Краеведы г. Бургаса проводят сегодня в семь часов вечера в салоне областной торговой палаты лекцию на тему „Народная песня и национальное возрождение“, которая завершит цикл лекций о народных песнях».

В «Бургасском маяке» можно было встретить следующее глубокомысленное заключение: «Собаки и кошки слышат лучше, чем человек».

«Вечерняя бургасская почта» информировала своих читателей: «Вождь германского рейха господин Адольф Гитлер наградил золотым орденом германского орла кмета города Котел господина Христо Арнаудова за особые заслуги перед немецким народом».

«Бургасский маяк» призывал к благотворительности: «Семнадцатилетний больной юноша… Редакция взывает к состраданию граждан и просит тех, кто может пожертвовать что-либо из старой поношенной одежды, позвонить по телефону 21–41».

Болгария многострадальная! Когда твои лучшие дочери и сыновья боролись и умирали за свободу, находились продажные борзописцы, которые строчили «научные труды» об их моральном падении. Разглагольствовали о роли народной песни в национальном возрождении и не замечали, что именно в те дни происходило истинное национальное возрождение страны. Просвещенные журналисты писали об остром слухе кошек и собак, а сами не слышали стенаний истязаемых патриотов и плача матерей. Они просили жалостливых сограждан подарить больному юноше ветхое тряпье, а в это время жандармы срывали одежду со своих жертв…

Рассветало. В тенистой лощине палачи зарыли в общей могиле тела двадцати трех казненных, среди которых были еще живые люди, задыхавшиеся теперь без воздуха под толстым слоем земли. Еще долго шевелилась земля над могилой и долго высоко в небе кружились испуганные птицы, среди ночи покинувшие свои гнезда. Давно уже минуло время выгонять стада на пастбища, а они все еще оставались запертыми в кошарах. Жители села Топчийско не смели переступить порогов собственных домов. Над селом стояла тревожная тишина. Притихли наконец в грузовике и «исполнившие свой долг перед богом и царем» убийцы. Бодрствовал лишь шофер, с трудом ведший машину по крутой и извилистой горной дороге. Несколько человек остались в селе Руен, большинство же ехали до Бургаса. Перед «заслуженным отдыхом» необходимо было разделить трофеи, чтобы каждый получил свою долю. Подпоручик Дончев был категоричен. «Между моими людьми, — заявил он, — я распределю вещи в соответствии с заслугами». Фельдфебель Мутафчиев проявил большую демократичность и во дворе казармы моторизованной роты перед строем жадно ждущих своей доли предложил: «Будем бросать жребий — с его помощью и определим, кому что достанется».

На следующий день в школьном дворе в селе Руен и на одной из улиц областного центра сушилась застиранная, чтобы не осталось следов крови, одежда казненных. Ну а затем убийцы отправились на толкучку, где стали предлагать свой «товар» по сходной цене. И нашлись покупатели, которые, погнавшись за дешевизной и не спрашивая, чьи это брюки, куртки и рубашки, приобретали приглянувшиеся им вещи и довольные уходили домой…

Героическая Болгария! Все тяжкие испытания ты перенесла с твердостью и верой в победу. Твои гордые дочери и сыновья сохраняли мужество даже под дулами автоматов, предпочитая смерть отступничеству и предательству.

Так какими же воистину людьми были эти коммунисты? Министр просвещения так и не понял этого. Последующие события помешали появлению его «труда», посвященного моральному облику и политическим воззрениям народных борцов.

Ну да, может, и к лучшему!

Легенды и страх

И эта долгая ночь подошла к концу. Светало. С тоской каждый из нас окидывал взглядом опустевшую камеру. Еще вчера вечером здесь были и наши товарищи. Жандармы открыли наконец маленькое оконце, и в камеру ворвался прохладный утренний воздух, немного подбодривший нас. Мы надеялись, что стражники скажут правду о судьбе уведенных товарищей, но те делали вид, что не замечают наших немых вопросов, и хранили молчание. Затем начальник караула Чобанов принялся зачитывать по списку имена большой группы арестованных. Названные один за другим выходили в коридор. Нам было безразлично, повторится ли, но только уже с нами, ночная трагедия, о которой мы догадывались, или же нас просто отведут куда-нибудь. Один из стоявших в коридоре жандармов тихонько шепнул: «Пойдете на работы». Возможно, он хотел нас успокоить, но своим предупреждением лишь подкрепил нашу уверенность, что уведенные вчера товарищи расстреляны. Внешнее равнодушие, с которым мы встретили слова жандарма, заставило его поспешно отойти прочь.

Нас разделили на группы и вновь отправили рыть колодцы. Вода уже доходила до груди, и, хотя мы старательно вонзали лопаты в дно, наверх удавалось поднять лишь горсть песку: вода размывала землю. Никогда мы не работали так упорно. Когда нас по вечерам везли в закрытом грузовике обратно в жандармский застенок, никто не мог головы поднять от усталости. Несколько дней мы старались тяжелым трудом притупить боль утраты. Все же наши усилия узнать что-либо о судьбе товарищей оставались безрезультатными. Жандармы продолжали упорно молчать.

Однажды утром в камеру вошел Чушкин. Он был в приподнятом настроении, его так и распирало самодовольство.

— Собирайте свое барахло, — распорядился он. — Отправим вас в тюрьму, хотя, конечно, стоило бы всех поставить к стенке.

Никто из нас не ответил ему. Все стояли молча и думали об одном и том же.

— А наши уже там? — наконец не выдержал кто-то.

Взгляды всех арестованных устремились на жандарма. Его глаза зло сверкнули, гримаса раздражения скривила лицо. Поняв, какого ответа мы ждем от него, Чушкин отступил к двери и ехидно усмехнулся.

— Смотри-ка, — с издевкой сказал он, обращаясь к стоящим поблизости жандармам. — Я об их благе пекусь, сам лично ходил хлопотал у прокурора, а они меня даже поблагодарить не соизволят.

И на этот раз нам не удалось получить ответ на мучивший всех вопрос. Собрав свои немудреные пожитки, мы стали по одному выходить из камеры в коридор. Захватили с собой и вещи наших исчезнувших товарищей. Совсем недавно, когда всех нас, схваченных в различных районах области, везли в штаб жандармерии, мы с трудом помещались в кузове грузовика. Сейчас же мы довольно свободно разместились в простой крестьянской повозке. Один из жандармов уселся впереди, рядом с возницей. Остальные охранники шли по обе стороны повозки. Сначала нас везли по главной улице, затем у городских часов свернули к тюрьме. Мы жадно смотрели вокруг, на обычную мирную жизнь города. Встретившись с нами взглядами, прохожие невольно отворачивались и ускоряли шаг. Нами владело какое-то странное чувство: неужели можно вот так свободно гулять по улицам и не напрягаться внутренне при встрече с жандармом? За два месяца, проведенных в жандармском застенке, мы совсем забыли, что за его пределами продолжается мирная жизнь. Хотелось крикнуть во весь голос: «Люди, опомнитесь! Как вы можете улыбаться, когда рядом с вами буквально в центре города гибнут патриоты, виновные лишь в том, что они боролись за свободу болгарского народа! Откройте глаза — и вы увидите реки крови, прислушайтесь — и вы услышите стоны истязаемых…»

Через несколько дней после перевода в городскую тюрьму в коридоре нашего крыла поднялся необычный шум, зазвенели ключи, заскрежетали открываемые замки, захлопали массивные двери.

— Живо выходи на свидание, — распорядился появившийся в дверях охранник.

— Всем, что ли? — спросил кто-то из нас.

— Раз не называю фамилий, значит, все отправляйтесь.

Мы с готовностью стали выходить из тесных одиночек, в которых в связи с нехваткой места помещалось по четыре-пять человек. С волнением, с трудом сдерживая радостные улыбки, ожидали мы, когда нас поведут в помещение для свиданий. Неужели и вправду дожили до этого дня, когда наконец увидим своих? Неужели после стольких мук и страданий услышим голоса родных и близких, услышим хоть какие-то новости из оставшегося где-то далеко в прошлом мира? Еще находясь в штабе жандармерии, мы с надеждой думали, что в городской тюрьме будем пользоваться чуть большей свободой. Но и с переводом сюда наше положение почти не изменилось. Как находящиеся под следствием, мы были изолированы от остальных заключенных. На прогулку нас выводили, когда остальных узников уже развели по камерам. Дни вновь проходили в неведении и тревогах. А как хотелось услышать хоть что-нибудь о победах Красной Армии, о продолжающейся борьбе партизан и, самое главное, о судьбе наших исчезнувших товарищей. Может быть, другие заключенные знают, что произошло с ними? Однако время шло, а получить весточку все не удавалось. И вот наконец свидание!

— Что скажем, если спросят о наших? — задал кто-то мучивший всех вопрос.

Улыбки застыли на лицах. Как можно было, пусть даже на миг, забыть, что и нас могут спросить об исчезнувших товарищах? Мы шагали по длинному тюремному коридору под гнетущий аккомпанемент шаркающих о бетонный пол деревянных подошв. Предстоящее свидание уже не радовало никого. Нас ввели в помещение для свиданий и выстроили у внутренней решетки. В трех метрах, за такой же решеткой, стояли наши родные и близкие. В коридоре между двумя решетками неторопливо прохаживался охранник. Многие из стоявших у противоположной решетки людей со страхом всматривались в наши лица, ища и не находя тех, ради кого они пришли сюда. Страх и надежда читались на их лицах. Они все еще терпеливо ждали, что вот-вот появятся и остальные арестованные. Но напрасно они вглядывались в закрытую дверь.

Среди нас не было Митко, Янаки, Димчо, Стояна, Женды… «Где они?» — со страхом вопрошали десятки устремленных на нас глаз.

— Возможно, их отправили в другую тюрьму, — отвечали мы и опускали головы.

— Но ведь вы были вместе? — снова спрашивали нас. — Так где же они?

— Не знаем.

— В народе говорят, что они роют колодцы где-то в районе болот. Брат Георгия Джендова ездил туда, но никого не обнаружил. Наверное, их где-то держат тайно, не знаете ли, где именно?

— Какой-то жандарм утверждал, что они строят дороги в горах. Правда ли?

— Возможно, — отвечали мы.

— А я слышал, что их отправили далеко от наших мест, — раздался еще чей-то тревожный голос. — Где-то возле Видина осушают болота.

— Может быть, — вновь неопределенно отвечали мы и с нетерпением ждали окончания свидания, чтобы скрыться, уйти от вопросов, на которые мы не могли дать никаких утешительных ответов.

Родные и близкие наших исчезнувших товарищей пытались найти хоть какие-нибудь их следы. Они обивали пороги больших и маленьких начальников. Но те, кто знали и должны были сказать им правду, или отмалчивались, или, безжалостно взирая на безысходное горе людей, нагло заявляли: «Живы они, все вернутся, когда придет время».

Вскоре появились и стяжатели, готовые погреть руки на чужих несчастьях. Объявились «адвокаты», выдававшие себя за близких друзей капитана Русева, Косю Владева или других влиятельных представителей власти. За «скромное» вознаграждение они брались разузнать обо всем и, где надо, похлопотать. И люди платили, не скупясь. А затем с надеждою ждали, но всякий раз оказывалось, что сердобольному ходатаю не хватило полученных денег, чтобы как следует умастить своих влиятельных приятелей, и что для успешного завершения дела необходима еще одна кругленькая сумма.

Не упускали случая поживиться за чужой счет и положить в свой карман лев-другой и доблестные вояки капитана Русева. Один из них, какой-то Павел или Стоян, — впрочем, это не имеет значения, — специально наведался в село Рыжица. Уж он-то прекрасно знал, что Иван Киряков, один из самых деятельных ятаков отряда, уже больше недели лежит вместе с другими двадцатью двумя казненными в общей могиле близ села Топчийско. Но это не помешало ему, словно доброму вестнику, заявиться в дом Киряковых. Супруга Ивана встретила его как положено, тут же накрыла на стол — да и как иначе, ведь она надеялась узнать у гостя, где находится ее муж.

— Все тебе расскажу, — не скупился на обещания жандарм. — Дай мне только восемь тысяч левов для передачи твоему мужу, и все тебе расскажу.

Но уж слишком груба была ложь: жена Ивана быстро поняла, с какой целью заявился к ней в дом жандарм. Однако женщина и виду не подала, лишь ответила:

— Откуда такие деньги, у нас их никогда и не было.

Позднее появился еще один гость, более скромный, чем первый. Этот готов был раскрыть тайну исчезновения Ивана всего лишь за пятьсот левов.

Нашелся среди жандармов и земляк бесследно исчезнувших патриотов. Появившись в родном краю, он беззастенчиво заявлял их близким: «Живы ваши, не беспокойтесь». Люди жадно ловили каждое его слово и не знали, как и отблагодарить за добрые вести. Россказни жандарма охотно принимались всеми за чистую монету, да и как иначе — не чужой все же человек, земляк. На столах тут же появлялось вино, закуска, хозяева принимались хлебосольно потчевать дорогого гостя. «Свой» человек пил вволю, ел досыта и продолжал рассказывать небылицы. «Не тревожьтесь о своих, — успокаивал он собравшихся. — Живы они и здоровы. Живут себе в горах, как у бога за пазухой: и не жарко, и воздух чистый». Когда пришел первый день свободы, именно этот человек повел несчастных матерей к городской площади, чтобы якобы позвонить оттуда по телефону и узнать, с каким поездом приезжают их сыновья. У него даже хватило наглости проводить поверивших ему женщин до вокзала. Только там они узнали правду, и одна за другой повязали черные косынки.

Были, конечно, и такие, кто не поверили измышлениям убийц. Многие очень скоро разобрались, где правда, а где ложь. Пытались все объяснить остальным. Но таково уж материнское сердце — до самого конца в нем теплится крохотная искра надежды.

Само собой получилось, что когда я стал встречаться с людьми, знавшими казненных у села Топчийско, то одной из первых навестил бабушку Русу. Я думал, что увижу типичную горянку, крупную и сильную, хотя и сгорбившуюся уже под тяжестью прожитых лет. Удивился, когда меня встретила маленькая и худенькая, но очень подвижная старушка, которой давно уже перевалило за восемьдесят. Ее внешний вид как-то не соответствовал тому, что мне рассказывали о ней. Она была самой обыкновенной болгарской женщиной. Лишь в глазах у нее угадывался какой-то огонь, говоривший о бесстрашии и решительности. Подумалось, что и сейчас она способна пройти через любые испытания и победить.

— Ты ради мальчиков моих пришел? — спросила она меня и указала на стул. — Знал ли их?

— Георгия хорошо знал, — ответил я, — а вот с Костадином не довелось встретиться.

— Оба они у меня были добрые и хорошие, — вздохнула бабушка Руса. — Не удалось им тогда добраться до села. Уж я бы нашла, где их спрятать.

Старая женщина протянула мне две фотокарточки. С них на меня глядели Георгий и Костадин — двое ее погибших сыновей, партизан из отряда «Народный кулак».

— Не страшно ли было разыскивать их?

— Нестерпимая мука заставила меня отправиться на поиски, — начала рассказ бабушка Руса. — Одна женщина из нашего села вышла замуж за жителя села Емирово. Она-то мне и послала весточку, что схватили Костадина. Слышала, что его убили где-то в лесу. Я не поверила. Хотела сама убедиться во всем. Сказала мужу, чтобы собирался в дорогу, а он то ли испугался, то ли действительно был нездоров, но не согласился. «Куда пойдем? — говорит мне. — В горах полно солдат и жандармов. Убьют нас». Я ему в ответ: «Ты как хочешь, а я дома сидеть не буду. Мне надо точно узнать, Костадин там убит или кто другой». Завернула в передник мотыгу, взяла в руки палку, чтобы легче было идти, и пошла.

— Так и пошла одна?

— Одна вышла, да не одна в пути оказалась. В лесу почувствовала, что кто-то идет за мной. Остановилась, прислушалась, но и мой преследователь остановился. Вернулась я немного назад и вижу — брат мой стоит. Оказалось, что он от самого села идет вслед за мной. Очень я обрадовалась. А он говорит: «Одной тебе идти не годится, вместе пойдем». В пути никого не встретили — ни крестьян, ни жандармов. Один бог знает, куда все подевались.

— Вы тогда по дорогам шли или прямо через лес?

— В основном шли лесом, но там, где нельзя было пробраться, выходили на дорогу. Когда приблизились к Емирово, увидели, что в селе полно солдат. Остановили мы пастухов, и те нам указали место, где был убит какой-то юноша.

Бабушка Руса умолкла, потянулась за фотографиями и долго рассматривала их. Я не хотел мешать ей и молча ждал. Затем она рассказала мне полубыль, полулегенду, которая, как мне кажется, родилась у нее в долгие горькие ночи, наполненные ожиданием. Но рассказ ее был так убедителен, что я не мог не поверить.

— …Отряд был окружен. У партизан были винтовки и пулеметы, но кончались патроны. А жандармы продолжали наступать. «Кто-то должен пойти и принести патроны, — сказал Лысков. — Иначе мы все погибнем». Павловский вызвался отправиться к верным людям и принести оттуда патроны, но попросил, чтобы с ним пошли мои сыновья. Лысков согласился. Повел их Павловский к верным людям, взяли они патроны и вернулись. Отбили партизаны атаки жандармов. Да только сил уже ни у кого не осталось, так как несколько дней ни крошки во рту не было. Как быть дальше в горах ослабшим от голода? «Кто пойдет и принесет хлеб?» — спросил Лысков. Павловский вновь согласился пойти к верным людям и принести хлеб, но сказал, чтобы с ним пошли и мои сыновья. Согласился Лысков. Повел их Павловский к верным людям, взяли они хлеб и вернулись. Поели все досыта, больные выздоровели, ослабшие сил набрались. Еще дальше отогнали жандармов. Да вот только воды не было ни капли, а всех партизан жажда мучила. Как было воевать дальше? Павловский вновь повел моих сыновей. Набрали они воды, но, когда возвращались, жандармы их обнаружили. Как дождь посыпались пули. Одна из них угодила Павловскому в грудь. «Пока хватит сил, — сказал он, — буду отстреливаться. А вы воду отнесите». Там он и умер. Стали сынки мои пробираться дальше через лес, а жандармы следом за ними. Оступился Костадин, упал, сломал ногу, и жандармам удалось схватить его. Отвезли его в Емирово. А на другой день и Георгий попал к ним в лапы. Его отвели в село Добра-Поляна…

«Пусть будет так, — подумалось мне. — К чему рассказывать ей, как все произошло на самом деле?» И в моей памяти всплыло то, что я знал о последних мгновениях жизни Костадина.

…С той ночи на 19 июня 1944 года, когда Костадин со сломанной ногой был схвачен в местности Чешма-Баир, прошло уже несколько дней. Прошедший через мучительные допросы у генерала Младенова и полковника Абаджиева, пленный партизан был брошен в подвал сельской управы в Емирово. Видя, что им не сломить отважного юношу, фашистские палачи решили казнить его. Командир пятой роты двадцать девятого пехотного полка поручик Петков построил своих солдат и обратился к ним с вопросом:

— Есть ли среди вас желающие расстрелять изменника родины?

Вперед выступил рядовой Вылчо Александров и заявил:

— Я его поймал, я его и расстреляю.

Александров хладнокровно застрелил Костадина, за что был награжден — на его плечах появились новенькие погоны унтер-офицера. Довольный собой, убийца отправился в корчму, где его ожидала обещанная поручиком бутылка вина…

Бабушка Руса по-прежнему держала в руках и продолжала рассматривать фотографии своих погибших сыновей. Я не хотел прерывать ее мыслей. Может быть, ей вспомнился тот день, когда вернувшиеся из Айтоса с весенней ярмарки сыновья с тревогой рассказали ей о гибели Манчева и Ченгелиевых, об их разрушенном доме. Или та ночь, когда Георгий и Костадин ушли в отряд. «Сожгут наш дом», — сказала она им. «Ничего, — ответил Георгий, — когда вернемся, еще лучше отстроим».

— Как же ты поняла, что они уходят в отряд? — поинтересовался я.

— Как было не понять, все мне стало ясно еще накануне. Спрашиваю их: почему уходите, против кого будете биться? Георгий мне объясняет, объясняет, а я, знай, свое твержу. Говорю им — я родилась в рабстве, сколько войн и восстаний видела, страшную резню пережила, но это было там, во Фракии. Ну а сейчас мы ведь живем в свободной Болгарии, так куда же вы из дому бежите? Пошла к брату одного из приятелей моих сыновей, так как поняла, что и он собирается в горы. А тот мне говорит: «Даже если они останутся, то их все равно и здесь убьют». А я смотрю на него удивленно и никак не могу понять, как такое возможно: «Мы ведь в свободной стране живем, не при рабстве, у нас законы есть, так кто же их может убить?» А он лишь улыбнулся: «И сейчас у нас рабство, да еще пострашнее, чем когда-либо прежде». Вернулась домой, а сыновей ужо и след простыл.

— Как тебе удалось отыскать Костадина?

— Да уж отыскала. Убили его неподалеку от дороги. Даже не похоронили, а просто завалили сверху камнями. Обмыла я его тело вином, переодела и похоронила как полагается. Затем вернулась в село. Прошло немного времени, и какие-то люди сообщили, что якобы Георгий и еще трое парней убиты у села Добра-Поляна. Не хотела верить, пока своими глазами не увижу. Но все же устроила поминки, хотя душа так и осталась неспокойной. А если, думаю, жив, какой грех на душу взяла. Прихватила мотыжку и отправилась в то село.

— Как же близкие не остановили тебя?

— Даже если бы и останавливали, все равно бы ушла. Старший сын как раз тогда приехал на побывку, так и он вызвался сопровождать меня. Да и зять тоже пошел с нами. Нашли мы их в незарытой могиле четверых: двое парней из Каблешково, мой Георгий и Илия из нашего села. Только Георгий был в брюках. У него в карманах мы нашли несколько патронов и рулетку. Он был каменщик. Георгий, бывало, один год работал, а второй на заработанные деньги учился. Сделали мы все как надо, схоронили их и лесные цветы на могилку посадили.

…Дом бабушки Русы я покинул с чувством сострадания и признательности. Как могло сердце, бившееся в груди этой хрупкой женщины, вынести все горести и беды, выпавшие на ее долю?! Она пересекала блокированные войсками районы, пробиралась мимо многочисленных постов и засад, чтобы, как она говорила, схоронить как полагается своих безвременно погибших сыновей.

После установления народной власти было принято решение организовать торжественное погребение останков патриотов, расстрелянных у сел Добра-Поляна и Топчийско. Могила же Костадина находилась слишком далеко, у села Емирово. Рано утром бабушка Руса уже была там. Выкопала кости своего сына, завязала их в белый платок, села в телегу, прижала узелок к груди и поехала в село Добра-Поляна. Там положила останки сыновей в стоящие рядом гробы, села подле них и тяжко вздохнула:

— Ну вот я и собрала вас опять вместе. Больше уж никто вас не разлучит.

Первый день свободы

Летом 1944 года события в стране и во всем мире стремительно развивались. Доходившая до заключенных, хотя и бедная, информация о победах Красной Армии вселяла надежду и уверенность. Иногда просачивались сведения о боевых успехах партизанских отрядов в области и во всей стране. Даже у осужденных на смертную казнь, хотя они по-прежнему во время прогулок нервно ходили по кругу отдельно от остальных заключенных, лица озарялись радостью и надеждой.

День развязки приближался.

Как-то во время утренней прогулки на стол дежурного охранника легла стопка заявлений. Начальник тюрьмы был ошеломлен и напуган. От угроз ему пришлось перейти к переговорам. А требования заключенных были категоричны. «Довольно мы ходили друг за другом по кругу, словно лошади, — заявляли они. — Прогулки должны стать свободными. Камеры не должны закрываться днем… Это относится и к камерам смертников. Кроме того, им должно быть позволено общаться с другими заключенными. Так будет лучше и для вас, господин начальник, и для нас. И прекратите кражи…» Утративший обычную уверенность начальник тюрьмы пытался лавировать: «Мне необходимо испросить согласие прокурора, начальника областной управы…» Но наши товарищи понимали, что начальник тюрьмы пытается хитрить. «Не советуем вам так поступать, — предупредили они. — Скоро Красная Армия будет здесь. Подумайте и о себе».

На следующий день все требования заключенных были удовлетворены. Неизвестно, советовался ли начальник тюрьмы с прокурором и другими представителями власти, да это и неважно. Фактически власть в тюрьме оказалась поделенной между тюремным начальством и комитетом, избранным политзаключенными. Произошло это как раз в те дни, когда капитулировала Румыния.

Почти каждый день в тюрьму стали поступать указания от товарищей — и радостные, и тревожные. «Будьте бдительны, — советовали с воли. — Враги что-то готовят. Постараемся узнать, что именно, и тогда сообщим вам». «Необходимо организовать дежурства в камерах. Всем следует вооружиться какими-либо подходящими предметами», — принял решение комитет политзаключенных…

— Ты что это вертишься возле меня? Садись и выкладывай, что тебе надо.

Начальник группы «А» — группы по борьбе с коммунизмом — придвинул стул, и синеглазый железнодорожник, ни жив ни мертв от страха, опустился на него. Секретарь окружного комитета партии поручил ему посещать трактир «Тишина», в котором имел обыкновение засиживаться Никола Мандров, и прислушиваться к разговорам, которые велись в компании высокопоставленного полицейского. Железнодорожник долго обдумывал, как лучше выполнить данное ему поручение, но опытный полицейский уже с первых дней разгадал его намерения. И вот на столе появились два бокала для вина, один из которых предназначался для гостя.

— Ко мне доводилось попадать? — спросил Мандров и, не ожидая ответа, продолжил: — Видно, упустил я тебя. Раз тебе поставили такую задачу, значит, стоило тебя пригласить в гости пораньше. Ну да ничего, давай чокнемся. А потом ты будешь задавать вопросы, а я на них отвечать. И знай, услышишь от меня только правду.

Синеглазый весь покрылся потом. «Все кончено, спасения нет», — подумал он. Взглянул на дверь — там стоял агент Плочев. Тогда, собрав волю в кулак, он залпом выпил бокал вина и, стараясь казаться спокойным, сказал:

— Ну какие у меня могут быть вопросы? Я ведь зашел просто немного выпить, осматривался, выбирал, где сесть.

— Боишься… Ну да я тебе и так все скажу, без вопросов. Всего через несколько дней рухнет Румыния. Красная Армия выйдет к Дунаю. И здесь уже никто ее не остановит. Да и некому стать на ее пути.

— Как некому? — деланно удивился синеглазый железнодорожник. — А армия, жандармерия…

— Ну да, и полиция… — продолжил Мандров. — Ничего они уже не смогут сделать. И их, да и наши денечки уже сочтены. Так и скажи вашим.

— Каким таким нашим?..

— Да, вашим, — прервал Мандров. — Не бойся, я спрашивать не буду, кто ты такой и кто тебя послал. И арестовывать тебя не буду.

— Ну а почему сами-то в сторону не отойдете? — набрался смелости железнодорожник, сам испугавшись своих слов.

— А ты, я вижу, хитрец. Но должен тебе сказать, что человек не в силах отстраниться от своей жизни, а жизнь каждого человека — это прежде всего его дела. Хорошо, предположим, приду я к вам, соглашусь делать все, что прикажете. Так вы что, примете меня, простите? Ну отвечай же. Вот видишь, молчишь.

Мандров встал из-за стола, и синеглазый железнодорожник напрягся, ожидая самого худшего. Но шеф политического сыска лишь протянул ему руку на прощание и сказал:

— Ну, мне пора. Когда-то я мечтал стать химиком или математиком. Жизнь из меня сделала полицейского, причем одного из самых страшных. Сейчас жду и надеюсь, что события прибьют меня к какому-нибудь тихому берегу. Если только удастся…

За несколько дней до народной победы все руководители областной полиции и их ближайшие помощники исчезли из города…

Город притих в тревожном ожидании. На улицах чаще, чем прежде, попадались военные и полицейские патрули.

В один из вечеров на набережной неподалеку от офицерского клуба можно было увидеть большую группу военных и гражданских лиц. Рядом с полковником болгарской армии стояли несколько немецких морских офицеров. Возле них жались шефы областной и околийских управ, полицейское начальство, другие представители власти.

Все, что они могли сказать друг другу, уже было сказано на только что закончившемся прощальном ужине. И сейчас все молча всматривались в опустившуюся на море ночную тьму, в которой на расстоянии нескольких миль от берега угадывались корабельные огни. Старший из немецких офицеров взглянул на часы и, щелкнув каблуками, вскинул руку в нацистском приветствии. Располагавшийся неподалеку военный оркестр тотчас заиграл гитлеровский гимн, звуки которого в последний раз разнеслись над морским побережьем. Как по команде, вдали один за другим погасли корабельные огни, а затем раздалось более десяти мощных взрывов, и яркое пламя взвилось над взорванными судами. В Черном море не осталось места для боевых кораблей гитлеровской Германии…

Вскоре пришло долгожданное известие о том, что Советский Союз объявил войну антинародному монархо-фашистскому режиму в Болгарии. Никто уже не сомневался в близкой победе. Возле тюрьмы все чаще стали появляться наши товарищи. Они махали нам, подбрасывали высоко вверх фуражки, постоянно кто-нибудь из них находился в подступавшем к тюрьме бедняцком квартале. Мы понимали, что боевые друзья заботятся о нашей безопасности. В это же время по указанию штаба повстанческой оперативной зоны окружной комитет партии разработал план вооруженного восстания. Выступление было намечено на вечер 8 сентября. Уполномоченные окружным комитетом представители отправились в районы и в войсковые части, где уже действовали солдатские комитеты. Дула орудий береговых батарей были направлены на город. Они предостерегали и диктовали свою волю…

В ту ночь никто не сомкнул глаз. Пулеметы на сторожевых вышках вокруг тюрьмы также были направлены на город. Охрана состояла из надежных людей.

…Последним покинул тюрьму Ванчика. Два года он был прикован чахоткой к тюремным нарам. Передвигаться самостоятельно он не мог, и товарищи вынесли его, положив на одеяло. На миг смолкли оживленные возгласы и смех присутствующих. Человек, похожий на скелет, с вскинутой вверх рукой и сияющими счастьем глазами приветствовал наступающую свободу. После первой демонстрации, проведенной вечером 8 сентября 1944 года, товарищи отвезли его в родное село, где он умер всего лишь месяц спустя.

Ряды демонстрантов ширились. Пока еще колонны хранили молчание — не было слышно ни лозунгов, ни песен. Они олицетворяли собой молчаливую непобедимую силу и предупреждали о завтрашнем дне…

На широкой улице неподалеку от центра города навстречу демонстрантам выбежал человек с развевающимся знаменем. Колонна остановилась. Вперед выступил приговоренный к смерти фашистами командир районного боевого штаба Асен Йорданов. Взяв в руки знамя и бережно накрутив алое полотнище на древко, он вновь протянул его не в меру расхрабрившемуся «активисту», который продолжал выкрикивать провокационные лозунги, подстрекающие к немедленному открытому выступлению.

Многие демонстранты сразу поняли, что за человек стоял перед ними. Нет, не под этим знаменем, хотя и было оно красного цвета, сражались борцы за свободу Болгарии. Подлому провокатору и тайному полицейскому агенту Аргиру Гарипову так и не удалось втереться в ряды демонстрантов. Колонна прошла мимо, а он в одиночестве остался стоять на тротуаре.

Близок был тот долгожданный день, когда и наше знамя могло высоко и навечно взвиться над многострадальной болгарской землей. Пройдет всего лишь одна ночь — последняя ночь старого времени — и наступит день, ставший началом нового летосчисления для нашего народа: до 9 Сентября и после 9 Сентября.

Демонстрация закончилась митингом в центре города. На нем впервые открыто появился перед народом секретарь окружного комитета партии Александр Обретенов, призвавший в своей речи к решительному выступлению против существующего режима. Выступил на митинге и Асен Йорданов.

С радостью и ликованием встретили жители Бургаса мгновенно облетевшую весь город весть о взятии восставшим народом власти в Софии. Люди заполнили улицы и площади. Куда ни посмотришь — всюду бушующее людское море. Казалось, что не только горожане, но и все жители области собрались здесь в едином восторженном порыве. Оборванные, изнуренные тяжким трудом, обутые в деревянные башмаки, они радостно смеялись, громко кричали, пели народные песни. Нет, это были уже не те забитые люди, которые привыкли жить с опущенной головой, не поднимая глаз от земли. Только за одну ночь, за один краткий миг революция, подарив этим людям свободу, вернула им и утраченное человеческое достоинство, и возвышенные стремления и помыслы…

Первые машины с советскими военнослужащими появились в городе на рассвете. Капитан Красной Армии Орлов сначала вежливо просил, а затем стал решительно требовать, чтобы толпа встречающих освободила ему дорогу. Маршалом Толбухиным перед ним была поставлена ответственная задача — достичь южной границы и там, на погранзаставе, расписаться в журнале. Но кто в такие минуты народного ликования думает о разного рода дипломатических тонкостях! И все же капитану удалось вырваться из города, и его машина помчалась к границе. Остальные машины остались «в плену» у ликующих горожан. Старший лейтенант с выбившимся из-под пилотки русым чубом сразу понял, что его командиру придется одному выполнять полученное задание.

Десятки рук высоко подняли советского офицера над запрудившими площадь людьми, которые мгновенно притихли. И он заговорил, этот светлоглазый советский юноша, от имени своей великой страны приветствуя первый день свободы на земле Болгарии. Выпрямившийся во весь рост в открытой машине сержант растянул мехи баяна. Над площадью разнеслась песня о Катюше. Затем первых на болгарской земле советских воинов на руках отнесли в городскую управу. Там уже заседал областной комитет Отечественного фронта. В это время площадь облетела весть о прибытии колонны советских танков, и людской поток устремился к северной окраине города. Но вот и из района порта отчетливо донеслись звуки какой-то русской песни. К причалам подошли первые советские военные корабли. Человеческое море заколебалось: одна волна устремилась на север — к вступающим в город танковым колоннам, а другая на юг — к швартующимся в порту кораблям. Но вот взгляды всех людей устремились вверх — над городом появилась эскадрилья советских истребителей. Сделав круг, самолеты повернули в сторону аэродрома. Люди на миг застыли, и минутная тишина взорвалась мощными криками «ура!» в честь и танкистов, и моряков, и летчиков — всех советских воинов-освободителей…

— Почему молчите? — еще с порога выпалил примчавшийся в городской радиоузел немолодой уже человек. — Сегодня великий праздник!

— Не знаем, какие пластинки ставить, — смущенно ответила одна из служащих радиоузла. — У нас их, в общем-то, полно, но все… старые…

— Представляю, что у вас здесь собрано — различаются, наверное, лишь тем, что одни болгарские, а другие немецкие, но суть-то у всех одна — фашистская. Вот потому и принес вам пластинку с русскими песнями. Много лет берег ее как зеницу ока. С одной стороны «Метелица», а с другой «Во поле березонька стояла». Может, и не самые подходящие для сегодняшнего дня, но раз нет других, то и эти сгодятся.

И вот уже над городом разнеслась напевная раздольная песня — широкая, как сама русская земля, теплая и лиричная, как русская душа, могучая и сильная, как Советская страна. Опустившись на стул, адвокат Стоилов — а это он принес пластинку в радиоузел — вслушивался в знакомую мелодию и не мог сдержать слезы. Затем, вспомнив о второй цели своего визита, протянул девушке исписанный листок:

— Прочти вот это, но лучше не останавливая песню.

Люди на улицах замедляли шаг и невольно поворачивали голову в сторону громкоговорителей, чтобы лучше услышать «важное сообщение»: «Окружной комитет Отечественного фронта получил в качестве дара сто тысяч левов от капиталистов братьев Т. Комитет считает необходимым заявить, что наш народ не нуждается в подачках, тем более от людей, которые гораздо большие суммы предоставляли фашистской жандармерии на травлю и убийство народных борцов. Комитет уведомляет непрошеных жертвователей о необходимости явиться и получить обратно переведенную ими сумму».

А русская песня продолжала победно звучать над городом…

— Приказа об освобождении уголовников нет, — объяснял новый начальник только что сформированной народной милиции группе бывших политических заключенных. — Вам необходимо встретить колонну уголовников, которая движется сейчас от тюрьмы к центру города, и доставить их всех сюда, к нам, в милицию.

— А если они не захотят подчиниться? — смущенно спросил кто-то.

— Тогда арестуете их и препроводите сюда силой.

— Каким образом? Нас пятеро, а их около ста пятидесяти.

— Товарищи, это приказ. Уголовники должны быть изолированы. Среди них есть люди, которые еще сегодня могут начать мародерствовать. Так что действуйте.

Что представляла собой вчерашняя молчаливая демонстрация политзаключенных перед сегодняшней пышной манифестацией уголовников?! Беспорядочной толпой двинулись они от тюрьмы к центру города. Потрясая кулаками, они сыпали проклятиями, направленными главным образом против их личных врагов. Среди шума и гама, создаваемых этой пестрой толпой, раздавались и лозунги, прославляющие победу революции. Впереди выступали несколько вожаков, пользовавшихся славой и уважением в уголовном мире. Возле каждого из них вертелось несколько приближенных. Уголовники несли на руках охранника по прозвищу Ключник, в ведении которого в тюрьме находились ключи от камер. На шее у Ключника висела тридцатикилограммовая цепь, в одной руке он держал связку ключей, в другой — какую-то палку, к которой был привязан кусок красной материи. Несмотря на то что тяжелая цепь пригибала его к земле, он вместе со всеми громко кричал «ура!» и старательно размахивал самодельным знаменем.

Колонна уже почти достигла главной улицы, когда ее встретили пятеро бывших политзаключенных. Нелегко было уговорить преступников повернуть в сторону милицейского участка. Соблазнить их удалось лишь обещанием, что там всем якобы выдадут оружие. Однако многие разгадали хитрость — в милицию явилась лишь половина их, остальные предпочли раствориться в людском море.

Начальник милиции принялся объяснять, что до получения специального распоряжения все уголовники должны вернуться обратно в тюрьму. Но его доводы были встречены с негодованием. Вперед выступил какой-то дюжий молодец и принялся распаленно протестовать:

— Нет, так не годится… До вчерашнего дня к нам было другое отношение: товарищ, передай письмо; товарищ, принеси газетку. А сегодня, значит, вы на свободе гулять будете, а нам по-прежнему в тюрьме гнить?! Несправедливо это…

— Через день-два вами займется специальная комиссия, — убеждал начальник милиции. — Она внимательно рассмотрит все дела и определит, кого можно отпустить, а кого нет. Это решение областного комитета.

— А я, товарищ, если хочешь знать, тоже политический, — подал голос другой уголовник, выходец из горного села. — Я еще в тридцать восьмом убил полевого сторожа, так что, выходит, и я теперь государственный человек.

Но все эти разглагольствования не помогли — большинству бандитов пришлось-таки вернуться в тюремные камеры…

А революция продолжалась. Радостно прошла и встреча партизанского отряда. О завоеванной кровью свободе говорил на митинге Михаил Дойчев — политкомиссар приморского партизанского отряда «Васил Левский». С горечью и признательностью перечислил он имена борцов, павших в боях с монархо-фашистской властью, впервые после победы отдавая дань их славной памяти. Многие матери услышали в его выступлении имена и своих бесследно исчезнувших сыновей. Но они не могли и не хотели поверить этому. Они все еще надеялись на скорое возвращение своих сыновей… «Нет, и Михаил не знает», — говорили они между собой и снова отправлялись на поиски, снова расспрашивали тех, кто мог хоть что-нибудь знать…

Таинственный поезд

С восходом солнца вся власть оказалась в руках победившего народа. Были заняты полицейские участки, все наиболее важные институты и учреждения власти. Войска повсеместно перешли на сторону Отечественного фронта. Немало было задержано полицейских и тайных агентов. Однако никого из руководства областной полиции обнаружить не удалось. Бесследно исчез и целый батальон жандармерии. Из областного комитета Отечественного фронта непрерывно запрашивали новосформированную народную милицию: «Что нового, удалось ли установить местонахождение батальона?» Затем последовал очередной приказ: «Разослать повсюду вооруженные группы! Необходимо немедленно обнаружить затаившихся где-то жандармов!»

Непрерывно звонили телефоны в околийских городах и селах. Но отовсюду следовал один и тот же ответ: «В нашем районе их нет». Руководство полиции и вся жандармерия словно бы растворились. «Не исключено, что им удалось перебраться за границу», — предположил кто-то. «А может быть, решили податься в партизаны?» — шутливо добавил другой.

Но за шутками скрывались тревога и озабоченность. Никто не знал тайных замыслов и намерений врага. А он все еще был способен омрачить радость завоеванной свободы, так как оружие по-прежнему было у него в руках.

…Поздно ночью 7 сентября на станции Странджа остановился товарный состав. Предварительно разделенные на группы жандармские роты быстро и организованно погрузились в вагоны. После того как двери вагонов были закрыты и опломбированы, капитан Русев дал последние указания поручику Стефанову, а сам на машине умчался по дороге, ведущей в западном направлении. Вскоре и поезд покинул станцию и направился в сторону Ямбола. Вся операция была проведена с максимальным соблюдением мер предосторожности, так что случайных свидетелей отправки поезда с жандармами не оказалось. Сами же жандармы, и даже большинство их командиров, не имели ни малейшего понятия о том, куда и зачем их везут. Впрочем, вояки капитана Русева давно уже привыкли к подобному бездумному подчинению. Оно вполне устраивало их в те дни, когда жандармерия свирепствовала по всей области, творя без суда и следствия расправу над патриотами. Не отказались от слепого подчинения приказу они и сейчас, когда над ними нависла угроза народного возмездия. Жандармы по-прежнему были готовы выполнить любое распоряжение поручика Стефанова, назначенного начальником эшелона. В одном вагоне с поручиком ехали Чушкин, Тодор Стоянов, Георгий Георгиев и еще целая группа подобных им отпетых головорезов. С командирами расположенных в других вагонах групп была налажена телефонная связь. За дверями каждого вагона было установлено по два пулемета. Короткой команды поручика было достаточно, чтобы лишь за несколько секунд безобидный товарняк превратился в изрыгающее смерть чудовище.

Таинственный состав медленно продвигался в сторону Ямбола. На промежуточных станциях и разъездах приходилось пропускать другие поезда, следовавшие по расписанию. Необычные пассажиры, затаившиеся за запломбированными дверями, нервничали. Не находил себе места и поручик Стефанов. Он привык чувствовать себя хозяином, а теперь приходилось ждать, унижаться, таиться. И это накануне выполнения специального задания, подробности которого были известны во всем эшелоне лишь поручику Стефанову и Чушкину. Помощник Косю Владева в эти минуты на чем свет стоит ругал своего начальника. «Вы с поручиком Стефановым, — сказал ему Косю Владев, — все подготовите, а мы с капитаном Русевым подъедем в последний момент перед посадкой». Но и на этот раз Косю Владев схитрил — он так и не появился ни с капитаном Русевым, ни позже.

На всех станциях и разъездах специально подобранный полицией железнодорожник улаживал спорные вопросы с местным начальством. Батальон жандармерии по-прежнему оставался скрытым для окружающих. 8 сентября эшелон проследовал через Ямбол и Нова-Загору; вечером того же дня был в Стара-Загоре, а 9 сентября прибыл в Пловдив. Там батальон встречал капитан Русев. По его растерянному, бледному лицу поручик Стефанов сразу понял, что миссия их провалена. Народное антифашистское восстание победило во всей стране. Полученный сверху приказ, согласно которому полиция и жандармерия должны были тайно сосредоточиться в районе Пловдива, не дал ожидаемых результатов. Попытка контрреволюционных сил дать отпор народной власти не удалась…

— Вам было известно, куда и с какой целью вас везли? — поинтересовался я у одного из бывших жандармов.

— Нет, не было. Нам приказали садиться — мы и сели, велели молчать — молчали. А знать толком ничего не знали.

— Но кто-то ведь должен был знать?

— Наверное, начальство знало, — последовал ответ.

— В какой момент вы поняли, что восстание победило?

— Не помню. Вокзалы, мимо которых мы проезжали, были заполнены людьми, повсюду проходили митинги, слышались песни, развевались знамена.

— Вам не приказывали стрелять по тем, кто размахивал красными знаменами?

— Стрелять?.. Как можно было стрелять в людей?

— Верно! Вы ведь никогда никого не убивали.

Бывший жандарм, не глядя мне в глаза, сказал:

— Те, кто убивал, получили по заслугам. Я не из их числа.

— Наверное, это так, раз мы беседуем живые и здоровые по прошествии стольких лет…

— Вот вы говорите, что мы должны были участвовать в контрвыступлении в Пловдиве, — продолжил мой собеседник. — Что-то мне не верится.

— Тогда зачем же вас отправили туда, с какой целью? И почему было приказано держать оружие наготове?

— Может быть, вы и правы, — согласился бывший жандарм. — Но в те дни мы уже ни на что не были способны, У каждого душа в пятки ушла и руки тряслись от страха.

— И у офицеров?

— Те еще больше нас дрожали. По дороге кое-кто из рядовых жандармов сбежал, дезертировал, но никто из командиров не воспрепятствовал им.

Мне стало ясно, что никаких конкретных сведений, связанных с таинственным исчезновением третьего батальона жандармерии, узнать от моего собеседника не удастся. Он упорно отмалчивался, ограничиваясь общими фразами. Попытался добраться до правды при помощи других свидетелей, но безуспешно — подробности тайной переброски полиции и жандармерии так и остались для меня загадкой. Лишь один из бывших жандармов чуть было не проговорился:

— На обратном пути самое критическое положение было в Стара-Загоре. Казалось, что нас вот-вот обнаружат. Но…

— Что «но»? — спросил я, радуясь, что наконец-то нашел человека, который подробно расскажет мне о случившемся. Однако мой собеседник, поняв, что невольно проговорился, не пожелал продолжать беседу и распрощался со мной.

…После встречи капитана Русева и поручика Стефанова на вокзале в Пловдиве поезд с жандармами отправился в обратный путь. Сам же капитан и не подумал выехать в Бургас, хотя только что горячо заверял в этом поручика Стефанова. Не явился капитан и в условленное место, где его должны были ждать шефы областного полицейского управления. Окольными путями ему удалось добраться до Софии. Здесь, используя старые связи, капитан Русев сумел добиться назначения командиром батальона в один из полков на северной границе Болгарии, в составе которого вскоре был отправлен на фронт. Там он и был позднее разоблачен и через два месяца после победы революции по требованию Народного суда отправлен обратно в Бургас…

Как оказалось, шефы областной полиции вовсе и не дожидались в тот день капитана Русева в условленном месте — в нынешней ситуации было выгоднее держаться подальше от таких людей, как капитан Русев. Сейчас связь с ним и ему подобными не могла принести ничего, кроме неприятностей. Вот почему, как только капитан Русев отправился в Пловдиве на вокзал встречать эшелон с жандармами, его спутники, тут же развернув машины, умчались из города. В числе их были начальник областного управления полиции Петр Соларов, начальник группы «А» Никола Мандров и их ближайшие помощники Чаракчиев, Чакаларов и Григоров. Вместе с ними уехало и все полицейское начальство Варненской области. В Нова-Загоре им удалось раздобыть еще одну машину. В тот день улицы города были заполнены ликующим народом, который праздновал первый день свободы. Чтобы не выдать себя, беглецам тоже пришлось выкрикивать революционные лозунги.

— Командир велел мне завести машину и, указав на стоявших возле него людей, сказал, что впредь я буду исполнять все их приказания, — поведал мне бывший военный шофер, который вел открытую машину, полученную группой Соларова в Нова-Загоре. — Я тогда подумал, что они партизаны.

— Что тебя натолкнуло на такую мысль?

— У всех на груди были приколоты красные банты. Когда мы проезжали по улицам города, они вскидывали в приветствии вверх руки и выкрикивали лозунги. Был среди них один черноокий, так он по городу ехал стоя в открытой машине и во все горло кричал: «Смерть фашизму! Ура, товарищи!» И люди кричали в ответ «ура!». Когда выехали на шоссе, он тяжело сел и сказал: «Эти десять минут мне стоили года жизни». С заднего сиденья кто-то с насмешкой произнес: «Мандров, ты был вылитым красным комиссаром». Все засмеялись. В тот момент я еще не знал, кто такой Мандров. Что представляют собой мои пассажиры, мне стало ясно лишь к вечеру того же дня, когда мы добрались до местности Бяла-Вода в предгорьях Странджи.

— Но вы ведь целый день ехали вместе! Просто не верится, что так долго можно не понимать, кого везешь и куда.

— Если скажу, что понял это раньше, — ты спросишь, почему не попытался убежать. Если скажу, что долго не мог понять, кто они такие, — не поверишь.

— Во время остановки в Бяла-Вода ты ушел в лес, и довольно далеко от своих спутников. Только это спасло тебя от народного возмездия. Но это же подтверждает, что у тебя была возможность бежать. Ведь сразу было ясно, что вы едете к границе.

— Даже когда я догадался об этом, бежать было не просто, так как они были вооружены до зубов. Был среди них один толстяк из Варны, так он всю дорогу держал меня на мушке. А то, что они собираются бежать за границу, я понял, едва мы выехали из Нова-Загоры. Все время пробирались глухими сельскими проселками. Мне они сказали, что если буду точно исполнять приказы, то в Малко-Тырново они меня отпустят. А если же попытаюсь схитрить — расстреляют на месте.

…Возмездие настигло государственных преступников неподалеку от границы. Их мечта перебраться за кордон с награбленным золотом провалилась. Примерно в это же время загадочный поезд находился где-то в районе Нова-Загоры. Лишь Косю Владев по-прежнему оставался в Бургасе. Вместе с Михаилом Пройковым они на первое время укрылись у его близких. Пройков, бывший агент-провокатор и штатный полицейский с 1941 года, в эти дни, когда пришла пора держать ответ за содеянное, неотступно следовал за своим бывшим начальником, надеясь, что тот найдет какую-нибудь лазейку для спасения. Все попытки Косю Владева избавиться от нежелательного и обременительного напарника оказались безрезультатными. Можно было провести Соларова и капитана Русева, можно было оборвать все связи с жандармерией, но перехитрить Пройкова было невозможно. Но вот наконец Владеву удалось улучить момент, когда Пройков заснул, и, выбравшись через форточку, он исчез в темноте. С большим трудом сумел он достичь Казанлыка. Мать помогла ему уехать в Стара-Загору. Когда старая женщина вернулась домой, она застала там Пройкова.

— Если не отведешь меня к сыну, — с ходу заявил он, — пойду и сдамся властям. А они и так уже идут по моим следам, скоро будут здесь.

— Да я его и в глаза не видела, — ответила мать Владева.

— Мы с ним договорились встретиться у вас. Если будем вместе, может быть, и спасемся. А так оба погибнем, — угрожающе процедил агент и направился к выходу…

Проведенные в городе проверки не дали результата. Вместе с полицейским и жандармским начальством исчез и Косю Владев. О нем было известно, что после обеда 8 сентября, как раз тогда в городе проводилась молчаливая демонстрация предупреждения, он находился в штабе жандармерии. Несколько часов он провел в канцелярии, откуда вышел с двумя чемоданами, набитыми, по всей видимости, секретными документами. Навстречу ему попался начальник караула.

— Есть ли здесь кто-нибудь из офицеров или из моих разведчиков? — поинтересовался Косю Владев.

— Никого нет, господин Владев, — последовал ответ. — Остался только караул.

— Кто-нибудь звонил?

— Никто. Два дня уже телефон молчит, — вздохнул начальник караула. Затем взглянул на Косю Владева и в свою очередь спросил: — Нам-то что делать, господин начальник? Да и арестованные требуют, чтобы освободили их, — из тюрьмы давно уже всех выпустили.

— Ну и этим недолго уже ждать, — ответил Косю Владев и пошел к выходу.

— Так кто же освободит их, господин начальник? — смутился жандарм, но Косю Владев не ответил и не остановился. Он спешил…

— Пройков был в городе, — доложил Вылчо Минев, который был послан, чтобы арестовать матерого полицейского. — Ночевал в доме своей двоюродной сестры. С ним был еще какой-то человек. Судя по беспорядку в квартире, им пришлось покинуть ее в спешке.

— Вероятнее всего, с ним был Косю Владев, ведь Пройков его доверенный человек, — предположил товарищ из комитета. — Владева стоит поискать в Казанлыке у его матери. Попросишь местных товарищей о содействии. Косю Владева надо отыскать любой ценой. Только у него мы сможем узнать о судьбе наших исчезнувших товарищей. От руководства областной полиции уже ничего не добьешься — все они ликвидированы в перестрелке неподалеку от границы.

— Нашими? — спросил Вылчо.

— Нашими… Впрочем, это не так важно. Можно лишь сожалеть, что они унесли с собой разгадки многих тайн. Пошел второй день народной власти, а нам все еще нечего сообщить родным и близким исчезнувших товарищей. На сегодняшний день нам неизвестна судьба двадцати восьми человек.

— Неужели ничего не удалось добиться от арестованных?

— Пока молчат. Твердят лишь, что обо всем знали Соларов, Мандров, капитан Русев и Косю Владев, а они сами, мол, ни о чем не знают. А тут еще объявились бессовестные спекулянты на чужом горе, которые обманывают родителей исчезнувших, утверждая, что их дети живы. Ну а родители есть родители, они день и ночь дежурят на вокзале, ожидая возвращения своих. Потому арест Владева просто необходим. Так что поезжай, но будь осторожен — сам знаешь, что представляет собой Косю Владев…

Но и поиски в Казанлыке не дали никаких результатов. «Где же они могут скрываться?» — недоумевал Вылчо Минев. Узнав, что жена Владева родом из села Шипка, он решил наведаться и туда. В помощь ему было выделено несколько местных активистов. Двое с оружием наготове стали под окнами, один постучал в дверь. Пытаясь скрыться, Пройков выскочил из окна, но, не успев сделать и шага, застыл с поднятыми руками. Напротив него с пистолетом в руке стоял его земляк Вылчо Минев. Они хорошо знали друг друга — когда-то и Пройков «работал» в той же подпольной организации, что и Вылчо.

— А, это ты, Вылчо, — выдавил из себя предатель и тут же принялся многословно доказывать свою «невиновность».

— Он здесь? — перебил Вылчо.

— Кто? — как полотно побледнел Пройков.

— Сам знаешь, о ком спрашиваю.

Пройков протянул листок с адресом и принялся канючить:

— Все вам расскажу, если сохраните мне жизнь. Ведь я мысленно всегда был с вами.

— Никогда ты не был с нами, между нами всегда была пропасть. Ну а сейчас пойдем. И запомни, при первой же попытке… пулю на тебя не пожалею. А ты меня знаешь.

— Как не знать, знаю — столько лет работали вместе.

— Где уж там «вместе». Мы выполняли задания партии, а ты работал на Косю Владева и Мандрова.

В тот же день в Стара-Загоре был арестован и Косю Владев. Вместе с Пройковым он был отвезен в Бургас.

— Как же ты решился в одиночку сопровождать их, почему не попросил охрану у местных товарищей? — удивленно спросили у Вылчо Минева после его прибытия в Бургас с двумя арестованными.

— Не было необходимости. Да и должен признаться, они очень кротко себя вели, — с улыбкой ответил юноша…

Наконец-то пришло сообщение, из которого стало ясно местонахождение третьего батальона жандармерии: «Через станцию Странджа проследовал товарный состав, вагоны которого набиты жандармами». Из областного центра тут же последовало распоряжение задержать поезд в Карнобате, однако времени для подготовки надлежащей «встречи» практически не было. До Бургаса оставалась лишь одна станция — Айтос.

— Это произошло десятого сентября, часов в девять-десять вечера, — вспоминал один из организаторов задержания батальона жандармерии. — Нам было приказано принять все необходимые меры, чтобы не пропустить поезд в Бургас и разоружить жандармов. Позднее, во время следствия, выяснилось, что они намеревались учинить в городе расправу, а затем пробиваться к границе. Как глава народной власти в околии, я провел срочную мобилизацию коммунистов и ремсистов. Удалось собрать довольно много людей. Распределили всех по группам и отправились на вокзал. Оружия было мало, но энтузиазма и решительности — хоть отбавляй. Начальник станции был наш человек. Он пообещал, что любой ценой остановит поезд.

— Когда вы пришли на вокзал, было известно, где в тот момент находился поезд? — спросил я.

— Мы знали, что он уже на подходе к Айтосу. Из Карнобата поступило сообщение, что поезд проскочил станцию на большой скорости.

— Как же удалось остановить поезд?

— Мы заняли удобные позиции. Начальник станции перевел прибывающий поезд в тупик. Хочешь не хочешь, им пришлось остановиться. Мы их предупредили, что поезд окружен, и потребовали безоговорочной капитуляции. Ответа не последовало. Несколько наших скрытно подобрались к паровозу и привели машиниста. Спросил у него: «Кого везешь?» А он в ответ: «Каких-то солдат, кого же еще». Но когда понял, что нам все известно, сразу заюлил — запугивали, мол, его, заставили силой… От него мы узнали, в каком вагоне размещался штаб батальона. Снова предложили жандармам сдаться. Тогда они открыли двери вагонов — и поезд ощетинился пулеметными дулами. Стало ясно, что без кровопролития не обойтись. В этот момент возле поезда появился советский капитан с группой красноармейцев. «Предупредите их, — сказал он, — что, если через пять минут они не сложат оружия и не сдадутся, эшелон будет взорван». Мы вначале укрывались кто где мог, чтобы не попасть на мушку врагу, а советский капитан встал, не таясь, рядом со штабным вагоном и стал ждать. Смелый был человек. Тогда многие из наших подошли к нему. Из штабного вагона до нас долетали обрывки споров, возбужденные голоса. Затем из вагона вышел офицер, оказавшийся военврачом батальона. «Чего ждете, — говорю я ему, — все хотите погибнуть, что ли? Вот ты врач, так разве не понимаешь, что вы делаете? А ведь среди вас есть и невиновные люди». Офицер сказал, что в настоящий момент батальоном командует поручик Стефанов и что вскоре они дадут ответ. Время тянулось мучительно медленно. Советский капитан молчал и лишь изредка поглядывал на часы. Наконец поручик Стефанов вместе со всем штабом сдался в плен.

— Вместе со всем штабом, но без Чушкина, — уточнил я.

— Да, именно так. Когда жандармы начали сдавать оружие, в штабном вагоне раздался одиночный пистолетный выстрел. На мой вопрос о том, кто стрелял, поручик Стефанов ответил, что это Чушкин покончил с собой. К четырем часам утра одиннадцатого сентября разоруженные жандармы были отконвоированы под сильной охраной в здание торгового училища. В последующие дни стали прибывать уполномоченные из различных районов области. Они увозили с собой жандармов, которые участвовали в кровавых преступлениях в их родных краях, для проведения следствия на местах. Но среди убийц находились и такие, чьи имена были неизвестны. Пришлось объявить жандармам, что их отпустят лишь в том случае, если будут выданы все укрывавшиеся среди них убийцы, и что в противном случае им придется находиться под арестом до тех пор, пока все убийцы не будут выявлены в ходе расследования. В тот же день нам стали известны все, кто непосредственно участвовали в казнях патриотов. Убийцы были задержаны, а остальных жандармов мы отпустили по домам.

— Как относился народ к жандармам? — поинтересовался я.

— Как к палачам и убийцам. Из разных мест приезжали пострадавшие, требовали выдачи тех жандармов, которые зверствовали в их краях. Но мы были против самосуда, считали, что только Народный суд вправе решить, кто и в чем виновен. Из-за этого нам пришлось выслушать немало упреков и в свой адрес.

Да, Народный суд воздал по заслугам капитану Русеву, Косю Владеву и всем, кто слепо исполнял их приказы. Третий батальон жандармерии, принесший столько страданий и горя жителям бывшей Бургасской области, перестал существовать. Но его деяния навеки запечатлелись в памяти народа как символ жестокости и бесчеловечности.

Бессмертие

Мы сидели с матерью моего друга на стареньких стульчиках на балконе ее новой квартиры в многоэтажном доме и любовались панорамой города. Вокруг широко раскинулись просторные жилые кварталы, вдали виднелись силуэты заводов, за ними простиралось море, высились горы.

— Закончил ты свою работу? — спросила она меня. — А то все ходишь, спрашиваешь, а ничего в мире не меняется.

Она пристально смотрела на меня, словно надеясь услышать что-нибудь новое о расстреле в ту трагическую ночь. Ей хотелось знать всю правду, какой бы горькой она ни была. Но у меня не было сил вновь пережить всю трагедию.

— В основном закончил, — ответил я. — Но не мне судить, хорошо или плохо получилось. Пусть другие скажут об этом.

Мы оба замолчали, погруженные каждый в свои мысли. Мать моего друга ни о чем больше не спросила меня. Она задумчиво смотрела вдаль. Морщины на ее лице разгладились, во всем ее облике читалось какое-то мудрое спокойствие. О чем думала она в эти минуты? Может быть, о том, что дело, за которое отдали свои жизни ее сын и его мужественные товарищи, победило. Они погибли в борьбе, но остался светить на вечные времена зажженный ими неугасимый огонь свободы, добра и справедливости. Новая жизнь пришла на болгарскую землю. Неузнаваемо преобразились наши города и села, построены современные заводы, шахты и электростанции, щедрыми урожаями откликается земля на заботу земледельцев. Совсем другими стали и люди — они превратились в подлинных хозяев своей страны и творцов ее будущего.

Не раз мне доводилось слышать: что-то, мол, у нас не так, а могло бы быть и лучше. Верно, не все еще сделано так, как хотелось бы. Но не надо забывать, что слишком много верных бойцов партии, лучших дочерей и сыновей нашего народа не дожили до победы, не смогли включиться в мирный, созидательный труд. А ведь все они были вдохновенными энтузиастами, непреклонными мечтателями. Они сражались с оружием в руках и думали о том времени, когда будут возводить заводы и создавать колхозы, будут учиться и творить. Об этом грядущем времени еще в первых своих стихотворениях писал Атанас Манчев. Он предвидел день, когда, «как после бури, распахнется необъятная небесная ширь, засияет многоцветная радуга, запоет природа и вместе с нею люди запоют величавую человеческую песнь мира, свободы и труда». Об этом грядущем времени мечтали все погибшие. Однажды Женда сказал нам: «Когда создадим колхоз, братцы, я стану трактористом». Затем, после короткой паузы, он несколько смущенно спросил: «А что скажете, если я стану певцом или артистом, это не будет стыдно?» Что мы могли ему ответить? Лишь рассмеялись: сами не очень-то представляли, какой она будет, эта грядущая свободная жизнь. Ради нее мы сражались с оружием в руках, и очень многие отдали за нее свою жизнь.

Когда пришло время расплачиваться за содеянные преступления, трудно было узнать тех, кто обрек на смерть моих товарищей.

— Подарите мне жизнь, — умолял Народный суд генерал Младенов. — Я хочу радоваться жизни и видеть рядом с собой своих близких.

Когда возникла угроза его жизни, он стал молить о пощаде. А лишь несколько месяцев назад с его легкой руки в стране царил массовый фашистский террор и десятки мужественных борцов были казнены без суда и следствия.

— У меня за плечами четырнадцать лет безупречной службы, — заявил капитан Русев. — Думаю, что могу рассчитывать на снисхождение.

Интересно, какое содержание вкладывал этот образцовый жандарм в слова «безупречная служба»?

— Я никогда не был фашистом, — твердил Косю Владев. — Прощу вас быть снисходительными ко мне.

После победы революции, как правило, все наши классовые враги неожиданно превратились в приверженцев демократии и противников фашизма. Так что если и поверить на минуту в демагогические заявления бывшего шефа жандармской разведки, то не следует забывать, что о более послушном орудии произвола фашистские власти не могли и мечтать. А столь ли велика разница между идейно убежденными фашистами и теми, кто рьяно исполняли с оружием в руках их приказания?

Да, те, кто с такой легкостью решали судьбы народных борцов, очень скоро были вынуждены сами просить о снисхождении. Бывают в жизни ошибки, которые можно поправить или хотя бы простить, но содеянное этими людьми требовало отмщения.

Я проследил жизненный путь патриотов, расстрелянных у села Топчийско, чтобы рассказать о последних мгновениях их героической жизни и человеконенавистнической сути фашизма. Мне стало известно немало новых фактов о трагической судьбе еще целого ряда народных борцов. О них я тоже рассказал в этой книге. Их смерть также на совести Соларова, Мандрова, Димитрова, Русева, Владева, Чушкина и им подобных.

— О всех погибших собираешься писать? — донесся до меня голос матери моего друга.

— Если бы и захотел, не смог бы этого сделать. Их слишком много…

Да, немало мужественных борцов пали жертвами фашистских палачей. Расправы в Бургасской области начались еще осенью 1941 года и продолжались вплоть до начала сентября 1944 года. В этой книге я рассказал лишь о некоторых из них, совершенных весной 1944 года, да и то далеко не всех. Я ничего не написал о товарищах, погибших от рук фашистов в Ямболском и Сливенском партийных округах, о павших героях из приморского партизанского отряда «Васил Левский», о тех, кто сражались в прославленном батальоне «Христо Ботев», в бригаде «Георгий Димитров», в Интернациональном батальоне… Но я и не помышлял рассказать обо всех и обо всем. Верю, что это сделают другие.

Поздно вечером я покинул дом матери моего друга. С собой я унес и готовую рукопись. Я так и не решился оставить ей записи, повествующие о гибели ее сына и его друзей.

Правильно ли я поступил? До сих пор не могу ответить на этот вопрос. Для матери сын по-прежнему жив. Я же знаю, что он погиб, шагнув в бессмертие. Как объяснить это ей? Как сказать, что хотя его нет среди нас, но он с нами — всегда и везде. Зажженный им в наших сердцах огонь продолжает освещать путь в будущее.

Content

Георгий Николов
Зной прошлого

Радость со слезами на глазах

Волнующие воспоминания

«Там был убит и я»

«Убивать, но как культурные люди»

Как на войне

А море все такое же синее…

Триста пятнадцать полицейских

Первая правительственная награда

Сколько стоит гроб

Новая тактика

Кто более предан?

В памяти народной

Свидетель

В разгар схваток

Судьба Райо Будева

Незаписанный рассказ политкомиссара

На восток

Один батальон не занял окопы

Генерал атакует

Где Яна?

Ирина

Во имя «спасения» Болгарии

Нас ждет работа

И молчание есть борьба!

Что за люди коммунисты?

Легенды и страх

Первый день свободы

Таинственный поезд

Бессмертие