Роберт Стивенсон

Клуб самоубийц. Черная стрела (сборник)

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2012

* * *

Факты, даты, цитаты

Современники о Роберте Льюисе Стивенсоне

Томас Харди (1840–1928), английский писатель

Мои воспоминания о Луисе Стивенсоне очень скудны, так как я видел его только несколько раз. Я встретил его однажды – возможно, впервые – в доме мистера … Сидни Колвина … недалеко от Британского музея. Других гостей не было, и я не помню подробностей встречи, кроме того, как он сказал, что ему нравится бродить в окрестностях музея. Более отчетливый его образ сложился в моих воспоминаниях о первом и последнем визите, который он нанес мне в Дорчестере, в августе 1885 года. Он явился в мой дом неожиданно из … отеля, где жил день или два с миссис Стивенсон, ее сыном и леди, которая была кузиной Луиса. Стивенсон сказал, что они направлялись в Дартмур. … Он особенно хотел увидеть комнату, в которой я писал, но так как я совсем недавно приехал в дом, то еще не выбрал себе место для писания и мог только показать ему угол, который временно использовал.

Маргарет Мойес Блэк (1853–1935), шотландская писательница

Он был слишком тонким, слишком бесплотным, если можно так выразиться, недостаточно обыкновенным, чтобы его можно было назвать просто красивым. … Его лицо, с удивительно сияющими глазами, с постоянно меняющимся выражением, само по себе было наделено особой красотой, которая совершенно гармонировала со странной мудростью его ума. Эта мудрость была настолько глубокой, и в то же время настолько причудливой, такой необычной и такой разносторонней, что к ее владельцу можно применить только одну цитату, брошенную ему немного возмущенно одной из его знакомых, когда он был слишком успешен в споре: … «Так мало места в голове – ума же хватит и на две». Он кивнул на комплимент, возразил по поводу размера своей головы, и ему чрезвычайно понравилась цитата. С той же соперницей он однажды попробовал состязаться в версификации. Оба продемонстрировали большое мастерство, но судья решил, что Луис выиграл, и он с триумфом унес приз – бутылку маслин, и был только огорчен, что не смог заставить побежденную разделить его пир, поскольку прекрасно знал, что для нее он будет настолько же омерзителен, как восхитителен для него.

С Эдинбургом, серым и продуваемым ветром, с его холодным бризом, с его вихрями мартовской пыли, у меня всегда будут ассоциироваться воспоминания о Стивенсоне и о счастливом доме семьи Стивенсонов под номером 17 на Хериот-роу. Из года в год солнечным летом их привлекал отель Суонстон, лежащий у подножия Пентландских холмов, но каждая зима находила их расположившимися, для дела или отдыха, в этом уютном доме, окна которого с фасада выходили на сады Хериот-роу, а сзади, с верхнего этажа, где находился уставленный книгами кабинет сына, можно было охватить взглядом, поверх крыш и коробок дымоходов, окаймленные золотом берега Файфа.

Грэхэм Балфур (1859–1929), родственник и биограф Стивенсона

Говоря о Стивенсоне и как о человеке, и как о писателе, мы обнаруживаем, что самым необычным в нем было соединение бесконечного разнообразия его характера и интеллекта с необычайной силой, с которой он переживал каждую мысль и каждое чувство. …

Я заговорил о нем как о человеке и писателе, потому что в его случае в писателе не было ничего, что не было бы видимо представлено в человеке. Есть писатели, чьи произведения имеют так мало выраженного отношения к ним самим, что мы или удивляемся, как они смогли написать такую хорошую книгу, или в глубине души желаем, чтобы книги были более достойными людей. Стивенсон не принадлежит ни к одному из этих типов. … Несмотря на хамелеоновскую природу его стиля, не много расположенных последовательно предложений на любой странице его произведения могли бы быть написаны другим человеком. Писательство предоставило поле для его энергии и наградило его успехом, но оно не изменило его в других отношениях и даже не заставило его использовать все способности и не истощило запасов его идей. …

Когда он говорил, он исходил из собственных размышлений и опыта, и когда он молился, он не боялся перейти ограду пристойности, которая должна была включать все допустимые объекты молитвы, он благодарил за «работу, пищу и ясное небо, которое делает нашу жизнь восхитительной» и честно и почтительно просил о веселье и смехе.

Джеймс Мэтью Барри (1860–1937), шотландский писатель

Поскольку я никогда не встречался лично со Стивенсоном, я не имею права быть в этой книге (текст написан для книги «Я помню Роберта Луиса Стивенсона» под редакцией Розалин Мэссон), но я хотел бы стать в каком-нибудь темном уголке так, чтобы можно было без конца приветствовать его процессию, которая будет проходить мимо меня. …

Когда я приехал в Лондон, там была пустота – Стивенсон уехал. Она не могла быть заполнена, пока он не вернется, а он никогда не вернется. Я видел эту пустоту снова на днях в Эдинбурге. Он не обязательно был самым великим, я так не думаю, но среди всех людей, которых мы видели, мы больше всего хотели бы, чтобы он вернулся. Если бы он прожил еще год, я бы с ним встретился. Все планы складывались, чтобы посетить Ваилиму (усадьба Стивенсона на Самоа), «остаться на этих берегах навсегда», как он написал, или что-нибудь в этом роде: «и если ты понравишься моей жене, как хорошо ты проведешь время, а если не понравишься, как я буду жалеть тебя». Я должен был сидеть на вершине какого-нибудь водопада, упасть и через секунду или две прийти в себя в зеркальной заводи. Меня предупредили, что местные не будут обо мне высокого мнения, пока я этого не сделаю. …Я разрабатывал план, как застать его врасплох, … когда пришла новость, что он взошел на холм за Ваилимой в последний раз.

Изабелл Стронг, падчерица Стивенсона

Прежде чем Роберт Луис Стивенсон стал известен в мире как писатель, имя Стивенсонов упоминалось в связи с маяками, которые оберегали побережье Шотландии – «раскрывали в сумерках свои огненные цветы» (слова из стихотворения Стивенсона «Зима»). Двадцатью стражами стояли они, возведенные на скалах среди гневных морей, твердо отбрасывая северные бури и служа молчаливым свидетельством смелого мастерства своих строителей. Именно от этих смелых людей Роберт Луис Стивенсон унаследовал свое имя и свое мужество. …

Климат его родной земли был жесток к хрупкому ребенку – или, может быть, климат сделал ребенка хрупким. В любом случае, историю его ранней жизни было бы грустно читать, если бы не сияние его души, светящее сквозь хмурые тучи слабого здоровья, как зажженная лампа. Когда ему было пять лет, мать спросила его, что он делал, и ответ на этот вопрос – ключ к его характеру: «Я весь день играл, – сказал он, – или, по крайней мере, я старался себя развеселить». Его любознательные глаза ясно смотрели сквозь дымку боли и находили очарование и интерес во всем вокруг. Сквозь его розовые очки соседний сад казался далекой страной; в звуках ночного ветра он слышал стук лошадиных копыт.

Ллойд Осборн (1868–1947), пасынок Стивенсона, его близкий друг и соавтор трех книг

(Знакомство в городке Грёз во Франции, где отдыхали молодые художники, 1876)

Мы поехали в Грёз, который был еще более привлекательным, чем нам описывали. … Был такой ранний сезон, что весь отель принадлежал нам, хотя мы постоянно думали, что вернутся эти ужасные Стивенсоны. …

Потом … мы снова были в Грёзе, с каждым днем становилось все теплее, а ужасные Стивенсоны – все неизбежнее. Некоторые художники уже прибыли – приятные молодые ребята, которые рисовали поля под огромными белыми зонтиками и которые, казалось, не находили ничего оскорбительного в присутствии моей хорошенькой матери и очень хорошенькой сестры.

… Я представляю эту сцену так ясно, будто это случилось вчера, вспоминаю, как мы с матерью смотрели из окна нашей спальни вниз на Изабелл, которая разговаривала во дворе с первым из прибывающих Стивенсонов – «Бобом» Стивенсоном, как его всегда называли. … С Бобом на нашей стороне – и скоро он стал почти другом – все наши тревоги утихли. И произошла странная перемена в нашем отношении к другому Стивенсону, этому неизвестному «Луису», как все его называли.

Луис, казалось, был для всех героем; Луис был самым чудесным и удивительным из людей; его остроумие, его высказывания, все его пикантное отношение к жизни было неисчерпаемой темой для разговоров. Все говорили: «Подождите, пока сюда доберется Луис», – с выражением нетерпения и ожидания.

Весь мой ужас перед ним исчез, и его место заняло что-то вроде благоговейного страха. Он стал и моим героем, этот чудесный Луис Стивенсон, который так живописно скользил по направлению к Грёзу в маленьком каноэ и каждую ночь спал на открытом воздухе в палатке. … Потом на закате летнего дня, когда все мы сидели за ужином, где-то шестнадцать или восемнадцать человек, среди которых моя мать и сестра были единственными женщинами, а я единственным ребенком, странный звук раздался возле одного из открытых окон, выходящих на улицу, и в комнату вскочил молодой человек с пыльным рюкзаком за плечами. Вся компания поднялась с восторженным шумом, окружая пришельца, протягивая ему руки с приветственными криками. Его посадили на стул … и, все еще смеющегося и разговаривающего, в общем шуме представили моей матери и сестре.

«Мой кузен, мистер Стивенсон», – сказал Боб, и затем последовали степенные поклоны, пока я ерзал на своем стуле, очень заинтересованный, и застенчиво украдкой поглядывал на незнакомца. Он был высоким, прямым, хорошо сложенным, с прекрасным здоровым цветом лица, копной светло-каштановых волос, маленькими рыжеватыми усами и необычайно блестящими карими глазами. Но эти детали не сообщают ничего об особой силе характера, которую, казалось, он излучал, … и, кроме того, он был таким веселым, таким блестящим …, что я смотрел на него зачарованно и с восхищением.

Каким невероятным показалось бы мне тогда, если бы какой-нибудь пророческий голос сказал, что жизнь этого незнакомца и моя будут идти вместе девятнадцать последующих лет, что мне суждено стать его пасынком, его товарищем, который разделит все его странствия; что нам суждено писать книги вместе, плавать в далеких морях; что мы построим дом в дикой тропической чаще и что в конце, когда весь мир будет скорбить, мне суждено положить его опочившее тело на горной вершине в Океании.

Гилберт Кит Честертон (1874–1936), английский мыслитель, журналист и писатель

Стивенсон не встречал свои трудности как стоик. Он встречал их как эпикуреец. Он практиковал с суровым триумфом этот ужасный легкомысленный аскетизм, намного более сложный, чем аскетизм унылый. Его смирение можно назвать только активным и шумным смирением. Оно было не просто самодостаточным, оно было заразительным. Его победа была не в том, что он пережил свои невзгоды и не стал циником или трусом, но в том, что, пережив невзгоды, он вышел из них вполне веселым, рассудительным и вежливым, совершенно беззаботным и свободно мыслящим. …

Кроме всех моральных качеств, Стивенсона отличала некая воздушная мудрость, легкая и прохладная рациональность, очень редкая и недоступная для тех, кому жизнь принесла мучения и разрушила мечты. Можно найти больного, способного работать, как здоровый человек, но очень редко – способного бездельничать, как здоровый. Можно найти больного, чья вера двигает горы, но нелегко найти больного, чья вера может вынести пессимизм. Для человека может быть возможным или даже обычным лежать больным в постели в темной комнате и быть оптимистом. Но действительно необычно лежать больным в постели в темной комнате и быть разумным оптимистом, и именно таким с успехом являлся Стивенсон, почти единственный из современных оптимистов.

Вера Стивенсона, как у великого множества очень разумных людей, основывалась на том, что называют парадоксом – на том, что жизнь прекрасна, так как она, во всех своих внешних проявлениях, безнадежна. …

Выдающееся этическое и философское значение Стивенсона заключается в том, что он осознавал великий парадокс: жизнь становится тем более захватывающей, чем более темной, жизнь стоит того, чтобы жить, до тех пор, пока жить трудно. … Он был оптимистом потому, что для него все было героическим, и ничего не было более героического, чем быть пессимистом. Стивенсону, оптимисту, принадлежат самые страшные сентенции пессимизма. Это он сказал, что планета, на которой мы живем, больше пропитана кровью, кровью животных и растений, чем пиратское судно. … И его преимущество и отличие от обычных оптимистов только в том, что обычные оптимисты утверждают, будто жизнь прекрасна несмотря на все эти вещи, а он говорил, что жизнь прекрасна благодаря им. Он открыл, что битва более утешительна, чем перемирие.

Особенности литературного дарования Стивенсона

Артур Конан Дойл (1859–1930), британский писатель

Главная особенность Стивенсона заключается в удивительной чуткости, с какой он на малом пространстве размещает как раз те немногие слова, которые создают впечатление, неизгладимо отпечатывающиеся в сознании читателя. Он заставляет видеть предмет яснее, чем если бы мы сами увидели его.

* * *

Он может утверждать, что овладел всей гаммой художественной литературы. Его рассказы хороши, как и его романы. Хотя в общем рассказы более характерны и с большей вероятностью займут свое место в английской литературе. Его таланту больше подходят короткие усилия. С некоторыми отборными писателями, как с редкими винами, маленький глоток позволяет лучше почувствовать вкус, чем большой. Это особенно заметно у Стивенсона. Его романы имеют все яркие достоинства, но у них обычно есть какой-нибудь изъян, недостаток, который может ослабить их неизменную ценность. В рассказах, по крайней мере в лучших рассказах, достоинства так же ярки, но изъяны исчезают.

* * *

Стивенсон, как один из его собственных персонажей, обладает исключительным даром молчания. Он неизменно прикован к своему рассказу и не склонен отвлекаться на обсуждение жизненных взглядов или теорий вселенной. Дело рассказчика – рассказывать. Если он желает обнародовать свои взгляды на другие вопросы, он может воплотить их в небольших отдельных работах, как сделал Стивенсон. Если персонаж дает выход мыслям, которые освещают его собственную индивидуальность, это другое дело, но, конечно, недопустимо, когда автор останавливает действие своего рассказа, чтобы высказать личные взгляды на вещи вообще. К сожалению, наши величайшие авторы – худшие грешники в этом смысле. Что бы подумали о драматурге, который, остановив свою пьесу, вышел бы сам под рампу и обсуждал социальное неравенство или небулярную теорию? Стивенсон настоящий художник, потому не может совершить эту ошибку, и в результате он никогда не отпускает внимания своего читателя. Он показал, что человек может быть простым и немногословным, и при этом свободным от всех подозрений в пустоте и поверхностности. Ни один человек не имеет такой яркой индивидуальности, и в то же время никто не держится настолько в тени, когда берется рассказывать историю.

Р. Х. Стоддард, “New York Critic”, 12 марта 1887

Если в наше время существует писатель, по поводу которого английские и американские критики в основном приходят к согласию, это мистер Роберт Луис Стивенсон. В его творчестве есть что-то, сложно сказать, что именно, что привлекает и удерживает внимание от первой страницы до последней, что предстает перед воображением, пока мы читаем, и не позволяет о себе забыть долгое время после того, как открытая книга была закрыта и отложена. … Главное отличительное качество мистера Стивенсона, которое делает его стиль непохожим на писательство этого периода, – это фантазия, способность создавать персонажей столь же реальных, как существа из плоти и крови, и придумывать и формировать события, столь же неизбежные, как судьба. Выше всех писателей своего времени, он отличается ясностью и точностью видения; кажется, он видит, или считает, будто видит, все, что описывает, и читателей он также заставляет видеть.

Лесли Коуп Корнфорд (1867–1927), британский журналист и писатель

Роберт Луис Стивенсон представлял тип аристократа – небрежного аристократа – в литературе. … Эволюция Стивенсона как писателя, согласно общему правилу, сделала его страстно озабоченным изучением формы, в отличие – насколько их можно разграничить – от содержания. Он родился с единственным, властным желанием создавать что-нибудь с помощью слов. Что это что-нибудь должно содержать, было делом второстепенным; и действительно, когда этот разносторонний сочинитель пришел к завершению своей жизни, он оставил образцы почти всех жанров, известных в изящной словесности. Но сначала поиски формы поглощали его энергию; и направления этих поисков очень для него характерны. Его выбор моделей и методов работы – среди основных иллюстраций современной критики.

Эмми Крус (1870 – дата смерти неизвестна), автор книги о Стивенсоне

Еще не пришло время, чтобы оценить влияние Роберта Луиса Стивенсона на английскую литературу или отвести ему определенное место в ряду английских писателей. Все, что возможно сделать сейчас, – это указать некоторые из тех качеств, которые обосновывают его право на место среди бессмертных; окончательный приговор должны вынести следующие поколения.

… Замечательная черта письма Стивенсона – его характерный и законченный стиль. Писатель рассказал нам, сколько труда понадобилось, чтобы достичь такого стиля, но даже в ранних работах он представляет собой такое совершенное орудие, используемое с такой восхитительной легкостью, что несмотря на признание автора мы склонны верить, будто это прирожденный художник, счастливец, унаследовавший весь опыт и мастерство, которые накопили его предшественники, и прибавивший к этому собственное эффектное природное обаяние.

Лион Фейхтвангер (1884–1959), немецкий писатель

Когда теперь, через тридцать лет после его смерти, произведения этого великого мастера-повествователя впервые опубликованы в собрании сочинений на немецком языке, то прежде всего испытываешь страх – вдруг его рассказы, которые при своем появлении были новаторскими и революционными, покажутся сегодня избитыми и устаревшими. Стивенсону бесчисленное множество раз подражали, техника приключенческого и детективного романа стала намного более смелой и тонкой, нас приучили к куда более острым приправам. Кроме того, часто те произведения, которые при своем появлении быстро завоевывали популярность, оказывались недолговечными. И все же чем больше читаешь книги Стивенсона, тем радостнее сознавать, что первое впечатление не было ошибочным. Влияние Стивенсона вполне закономерно, и он выдержал испытание временем. …

Круг его тем богат и разнообразен, как сама его жизнь. Этот художник, родившийся в Шотландии в семье инженера, заболев туберкулезом, был вынужден скитаться по разным морям и странам и в возрасте всего сорока четырех лет, горько оплакиваемый всеми, скончался на маленьком тихоокеанском острове. За свою недолгую жизнь он написал мрачный шотландский роман-балладу, детективные рассказы из жизни современного Парижа, фантастическую повесть о человеке, который нашел средство расщепить свое «я», весьма реалистические сказки южных морей, большой исторический роман, ряд рассказов о путешествиях, критические статьи и многое другое.

Стивенсон не написал ни одной скучной страницы, но совершенно очевидно, что он никогда не отбирал материал для своих произведений лишь ради занимательности. Он обладал той зоркостью взгляда, той мудростью рук и той прямотой сердца, которые поднимают любой материал над сферой только интересного, сенсационного. … Он, естественно, избегает давать оценку ситуациям и героям своих произведений; но в приключенческих повестях он обнаруживает острое чутье к скромному непоказному мужеству и порядочности без ханжества. Это книги настоящего человека. Стивенсон обладал чувством меры, он был наделен юмором и верным пониманием того, что поучительно и жизненно. … От книг Стивенсона веет необычайно свежим, крепким ароматом, в его духовном климате легко дышится.

Он смотрит на людей ясными, добрыми глазами и видит их в истинных пропорциях. Не сразу начинаешь понимать, почему в этих книгах тебе вдруг придется по душе явный негодяй, а вот хорошего парня, у которого налицо все достоинства, ты посылаешь ко всем чертям. Лишь потом становится ясной точка зрения автора. Дело не в поступках человека и лишь в малой мере – в масштабах его личности. Все дело в том, чтобы масштаб личности и поступки не противоречили друг другу. С такой справедливой мерой незаметно, но упорно, подходит автор к своим персонажам, причем делает это не без юмора, и от этой нравственной оценки его героям никуда не деться. Это не литературный, а житейский взгляд на вещи, который очень быстро усваиваешь. …

Материал, из которого лепит художник Р.-Л. Стивенсон, – это живая плоть. В его произведениях все раз и навсегда воплотилось в образы. В книгах Стивенсона мы не только видим вот это море и вот это небо: мы пробуем на вкус, ощущаем запах людей и вещей, они реально существуют, они рядом. … Даже в переводе бесшабашная, полнокровная картинность его письма действует столь сильно, что уже сейчас, спустя всего несколько месяцев после опубликования издательством Бухенау и Райхерт в Мюнхене полного собрания сочинений Стивенсона на немецком языке, можно обнаружить влияние манеры Стивенсона на целый ряд его молодых последователей в нашей стране. Эта лишенная всякой патетичности картинность, эта классичность в изображении романтического, эта естественная, умная достоверность, это словно само собой разумеющееся отсутствие всякой напыщенности и чопорности – лучшее доказательство прямоты и внутренней разумности содержания, идеи, вещи, человека. В этой атмосфере не могут произрасти уродство, глупость, непристойность. Дышите же воздухом его произведений, читайте Стивенсона!

Бертольд Брехт (1898–1956), немецкий драматург; в статье «Глоссы о Стивенсоне», 1925 г.

Из произведений Стивенсона ясно, что кинематографический принцип видения существовал на этом континенте еще до кино. Разумеется, это не единственная причина, по которой смешно утверждать, будто через кино техника внесла в литературу новое видение. Что касается языка, то европейская литература давно отражает новые принципы видения. Рембо, скажем, уже вполне кинематографичен. Но у Стивенсона кинематографичны целые эпизоды.

«Клуб самоубийц»

Нина Яковлевна Дьяконова (1915), российский литературовед

В течение 1878 года он пишет циклы рассказов «Клуб самоубийц» (“The suicide club”) и «Брильянт раджи» (“The Rajah’s diamond”). Они были опубликованы в 1878 году под названием «Позднейшие арабские ночи» (“Latter day Arabian nights”). Впоследствии они составили первый из двух томов издания, названного «Новые арабские ночи» (“New Arabian nights”, 1882).

За невероятными поворотами сюжета, за гротескно-неправдоподобными приключениями бесхитростных, наивных и не готовых к жизни молодых людей, то избегающих соблазна, то поддающихся ему, за насмешливо подчеркнутой ассоциацией между принцем Флоризелем из полусказочной Богемии и легендарным героем «Тысячи и одной ночи» Гарун-аль-Рашидом угадываются излюбленные идеи Стивенсона о мужестве и твердости в испытаниях, об умении и желании служить ближнему и в то же время о проклятии, которое навлекают на людей алчность, расчетливость, трусость. …

Самый замысел современной «Тысячи и одной ночи» пародирует знаменитые арабские сказки, а вместе с ними и восточные мотивы в английской романтической литературе. В роли всемогущего халифа выступает принц, которому суждено завершить свою царственную карьеру владельцем табачной лавчонки. Таково, по ироническому замыслу Стивенсона, соотношение поэтического творения древности и искусства XIX века, в котором оно может быть только объектом пародии.

… Полны иронии три рассказа, составляющие первый цикл первого тома «Новых арабских ночей» – «Клуб самоубийц». Здесь преобладают … антипессимистические мотивы. «История молодого человека и пирожных с кремом» (Стивенсон придал герою черты сходства со своим другом и кузеном Бобом) представляет собой смешную пародию на модный пессимизм, на тех, кто щеголяет мировой скорбью á la Шопенгауэр.

… Таинственные свидания, блестящие дамы с сомнительной репутацией, дуэли и смерти, превращение целого этажа обыкновенного нежилого дома в сверкающий огнями бальный зал, неожиданные разоблачения, трупы в сундуках, извозчики, везущие неизвестных пассажиров в неизвестных направлениях, – весь этот набор клише из приключенческого романа демонстрируется весело, непринужденно, с нескрываемой иронией.

За этим маскарадом скрываются мрачные загадки реальной жизни, которую Стивенсон, в соответствии со своими эстетическими убеждениями, не хочет пускать на страницы рассказов иначе как в преображенном, фантасмагорическом освещении. Фантасмагория делает ненавязчивыми моральные цели автора, его желание внушить веру в честность, порядочность, в ценность личности и ее предназначение.

Эндрю Лэнг (1844–1912), шотландский писатель, переводчик, историк и этнограф

Возможно, первейшее качество таких многочисленных и разнообразных сочинений мистера Стивенсона, которое поражает читателя, – это жизнерадостность, сохранившийся в нем ребенок. Он не раз говорил миру, в прозе и стихах, как ярки его воспоминания о собственном детстве. … Характерной чертой мистера Стивенсона было не только то, что он был фантастическим ребенком и сохранил в зрелом возрасте эту фантазию, развившуюся в воображение, он также сохранил привычку драматизировать все, играть полусознательно много ролей, превращать мир в «нереальное волшебное место». Из-за такого склада ума его творчество кажется иногда довольно странным. Так, в туманах и ужасах Лондона он играет роль арабского сказочника, и его «Новые арабские ночи» – это новый вид романтизма – восточный, причудливый, как работа ребенка-эльфа. …

Первые опубликованные рассказы мистера Стивенсона, «Новые арабские ночи», впервые появились в странном еженедельнике, который никто не читал, или никто, кроме его авторов. Они приняли причудливые истории с радостью; но, возможно, только один из них предвидел, что сильной стороной мистера Стивенсона должна была стать художественная литература, а не эссеистика; что он будет с успехом обращаться к широкой публике, а не к узкому кругу эссеиста. Не казалось вероятным, что наша бесчисленная публика почувствовала себя уютно в тех фантастических местах, которые воображение мистера Стивенсона открыло в окрестностях Стрэнда. Невозможный «Молодой человек с кремовыми пирожными», ужасные веселья «Клуба самоубийц», восточные причуды «Извозчичьей пролетки» – кто мог предвидеть, что они придутся по вкусу обществу! Это правда, что воображение мистера Стивенсона создало президента Клуба и его трусливого участника мистера Мальтуса такими же реальными, как и ужасными. Его история всегда шла рука об руку с действительностью. … Мир увидел это и аплодировал «Ночам принца Флоризеля» в сказочном Лондоне.

Ричард Олдингтон (1892–1962), английский писатель

…В те дни широкий рынок принадлежал беллетристике, которая не маскировалась ни подо что другое, поэтому с практической точки зрения Фэнни (жена Стивенсона) была абсолютно права, когда поощряла Луиса превратить фантастическую идею Боба о клубе самоубийц в занимательный рассказ и написать еще ряд других в том же духе. Название книги, равно как и образ принца Флоризеля, в котором читатели и без помощи Фэнни, раскрывшей впоследствии, кто служил ему прототипом, узнали сильно приукрашенного принца Уэльского, должно было снискать «Новым сказкам Шехерезады» широкую популярность.

Бирдж Харрисон, Century Magazine, декабрь 1916 г.

Луис … делал пометки, и несколько рассказов, которые позже появились в «Новых арабских ночах» и должным образом посвящены там «моему кузену Роберту Моубрею Стивенсону», были подсказаны последним. … Первым из них является знаменитый «Клуб самоубийц», к которому, однако, Стивенсон сам добавил самый оригинальный и эффектный штрих – случай молодого человека с кремовыми пирожными. Жуткая идея основного сюжета выросла из негодующего протеста Боба против высказанного его кузеном мнения о том, что с точки зрения морали люди не могут действовать свободно, и что ни один человек не имеет права распоряжаться собственной жизнью, так же как он не имеет права распоряжаться жизнью своего друга или ближнего. Боб в ответ процитировал стихотворение Омара [Хайяма] … и горячо доказывал, что так как с нами не советовались, когда так грубо и без нашего согласия бросили нас в жизнь, нам, без сомнения, принадлежит право выбора, когда и каким способом покинуть ее. За этим последовал неизбежный монолог, который постепенно развился в сюжет «Клуба самоубийц», как он напечатан в «Новых арабских ночах», и в котором Боб высказывает собственные мысли о самом подходящем способе избавления от мирской суеты.

Вильям Грей (1952), автор книги о Стивенсоне, 2004 г.

Первое и самое знаменитое сочинение «Позднейших арабских ночей», под названием «Клуб самоубийц», открывается абсурдной сценой в кабачке неподалеку от Лестер-сквера, где эксцентричный молодой человек раздает пирожные с кремом всем подряд, прежде чем открыть свою душу принцу Богемии Флоризелю (под именем Теофилуса Годола) и полковнику Джеральдину (под именем майора Альфреда Хаммерсмита). В то время как действие некоторых из этих странных сказок происходит в Париже, оно также помещено в Лондоне, с одним из персонажей, несчастным Бартоломью Мальтусом, проживавшим в доме номер 16 на площади Чепстоу.

Иван Александрович Кашкин (1899–1963), советский переводчик, литературовед

«Новые сказки Шехеразады» («New Arabian Nights», 1882, написаны в 1878 году) по самому заглавию своему являются продолжением старой традиции фабульного рассказа. Это одновременно и попытка внести романтику в обыденную жизнь, и сатира на общество, изжившее себя и пытающееся вернуть вкус к жизни, играя с опасностью и смертью. В «Клубе самоубийц» ставкой азартной игры служит жизнь, а организатор клуба услужливо освобождает своих клиентов от излишних колебаний, связанных с расплатой, заставляя их убивать друг друга. В таком гротескном преломлении осуществляется провозглашенный Стивенсоном девиз: «Жить надо опасно». Вместе с тем явственно проглядывает ирония Стивенсона. Ироничен Лондон, принимающий очертания какого-то сказочного Багдада, где подвизается некий принц Флоризель – не то мудрый Гарун-аль-Рашид, восстанавливающий справедливость, не то косвенная пародия на Эдуарда принца Уэльского, как раз в те годы забавлявшегося инкогнито по столицам Европы, прежде чем стать королем Эдуардом VII.

«Черная стрела»

Нина Яковлевна Дьяконова (1915), российский литературовед

Журнал “Young Folk” завершил публикацию «Острова сокровищ» 28 января 1882 года, и уже в следующем году там же стал печататься новый роман «Черная стрела» (“The Black arrow”), который не в пример предшествующим сразу очень понравился, хотя сам Стивенсон никогда не придавал ему никакого значения и откровенно называл «образчиком псевдоархаизации». (Это приблизительный перевод придуманного самим Стивенсоном словечка tushery; оно происходит от архаического восклицания tush! (тьфу!), с помощью которого авторы псевдоисторических романов пытались создать колорит эпохи. – Примечание Н. Я. Дьяконовой.) Он так мало интересовался своим новым произведением, что опубликовал его в виде книги лишь в 1888 году.

Суровое суждение автора совпало с еще более суровым мнением его жены: она объявила, что не в силах даже дочитать эту чепуху. Поэтому писатель посвятил книгу ей, «чтобы не упустить возможности проявить свое чувство юмора». Однако читатели продолжали увлекаться романом, и он выдержал огромное число изданий и переизданий. Образцами Стивенсону служили романы Александра Дюма, с одной стороны, и Вальтера Скотта – с другой. У француза он научился искусству вести интригу, создавать поражающие воображение ситуации, у шотландца – умению сплетать частные судьбы героев с выдающимися историческими событиями. При этом от Дюма его отличает выбор очень юных, неискушенных, чистых душою и помыслами героев, естественное восприятие которых становится для него точкой отсчета, а от Скотта – несравненно меньший интерес к истории, ее тайнам и законам. Если он и подражал, то подражал, повинуясь собственному мироощущению и пониманию вещей, несходному с пониманием его учителей.

Ричард Олдингтон (1892–1962), английский писатель

Подобно «Острову сокровищ», она была подписана «Капитан Джордж Норт», но судьба ее оказалась совершенно иной – она пришлась по вкусу юным читателям и совершенно не понравилась поклонникам Стивенсона. … Стивенсон писал «Черную стрелу» по частям, переезжая с места на место и от номера к номеру забывая, что происходит с его героями. Когда книга подошла к концу, корректор журнала вынужден был напомнить автору, что тот забыл избавиться от четвертой черной стрелы и одного из злодеев.

Письмо корректора Стивенсону

Глубокоуважаемый сэр,

Рискуя навлечь на себя Ваш гнев, я осмеливаюсь указать вам на то, что может быть умышленным пропуском, но, по моему мнению, является, возможно, недосмотром. В книге было четыре черных стрелы, которые должны были быть использованы со смертельной целью. Три были объяснены. В этом заключительном выпуске четвертая не упоминается; нет в нем также указания на судьбу сэра Оливера, для которого, очевидно, была предназначена четвертая стрела. Эта мысль пришла мне в голову особенно потому, что ужас сэра Оливера перед насильственной смертью был не раз так ярко изображен в романе.

Считайте меня, сэр, не Вашим критиком, но Вашим слугой,

Корректор, Y. F.

Ответ Стивенсона

Глубокоуважаемый сэр,

Наоборот, благодарю вас от всего сердца. По правде сказать, с течением времени моя история стала развиваться сама по себе и совершенно вышла из-под моего контроля; ужасный конец, который я уготовил сэру Оливеру, оказался невозможным, и, стыдно признаться, я начисто про него забыл.

Благодаря вам, сэр, он понесет заслуженную кару. Сегодня я посылаю вам оттиски сорок девятой, пятидесятой и пятьдесят первой страниц, а завтра или послезавтра, умертвив священника, отправлю остальные. …

То, что Вы столь более бдительны, чем я, одновременно унизительно и, я говорю это с большой скромностью, возможно, лестно. Корректор – это как будто скрытый пророк между автором и читателями, скрытый, анонимный посредник; и мне приятно приветствовать и благодарить его.

Ваш благодарный слуга,

Роберт Луис Стивенсон,

или капитан Джордж Норт.

Лесли Коуп Корнфорд (1867–1927), британский журналист и писатель

В «Черной стреле» … с одной стороны, история обращается к очень отдаленному периоду; а с другой, автор был нацелен только на то, чтобы развлечь мальчиков и девочек; в то время как в «Острове сокровищ» он был увлечен развлечением самого себя. И в то же время эта средневековая толпа дворян, священников, воинов и преступников выстроена перед нами … с некоторыми жизненными акцентами и автор, глубоко заинтересованный в персонаже таком, каков он есть, не может удержаться от придания ему некоторых своеобразных черт.

Литература

Брехт Б. Театр: в 5 т. Т. 5/1. – М.: Искусство, 1965. – 527 с.

Дьяконова Н. Я. Стивенсон и английская литература XIX века. – Ленинград: Изд-во Ленингр. ун-та, 1984. – 192 с.

Кашкин И. А. Для читателя-современника: статьи и исследования. – М.: Советский писатель, 1977. – 558 с.

Олдингтон Р. Стивенсон: Портрет бунтаря / Пер. с англ. – М.: Книга, 1985. – (Писатели о писателях).

Фейхтвангер Л. Собрание сочинений: в 12 т. Т. 12. – М.: Художественная литература, 1968. – 767 с.

Balfour G. The life of Robert Louis Stevenson: in two volumes. – Volume II. – New York: Charles Scribners Sons, 1901. – 275 p.

Black M. M. Robert Louis Stevenson. – Edinburgh & London: Oliphant, Anderson & Ferrier, 1888. – 159 p.

Chesterton G. K., Nicoll R. W. Robert Louis Stevenson. – New York: James Pott & Company, 1906. – 48 p.

Cornford L. C. Robert Louis Stevenson. – Edinburgh & London: William Blackwood & Sons, 1900. – 200 p.

Cruse A. Robert Louis Stevenson. – New York: Frederick A. Stokes Company, 1915. – 190 p.

I can remember Robert Louis Stevenson / Edited by Rosaline Masson. – Edinburgh; London: W & R Chambers, 1922. – 292 p.

Lang A. Mr. Stevenson’s works / Lang Andrew. Essays in little. – New York: Charles Scribner’s sons, 1897. – P. 24–35.

Gray W. Robert Louis Stevenson: a literary life. – Palgrave Macmillan, 2004. – 190 p.

Stevensoniana: An anecdotal life and appreciation of Robert Louis Stevenson / J. A. Hammerton. – Edinburgh: John Grant, 1910. – 350 p.

Strong I. Robert Louis Stevenson. – New York: Charles Scribner’s sons, 1911. – 87 p.

Клуб самоубийц

Новые арабские ночи

Рассказ о молодом человеке с пирожными

За время своего пребывания в Лондоне блистательный принц Богемии Флоризель среди всех слоев общества снискал славу своей скромностью и взвешенной щедростью. Судя по тому, что было о нем известно (а известна была лишь малая часть его деяний), он был замечательным человеком. Невзирая на безмятежность нрава в обычных обстоятельствах и привычку, подобно землепашцу, философски относиться к этому миру, принц Флоризель не был лишен определенного влечения к жизни более авантюрной и эксцентричной, чем та, которая была уготована ему от рождения. Иногда, когда им овладевало тоскливое настроение, когда ни в одном лондонском театре не шло веселых пьес или время года не подходило для тех активных занятий, в которых его высочество не знал себе равных, он призывал своего шталмейстера и наперсника полковника Джеральдина и велел готовиться к вечерней прогулке. Шталмейстер был молодым человеком храброго, если не сказать, отчаянного склада. Подобные приказания всегда вызывали у него ликование, и он тут же убегал собираться. Немалый опыт и разностороннее знакомство с жизнью развили в нем необычайный талант к маскировке. Он мог подделать не только внешность и манеры, но даже голос и чуть ли не мысли человека любого положения в обществе, характера или национальности, благодаря чему ему удавалось отвлекать внимание от принца и проникать вместе с ним в самые неожиданные компании. Официальным властям не сообщалось об их тайных приключениях; невозмутимая храбрость одного и рыцарская преданность и находчивость другого много раз помогали им преодолевать опасности, и со временем они преисполнились полного доверия друг к другу.

И вот как-то раз мартовским вечером колючий снег со льдом загнал их в «Устрицу», кабачок, расположенный в двух шагах от Лестер-сквер. Полковник Джеральдин был одет и загримирован под пребывающего в стесненных обстоятельствах человека, связанного с прессой, в то время как принц, как обычно, изменил внешность при помощи фальшивых усов и пары густых накладных бровей. Это придавало ему грубоватый вид человека, познавшего превратности судьбы, что, при заложенной в нем от природы внешности, делало его совершенно неузнаваемым. В таком обличье принц и его спутник и засели за бренди с содовой.

Посетителей в кабачке было много, как мужчин, так и женщин, но, невзирая на то что многие из них были не прочь поговорить, при ближайшем знакомстве никто из них не вызвал интереса у наших искателей приключений. Все присутствующие были типичными самыми заурядными представителями лондонского дна. И вот, когда принц заскучал и уже начал позевывать, створки двери разлетелись в стороны, в кабачок вошел молодой человек в сопровождении пары слуг. В руках каждого из слуг был большой, накрытый крышкой поднос с пирожными. Едва они переступили порог, крышки были сняты и молодой человек стал обходить по очереди всех присутствующих, с подчеркнутой учтивостью предлагая каждому эти сладости. Кто-то со смехом принимал его угощение, кто-то твердо или даже резко отказывался, и в последних случаях молодой человек неизменно съедал предлагаемое пирожное, сопровождая это более-менее шуточным комментарием.

Наконец он дошел и до принца Флоризеля.

– Сэр, – с глубочайшим почтением произнес он, кланяясь и одновременно протягивая ему двумя пальцами пирожное. – Не окажете ли честь совершенно постороннему человеку? За качество выпечки я ручаюсь, ибо с пяти часов я съел их уже ровно двадцать семь штук.

– Я привык смотреть не столько на сам подарок, – отвечал принц, – сколько на то, с каким чувством он мне преподносится.

– Чувство, сэр, – молодой человек снова поклонился, – самое издевательское.

– Издевательское? – повторил Флоризель. – И над кем же, позвольте узнать, вы намерены издеваться?

– Я заглянул сюда не для того, чтобы разъяснять свою философию, – ответил молодой человек, – а чтобы раздать эти пирожные. Если я упомяну, что своими действиями выставляю на посмешище себя в не меньшей степени, чем тех, на кого мое издевательство направлено, и полностью осознаю этот факт, надеюсь, ваша щепетильность будет удовлетворена и вы примете угощение. В противном случае мне придется съесть двадцать восьмое пирожное, а мне, признаться, они уже порядком надоели.

– Ваше признание тронуло меня, – молвил принц, – и я готов незамедлительно решить вашу дилемму, но при одном условии. Если я и мой друг съедим по пирожному (к чему ни я, ни он не имеем склонности), вы в качестве благодарности присоединитесь к нам за ужином.

Молодой человек задумался.

– У меня еще осталось несколько дюжин пирожных, – наконец заговорил он, – а посему мне предстоит обойти еще несколько подобных заведений, и лишь после этого я смогу считать свое великое дело законченным. Так что, если вы голодны…

Принц прервал его вежливым жестом.

– Мы с другом составим вам компанию, – сказал он, – поскольку нас очень заинтересовал ваш приятный способ проводить вечера. И теперь, когда мирный договор заключен, позвольте мне подписать его от имени нас двоих.

И с самым изящным образом принц проглотил пирожное.

– Восхитительно.

– Сударь – знаток, – сказал на это молодой человек.

Полковник Джеральдин также отдал должное выпечке, и, поскольку теперь в кабачке уже не осталось никого, кто не принял бы угощения или не отказался бы от него, молодой человек отправился в другое подобное заведение. Двое слуг, которые, судя по их лицам, уже свыклись с нелепостью своего занятия, последовали сразу за ним; замыкали процессию улыбающиеся принц и полковник. В таком порядке компания зашла еще в две закусочные, где произошло примерно то же, что уже было описано: кто-то отказывался, кто-то принимал угощение странствующего хлебосола, и сам молодой человек неизменно съедал каждое невостребованное пирожное.

Выйдя из третьего паба, молодой человек подсчитал оставшиеся пирожные. Всего их оказалось девять, три на одном подносе и шесть на другом.

– Господа, – обратился он к двум своим последователям, – я не хочу, чтобы из-за меня вы отложили ужин. Я совершенно уверен, что вы уже проголодались, и просто обязан уделить вам особое внимание. В этот знаменательный для меня день, когда я прощаюсь со своей прошлой безрассудной жизнью глупейшим из всех поступков, когда-либо совершенных мной, я желаю быть великодушным со всеми, кто меня поддерживал. Господа, больше вам ждать не придется. Несмотря на то что здоровье мое и без того уже подорвано прежними излишествами, я, с риском для жизни, устраняю затруднительное обстоятельство.

С этими словами он стал забрасывать себе в рот пирожные, пока не проглотил все девять. После этого молодой человек повернулся к слугам и дал им пару соверенов.

– Благодарю вас, – сказал он, – за ваше исключительное терпение.

И он отпустил их, вежливо кивнув каждому. Несколько секунд молодой человек молча глядел на свой бумажник, из которого только что вынул деньги, а потом, рассмеявшись, бросил его на середину улицы и объявил о своей готовности поужинать.

В одном французском ресторане в Сохо, который некоторое время пользовался незаслуженно громкой славой, но начал уже забываться широкой публикой, в отдельном номере на третьем этаже трое компаньонов заказали себе легкий, изысканный ужин. За непринужденным разговором было выпито три или четыре бутылки шампанского. Новый знакомый принца и Джеральдина был весел и держался непринужденно, но смеялся он чуть громче, чем можно было ожидать от человека его воспитания. Руки его сильно дрожали, а голос то и дело неожиданно менял интонацию, что происходило, по всей видимости, без его желания. Когда было покончено с десертом и все трое закурили сигары, принц обратился к необычному собеседнику:

– Я уверен, вы простите мое любопытство, но я наблюдаю за вами, и то, что я успел увидеть, необычайно меня порадовало, но еще больше озадачило. Мне меньше всего хочется показаться нескромным, но, смею вас уверить, что я и мой друг – люди в высшей степени надежные. У нас достаточно своих секретов, которые мы постоянно доверяем тем, кому не следует. И если, как я предполагаю, ваша история достаточно глупая, с нами вы можете чувствовать себя совершенно свободно, поскольку мы двое – величайшие глупцы во всей Англии. Меня зовут Годалл, Теофилус Годалл; мой друг – майор Альфред Хаммерсмит. По крайней мере, он предпочитает, чтобы его называли именно так. Наша жизнь полностью посвящена поискам экстравагантных приключений, и нет такой экстравагантности, которая не была бы нам интересна.

– Вы мне нравитесь, мистер Годалл, – вежливо ответил молодой человек. – Вы вызываете доверие. И я не имею ничего против вашего друга майора, который, я полагаю, на самом деле переодетый вельможа. Во всяком случае, к армии он не имеет никакого отношения – в этом я полностью уверен.

Полковник улыбнулся, услышав подобную похвалу своему искусству перевоплощения, а молодой человек тем временем продолжил несколько более взволнованным тоном:

– Есть множество причин, почему мне не стоит посвящать вас в свои дела. Возможно, из-за этого я и хочу это сделать. По крайней мере, я вижу, что вам до того хочется узнать историю моей глупости, что я просто не в силах разочаровать вас. Своего имени, в отличие от вас, я не назову. Возраст мой не имеет значения. Мои родители произвели меня на свет в браке, от них я унаследовал весьма неплохой дом, в котором живу до сих пор, и состояние, которое приносит мне триста фунтов годовых. Мне кажется, что от них же мне досталась и страсть к веселому безрассудству, которому я предаюсь с величайшим наслаждением. Я получил хорошее образование. Владею скрипкой почти настолько, что мог бы этим зарабатывать в оркестре какого-нибудь варьете, хотя и не совсем. То же замечание относится к флейте и валторне. В вист я играю достаточно хорошо, чтобы проигрывать в эту ученую игру фунтов сто в год. Моих познаний во французском хватило на то, чтобы в Париже мне удавалось проматывать деньги с не меньшим успехом, чем в Лондоне. Короче говоря, я самый обычный мужчина. В моей жизни было множество самых разных приключений, в том числе дуэль из-за пустяка. Всего два месяца назад я познакомился с девушкой, которая полностью соответствовала моему вкусу, и умственно, и внешне. Сердце мое растаяло, я понял, что наконец встретил свою судьбу и полюбил. Но когда я стал подсчитывать, что осталось от моего капитала, оказалось, что в кармане у меня четыреста фунтов, даже немного меньше! Может ли, спрашиваю я вас, уважающий себя мужчина позволить себе любить, если за душой у него четыре сотни? Придя к выводу, что, конечно же, нет, я оставил предмет моих воздыханий и, немного увеличив свои обычные траты, сегодня утром свел свое состояние до восьмидесяти фунтов. Их я разделил на две равные части. Сорок фунтов я оставил для определенной цели, другие же сорок решил потратить сегодня до наступления вечера. День прошел очень интересно. Кроме этой выходки с пирожными, благодаря которой я имел честь познакомиться с вами, господа, я устроил еще несколько дурацких выходок, поскольку, как я уже говорил вам, хочу окончить свою глупейшим образом прожитую жизнь еще большей глупостью, и, когда вы видели, как я бросил на дорогу бумажник, он был пустым, сорок фунтов были истрачены. Теперь вы знаете меня не хуже меня самого: я – дурак, но последовательный в своей глупости; и, смею вас уверить, не нытик и не трус.

Из того, каким тоном юноша рассказывал о себе, стало понятно, что его собственная персона вызывала у него горечь и даже пренебрежение, и слушателям его осталось лишь заключить, что дела сердечные в действительности были для него куда важнее, чем он пытался представить, и что молодой человек этот имел определенные планы на свою жизнь. Фарс с пирожными начинал превращаться в завуалированную трагедию.

– Подумать только! – воскликнул тут Джеральдин, бросив взгляд на принца Флоризеля. – Разве не странно, что в такой громадной пустыне, как Лондон, благодаря совершеннейшей случайности, встретились три человека, находящиеся почти в одинаковом положении?

– Как? – изумился молодой человек. – Вы тоже остались без гроша? Что, этот ужин такое же безрассудство, как и мои пирожные? Неужели дьявол свел нас троих для последнего кутежа?

– Дьявол, можете мне поверить, порой бывает способен на весьма благородные поступки, – изрек принц Флоризель. – И меня настолько тронуло это совпадение, что, хоть мы находимся и не совсем в одинаковых обстоятельствах, я намерен положить конец этому неравенству. И пусть ваш героический поступок с пирожными послужит мне примером.

С этими словами принц вынул бумажник и достал из него небольшую пачку банкнот.

– Как видите, я отставал примерно на неделю, но хочу догнать вас и прийти к финишу ноздря в ноздрю с вами, – продолжил он. – Это, – он положил на стол одну банкноту, – плата за ужин. Ну а остальное…

Он бросил деньги в камин, и те сгорели в один миг.

Молодой человек попытался было перехватить его руку, но, поскольку сидели они на противоположных краях стола, не успел вмешаться.

– Несчастный, что же вы натворили! – закричал он. – Нельзя было сжигать все. Вам нужно было оставить сорок фунтов.

– Сорок фунтов? – повторил принц. – Но зачем же? Да и почему именно сорок?

– Почему, скажем, не восемьдесят? – подхватил полковник. – Я точно знаю, в пачке было сто.

– Ему было нужно только сорок, – уныло произнес молодой человек. – Но без них вас не примут. Правило соблюдается очень строго. Каждый должен внести сорок фунтов. Будь проклята эта жизнь, где человек даже умереть не может без денег!

Принц и полковник переглянулись.

– Объясните, пожалуйста, – сказал Джеральдин. – Мой бумажник еще не окончательно опустел, и незачем говорить, что я всегда готов поделиться с Годаллом. Но мне нужно знать для чего. Вы просто обязаны рассказать нам, что у вас на уме.

Молодой человек словно пробудился ото сна; он с беспокойством перевел взгляд с одного собеседника на другого и вдруг покраснел.

– А вы меня не обманываете? – спросил он. – Вы действительно разорены?

– Я, со своей стороны, так точно, – ответил полковник.

– А что касается меня, – сказал принц, – я уже представил вам доказательство. Мой поступок говорит сам за себя. Кто, кроме нищего, станет бросать деньги в огонь?

– Разве что миллионер, – с подозрением ответил юноша.

– Достаточно, сударь, – сказал принц. – Я сказал что сказал и не привык, чтобы мои слова ставили под сомнение.

– Так вы говорите, что разорены? – протянул молодой человек. – Разорены так же, как я? Вы тоже, прожив жизнь, потворствуя своим желаниям, дошли до того, что вам осталась лишь одна последняя прихоть? И вы, – голос его становился все тише и тише, – и вы в самом деле намерены не отказать себе в этой прихоти? Вы действительно хотите избавиться от последствий вашего безрассудства единственным надежным и простым способом? Вы хотите ускользнуть от строгих стражей совести через единственную приоткрытую дверцу?

Неожиданно он замолчал и через силу засмеялся.

– Ваше здоровье! – воскликнул он и осушил стакан. – И спокойной ночи, веселые бедняки.

Когда он хотел подняться, полковник схватил его за рукав.

– Вы нам не доверяете и напрасно, – сказал он. – На все ваши вопросы я даю утвердительный ответ. Но я не настолько робок, чтобы ходить вокруг да около. Мы точно так же, как и вы, пресытились жизнью и намерены умереть. Рано или поздно, в одиночестве или вместе, мы будем искать смерти и готовы принять ее, когда настанет пора. Но поскольку мы повстречались с вами и ваш случай более неотложный, пусть это будет сегодня же… Немедленно! И если пожелаете, мы уйдем из жизни все втроем одновременно. Да такая троица нищих, как мы с вами, – вскричал он, – просто обязана войти в царство Плутона рука об руку, чтобы поддержать друг друга в мире теней!

Джеральдин в совершенстве передал интонации и поведение того человека, которого изображал. Даже принц несколько встревожился и посмотрел на своего наперсника с сомнением. Что же касается молодого человека, щеки его загорелись с новой силой, а глаза точно выбросили лучи света.

– Вы – именно те, кто мне нужен! – воскликнул он с каким-то жутковатым весельем. – Давайте же скрепим нашу сделку! – Он протянул руку (ладонь у него оказалась холодной и влажной). – Вам неведомо, с какими людьми вы отправитесь в путь! Вам неведомо, в какой счастливый для себя миг вы отведали моих пирожных. Я всего лишь единица, но я единица в армии мне подобных. Я знаю тайную дверь, ведущую к смерти! Я ее близкий друг, и я могу провести вас к вечности без лишних церемоний и без скандала.

Они горячо попросили его объяснить.

– У вас восемьдесят фунтов на двоих найдется? – спросил он.

Полковник для виду порылся в своем бумажнике и ответил утвердительно.

– Удача уже сопутствует нам! – воскликнул молодой человек. – Восемьдесят фунтов – это вступительный взнос в Клуб самоубийц.

– Клуб самоубийц? – промолвил принц. – А это еще что такое?

– Сейчас поясню, – отвечал молодой человек. – Мы с вами живем в век комфорта, и я поведаю вам о последнем достижении в этой области. Людям необходимо бывать в разных местах, поэтому были изобретены железные дороги. Железные дороги отдалили нас от друзей – и, чтобы мы могли быстрее общаться, находясь на больших расстояниях друг от друга, появился телеграф. Даже в гостиницах есть лифты, чтобы нам не нужно было утруждать себя подъемом по нескольким сотням ступенек. Мы знаем, что жизнь – это не более, чем сцена, на которой мы вольны валять дурака до тех пор, пока нас устраивает эта роль. В современном благоустроенном мире до сих пор не хватало лишь одного удобства: простого и достойного способа покинуть эту сцену, черного хода к свободе или, как я только что сказал, тайной двери смерти. Ее-то, дорогие мои бунтари-единомышленники, и предоставляет Клуб самоубийц. Но не думайте, что мы с вами одиноки или исключительны в своем в высшей степени благоразумном желании. Есть великое множество подобных нам, кому прискучила пьеса, в которой нужно лицедействовать изо дня в день, на протяжении всей жизни; кого в этом мире удерживает лишь одно-два соображения. Кто-то не хочет подвергать удару семью или боится, что его родственников начнут в чем-то обвинять, если дело получит огласку; кто-то просто слаб духом и страшится обстоятельств смерти. Это, в некоторой степени, относится и ко мне. Я не могу просто приставить к голове пистолет и спустить курок, от этого меня удерживает некая неподвластная мне сила; и хоть я презираю жизнь, я недостаточно силен, чтобы взять смерть в свои руки и покончить со всем разом. Для таких, как я, и для всех, кто желает развязать этот узел без посмертной шумихи, и был учрежден Клуб самоубийц. Кто и как занимается его управлением, какова его история и существуют ли у него филиалы в других странах, об этом мне неведомо, а о принятых в нем правилах я сообщить вам не имею права. Во всем же остальном я к вашим услугам. Если вы в самом деле устали от земного существования, сегодня вечером я проведу вас туда. И если не сегодня, то, по крайней мере, до конца недели вы легко расстанетесь с жизнью. Сейчас (если эти часы не врут) одиннадцать, значит, выходить нам нужно не позже чем через полчаса. Полчаса нужны вам для того, чтобы рассмотреть мое предложение. Это посерьезнее пирожных, – добавил он с улыбкой. – И я думаю, что аппетитнее.

– Серьезнее, это точно, – согласился полковник. – И раз уж на то пошло, если вы не против, я бы хотел пять минут поговорить со своим другом мистером Годаллом с глазу на глаз.

– Разумеется! – ответил молодой человек. – С вашего позволения, я вас покину.

– Буду весьма обязан, – промолвил полковник.

Когда они остались вдвоем, принц Флоризель спросил:

– К чему это совещание, Джеральдин? Я вижу, вы слегка взволнованы, но мой разум совершенно спокоен. Я хочу узнать, чем это закончится.

– Ваше высочество, – воскликнул полковник, бледнея, – позвольте напомнить вам о важности вашей жизни. Не только для ваших друзей, но и в интересах державы. «Если не сегодня», – сказал этот сумасшедший; но если предположить, что какое-то непоправимое несчастье случится с вашим высочеством, представьте, каково будет мое отчаяние и какой катастрофой это обернется для великой нации.

– Я хочу узнать, чем это закончится, – без тени сомнения в голосе повторил принц. – И вы, полковник Джеральдин, будьте любезны, не забывать и уважать данное вами слово чести. И помните, ни при каких обстоятельствах без моего специального разрешения вы не должны раскрывать имени, под которым я путешествую за границей. Таково было мое указание, и сейчас вы вынуждаете меня повторять его. А теперь, – добавил он, – оплатите, пожалуйста, счет.

Полковник Джеральдин покорно поклонился, но оставался очень бледен, когда звал молодого раздатчика пирожных и отдавал указания официанту. Принц же сохранил полнейшую невозмутимость и принялся увлеченно и с величайшим юмором описывать юному самоубийце последний фарс, идущий в Пале-Рояле. Он с самым невинным видом и совершенно естественно избегал умоляющего взгляда полковника и даже сигару выбирал чуть тщательнее обычного. Несомненно, что его высочество был единственным в небольшой компании, кто сохранил спокойствие духа.

Когда был принесен счет, принц оставил огромные чаевые ошеломленному официанту и троица погрузилась в экипаж. После непродолжительной поездки кеб остановился у входа в довольно мрачного вида тупик. Здесь все трое высадились.

После того как Джеральдин заплатил за поездку, молодой человек повернулся и обратился к принцу с такими словами:

– У вас еще есть время вернуться в рабство, мистер Годалл. У вас тоже, майор Хаммерсмит. Подумайте хорошенько, прежде чем сделать следующий шаг, и, если ваше сердце скажет вам «нет», идите своей дорогой.

– Ведите нас, сэр, – ответил принц. – Я не привык отказываться от своих слов.

– Я восхищен вашим хладнокровием! – промолвил их проводник. – Еще никогда я не видел, чтобы кто-нибудь в таких обстоятельствах сохранял подобное спокойствие, а вы – не первые, кого я привожу в это место. Многие из моих друзей, опередив меня, отправились туда, куда (это мне точно известно) в скором времени последую и я. Впрочем, вам это неинтересно. Подождите меня здесь, я на секунду. Вернусь, как только договорюсь, чтобы вас приняли.

И, махнув компаньонам, молодой человек нырнул в тупик и скрылся за дверью.

– Из всех наших выходок, – вполголоса произнес полковник Джеральдин, – эта самая дикая и опасная.

– Совершенно с вами согласен, – ответил принц.

– У нас еще есть несколько секунд, пока нас никто не слышит, – взмолился полковник. – Позвольте мне просить ваше высочество воспользоваться этим шансом и удалиться. Последствия этого поступка могут быть такими ужасающими, что я чувствую себя вправе допустить немного большую вольность, чем ваше высочество позволяет мне в частной обстановке.

– Вы испугались, полковник Джеральдин, я вас правильно понял? – Вынув изо рта сигару, его высочество пристально всмотрелся в лицо шталмейстера.

Полковник гордо поднял голову.

– Я боюсь не за себя. В этом ваше высочество может не сомневаться.

– Я так и думал, – с непоколебимым спокойствием произнес принц. – Но я не хотел напоминать вам о разнице между нашими положениями. Не нужно, не нужно, – добавил он, видя, что Джеральдин собирается извиняться. – Считайте, что вы прощены.

И он продолжил безмятежно курить, прислонившись к ограде, пока не вернулся молодой человек.

– Ну что? – поинтересовался принц. – Нас примут?

– Следуйте за мной, – был ответ. – Председатель поговорит с вами у себя в кабинете. И хочу вас предупредить: когда он будет что-то спрашивать, отвечайте только правду. Я за вас поручился, но по правилам клуба каждого новичка подвергают тщательному опросу, поскольку неосторожность одного члена может привести к тому, что все общество будет рассеяно навсегда.

Принц и Джеральдин на минуту отошли в сторонку. «Вы подтвердите?..» – тихо молвил один из них. «А вы?..» – шепнул второй, и, поняв друг друга с полуслова, они решили изображать двух своих общих знакомых, характеры которых были хорошо известны обоим. После этого они были готовы следовать за своим поводырем в кабинет председателя.

Никаких особенных преград на пути не встретилось. Дверь, ведущая с улицы в дом, была нараспашку, дверь в кабинет – тоже открыта. В этой небольшой комнатке с очень высокими потолками молодой человек снова их оставил.

– Ждите, сейчас будет. – Кивнув на прощание, он исчез.

Из-за двустворчатой двери в соседнюю комнату доносились голоса. Приглушенные звуки разговора то и дело прерывались хлопками открывающихся бутылок шампанского, за которыми следовали взрывы хохота. Высокое окно (единственное в кабинете председателя) выходило на реку и набережную, и по расположению огней принц и полковник пришли к выводу, что находятся они где-то неподалеку от вокзала Чаринг-Кросс. Обстановка помещения не отличалась пышностью: обивка мебели протерта почти до дыр, и, кроме ручного колокольчика посреди круглого стола да многочисленных шляп и плащей, развешанных на стенах, здесь ничего не было.

– Что это за притон? – проронил Джеральдин.

– Я здесь для того, чтобы узнать это, – сказал в свою очередь принц. – Если они тут держат живых демонов, дельце может оказаться интересным.

И как только он это произнес, двустворчатая дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человеческую фигуру, и в комнату, в сопровождении на секунду сделавшегося громче журчания разговоров, проник грозный председатель Клуба самоубийц. Это был крупный мужчина лет пятидесяти или больше, с развалистой походкой, кустистыми бакенбардами, лысиной на макушке и серыми, точно покрытыми пленкой глазами, в которых время от времени вспыхивали огоньки. Губы председателя, в которых была зажата большая сигара, находились в постоянном движении; холодно и проницательно глядя на незнакомцев, он то крутил ими, то перемещал с одной стороны лица на другую. Одет он был в светлый твидовый костюм; в расстегнутом воротнике полосатой рубашки виднелась шея; под мышкой он держал протокольную книгу.

– Добрый вечер, – сказал он, закрыв за собой дверь. – Вы хотели меня видеть.

– Сэр, мы желаем вступить в Клуб самоубийц.

Председатель погонял во рту сигару.

– О чем вы? – резко бросил он.

– Прошу прощения, – ответил полковник, – но, я полагаю, вы – именно тот человек, который может просветить нас в этом вопросе.

– Я? – воскликнул председатель. – Клуб самоубийц? Помилуйте! Сегодня же не первое апреля. Я понимаю, джентльмены, когда выпьют лишнего, могут и пошутить, но это, знаете ли, уж слишком.

– Как бы вы ни называли свой клуб, – сказал полковник, – за этими дверями – веселая компания и мы хотим присоединиться к ней.

– Сэр, – холодно произнес председатель. – Вы ошиблись. Это частный дом, и я попрошу вас покинуть его. Немедленно.

Пока происходил этот небольшой диалог, принц сидел молча, но сейчас, когда полковник посмотрел на него с таким выражением, будто хотел сказать: «Ответьте же ему что-нибудь и давайте уйдем отсюда поскорее, бога ради», он вынул изо рта сигару и произнес:

– Я пришел сюда по приглашению одного из ваших друзей. Несомненно, он сообщил вам о том, с какой целью я вторгаюсь в ваши владения. Позвольте напомнить вам, что находящийся в моем положении связан очень малым и не станет терпеть слишком грубое отношение. Я – очень спокойный человек (как правило), но, дорогой сэр, вы либо окажете мне услугу, о которой я вас прошу, либо горько пожалеете о том, что позволили мне перешагнуть порог вашего дома.

Председатель громко рассмеялся.

– Право слово, хорошо сказано! – воскликнул он. – Вот это настоящий мужчина! Ох, пришлись вы мне по душе, так что теперь я весь ваш – делайте со мной, что хотите. Не могли бы вы, – продолжил он, обращаясь к Джеральдину, – оставить нас на несколько минут? Сначала я бы хотел закончить с вашим товарищем, а кое-какие формальности для принятия в клуб требуют разговора без посторонних.

С этими словами он открыл дверь в небольшой чуланчик и запер там полковника.

– Вам-то я полностью доверяю, – сказал он Флоризелю, как только они остались одни, – но уверены ли вы в своем друге?

– Не настолько, насколько я уверен в себе, хотя для того, чтобы прийти сюда, у него имеются еще более веские, чем у меня, причины, – ответил принц, – но я достаточно доверяю ему, чтобы безбоязненно рекомендовать его вам. Ему довелось пережить такое, что сломило бы и самого жизнелюбивого человека. На днях его уличили в подтасовке карт.

– Да, это серьезная причина, – согласился председатель. – По крайней мере, среди нас уже есть один в таком же положении, и в нем я не сомневаюсь. А позвольте узнать, вы тоже служили?

– Да, – последовал ответ. – Но я слишком ленив, поэтому служба моя продолжалась недолго.

– А по какой причине вы считаете, что устали от жизни? – настойчиво поинтересовался председатель.

– По той же, насколько мне видится, – отвечал принц. – Необоримая лень.

Председатель вздрогнул от удивления.

– Черт побери, у вас наверняка должны быть более веские основания!

– Я остался без денег, что тоже, конечно же, неприятно, – добавил Флоризель. – От этого не покидающее меня ощущение тщетности своего существования достигло наивысшей точки.

Председатель несколько секунд крутил сигарой во рту, нацелив острый взгляд прямо в глаза необычного неофита, но принц выдержал это испытание с непревзойденным спокойствием.

– Будь у меня меньше опыта, – наконец произнес председатель, – я бы указал вам на дверь. Но я хорошо знаю этот мир. По крайней мере, настолько, чтобы понимать, насколько труднее всего противиться самым незначительным поводам для самоубийства, и, когда человек мне по душе – вот как вы, сэр, – я готов ради него на все. На все! Я скорее отступлюсь от определенных правил, чем отвечу ему отказом.

После этого принц и полковник были по очереди подвергнуты долгому и тщательному допросу. С принцем председатель поговорил с глазу на глаз, но разговор с полковником происходил в присутствии принца, чтобы председатель мог наблюдать за выражением лица одного, пока второй отвечал на каверзные вопросы. Результат оказался удовлетворительным, и председатель, внеся в протокольную книгу кое-какие записи о каждом из новых членов клуба, представил им на подпись некое подобие присяги. Ничто не могло закабалить сильнее, чем обещаемое послушание; не существовало обета более строгого, чем тот, который соглашался соблюдать подписавший сей документ. Осмелившемуся нарушить столь ужасную клятву было уготовано полное бесчестие, и его не спасли бы даже те утешения, которые дарует религия. Флоризель не без содрогания подписал бумагу, полковник со страдальческим выражением лица последовал его примеру. После этого председатель взыскал вступительный взнос и без лишних церемоний провел друзей в курительную комнату Клуба самоубийц.

Потолок курительной комнаты был таким же высоким, как в прилегающем к ней кабинете, но само помещение оказалось гораздо просторнее. Имитирующие дубовую обшивку обои покрывали все его стены сверху донизу, а скачущие языки пламени в камине и многочисленные газовые рожки ярко освещали компанию. Принц и его последователь довели количество собравшихся до восемнадцати человек. В комнате почти все курили или пили шампанское; здесь царило какое-то лихорадочное веселье, время от времени неожиданно прерываемое секундами зловещей тишины.

– Сегодня все члены клуба в сборе? – спросил принц.

– Почти, – ответил председатель. – Кстати, – добавил он, – если у вас есть деньги, здесь принято заказывать шампанское. Это поддерживает настроение, ну и мне дает небольшой доход.

– Хаммерсмит, – промолвил Флоризель, – закажите шампанского.

С этими словами он развернулся и стал прохаживаться между гостями. Привычный исполнять роль хозяина в самых высоких сферах, он без труда очаровывал и пленял каждого, к кому подходил. В том, как он держался, было что-то подкупающее и одновременно властное. Необычайное спокойствие принца еще сильнее выделяло его среди этого безумного собрания. Перемещаясь от одного собеседника к другому, он внимательно прислушивался и присматривался и вскоре начал понимать, что за люди окружают его. Как и в любом другом месте, где собираются для отдыха, здесь преобладал один тип: довольно молодые люди с умными и чуткими лицами, но без всякого намека на силу или те качества, которые позволяют добиться успеха. Кое-кому было далеко за тридцать, многим не исполнилось еще и двадцати. Они стояли, прислонясь к столам и нетерпеливо переминались с ноги на ногу; кто-то курил во всю, а кто-то держал во рту погасшую сигару; иногда слышались спокойные, размеренные голоса, а иногда их заглушали разговоры, явно вызванные нервозностью обстановки, впрочем, и те и другие были одинаково бессодержательны и лишены остроумия. Каждая новая открытая бутылка шампанского значительно улучшала всеобщее настроение. Сидели только двое: один в кресле у окна, подальше от остальных, бледный, весь покрытый испариной, с руками в карманах брюк, понурив голову и молча, – живое воплощение полного телесного и духовного упадка; другой расположился на диване рядом с камином. Этот привлекал к себе внимание своей бросающейся в глаза несхожестью с остальными. Ему, скорее всего, было за сорок, но выглядел он на все десять лет старше, и принц, заметив его, подумал, что еще не встречал человека более безобразного от природы. Вдобавок он был изуродован болезнями и излишествами: кожа да кости, частично парализованный, очки его были настолько сильными, что глаза за их мощными линзами казались огромными и искаженными. Кроме принца и полковника, он был единственным в этой комнате, кто сохранял спокойствие, как будто вокруг него не происходило ничего необычного.

Разговоры членов клуба не были любезной светской болтовней. Одни похвалялись своими позорными поступками, последствия которых заставили их искать убежище в смерти, другие слушали, не выражая неодобрения. Собравшиеся здесь словно чувствовали себя выше законов морали, и каждый, перешагнувший порог клуба, как будто уже обладал неприкосновенностью, которую дает могила. Они пили за упокой друг друга или поминали великие самоубийства прошлого. Они сравнивали и обсуждали различные взгляды на смерть – кто-то утверждал, что их ждет не более чем вечный мрак и абсолютная пустота; другие были полны надежды, что уже этой ночью вознесутся к звездам, где их встретят великие мертвые.

– За вечную память барона Тренка! Образцового самоубийцы! – воскликнул один. – Который покинул ничтожно малую камеру бытия и переместился в другую, еще меньшую, чтобы восстать свободным.

– А я бы хотел, – молвил другой, – просто завязать себе глаза и заткнуть уши ватой. Да только во всем мире не насобирать столько ваты.

Третий же предполагал, что в будущем воплощении ему откроются вселенские тайны, а четвертый заявлял, что никогда не вступил бы в Клуб самоубийц, если бы не уверовал в теорию господина Дарвина.

– Для меня невыносимо осознавать, – признался этот удивительный самоубийца, – что я происхожу от обезьяны.

В общем, принц был разочарован как самими членами клуба, так и их разговорами.

«По-моему, все это совершенно не стоит такого волнения, – думал он. – Если уж решил наложить на себя руки – веди себя как джентльмен. Возня и громкие слова при этом совершенно неуместны».

Полковника Джеральдина тем временем снедали самые недобрые предчувствия. Клуб и его правила по-прежнему оставались для него загадкой, и он осматривал комнату в поисках того, кто мог бы успокоить его растревоженный разум. Наконец, взор его остановился на паралитике в сильных очках. Видя его абсолютное спокойствие, Джеральдин попросил председателя, который, занимаясь делами, то исчезал куда-то, то снова появлялся с озабоченным видом, представить его джентльмену на диване.

Функционер объяснил ему, что в стенах клуба любые формальности излишни, но все же представил мистера Хаммерсмита мистеру Мальтусу.

С любопытством посмотрев на полковника, мистер Мальтус предложил ему сесть справа от себя.

– Так вы новичок, – сказал он, – и хотите во всем разобраться? Вы обратились по адресу. Я состою в этом очаровательном клубе уже два года.

Наконец-то полковник смог вздохнуть спокойно. Если мистер Мальтус посещает это заведение два года, принцу вряд ли что-то грозит в первый же вечер. Тем не менее полковник был порядком удивлен и стал подозревать, что его могли сделать жертвой розыгрыша.

– Как?! – вскричал он. – Два года? Но я думал, что… Впрочем, я вижу, надо мной просто подшутили.

– Ничего подобного, – преспокойно ответил мистер Мальтус. – Просто я – особый случай. Видите ли, дело в том, что я, собственно говоря, даже не самоубийца, а в некотором смысле почетный член. Я редко наведываюсь в клуб чаще двух раз в два месяца. Моя болезненность и доброе сердце председателя дали мне возможность пользоваться этой небольшой привилегией, за что я, правду сказать, доплачиваю определенную сумму. Вообще-то, в этом нет никакого смысла, потому что я невероятно везуч.

– Боюсь, – сказал полковник, – что мне придется просить вас объяснить все подробнее. Вспомните, я же почти не знаю правил клуба.

– Обычный член клуба, который, как и вы, ищет смерти, – отвечал паралитик, – обязан каждый вечер возвращаться сюда, пока ему не улыбнется удача. Если он совсем на мели, он даже может поселиться здесь. Тут, насколько мне известно, достаточно чисто и совсем недорого, хотя, конечно же, не хоромы. Ну так чего еще ожидать при столь ничтожных, если так можно выразиться, взносах! Хотя лично я считаю, что находиться в обществе председателя – это само по себе изысканное удовольствие.

– В самом деле? – воскликнул Джеральдин. – Надо сказать, у меня не сложилось такого впечатления.

– Ах, вы просто не знаете, какой он человек, – сказал мистер Мальтус. – Весельчак. А какой рассказчик! Как тонко умеет подшутить! Он знает жизнь вдоль и поперек, и, между нами, другого такого испорченного мерзавца не сыскать во всем христианском мире.

– И он, как и вы, – спросил полковник, – постоянная величина, если мне будет позволено так выразиться?

– Он – постоянная величина совсем в другом смысле, – ответил мистер Мальтус. – Я всего лишь жду своего часа, но рано или поздно настанет и мой черед. Он же никогда не играет. Председатель лишь сдает карты и все устраивает. Этот человек, мой дорогой мистер Хаммерсмит, воплощение находчивости. Он – настоящий мастер, я бы даже сказал, художник! Вот уже три года он занимается в Лондоне своим весьма полезным делом, а никому даже в голову не пришло что-то подозревать. Я считаю его настоящим гением. Вы наверняка помните тот нашумевший случай полгода назад, когда один господин случайно отравился в аптеке? И это было одним из самых незамысловатых, наименее эффектных его решений. Но как просто и в то же время безопасно!

– Вы меня поражаете, – опешил полковник. – Неужели тот несчастный был одной из… – Он чуть не сказал «жертв», но вовремя спохватился и вместо этого произнес: – …одним из членов клуба?

В ту же секунду ему вдруг подумалось, что сам мистер Мальтус не производит впечатления человека, жаждущего смерти, и он торопливо прибавил:

– Но я по-прежнему в потемках. Вы упомянули о картах, какое это имеет отношение к клубу? К тому же, простите, но вы мне кажетесь скорее жизнелюбом, чем самоубийцей, и я никак не могу понять, зачем же вы вообще сюда приходите?

– Это вы правильно сказали: «в потемках»! – ответил мистер Мальтус, чуть более оживленно, чем прежде. – Дорогой мой сэр, этот клуб – храм упоения. Если бы мое подорванное здоровье позволяло мне предаваться наслаждению чаще, можете не сомневаться, я бывал бы здесь гораздо чаще. Только чувство долга, выработанное постоянной борьбой за здоровье и строгим соблюдением режима, удерживает меня от того, чтобы целиком посвятить себя этому, если так можно выразиться, последнему из позволенных мне пороков. Я перепробовал их все, сэр, – продолжил он, положив ладонь на руку Джеральдина. – Все, без исключения, и поверьте (я клянусь честью), удовольствие, которое они приносят, значительно и совершенно безосновательно преувеличено. Потом, люди играют с любовью. А я отрицаю, что любовь – это сильное чувство. Страх – вот где настоящая страсть. О страхе нужно говорить, если хочешь попробовать на вкус наивысшие удовольствия, которые может дать жизнь. Завидуйте мне, завидуйте мне, сэр, – прибавил он, усмехнувшись, – ибо я – трус!

Джеральдин с большим трудом заставил себя никак не проявить отвращения, которое вызвал в нем этот жалкий калека. Собравшись, он продолжил разговор.

– А каким образом, сэр, – спросил он, – вам удается столь искусно продлевать удовольствие? И где здесь элемент неопределенности?

– Сейчас я расскажу вам, каким образом каждый вечер выбирается жертва, – ответил мистер Мальтус. – И не только жертва, но и другой член, который становится орудием в руках клуба и в данном случае жрецом смерти.

– Боже правый! – обомлел полковник. – Они что, убивают друг друга?

– Таким образом решается главное затруднение для самоубийц, – кивнул Мальтус.

– Милостивые Небеса! – воскликнул полковник. – Так значит, сегодня вечером вас могут… меня могут… могут даже самого… Я имел в виду своего друга… Кого-либо из нас могут назначить на роль убийцы тела и бессмертной души человека? Возможно ли подобное в роду людском? Какое чудовищное злодеяние!

Преисполнившись ужаса, он готов был немедленно встать с дивана, но тут полковник заметил нацеленный на него из другого конца комнаты недовольный взгляд принца. Грозные глаза Флоризеля тут же привели его в чувство.

– Хотя, с другой стороны, – добавил он, – почему бы и нет? Vogue la galère![1] Я – в клубе!

Мистер Мальтус с восторгом наблюдал за изумлением и отвращением полковника. Этот человек находил особую приятность в собственной порочности, и видеть душевные терзания другого ему доставляло искреннее тщеславное удовлетворение, поскольку сам он считал себя выше всяких чувств.

– Теперь, когда ваше первое удивление прошло, – сказал он, – вы сможете вкусить тех изысканных наслаждений, которые дарует наше небольшое общество. Вам откроется, как могут воедино слиться упоение карточного стола, возбуждение дуэли и восторг римского амфитеатра. Язычники знали толк в удовольствиях, я искренне восхищаюсь утонченностью их вкусов, но лишь в христианской стране удалось достичь подобного совершенства, этой квинтэссенции, абсолютного пика остроты. Вы поймете, насколько скучными и пресными кажутся все другие развлечения тому, кто хоть раз вкусил этого. Правила игры, – продолжил он, – чрезвычайно просты. Берется полная колода карт… Но похоже, сейчас вы сами все увидите. Не подадите мне руку? Я, видите ли, парализован.

И в самом деле, как только мистер Мальтус собрался начать рассказ, другие двустворчатые двери распахнулись и члены клуба, довольно торопливо, стали переходить в соседнюю комнату. Она ничем не отличалась от предыдущей, только обставлена была немного по-другому. Всю середину ее занимал длинный зеленый стол, за которым сидел, тщательно перемешивая колоду карт, председатель. Мистер Мальтус, хоть и опирался на трость и на руку полковника, шел с таким трудом, что все остальные успели занять места за столом, пока эта пара и принц, который задержался, дожидаясь их, вошли в комнату. Они уселись за дальним от председателя концом стола.

– В колоде пятьдесят две карты, – шепнул мистер Мальтус. – Должен выпасть пиковый туз – это знак смерти, и трефовый – он укажет того, кто будет назначен исполнителем на эту ночь. Завидую я вам, молодым, – добавил он. – У вас хорошее зрение, и вы можете наблюдать за игрой. Я через стол – увы! – не отличу туза от двойки.

И он принялся усаживать на нос вторую пару очков.

– Я должен видеть хотя бы лица, – пояснил он.

Полковник в двух словах сообщил своему другу, что он узнал от почетного члена клуба и о том ужасном выборе, который будет сделан сегодня. Принц почувствовал, как сердце его похолодело и сжалось. Он с трудом сглотнул и огляделся по сторонам, как припертый к стенке.

– Неожиданный рывок, – шепотом предложил полковник, – и мы все еще можем спастись.

Но это предложение вернуло принцу присутствие духа.

– Перестаньте! – молвил он. – И будьте любезны играть, как подобает джентльмену, какими бы высокими ни были ставки.

И Флоризель снова, на этот раз со спокойным видом, осмотрелся, хотя сердце его бешено колотилось и в животе он чувствовал неприятное жжение. Остальные члены клуба притихли и сидели в напряженных позах. Все были бледны, но мистер Мальтус сделался совершенно белым, как бумага. Глаза его выкатились из орбит, голова непроизвольно дергалась, руки, сначала одна, потом вторая, поднялись ко рту и начали судорожно сжиматься и разжиматься у посеревших дрожащих губ. Было очевидно, что удовольствие, которое испытывал почетный член, действительно носило весьма необычный характер.

– Внимание, джентльмены, – произнес председатель.

И он начал медленно раздавать карты справа налево, дожидаясь, пока каждый из членов клуба покажет, что ему выпало. Почти все переворачивали карту не сразу, и иногда было заметно, как тряслись пальцы игрока, когда он тянулся к роковому листку картона. По мере того как очередь приближалась к принцу, росло и его волнение. Однако нельзя сказать, что ему было неведомо чувство азарта, и он почти с удивлением поймал себя на том, что происходящее приятно щекочет ему нервы. Ему выпала трефовая девятка. Джеральдину попалась тройка пик. Червовая дама легла перед мистером Мальтусом, который не удержался и вскрикнул от облегчения. Молодой человек, который разносил пирожные, почти сразу после этого перевернул трефового туза да так и застыл от ужаса с картой в руке. Ведь он пришел сюда не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы быть убитым. Принц, преисполнившись искреннего сочувствия к его положению, даже на время забыл об опасности, которая все еще висела над ним и его другом.

После второй раздачи карта смерти по-прежнему не появилась. Игроки затаили дыхание. Были слышны лишь судорожные вздохи. Принцу снова выпала трефа, Джеральдин получил бубну, но, когда мистер Мальтус перевернул свою карту, жуткий звук, чем-то напоминающий треск, исторгся из его горла, и он поднялся и снова сел без всякого намека на паралич. Это был пиковый туз. Погоня за страхом все-таки сгубила почетного члена.

Почти в ту же секунду все разом заговорили, игроки расслабились, начали вставать из-за стола и парами или по трое уходить в курительную. Председатель потянулся и зевнул, как человек, закончивший работу. Но мистер Мальтус остался неподвижно сидеть, уперев локти в стол и обхватив голову руками, – он был совершенно раздавлен.

Принц и Джеральдин вышли из клуба, не задерживаясь ни на секунду. На прохладном ночном воздухе ужас того, свидетелями чего им довелось стать, усилился.

– Как тяжело, – сокрушенно посетовал принц, – быть связанным клятвой в таком деле! Позволять этой ярмарке смерти продолжать безнаказанно приносить доходы! Если бы только я мог нарушить данное мною слово!

– Это невозможно для вашего высочества, – твердо произнес Джеральдин. – Ведь ваша честь – это честь Богемии. Но я осмелюсь нарушить свое! И я уверен, что поступлю правильно.

– Джеральдин, – сказал принц, – если в одном из наших приключений пострадает ваша честь, я не только не прощу вас, но (и я думаю, что для вас это гораздо важнее) никогда не прощу себя!

– Приказание вашего высочества – закон, – ответил полковник. – Давайте покинем это проклятое место!

– Да! – сказал принц. – Остановите же кеб, наконец! Может быть, сон избавит меня от воспоминаний об этой мерзости.

Однако следует отметить, что, прежде чем покинуть страшный тупик, принц внимательно прочитал его название.

На следующее утро, как только принц открыл глаза, полковник Джеральдин явился к нему со свежей газетой, в которой был очерчен следующий параграф:

«ПЕЧАЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Сегодня рано утром примерно в два часа мистер Бартоломью Мальтус, проживавший по адресу Уэстборн-Грув Чепстоу-плейс, 16, возвращаясь домой после дружеской вечеринки, упал с тротуара на Трафальгарской площади и разбил себе череп, а также сломал ногу и руку. Смерть наступила незамедлительно. Этот несчастный случай произошел, когда мистер Мальтус в сопровождении друга дожидался кеба. Поскольку мистер Мальтус страдал параличом, предполагается, что причиной его падения стал очередной приступ болезни. Потерпевший был широко известен в самых почтенных кругах, и его гибель вызовет глубокую скорбь».

– Не сомневаюсь, что душа этого паралитика отлетела прямиком в ад, – мрачно заметил Джеральдин.

Не произнеся ни слова, принц закрыл лицо руками.

– Я почти даже рад, – продолжил полковник, – что он умер. Но когда я думаю о молодом человеке с пирожными, признаюсь, мое сердце обливается кровью.

– Джеральдин, – промолвил принц, отняв от лица руки. – Этот несчастный парень еще только вчера был так же невинен, как вы и я, а сегодня утром на его душе уже лежит кровавая печать убийства. Когда я думаю о председателе, мое сердце наполняется отвращением. Не знаю, каким способом, но, клянусь Всевышним, я добьюсь того, чтобы этот негодяй оказался в моей власти. Однако какой случай! Какой поучительной оказалась эта игра в карты!

– Случай, – добавил полковник, – который никогда не должен повториться.

Принц не отвечал так долго, что Джеральдин встревожился.

– Вы же не собираетесь туда возвращаться, – осторожно произнес он. – Вы и так уже увидели слишком много ужаса, довольно с вас мук. Учитывая ваше высочайшее положение и связанные с ним обязательства, вы просто не имеете права снова подвергать себя такой опасности.

– Все правильно, полковник, – отвечал принц Флоризель. – И у меня вовсе не вызывают восторга собственные порывы. Но, увы! В одеяниях даже самого великого из владык скрывается всего лишь человек. Никогда еще я не ощущал собственную слабость так, как сейчас, Джеральдин, но это сильнее меня. Могу ли я заставить себя выбросить из сердца несчастного юношу, который всего несколько часов назад ужинал с нами? Могу ли я позволить председателю продолжать заниматься его гнусным делом? Могу ли я, начав приключение столь захватывающее, не пройти его до конца? Нет, Джеральдин, вы просите у принца больше, чем по силам простому человеку. Сегодня мы снова сядем за стол в Клубе самоубийц.

Полковник Джеральдин бросился на колени.

– Если вашему высочеству нужна моя жизнь, – взмолился он, – она ваша! Я готов отдать ее вам, не раздумывая. Но умоляю вас – умоляю! – не просите, чтобы я поддерживал вас в столь опасном предприятии!

– Полковник Джеральдин, – отвечал принц с несколько надменным видом, – ваша жизнь не принадлежит никому, кроме вас. Я ждал всего лишь подчинения, но, если оно нежеланно, я перестану его ждать. Добавлю лишь одно слово: ваше упорство в этом деле исчерпало мое терпение.

Шталмейстер поднялся на ноги.

– Ваше высочество, – сказал он, – вы позволите мне сегодня не сопровождать вас? Я, как человек, пользующийся уважением, не могу позволить себе второй раз показаться в этом притоне смерти, пока не улажу своих дел. Ваше высочество больше не встретит противления от преданнейшего и благодарнейшего из слуг.

– Мой дорогой Джеральдин, – ответствовал принц Флоризель, – мне всегда неприятно, когда вы заставляете меня вспоминать о моем положении. Располагайте своим временем так, как вам заблагорассудится, только будьте здесь до одиннадцати в том же гриме.

На этот раз в клубе было не так людно, и, когда прибыли Джеральдин с принцем, в курительной они увидели не больше полудюжины гостей. Его высочество отвел председателя в сторонку и сердечно поздравил его с кончиной мистера Мальтуса.

– Мне нравится видеть людей, которые любят свое дело и знают в нем толк. Вы, вне всякого сомнения, относитесь к их числу. Хоть занятие ваше, так сказать, весьма щепетильного свойства, вы достаточно хорошо подготовлены, чтобы справляться с ним так успешно, не выставляя при этом себя.

Председатель был очень тронут, услышав подобные слова от человека настолько благородной внешности и изысканных манер, как принц. Он даже почти смутился.

– Бедный Мальти, – вздохнул он. – Я даже не представляю себе клуба без него. Большинство моих завсегдатаев – мальчишки. Начитавшиеся поэзии романтичные юнцы, разговаривать с которыми мне неинтересно. Не то чтобы Мальти сам был начисто лишен романтики, но его чувства были мне понятны.

– Сочувствую вашей утрате, – участливо промолвил принц. – Конечно же, мистера Мальтуса вам будет очень не хватать. Он показался мне личностью весьма своеобразного склада.

Молодой человек, раздававший пирожные, тоже присутствовал, но он стоял молча и явно был угнетен. Его новые друзья тщетно пытались втянуть его в разговор.

– Как же я жалею о том, – воскликнул он, – что привел вас в это проклятое место! Уходите отсюда, пока еще руки ваши чисты. Если бы вы слышали, как завопил этот старик, падая на мостовую… Звук, с которым ломались его кости… Пожелайте мне – если вы еще можете испытывать жалость к такому падшему существу, как я, – пожелайте, чтобы сегодня мне выпал туз пик!

В течение вечера в клуб пришло еще несколько человек, и все равно за стол село не больше чертовой дюжины игроков. Принц снова ощутил определенное возбуждение от страха, но он был необычайно удивлен, увидев, что Джеральдин держится намного спокойнее и увереннее, чем накануне.

«Просто поразительно, – размышлял принц, – как может повлиять на молодого человека составление завещания».

– Внимание, джентльмены, – произнес председатель и начал сдавать карты.

Было сделано три раздачи, а роковые тузы все не показывались. Напряжение достигло неимоверного накала, когда он приступил к очередной, четвертой раздаче. Карт в руках председателя оставалось ровно столько, сколько игроков сидело за столом. Принц, сидевший вторым по левую руку председателя, при том порядке раздачи, который был принят в клубе (справа налево), должен был получить предпоследнюю карту. Третий игрок перевернул черного туза – это был туз треф. Следующий за ним получил бубну, следующий – черву и так далее, но пиковый туз все еще оставался в руках сдающего. Наконец очередь дошла до Джеральдина, сидевшего слева от принца. Он перевернул свою карту. Это был туз, но туз червей.

Когда принц Флоризель увидел перед собой на столе свою будущность, сердце его остановилось. Он был отважным человеком, но по лицу его градом катился пот. У него было ровно пятьдесят шансов из ста на то, что он обречен. Принц перевернул карту, и это оказался туз пик. Гулкий ропот наполнил его голову, стол поплыл у него перед глазами. Он услышал, как сидящий справа от него игрок разразился не то радостным, не то разочарованным смехом, увидел, как торопливо расходятся игроки, но в ту секунду у него были совсем другие мысли. Он понял, каким непростительно глупым, даже преступным было его поведение. Совершенно здоровый, в расцвете лет, наследник трона, он проиграл свое будущее, а вместе с ним и будущее мужественной и преданной ему державы.

– Боже, – вскричал он. – Боже, прости меня!

И вместе с этим криком смятение чувств оставило его, и почти сразу к нему вернулось самообладание.

К его удивлению, Джеральдина рядом с ним не оказалось. В карточной комнате не было никого, кроме его будущего убийцы, слушавшего указания председателя, и молодого человека, раздававшего пирожные, который скользнул к принцу и зашептал ему на ухо:

– Я бы отдал миллион (если бы он у меня был) за то, чтобы оказаться на вашем месте.

Когда молодой человек ушел, его высочество не смог удержаться от мысли, что готов был уступить эту возможность и за гораздо меньшую сумму.

Наконец негромкое совещание закончилось, человек, которому выпал трефовый туз, с многозначительным видом вышел из комнаты, а председатель подошел к несчастному принцу и с улыбкой протянул руку.

– Было приятно познакомиться с вами, сэр, – сказал он. – Рад, что смог оказать вам эту незначительную услугу. По крайней мере, на задержку вы не можете жаловаться. Надо же, на вторую ночь!.. Вот так везение!

Принц попытался произнести что-то в ответ, но в горле его пересохло, а язык точно одеревенел.

– У вас слегка закружилась голова? – участливо поинтересовался председатель. – Ну, это почти со всеми происходит. Не хотите немного бренди?

Принц молча выразил согласие, и тот мигом плеснул коричневатой жидкости в бокал.

– Несчастный старина Мальти! – воскликнул председатель, когда принц влил в себя содержимое бокала. – Он выпивал почти пинту, но даже это ему не помогало.

– Я более восприимчив к лечению, – сказал принц, заметно оживившись. – Как видите, я пришел в себя. Итак, что мне теперь нужно делать?

– Вы пойдете по Странду по направлению к Сити по левой стороне, пока не встретите джентльмена, который только что покинул комнату. Он передаст вам остальные инструкции. Будьте любезны выполнить их в точности, поскольку сегодня вечером он наделен полномочиями представлять клуб. Ну а теперь, – добавил председатель, – приятной прогулки.

Флоризель довольно нескладно ответил на пожелание и попрощался. Он прошел через курительную комнату, где почти все, кто сидел за игровым столом, все еще поглощали шампанское, часть которого он сам перед началом игры заказал и оплатил. Неожиданно принц заметил, что в душе проклинает этих людей. В прихожей он надел шляпу и пальто, потом выбрал свой зонтик из стоявших в углу. Привычность этих действий и мысль о том, что он совершает их в последний раз, отчего-то заставила его рассмеяться. Смех этот самому Флоризелю показался неестественным и неприятным. Он вдруг почувствовал нежелание выходить из прихожей и повернулся к окну. Вид фонарей и уличной тьмы привел его в себя.

«Успокойся, – приказал он себе. – Будь мужчиной и выходи».

На самом выходе из тупика трое мужчин навалились на принца Флоризеля и бесцеремонно затолкнули его в экипаж, который в ту же секунду рванулся с места. В салоне сидел человек.

– Надеюсь, ваше высочество простит мое рвение? – произнес хорошо знакомый голос.

Вскричав от облегчения, принц бросился на шею полковника.

– Господи, как же мне благодарить вас? – воскликнул он. – Но как вам удалось это организовать?

Несмотря на то что принц собирался решительно и достойно встретить свой удел, он был необыкновенно рад поддаться дружескому насилию и снова вернуться к жизни и надежде.

– Если ваше высочество в будущем воздержится от таких рискованных затей, – ответил полковник, – это будет для меня лучшей благодарностью. Что же касается вашего второго вопроса, все очень просто. Сегодня днем я связался с одним известным сыщиком. За соблюдение тайны я ему заплатил. В деле участвовали только ваши собственные слуги. Клуб на Бокс-корт был окружен уже с вечера, и этот экипаж (тоже из ваших личных) около часа дожидался вашего выхода.

– А то жалкое существо, которое должно было лишить меня жизни? Что с ним? – осведомился принц.

– Его скрутили, как только он вышел из клуба, – ответил полковник. – Сейчас он дожидается вашего приговора во дворце, где вскоре к нему присоединятся его сообщники.

– Джеральдин, – молвил принц. – Вы спасли меня, нарушив мои строжайшие указания, и поступили правильно. Я обязан вам не только жизнью. Вы преподали мне хороший урок, и я буду считать себя недостойным занимаемого мной положения, если не выражу благодарность своему учителю. Выберите сами, в какой форме мне это сделать.

Какое-то время никто не говорил. Экипаж продолжал мчаться по улицам, а двое мужчин думали каждый о своем. Первым нарушил молчание полковник Джеральдин.

– Ваше высочество, – сказал он, – в вашем распоряжении к этому времени уже находится большое число арестованных. И по крайней мере один из них требует справедливой кары. Данная нами клятва запрещает нам обращаться к официальным представителям закона, и осторожность высшего порядка не позволит этого сделать, если бы даже обещание было нарушено. Могу ли я поинтересоваться, как ваше высочество намерено поступить?

– Решено, – ответил Флоризель. – Председатель должен пасть на дуэли. Остается только выбрать ему противника.

– Мне было позволено самому назначить себе награду, – сказал полковник. – Не позволит ли мне ваше высочество просить назначить на это задание моего брата? Это почетная миссия, но я смею уверить ваше высочество, что парень оправдает возложенное на него доверие.

– Вы просите меня о неслыханном снисхождении, – сказал принц, – но я обещал вам ни в чем не отказывать.

Полковник горячо поцеловал его руку, и в тот же миг карета въехала в арку роскошной резиденции принца.

Спустя час Флоризель, в официальном костюме, при всех орденах Богемии, принял у себя членов Клуба самоубийц.

– Несчастные глупцы, – молвил он. – Те из вас, кого заставила ступить на эту порочную тропу нужда, получат работу и оклад. Те, кого мучает чувство вины, должны обратиться к властителю более могущественному и щедрому, чем я. Мне жаль всех вас намного больше, чем вы можете представить. Завтра каждый из вас расскажет мне о себе, и чем откровеннее будут ваши ответы на мои вопросы, тем проще мне будет избавить вас от ваших невзгод. А что касается вас, – добавил он, поворачиваясь к председателю. – С моей стороны было бы бестактно навязывать вам какую бы то ни было помощь. Но вместо этого я могу предложить вам развлечение. Вот, – он положил руку на плечо младшего брата полковника Джеральдина, – мой офицер, который желает отправиться в небольшое путешествие по Европе, и я прошу вас, в качестве одолжения, сопроводить его в поездке. Вы хорошо стреляете из пистолета? – продолжил он изменившимся голосом. – Я спрашиваю, потому что это умение вам может пригодиться. Когда двое мужчин путешествуют вместе, лучше ко всему быть готовым. Позвольте добавить, что, если случится так, что вы по дороге случайно потеряете юного мистера Джеральдина, я всегда найду человека, который заменит его. И хочу предупредить вас, господин председатель, что у меня очень длинные руки.

Этими произнесенными самым суровым тоном словами принц закончил свое обращение. На следующее утро члены клуба были облагодетельствованы щедрой рукой принца, а председатель отправился в путешествие под присмотром мистера Джеральдина, а также пары сноровистых и преданных придворных слуг. Мало того, верные агенты принца заняли дом в тупичке Бокс-корт, и отныне все письма, приходившие в Клуб самоубийц, и все его посетители наравне с управляющими проверялись лично самим Флоризелем.

На этом, говорит мой арабский рассказчик, заканчивается история молодого человека с пирожными, который сейчас живет, не зная нужды, на Вигмор-стрит неподалеку от Кэвендиш-сквер. Номер его дома я по понятным причинам не назову. Те, кому интересно узнать продолжение приключений принца Флоризеля и председателя Клуба самоубийц, могут прочитать «РАССКАЗ О ДОКТОРЕ И ДОРОЖНОМ СУНДУКЕ».

Рассказ о докторе и дорожном сундуке

Молодой американец мистер Сайлас Кью Скэддемор был простодушен и совершенно незлобив, что делало ему тем больше чести, что родом он был из Новой Англии, той части Нового Света, которая славилась отнюдь не этими качествами. Обладая довольно крупным состоянием, он, тем не менее, записывал все свои расходы в карманную записную книжку, а Париж предпочитал познавать из окна своего номера с высоты седьмого этажа недорогой гостиницы, расположенной в Латинском квартале. Бережливость его во многом объяснялась привычкой, а добродетели, столь ценимые его товарищами, были следствием неуверенности в себе и молодости.

По соседству с ним жила леди, привлекшая его внимание своей красотой и элегантностью туалетов. Когда мистер Скэддемор первый раз увидел свою соседку, он принял ее за какую-нибудь графиню. Со временем он узнал, что известна она была под именем мадам Зефирин, и, каким бы ни было ее положение в жизни, к дворянскому сословию оно не имело никакого отношения. Мадам Зефирин, быть может, в надежде очаровать юного американца, встречаясь с ним на лестнице, каждый раз замедляла шаг, вежливо кивала и произносила два-три слова приветствия, неизменно сопровождавшиеся проникновенным взглядом черных глаз, после чего исчезала в шуршании шелка, приоткрыв напоследок изящную стопу и лодыжку. Однако сии авансы не только не подталкивали мистера Скэддемора к каким-либо решительным действиям, но даже, напротив, ввергали его в глубины уныния и застенчивости. Она несколько раз наведывалась к нему за огнем или для того, чтобы извиниться за вымышленные шалости своего пуделя, но в присутствии существа столь возвышенного рот его утрачивал способность открываться, все известные ему французские слова в один миг вылетали у него из головы, и он мог только стоять и, не сводя с нее глаз, мямлить что-то невразумительное до тех пор, пока она не уходила. Эфемерность их отношений никоим образом не мешала ему выставлять себя в самом выгодном и даже неожиданном свете, когда он оставался в безопасной мужской компании.

Комнату с другой стороны (а в гостинице на каждом этаже было всего три номера) занимал пожилой доктор – англичанин, пользовавшийся довольно сомнительной репутацией. Доктору Ноэлю – именно так его звали – некогда пришлось покинуть Лондон, где он имел весьма солидную и постоянно растущую практику. Поговаривали, что инициатором этой смены декораций выступила лондонская полиция. По крайней мере, теперь жизнь этого господина, в свое время занимавшего достаточно высокое положение в обществе, была очень простой и одинокой. Большую часть своего времени он посвящал изучению наук. Мистер Скэддемор познакомился с ним, и эту пару можно было частенько видеть в ресторане напротив гостиницы за скромным обедом.

За Сайласом Кью Скэддемором водились кое-какие грешки, и скромность его не мешала им проявляться в самых разных, порой весьма сомнительных формах. Главным из них было любопытство. Он собирал все сплетни и пересуды; его интерес к жизни, в особенности к тем ее сторонам, в которых он не имел собственного опыта, граничил со страстью. Разговор с ним порой напоминал допрос, и расспросы его были столь же настойчивы, сколь и бестактны. Несколько раз видели, как он, относя по чьей-то просьбе письмо на почту, взвешивал его на ладони, крутил туда-сюда и внимательнейшим образом изучал адрес, а когда ему случилось заметить трещину в стене между его номером и комнатой мадам Зефирин, он, вместо того чтобы заделать прореху, увеличил ее и придал ей более удобную форму, чтобы иметь возможность подсматривать за соседкой.

Однажды, в конце марта, поддавшись очередному приступу любопытства, он расширил дыру еще больше, чтобы видеть другой угол комнаты. В тот вечер, когда Сайлас, как обычно, припал к отверстию, чтобы понаблюдать за передвижениями мадам Зефирин, он, к величайшему изумлению, увидел, что оно чем-то перекрыто с другой стороны, и пришел в еще большее смятение, когда преграда неожиданно была отдернута и до его слуха донеслось сдавленное хихиканье. Наверняка в соседней комнате отвалился какой-нибудь кусок штукатурки, выдав ее обитательнице расположение тайного смотрового отверстия, и та решила отплатить ему той же монетой. Мистер Скэддемор пришел в сильнейшее раздражение. Он немилосердно осудил поступок мадам Зефирин, даже в чем-то обвинил себя, но, обнаружив на следующий день, что соседка его не предприняла ничего, чтобы лишить его излюбленного времяпрепровождения, он воспользовался ее беспечностью и продолжил наблюдение.

На следующий день к мадам Зефирин зашел какой-то высокий развязный мужчина лет пятидесяти или больше, которого Сайлас раньше не видел. Твидовый костюм и цветная рубашка не меньше, чем косматые бакенбарды, выдавали в нем англичанина. Тускло-серые глаза британца удивили Сайласа своей холодностью. Во время всего разговора, который велся шепотом, его губы не знали покоя: они вытягивались в трубочку, крутились или складывались то в одну сторону, то в другую. Несколько раз юному уроженцу Новой Англии даже показалось, что незнакомец показывает ими в сторону его комнаты; и все же, как он ни прислушивался, как ни напрягал внимание, единственным, что ему удалось расслышать наверняка, было следующее замечание, произнесенное англичанином чуть более громким голосом, как будто в ответ на какое-то несогласие или отказ:

– Я его вкус уже до тонкостей изучил. Повторяю вам еще раз, вы – единственная, кто мне подходит.

В ответ мадам Зефирин отрешенно взмахнула рукой, сопроводив этот жест вздохом, обозначающим покорность грубой власти.

В тот же вечер обзор был перекрыт: с другой стороны к отверстию подтащили шкаф, и, пока Сайлас сожалел об этом несчастье, которое он приписывал досадному вмешательству англичанина, консьерж принес ему письмо, написанное женским почерком. Анонимное послание было на свободном французском языке, не стесненном слишком строгой приверженностью правилам орфографии, и в нем юного американца в недвусмысленной форме приглашали на свидание в «Бал-Булье» в одиннадцать часов вечера.

В душе его началась долгая битва между любопытством и робостью. Порой он был сама добродетель, порой вспыхивал и терял голову, и закончилось это тем, что задолго до десяти часов мистер Сайлас Кью Скэддемор в безукоризненном костюме появился у дверей «Бала-Булье» и заплатил за вход с не лишенным приятности чувством лихой бесшабашности.

По случаю Масленицы в зале царило шумное столпотворение. Яркие огни и большое количество людей привели нашего искателя приключений в сильное замешательство, а потом точно опьянили его, преисполнив совершенно несвойственным ему мужеством. Он почувствовал, что готов встретиться лицом к лицу хоть с самим чертом и вошел в танцевальный зал разнузданной походкой бывалого светского льва. Прохаживаясь подобным образом среди отдыхающих, он заприметил мадам Зефирин с давешним англичанином, которые о чем-то переговаривались за одной из колонн. Желание подслушать их разговор тут же по-кошачьи незаметно вкралось в его сердце, и он стал осторожно подходить к паре со спины все ближе и ближе, пока ему не стало слышно, о чем они говорят.

– Это он, – произнес англичанин. – Вон там. С длинными светлыми волосами. Что-то говорит девушке в зеленом платье.

Сайлас без труда опознал молодого человека невысокого роста с очень красивыми чертами лица, о котором шла речь.

– Хорошо, – сказала мадам Зефирин. – Я постараюсь. Но помните, это такое дело, что даже у лучших из нас может ничего не получиться.

Ее компаньон нетерпеливо хмыкнул.

– Я отвечаю за результат. Не зря же я из тридцати выбрал именно вас. Ну, ступайте. Только за принцем не забывайте присматривать. Черт его надоумил именно сегодня явиться! Можно подумать, в Париже других балов нету! Надо ж было ему выбрать именно это сборище студентов и приказчиков. Смотрите, как он сидит, а? Ну прямо император на троне, а не какой-то принц на отдыхе!

И снова Сайласу повезло. Ему удалось увидеть человека довольно плотного сложения, с необычайно красивым лицом и статной осанкой, сидевшего за одним столиком с другим красивым молодым человеком, который обращался к нему с бросающимся в глаза почтением. Душа молодого республиканца не смогла устоять перед очарованием слова «принц», да и вид человека, этим титулом названного, произвел свое обычное обворожительное воздействие. Оставив мадам Зефирин с ее англичанином, он прошел через весь зал и остановился недалеко от столика, который удостоили выбором принц и его наперсник.

– Говорю вам, Джеральдин, – говорил первый из них, – это совершенное безумие. Вы сами, напомню я вам, выбрали своего брата для этого небезопасного предприятия, поэтому на вас ложится ответственность за его поведение. Он согласился задержаться на столько дней в Париже, и одно это, принимая во внимание личность человека, с которым ему приходится иметь дело, уже говорит о его неосторожности. А теперь, за двое суток до отъезда, когда до решающего испытания остаются считанные дни, я спрашиваю вас, разве в таком месте ему нужно проводить время? Он должен не выходить из тира, хорошо спать и совершать пешие прогулки. Он должен придерживаться строгой диеты, не пить белых вин и бренди. Ему кажется, что это игры? Все это чрезвычайно серьезно и смертельно опасно, Джеральдин.

– Я слишком хорошо знаю парня, чтобы вмешиваться, – ответил полковник Джеральдин. – И достаточно хорошо, чтобы не волноваться. Он намного внимательнее, чем вы думаете, и у него железный характер. Если бы речь шла о женщине, я бы так не говорил, но, поручая ему и двум слугам председателя, я не колебался ни секунды.

– Рад это слышать, – сказал принц, – и все же на душе у меня неспокойно. Мои слуги – опытные шпионы, но этому злодею уже трижды удалось ускользать от них и несколько часов провести одному ему известно где. Наверняка он не потратил это время впустую. Какие-нибудь дилетанты могли и случайно потерять его, но, если Рудольф и Джером сбились со следа, это было сделано целенаправленно, и способным на это мог быть лишь человек, наделенный острым умом и исключительной сноровкой.

– Полагаю, мне будет позволено самому решить этот вопрос с братом? – с оттенком обиды в голосе произнес Джеральдин.

– Считайте, что получили мое разрешение, полковник Джеральдин, – ответил принц Флоризель. – Но это означает, что вы должны еще внимательнее прислушиваться к моим советам. Впрочем, хватит об этом. А смотрите, вон та девица в желтом неплохо танцует.

После этого разговор свернул на обычные для парижского бала темы.

Тут Сайлас вспомнил, где находится и что уже близок тот час, когда ему надлежало быть в назначенном месте. Однако чем больше он об этом думал, тем меньше ему этого хотелось, и, поскольку в этот миг его подхватила толпа и начала относить в сторону двери, он поддался общему движению и не стал противиться. Движением людской массы его занесло в угол под галерею, где обостренный слух его сразу уловил голос мадам Зефирин. Она разговаривала по-французски с молодым блондином, на которого полчаса назад указывал странный англичанин.

– Я рискую своим добрым именем, – произнесла она, – иначе не стала бы говорить о каких-то условиях, кроме тех, которые диктует мое сердце. Но вам достаточно будет лишь сказать это швейцару, и он без лишних расспросов вас тут же пропустит.

– Но к чему все эти разговоры о каком-то долге? – возразил ее компаньон.

– Боже! – промолвила она. – Неужели вы полагаете, что я еще не знаю, как вести себя в собственной гостинице?

И она прошла дальше, нежно опираясь на руку своего спутника.

Это заставило Сайласа вспомнить и о своем свидании.

«Через десять минут, – подумал он, – я, может, тоже буду идти рядом с такой же красивой женщиной, даже еще лучше одетой… Возможно даже, с настоящей леди… Какой-нибудь дворянкой».

Он вспомнил об орфографии приглашения и немного приуныл, но тут в голову ему пришла спасительная мысль: «Письмо могла писать под диктовку ее горничная», – и он снова воспрял духом.

Стрелки часов были уже в нескольких минутах от назначенного часа, сердце его забилось с удвоенной скоростью, и он вдруг подумал, что вовсе не обязан был являться на встречу. Благонравие соединилось с трусостью, и он снова направился к двери, но на этот раз по собственной воле и против движения толпы. Возможно, борьба с людским потоком утомила его либо же он просто находился в том расположении духа, когда преследование какой-то цели дольше нескольких минут вызывает желание обратное изначальному, как бы то ни было, но он в третий раз развернулся и остановился только тогда, когда нашел укромное местечко в нескольких ярдах от назначенного места встречи.

Здесь Сайлас пережил настоящую душевную агонию и, будучи человеком набожным, даже несколько раз в мыслях обращался за помощью к Всевышнему. В конце концов у него вообще не осталось никакого желания с кем-либо встречаться; от побега его удерживал лишь глупый страх того, что его могут посчитать нерешительным или безвольным человеком. Но чувство это было настолько мощным, что взяло верх над всеми остальными его побуждениями и, хоть и не смогло заставить его покинуть свой тайник, все же удержало его от того, чтобы незамедлительно броситься наутек. Впрочем, часы показывали уже десять минут двенадцатого. Юный Скэддемор оживился, осторожно выглянул из-за угла – на условленном месте никого не было. Несомненно, его неизвестная корреспондентка устала ждать и ушла. Сайлас тут же приободрился. Он прибыл на свидание, пусть даже с опозданием, и это снимало с него любые обвинения в трусости, думал он. Вероятно, он стал жертвой розыгрыша и даже поздравил себя с тем, что сумел раскусить и перехитрить своих мистификаторов. Как же легко происходят такие перемены в голове молодого человека!

Вооруженный этими соображениями, Сайлас храбро шагнул из своего укрытия, но не успел пройти и двух шагов, как его под локоть взяла женская рука. Он развернулся и увидел рядом с собой рослую даму весьма внушительных форм, с горделивым лицом, но добрыми глазами.

– А вы, я вижу, настоящий сердцеед, – сказала она, – раз заставляете себя ждать. Но я все равно дождалась бы вас. Если женщина решается первой сделать шаг, она давно уже переступила через мелочную гордость.

Сайлас был ошеломлен размерами и красотой своей корреспондентки и тем, как неожиданно она свалилась на него. Но очень быстро она сумела успокоить его. Леди вела себя очень приветливо и, воркуя вкрадчивым, мягким голоском, добилась от него комплиментов и восторженно захлопала в ответ. В очень короткое время льстивыми речами и обильным возлиянием подогретого бренди она не только сумела убедить молодого человека, что он влюблен, но и заставила его признаться в своей страсти в самых горячих выражениях.

– Увы! – сказала она. – Как ни велико удовольствие, которое доставляют мне ваши слова, в этот миг мне бы стоило скорбеть! До сих пор я страдала в одиночестве, но теперь, бедный мой мальчик, нас будет двое. Я не свободна. И я не решусь предложить вам встречу у меня дома, потому что знаю: за мной установлена ревностная слежка… А впрочем, – добавила она, немного поразмыслив: – Я старше вас, хоть и гораздо слабее. И несмотря на то что я верю в вашу отвагу и решительность, я, зная этот мир чуточку лучше вашего, для нашей обоюдной выгоды должна сама придумать выход… Где вы живете?

Он сказал, что живет в отеле, и назвал улицу и номер дома.

На несколько минут леди задумалась.

– Хорошо! – промолвила она наконец с видом человека, решившегося на смелый поступок. – Обещаете быть послушным и преданным?

Сайлас горячо заверил ее в полнейшей покорности.

– Тогда завтра, – продолжила она с ободряющей улыбкой, – вы должны весь вечер не выходить из своего номера и, если к вам наведается кто-нибудь из друзей, отделайтесь от него как можно скорее под любым предлогом. Двери у вас, наверное, закрывают в десять?

– В одиннадцать, – уточнил Сайлас.

– В четверть двенадцатого, – продолжила леди, – выйдите из дому. Сделайте все, чтобы вам открыли. Умоляйте портье, только ничего ему не рассказывайте, потому что это может все испортить. Потом идите прямиком на угол Люксембургского сада и Бульваров. Там я и буду ждать вас. Надеюсь, вы в точности выполните мои указания и помните, что, нарушив хоть один пункт, вы накличете беду на женщину, которая виновата лишь в том, что увидела и полюбила вас.

– Я не совсем понимаю, для чего нужны такие предосторожности, – сказал Сайлас.

– А вы уже разговариваете со мной так, будто я принадлежу вам, – игриво воскликнула она и слегка ударила его веером по руке. – Но терпение, терпение! Всему свое время. Женщины любят, чтобы сначала подчинялись им, хотя потом находят удовольствие в подчинении мужчине. Ради всего святого, сделайте так, как я прошу, или я ни за что не отвечаю. А знаете что, – добавила она с озабоченным видом человека, который вдруг подумал о том, какие еще могут возникнуть затруднения, – я начинаю думать, что лучше, наверное, будет, чтобы к вам вовсе никто не приходил. Скажите портье, чтобы он к вам никого не пропускал, кроме человека, который придет забрать у вас долг. И говорите с ним так, будто побаиваетесь прихода этого должника, – так он вам скорее поверит.

– Можете поверить, я сумею сделать так, чтобы ко мне никто не пришел, – несколько уязвленно произнес Сайлас.

– Мне бы хотелось, чтобы все было именно так, как говорю я, – довольно холодно ответила она. – Знаю я вас, мужчин. Вы совершенно не думаете о репутации женщины.

Сайлас вспыхнул и немного повесил голову, потому что уже представлял себе, как будет делиться впечатлениями со знакомыми.

– Но самое главное, – добавил она, – ни в коем случае не разговаривайте с портье, когда будете выходить.

– Но почему? – отозвался он. – Изо всех ваших инструкций эта, по-моему, самая незначительная.

– Вы сначала сомневались и в других моих советах, а сейчас они вам кажутся важными и необходимыми, – ответила она. – Прошу, верьте мне, в этом тоже есть смысл, и со временем вы поймете это. И к тому же, что мне думать о ваших чувствах, если вы отказываете мне даже в таких мелочах уже при первой нашей встрече?

Сайлас со смущенным видом стал бормотать какие-то объяснения и извиняться, но, взглянув на часы, она всплеснула руками и даже слегка вскрикнула.

– Боже! – прервала она его на полуслове. – Уже так поздно? Я не могу терять ни секунды. Увы, мы, бедные женщины, настоящие рабыни! Подумайте, как я рискую ради вас!

И, повторив указания, которые она искусно перемежала ласковыми словами и самыми многообещающими взглядами, леди попрощалась и растворилась в толпе.

Весь следующий день Сайласа распирало от ощущения того, что в его жизни происходит что-то важное. Теперь он уже не сомневался, что его знакомая была какой-нибудь графиней, и, когда настал вечер, он в точности исполнил ее указания и в назначенный час прибыл к обозначенному углу Люксембургского сада. Там никого не было. Он прождал почти полчаса, всматриваясь в лицо каждого, кто проходил мимо или прогуливался поблизости. Он даже сходил к другим углам на Бульваре и обошел весь сад вдоль ограды, но так и не встретил готовой броситься в его объятия прекрасной графини. Наконец он с очень большой неохотой пошел обратно в отель. По дороге ему вспомнились несколько слов из разговора мадам Зефирин и светловолосого молодого человека, которые ему удалось подслушать на балу, отчего им овладело какое-то неопределенное беспокойство.

«Похоже, – подумал он, – нашему портье вообще никто не говорит правду».

Дойдя до отеля, он позвонил, дверь открылась, и к нему вышел портье в ночной рубашке. В руке он нес лампу.

– Он уже ушел? – поинтересовался портье.

– Он? О ком вы? – спросил Сайлас несколько грубовато, потому что был раздосадован своей неудачей.

– Я не видел, чтобы он уходил, – продолжил портье, – но, надеюсь, вы заплатили ему. В нашем отеле мы не приветствуем постояльцев, которые не расплачиваются с долгами.

– Что вы несете? – грубо отозвался Сайлас. – Ничего не понимаю.

– Я о том невысоком молодом человеке со светлыми волосами, который приходил за долгом, – пояснил тот. – О ком же еще я могу говорить, если вы сами велели мне никого, кроме него, к вам не пускать?

– Боже правый, вы что, хотите сказать, что он приходил?

– Я хочу сказать то, что сказал, – насмешливо произнес портье и вдобавок жуликовато ухмыльнулся.

– Да как вы смеете! – рассердился Сайлас, и, чувствуя, что его резкость выглядела довольно смешно, и одновременно ощущая непонятную тревогу на сердце, он развернулся и бросился вверх по лестнице.

– Так вам свет не нужен? – крикнул ему вдогонку портье.

Но тот лишь помчался еще быстрее. Остановился он, только оказавшись на седьмом этаже перед собственной дверью. Тут он на миг задержался, чтобы перевести дыхание. Охваченный самыми худшими предчувствиями, он какое-то время не решался войти.

В конце концов это свершилось, и у Сайласа отлегло от сердца, когда он увидел, что внутри темно и, судя по всему, никого нет. Он глубоко вздохнул. Наконец-то он дома, в безопасности! Первый и последний раз он позволил себе подобную глупость. «Больше такого не произойдет», – твердо решил он. Спички лежали на небольшом столике у кровати, туда он и направился, пробираясь на ощупь. Однако после первого же шага мрачные предчувствия вновь накатили на него, и, когда нога его встретила препятствие, он испытал истинное облегчение, сообразив, что это всего лишь стул. Наконец пальцы его нащупали занавеску. Рядом с окном, которое слабо прорисовывалось в общей темноте, должно было находиться изножье кровати. Теперь ему оставалось лишь, ведя рукой по постели, добраться до искомого столика.

Он опустил руку, но то, на что легли его пальцы, было не просто покрывалом, а покрывалом, под которым прощупывалось нечто очень напоминающее человеческую ногу. Сайлас отдернул руку и на какой-то миг окаменел.

«Это что? – подумал он. – Что это такое?»

Он внимательно прислушался, но не уловил звука человеческого дыхания. Превозмогая себя, он снова протянул дрожащие пальцы к тому месту, к которому только что прикоснулся. На этот раз он не окаменел, а отскочил назад на пол-ярда и задрожал всем телом от ужаса. В его кровати что-то лежало. Что это было, он не знал, но там точно что-то было!

Прошло несколько секунд, прежде чем он снова смог пошевелиться. Потом, ни к чему не прикасаясь и прислушиваясь лишь к инстинкту, он шагнул к столику и, стоя спиной к кровати, зажег свечку. Как только загорелся маленький огонек, он медленно повернулся к тому, что больше всего боялся увидеть. Худшие его опасения подтвердились. Покрывало было натянуто на подушку, но под ним явно прорисовывалось лежащее неподвижно человеческое тело. Когда же Сайлас, сделав рывок вперед, откинул покрывало, взору его предстал давешний светлокудрый молодой человек, которого он видел в «Булье». Остекленевшие глаза его были открыты и неподвижны, лицо распухло и почернело, из ноздрей вытекали две тонкие струйки крови.

Сайлас издал долгий дрожащий вопль, выронил свечку и упал на колени рядом с кроватью.

Из долгого оцепенения, в который его ввергла страшная находка, Сайласа вывел продолжительный, но осторожный стук в дверь. Несколько секунд у него ушло на то, чтобы прийти в себя и вспомнить, где он находится. Он хотел броситься к двери, чтобы не дать никому войти, но было поздно. Доктор Ноэль в высоком ночном колпаке, с лампой в руках, которая выхватывала из тьмы его вытянутое бледное лицо, наклонив набок голову и присматриваясь, как какая-то гигантская птица, медленно приоткрыл дверь, ступая бочком, вошел и остановился посередине комнаты.

– Простите меня за вторжение, – сказал доктор, – но я услышал крик и подумал, что с вами что-то случилось.

Щеки Сайласа пылали, сердце бешено колотилось, он встал между доктором и кроватью, не в силах произнести ни слова в ответ.

– В комнате у вас темно, – продолжил доктор, – но вы еще не собирались ложиться. Не пытайтесь меня обмануть. Я доверяю своим глазам, и по вашему лицу видно, что вам сейчас просто необходимо общество друга или медика. Кем же мне выступить?.. Дайте-ка я измерю ваш пульс, часто это самый точный показатель состояния сердца.

Он шагнул к Сайласу, который невольно попятился, и попытался поймать его запястье, но тут нервы юного американца не выдержали, и он, неестественно дернувшись, уклонился от руки доктора, бухнулся на пол и стал рыдать.

Как только доктор увидел лежащее на кровати бездыханное тело, лицо его омрачилось. Он сразу же вернулся к двери, которую оставил открытой, захлопнул ее и запер на два поворота замка.

– Встаньте! – воскликнул он твердым голосом, обращаясь к Сайласу. – Сейчас не время лить слезы. Что вы наделали? Как это тело попало в вашу комнату? Говорите со мной откровенно, кто знает, быть может, я смогу помочь вам. Вы подумали, что я могу вас погубить? Думаете, эта мертвая плоть на вашей кровати может поколебать мое расположение к вам? Доверчивый юноша, неужели вы полагаете, что ужас, с которым слепое и несправедливое правосудие взирает на убийство, может хоть немного изменить отношение к вам тех, кто вас любит? Да если мой сердечный друг будет возвращаться ко мне, даже бредя по колено в крови, моя любовь не станет меньше ни на йоту! Подымитесь! – приказал он. – Добро и зло – это химера. В жизни все решает рок, и, что бы с вами ни происходило, знайте, рядом с вами всегда есть тот, кто не оставит вас в трудную минуту.

Ободренный этими увещеваниями, Сайлас взял себя в руки и прерывающимся голосом, при помощи наводящих вопросов доктора, наконец сообщил ему факты. Не упомянул он лишь разговора принца с Джеральдином, потому что ничего в нем не понял и посчитал, что он не имеет никакого отношения к его несчастью.

– Увы! – воскликнул доктор Ноэль. – Либо я ничего не понимаю, либо вы угодили в лапы самого опасного человека во всей Европе. Бедный мальчик, вы не представляете, какую хитроумную ловушку устроили вам. К какой смертельной опасности привело вас ваше простодушие! Вы можете описать этого человека, – сказал он, – этого англичанина, которого вы дважды видели и который, как я полагаю, стоит за этой хитроумной затеей? Какой он? Молодой или старый? Высокий или низкий?

Однако Сайлас при всем своем любопытстве не был наблюдательным человеком и смог дать лишь самое общее описание, по которому опознать кого-либо было решительно невозможно.

– Будь моя воля, я бы наблюдательность ввел как специальный предмет во всех школах, – не скрывая раздражения, воскликнул доктор. – Какой смысл иметь глаза и язык, если человек не может рассмотреть и описать своего врага? Я знаю все банды в Европе. И если бы узнал его, возможно, нашел бы способ вас защитить. В будущем, мой друг, попытайтесь развить в себе это чувство. Оно может вам здорово пригодиться.

– В будущем! – повторил Сайлас. – Какое может быть будущее, если меня ждет виселица!

– Молодость – пора малодушия, – возразил доктор. – В таком возрасте любые неприятности кажутся страшнее, чем они есть на самом деле. Я стар, но, как видите, не отчаиваюсь.

– Разве могу я с таким рассказом явиться в полицию? Кто мне там поверит? – в отчаянии воскликнул Сайлас.

– Разумеется, никто, – ответил ему доктор. – Судя по тому, что я успел понять об этой махинации, в которую вас втянули, ваши дела плохи. В близоруких глазах закона вы преступник – в этом можно не сомневаться. К тому же нам известна только часть преступного замысла. Заговорщики наверняка оставили множество других улик против вас, которые несомненно будут обнаружены полицией во время следствия и укажут именно на вас.

– Значит, я в самом деле пропал! – вскричал Сайлас.

– Я этого не говорил, – ответил доктор. – А не говорил я этого, потому что я – человек осмотрительный и осторожный.

– Но посудите сами! – возразил Сайлас, указывая на мертвое тело. – Эта улика лежит в моей кровати! Ее не объяснишь, от нее не избавишься, на нее даже смотреть нельзя без содрогания!

Доктор удивленно поднял брови.

– Содрогания? Ну нет. Когда машина, называемая человеческим телом, выходит из строя, мне она представляется не более чем хитроумным механизмом, который нужно исследовать при помощи хирургического ножа. Когда кровь охлаждается и застывает, это уже не человеческая кровь. Когда умирает плоть, это уже не та плоть, которую вожделеет любовник или уважает друг. Красота, привлекательность, страх – все исчезает, когда живой дух покидает тело. Приучите себя смотреть на это без содрогания, потому что, если мой план сработает, вам придется несколько дней прожить рядом с тем, что сейчас так страшит вас.

– Ваш план? – изумился Сайлас. – Так у вас есть какой-то план? Расскажите же скорее, доктор, потому что мне не хватит смелости жить дальше с этим.

Ничего не ответив, доктор Ноэль развернулся к кровати и принялся изучать труп.

– Мертв, – бормотал он, осматривая тело. – Как я и думал, карманы пусты. И ярлычок с именем портного срезан с рубашки. Чисто сработано! Они обо всем позаботились. Хорошо, что он не большого роста.

Сайлас прислушивался к его словам с величайшим вниманием. Наконец, покончив с осмотром, доктор сел на стул и с улыбкой обратился к американцу.

– Как только я вошел в вашу комнату, – сказал он, – мои уши и язык были все время заняты, но глаза мои тоже не бездействовали. Я заметил, что у вас вон там, в углу, стоит одна из тех жутких конструкций, которые ваши соотечественники таскают с собой во все уголки света. Короче говоря, дорожный сундук. До сих пор я не понимал выгоды этих сооружений, но потом на меня снизошло озарение. Уж не знаю, то ли они использовались при работорговле, то ли должны были скрывать последствия слишком вольного обращения с охотничьим ножом, но одно я могу сказать точно: такой ящик предназначен для того, чтобы прятать в нем человеческое тело.

– Сейчас не время шутить! – вскричал Сайлас.

– Возможно, я и позволил себе говорить с определенной долей юмора, – ответил доктор, – но смысл моих слов совершенно серьезен. Первое, что мы должны сделать, – это опорожнить сундук.

Не в силах ослушаться властного доктора Ноэля, Сайлас решил отдаться его воле. В считанные секунды содержимое сундука было извлечено и свалено в большую кучу на полу. Потом с кровати в него перенесли тело убитого (Сайлас взял его за ноги, а доктор подхватил под плечи), кое-как сложили его пополам и запихнули в пустой ящик. С трудом им общими усилиями удалось закрыть крышку над столь необычным содержимым, после чего доктор собственноручно закрыл сундук на ключ и обмотал ремнями. Сайлас тем временем разложил сваленные на пол вещи в шкаф и комод.

– Итак, – сказал доктор, – первый шаг на пути к вашему спасению сделан. Завтра, а точнее, уже сегодня вам нужно будет усыпить подозрения портье. Для этого вы заплатите ему все, что должны за комнату. Остальное предоставьте мне. Теперь же давайте пройдем ко мне в комнату, я дам вам безопасное сильнодействующее снотворное – отдых вам сейчас нужнее всего.

Следующий день был самым долгим днем в жизни Сайласа. Ему казалось, что он никогда не закончится. Он отказался от встреч с друзьями и сидел неподвижно в углу, угрюмо уставившись на сундук. Ему аукнулись и его бывшие неосмотрительные поступки: смотровое отверстие снова было открыто и теперь из номера мадам Зефирин следили за ним. В конце концов, не в силах больше терпеть этого, он перегородил отверстие со своей стороны. Укрывшись таким образом от посторонних глаз, остаток времени он провел в слезах раскаяния и молитвах.

Позже вечером в комнату вошел доктор Ноэль с двумя запечатанными неподписанными конвертами в руках, один из которых был туго набит, а второй казался совершенно пустым.

– Сайлас, – сказал доктор, усаживаясь за стол. – Настало время посвятить вас в мой план вашего спасения. Принц Флоризель Богемский провел несколько дней Масленицы в Париже, и завтра рано утром он возвращается в Лондон. Когда-то – это было довольно давно – мне посчастливилось оказать его шталмейстеру полковнику Джеральдину одну услугу, из тех, которые так часты в нашей профессии и которые не забываются ни одной из сторон. Нет нужды объяснять вам суть связавших нас обязательств, достаточно будет просто сказать, что он готов выполнить любую мою просьбу. Итак, вам необходимо попасть в Лондон так, чтобы ваш сундук не был вскрыт. Таможня, таким образом, представляется непреодолимым препятствием. Но! Я подумал о том, что багаж таких значительных персон, как принц, в порядке любезности не подвергается досмотру при пересечении границы. Я обратился к полковнику Джеральдину и получил его согласие. Если завтра до шести часов вы сходите в гостиницу, в которой остановился принц, ваш сундук будет включен в его багаж и вы сами поедете с ним как член его свиты.

– Я, кажется, уже видел и принца, и полковника Джеральдина. Я даже слышал часть их разговора вечером на балу в «Булье».

– Вполне вероятно. Принц любит проводить время в разных обществах, – ответил доктор. – Прибыть в Лондон – ваша главная задача, – продолжил он. – Потом останутся мелочи. В этом толстом конверте, который я не решился подписать, письмо, но в другом указан адрес, по которому вы должны доставить его вместе с сундуком. Там сундук у вас заберут и больше не потревожат.

– Увы! – отозвался Сайлас. – Мне очень хочется довериться вам. Но, посудите сами, возможно ли такое? Вы даете мне надежду, но ответьте, может ли мой несчастный мозг воспринять и постичь столь невероятное решение? Будьте снисходительны, объясните подробнее.

В лице доктора проступило недовольство.

– Мальчик, – ответил он. – Вы не представляете, насколько сложно выполнить вашу просьбу. Но будь по-вашему. Мне это унизительно, но было бы странно, если бы я отказал вам в этом после того, как сообщил уже столь многое. Так знайте же, что, несмотря на то что сейчас я выгляжу совершенно безобидно (эдакий скромный, одинокий, преданный науке ученый), в юности имя мое славилось среди самых дерзких и опасных злодеев Лондона. В обществе меня уважали, с моим мнением считались, но истинная моя власть лежала в самых тайных, самых ужасных преступных кругах. К одному из тех, кто когда-то повиновался мне, я и обращаюсь с просьбой помочь вам. То была шайка связанных страшной клятвой выходцев со всего света, владели эти люди самыми разнообразными злодейскими ремеслами, но промышляли они одним – убийством. Я же, человек, который сейчас разговаривает с вами и кажется таким безобидным, был главарем этой грозной организации.

– Что? – ужаснулся Сайлас. – Убийство? Вы промышляли убийством? И вы думаете, я подам вам руку? Считаете, что я могу принять от вас помощь? Страшный старик, вы хотите воспользоваться моей юностью и моим горем, чтобы превратить меня в подельника?

Доктор горько рассмеялся.

– Вам трудно угодить, мистер Скэддемор, – сказал он. – Впрочем, сами выбирайте, чье общество вам больше по душе – убитого или убийцы. Если совесть ваша настолько деликатна, чтобы не принять мою помощь, скажите лишь слово, и я тотчас оставлю вас. После этого вы будете вольны поступать со своим сундуком и его содержимым, как вам заблагорассудится.

– Признаю, я не прав, – понурив голову, промолвил Сайлас. – Мне бы следовало помнить, как благородно вы поспешили мне на помощь еще до того, как убедились в моей невиновности. Поверьте, я вам искренне благодарен и готов слушать ваши дальнейшие указания.

– Хорошо, – кивнул доктор. – Похоже, вы начинаете кое-что понимать в жизни.

– Хотя, с другой стороны, – вновь взялся за свое уроженец Новой Англии, – если вы признались, что для вас это дело привычное и люди, к которым вы меня отсылаете, являются вашими бывшими сообщниками и друзьями, может быть, вы сами могли бы перевезти сундук и избавить меня от этого отвратительного соседства?

– Нет, вы меня восхищаете! – всплеснул руками доктор. – Если вы думаете, что я еще недостаточно озаботился вашими делами, то поверьте, у меня противоположное мнение. Хотите, принимайте мою помощь в том виде, который я предлагаю, хотите – нет, мне ваша благодарность не нужна, поскольку ваше мнение я ценю даже меньше, чем ваш разум. Настанет время, когда вы – если вам будет суждено дожить до этого дня в добром умственном здравии – посмотрите на все это другими глазами, и тогда вам станет стыдно за свое сегодняшнее поведение.

С этими словами доктор встал, коротко повторил свои указания и вышел из комнаты, не дав Сайласу времени на ответ.

На следующее утро Сайлас прибыл в указанную гостиницу, где был вежливо принят полковником Джеральдином и тут же освобожден от забот о своем сундуке и его жутком содержимом. Путешествие прошло без особых приключений, хотя молодой человек каждый раз чуть не умирал от страха, когда слышал, как матросы и грузчики на вокзале, переговариваясь, жаловались друг другу на то, какой на этот раз тяжелый у принца багаж. Сайлас ехал в вагоне вместе со слугами, потому что принц Флоризель решил путешествовать наедине со своим шталмейстером. Но на борту парохода Сайлас привлек к себе внимание его высочества своим грустным видом, когда стоял и молчаливо взирал на сложенные кучей чемоданы и сундуки, все еще не уверенный в своем будущем.

– Вот юноша, – заметил принц, – у которого есть причина для печали.

– Это, – ответил Джеральдин, – тот самый американец, которому я просил позволить путешествовать с вашей свитой.

– Вы напомнили мне о долге вежливости, – сказал принц Флоризель и, подойдя к Сайласу, в самой снисходительной манере обратился к нему с такими словами: – Я был счастлив удовлетворить просьбу, которую вы передали мне через полковника Джеральдина. Прошу вас помнить, юноша, что в будущем вы в любое время можете обращаться ко мне. Буду рад обязать вас и более серьезной помощью.

И после этого он задал несколько вопросов о политическом положении в Америке, на которые Сайлас отвечал с толком и чувством.

– Вы еще очень молоды, – сказал принц, – но я вижу, что вы очень серьезны для своих лет. Должно быть, вы слишком увлечены вашими учеными занятиями. Хотя, с другой стороны, может быть, я слишком несдержан и касаюсь неприятной для вас темы.

– О, я самый несчастный в мире человек! И у меня есть на то причины, – молвил Сайлас. – Никогда еще невинность не была так грубо попрана злыми происками…

– Не стану вторгаться в ваше доверие, – сказал принц Флоризель. – Но помните, что рекомендация полковника Джеральдина – надежный пропуск и что я не только готов, но и, возможно, больше, чем кто-либо, способен оказать вам ту или иную услугу.

Сайласа простота в общении и дружественный настрой такого большого человека поразили, но вскоре разум его вернулся к мрачным мыслям, ибо даже благосклонность принца к республиканцу не в силах снять заботы с объятой тревогой души.

Наконец поезд прибыл на Чаринг-кросс, где служащие таможни, как обычно, отнеслись к багажу принца с особым почтением. Их ждал роскошный экипаж, на котором Сайласа вместе со слугами доставили в резиденцию принца. Там его нашел полковник Джеральдин, чтобы сказать, как он был рад оказать помощь кому-то из друзей медика, к которому он питал глубочайшее расположение.

– Надеюсь, – добавил он, – ваш фарфор не пострадал. На всем пути были отданы приказания обращаться с вещами принца особенно осторожно.

После этого, велев слугам отдать один из экипажей в распоряжение молодого джентльмена и приказав погрузить его сундук на задок, полковник пожал ему руку и попрощался, сославшись на придворные обязанности.

Когда он ушел, Сайлас сломал печать на конверте с адресом и велел величественному груму везти себя на Бокс-корт, что выходит на Странд. Похоже, место это было знакомо кучеру, потому что он удивился и попросил повторить адрес. На сердце у Сайласа было тревожно, когда он садился в роскошный экипаж и ехал к месту назначения. Въезд в Бокс-корт оказался слишком узким для кареты, это была даже не улица, а скорее проход в ограде между двумя невысокими тумбами. На одной из них сидел человек, который сразу спрыгнул и махнул кучеру, как будто они были знакомы. Грум тем временем открыл дверь и спросил Сайласа, снимать ли сундук и к какому дому его отнести.

– К номеру три, пожалуйста, – сказал Сайлас.

Лакею и человеку, сидевшему на тумбе, несмотря на помощь Сайласа, пришлось попотеть, прежде чем им удалось внести сундук, и еще до того, как этот предмет оказался у двери обозначенного дома, Сайлас с ужасом увидел, что на них смотрят десятка два зевак. И все же, собравшись с мужеством, он постучал в дверь и отдал второй конверт открывшему.

– Его нет дома, – произнес тот. – Но если вы оставите ваше письмо и зайдете завтра утром, я смогу сообщить вам, где и в какое время он сможет принять вас. Желаете оставить сундук здесь? – добавил он.

– С удовольствием! – воскликнул Сайлас, но тут же пожалел о своей торопливости и с не меньшим пылом заявил, что, пожалуй, лучше заберет сундук с собой в гостиницу.

Толпа ответила глумливым смехом на его нерешительность, забросав несчастного молодого человека едкими замечаниями, пока он возвращался к карете. Опозоренный и испуганный, Сайлас стал умолять слуг отвезти его в какую-нибудь сносную и тихую гостиницу поблизости.

Экипаж принца доставил Сайласа в гостиницу «Крейвен» на Крейвен-стрит и незамедлительно уехал, оставив его во власти слуг гостиницы. Как оказалось, единственным свободным номером была комнатушка на четвертом этаже с окном, выходящим во двор. Двое дюжих носильщиков, с огромным трудом и беспрестанно жалуясь, втащили сундук в это прибежище. Незачем и говорить, что Сайлас всю дорогу крутился рядом с ними и на каждом повороте душа его уходила в пятки. «Единственный неверный шаг, – думал он, – и сундук свалится через перила, вывалив на всеобщее обозрение свое роковое содержимое прямо посреди вестибюля».

Добравшись наконец до своей комнаты, он присел на край кровати, чтобы прийти в себя от пережитого потрясения, но не успел даже отдышаться, когда сердце его снова сжалось от страха. На этот раз виной тому стал гостиничный чистильщик обуви, который опустился на колени рядом с сундуком и стал бесцеремонно возиться с его застежками.

– Оставьте! – воскликнул Сайлас. – Мне оттуда ничего не понадобится, пока я буду здесь.

– Зачем тогда было тащить эту домину наверх? – проворчал человек. – Оставили бы в вестибюле. И что только такое тяжеленное можно возить с собой, ума не приложу. Если там ваши денежки, то вы богаче меня.

– Денежки? – вскинулся Сайлас. – Какие еще денежки? Нет у меня никаких денег! И хватит глупости молоть!

– Как скажете, капитан, – подмигнув, ответил чистильщик. – Никто тут не притронется к богатствам вашей светлости. У меня все надежно, как в банке, – добавил он. – Но ящик-то тяжеленный, а я бы не прочь выпить чего-нибудь за здоровье вашей светлости.

Сайлас протянул слуге два наполеондора, извиняясь за то, что платит иностранной валютой, и пояснил, что только что приехал в Англию. Человек, ворча пуще прежнего, перевел презрительный взгляд с монет у себя в руке на сундук, потом обратно и наконец покинул комнату.

Почти уже два дня в сундуке Сайласа лежало мертвое тело, и, как только он остался один, несчастный уроженец Новой Англии самым тщательным образом обнюхал все щели и отверстия. Впрочем, погода стояла прохладная и сундук продолжал хранить свою ужасную тайну.

Он подтянул к сундуку стул, сел и, обхватив голову руками, погрузился в глубочайшие раздумья. Если ему в ближайшее время не удастся избавиться от сундука, нет сомнения, что очень скоро он будет разоблачен. Один в чужом городе, без друзей или помощников, если рекомендация доктора не поможет, его можно считать пропащим человеком. Сердце его защемило, когда он вспомнил о своих грандиозных планах на будущее. Никогда ему теперь не стать героем, не быть делегатом от своего родного города Бангор, что в штате Мэн, не переезжать, как ему когда-то мечталось, из кабинета в кабинет, продвигаясь по служебной лестнице. Можно было распрощаться с надеждой стать всенародно любимым президентом Соединенных Штатов, и его безвкуснейший памятник никогда не будет украшать собой вашингтонский Капитолий. Вот его судьба – быть прикованным к мертвому англичанину, согнутому пополам в сундуке, и теперь ему предстоит либо избавиться от него, либо быть навсегда вычеркнутым из летописей его великой родины.

Я побоюсь передавать те слова, которыми этот молодой человек отзывался о докторе, об убитом, о мадам Зефирин, о гостиничном чистильщике обуви, о слугах принца, – короче говоря, обо всех, кто имел хоть какое-то отношение к его страшной беде.

Вечером, часов в семь, он вышел из своего номера и прокрался вниз, чтобы пообедать. Но гостиничный ресторан своими желтыми стенами вызвал у него отвращение. Ему казалось, что все обедающие взирали на него с подозрением, и мысли его опять вернулись к оставшемуся наверху сундуку. Когда к нему подошел официант, чтобы посоветовать отведать сыр, он уже был до того взвинчен, что буквально подпрыгнул на стуле, разлив на скатерть остатки эля.

Когда он покончил с обедом, официант предложил проводить его в курительную, и, хоть Сайлас предпочел бы поскорее вернуться к своему опасному «сокровищу», у него не хватило смелости отказаться, и его провели вниз, в какой-то черный подвал, освещенный газовыми лампами, который служил (а возможно, и до сих пор служит) курительной комнатой гостиницы «Крейвен».

Двое печального вида мужчин играли на бильярде, прислуживал им тощий маркер, весь в чахоточной испарине. Сперва Сайласу показалось, что, кроме них, в этом мрачном помещении никого не было, но потом, когда он еще раз обвел взглядом помещение, взор его упал на какого-то господина, который курил в дальнем углу, опустив глаза с важным и в то же время смиренным видом. Американец сразу же понял, что уже видел это лицо раньше, и, хоть мужчина теперь был одет по-другому, он узнал в нем того человека, который сидел на каменной тумбе у входа в Бокс-корт и потом помогал тащить сундук из кареты и обратно. Уроженец Новой Англии поступил просто: он развернулся и побежал прочь. Не останавливался он до тех пор, пока не закрылся на ключ и задвижку в своей спальне.

Там он всю ночь, не смыкая глаз, преследуемый самыми жуткими фантазиями, таращился на наполненный мертвой плотью сундук. Предположение чистильщика обуви, что его кофр набит золотом, породило в нем целый рой новых страхов, которые оживали, стоило ему закрыть глаза. Присутствие в курительной переодетого зеваки с Бокс-корт еще раз убедило его, что он стал мишенью каких-то тайных махинаций.

Уже после того, как часы пробили полночь, подстегиваемый тревожными подозрениями, Сайлас приоткрыл дверь своего номера и выглянул в коридор. Единственный газовый рожок освещал проход, но это не помешало ему рассмотреть в его дальнем конце человека в костюме гостиничного слуги, который спал прямо на полу. Сайлас подкрался на цыпочках к мужчине. Слуга лежал на боку, прикрыв лицо правым локтем, чтобы его невозможно было узнать. Когда американец склонился над спящим, тот неожиданно убрал руку и открыл глаза, и Сайлас снова узнал зеваку с Бокс-корт.

– Покойной вам ночи, сэр, – с приятной улыбкой произнес мужчина.

Но потрясенный Сайлас не нашелся что ответить и молча вернулся к себе.

Ближе к утру, совершенно измотанный мрачными помыслами, он забылся сном на стуле, положив голову на крышку сундука. Несмотря на неестественную позу и столь жуткую подушку, сон его был крепким и продолжительным. Разбудил его настойчивый стук в дверь.

Поспешив открыть, он увидел чистильщика обуви.

– Вы тот джентльмен, который вчера приезжал в Бокс-корт? – спросил он.

С дрожью в голосе Сайлас признался, что был там вчера.

– Значит, это вам, – сказал слуга и протянул запечатанный конверт.

Сайлас разорвал конверт и обнаружил внутри короткую записку: «В двенадцать часов».

Он был пунктуален. Несколько рослых слуг внесли сундук в дом, а потом и самого его провели в комнату, где у горящего камина спиной к нему сидел в кресле какой-то человек. Ни топот входящих и выходящих слуг, ни скрип голых половиц под тяжестью сундука, похоже, не привлекли внимания человека в кресле, и скованный страхом Сайлас замер, дожидаясь, пока тот соблаговолит заметить его присутствие.

Прошло, наверное, пять минут, прежде чем человек неторопливо повернулся, явив его взору лик принца Флоризеля.

– Так-то вы, сэр, отблагодарили меня за любезность, – сурово произнес он. – Вы втерлись в доверие к людям высокого положения с единственной целью – избегнуть последствий своих преступлений. Теперь мне совершенно ясна причина вашего замешательства вчера, когда я обратился к вам.

– Поверьте, – вскричал Сайлас, – я виновен лишь в том, что злой рок выбрал жертвой именно меня.

И он с бесхитростным видом, сбивчиво и торопливо пересказал принцу все свои беды.

– Вижу, я ошибся, – молвил его высочество, выслушав историю до конца. – Вы не более чем жертва, и, поскольку моя карающая десница не опустится на вас, можете быть уверены, что она протянется к вам рукой помощи. А теперь, – продолжил он, – к делу. Откройте сундук и покажите, что находится внутри.

Сайлас изменился в лице.

– Я не решусь увидеть это! – воскликнул он.

– Почему же? – ответил принц. – Разве вы не видели этого раньше? От такой сентиментальности нужно избавляться. Больной, которому еще можно помочь, должен взывать к чувствам, но никак не труп, которому нельзя ни помочь, ни навредить, которого нельзя ни любить, ни ненавидеть. Возьмите себя в руки, мистер Скэддемор. – Потом, видя, что Сайлас все еще колеблется, он добавил: – Я не намерен повторять свою просьбу.

Юный американец вздрогнул, словно пробудился ото сна, и, дрожа всем телом от отвращения, начал расстегивать ремни и открывать сундук. Принц в это время стоял рядом, заложив руки за спину, и со сдержанным видом наблюдал за его действиями. Тело мертвеца окоченело, и Сайласу стоило огромных усилий, как физических, так и моральных, разогнуть его, чтобы открыть лицо.

Принц Флоризель, вскрикнув от неприятного изумления, попятился назад.

– Увы! – промолвил он. – Вы даже не догадываетесь, мистер Скэддемор, какой жестокий подарок преподнесли мне. Этот молодой человек из моей свиты, он брат моего верного друга, и он пал от рук безжалостных и коварных людей, выполняя мое поручение. Бедный Джеральдин, – продолжил он, словно обращаясь к самому себе. – Какими словами поведать мне вам о судьбе вашего брата? Как мне искупить вину в ваших глазах и в глазах самого Всевышнего за те самонадеянные интриги, которые привели к этой кровавой насильственной смерти? Ах, Флоризель, Флоризель! Когда же ты научишься смирению простого смертного? Когда перестанешь считать, будто наделен какой-то властью? Власть! – воскликнул тут он. – Есть ли в этом мире человек более бессильный? Мистер Скэддемор, я взираю на этого юношу, которого сам принес в жертву, и понимаю, до чего ничтожное существо – принц.

Сайлас был тронут его горем. Он попытался произнести какие-то слова утешения и вдруг расплакался.

Принц, понимая его состояние, подошел к нему и взял за руку.

– Держитесь, – промолвил он. – Сегодняшняя встреча пошла нам обоим на пользу, но нам обоим еще многому предстоит научиться.

Сайлас молча поблагодарил его преданным взглядом.

– Напишите на этом листе бумаги адрес доктора Ноэля, – продолжил принц, подведя его к столу. – И позвольте дать вам совет: когда в следующий раз окажетесь в Париже, избегайте общества этого опасного человека. На этот раз он действовал исходя из добрых побуждений – в этом нет сомнения. Если бы он был хоть как-то причастен к смерти младшего Джеральдина, он бы никогда не стал посылать его тело настоящему преступнику.

– Настоящему преступнику! – ошеломленно повторил Сайлас.

– Совершенно верно, – ответил принц. – Это письмо, которое, благодаря вмешательству Всемогущего Провидения, столь странным образом попало ко мне в руки, было адресовано самому убийце, пресловутому председателю Клуба самоубийц. Не пытайтесь вникать в эти опасные сферы, довольствуйтесь своим чудесным спасением и покиньте этот дом как можно скорее. У меня есть неотложные дела, и мне нужно позаботиться об этом несчастном прахе, который еще совсем недавно был жизнерадостным и красивым молодым человеком.

Сайлас смиренно и с благодарностью попрощался с принцем Флоризелем, однако не покинул Бокс-корт, пока не увидел, как тот направился в своем роскошном экипаже с визитом к полковнику Хендерсону в полицейское управление. Глядя вслед удаляющейся карете, молодой американец, этот республиканец до мозга костей, почти благоговейно снял шляпу. В тот же вечер он сел на поезд и отправился в обратный путь.

На этом, замечает мой арабский рассказчик, заканчивается «РАССКАЗ О ДОКТОРЕ И ДОРОЖНОМ СУНДУКЕ». Опуская некоторые замечания относительно силы Провидения, чрезвычайно уместные в устах рассказчика, но мало привлекательные на наш западный вкус, я лишь добавлю, что мистер Скэддемор уже начал подъем к политическим вершинам и, по последним сведениям, был избран шерифом своего родного города.

Приключения лондонского хэнсома

Лейтенант Брекенбери Рич заслужил славу во время одной из незначительных войн в индийских горах. Это он был тем самым храбрецом, который в одиночку взял в плен вожака непокорных повстанцев. Его отвага заслужила повсеместную славу, и, когда он, повергнутый жестоким ударом сабли и затянувшейся тропической лихорадкой, собрался вернуться домой, общество было готово принять лейтенанта как знаменитость малого калибра. Однако он обладал настоящей врожденной скромностью: приключения были милы его сердцу, но восхищение своей персоной претило ему, и он переждал на заграничных курортах и в столичном городе Алжире положенные девять дней, пока слава о его подвигах оставалась на слуху. Когда же о нем начали забывать, он наконец вернулся в Лондон. Случилось это в самом начале светского сезона, и, как ему и хотелось, возвращение его осталось почти незамеченным. Поскольку был он сиротой и имел только дальних родственников, да и те жили в провинции, в столице страны, за которую он пролил свою кровь, лейтенант обосновался почти как иностранец.

На следующий день после приезда он отобедал в одиночестве в военном клубе. Встретив там нескольких старых товарищей и услышав от них горячие поздравления, он в конце концов оказался целиком предоставлен самому себе, потому что у всех у них в тот вечер были свои дела. На лейтенанте Риче был вечерний костюм, так как, выходя из дому, он собирался сходить в театр. Однако большой город для него был чем-то новым. Проведя детство в провинции, он после школы сразу поступил в военное училище, а оттуда был направлен прямиком в восточные владения империи. Теперь, попав в этот новый, неизведанный мир, он, в предвкушении многочисленных и разнообразных удовольствий, покручивая тростью, отправился в западную часть Лондона. Вечер выдался тихий. Смеркалось, и кое-где накрапывал дождик. Бесконечное мелькание лиц в желтом свете уличных фонарей поразило воображение лейтенанта. Ему показалось, что он мог бы бесконечно вот так брести по беспокойным улицам деловитого города в окружении четырех миллионов чужих жизней и судеб. Он смотрел на дома и думал о том, что могло происходить за их горящими теплым желтым светом окнами, он переводил взгляд с одного лица на другое и видел, что каждое из них погружено в свои неведомые заботы, то ли злые, то ли добрые.

«Они говорят о войне, – думал он, – но великое поле битвы человечества находится здесь».

А потом он начал думать о том, что уже довольно долго бродит по этому лабиринту и до сих пор не увидел даже намека на какое-нибудь приключение.

«Всему свое время, – решил он. – Для этого города я все еще чужак, и, наверное, люди видят во мне что-то необычное. Но ничего. Наверняка я скоро попаду в какую-нибудь переделку».

Ночь уже почти вступила в свои владения, когда темное небо неожиданно исторгло из себя холодный поток воды. Брекенбери юркнул под дерево, но вдруг увидел стоящий неподалеку хэнсом. Кучер двухколесного экипажа, заметив, что на него смотрят, подал знак, что свободен. Это обстоятельство пришлось настолько кстати, что лейтенант Рич тут же в ответ поднял трость и через каких-нибудь пару секунд уже устраивался поудобнее в салоне этой лондонской гондолы.

– Куда прикажете, сэр? – раздался голос сидевшего сзади извозчика.

– Куда-нибудь, – ответил Брекенбери.

И в ту же секунду на удивление быстро хэнсом покатил через дождь по лабиринту вилл. Здания, мимо которых проезжал экипаж, почти не отличались друг от друга, у каждого был свой сад, отделявший его от дороги, и пустынные, слабо освещенные улицы и перекрестки, по которым летел хэнсом, были настолько однолики, что Брекенбери скоро потерял всякую ориентацию.

У него чуть было не возникло подозрение, что кучер возит его кругами по одному и тому же небольшому кварталу, но в скорости, с которой ехал экипаж, чувствовалась деловитость, убедившая его в обратном. Возница имел на примете какую-то цель, он спешил к какому-то определенному месту. Брекенбери с первых же минут не только проникся уважением к его поразительному мастерству, позволявшему не заблудиться в таком лабиринте, но и подивился, что могло быть причиной подобной спешки. Он слышал страшные рассказы о том, что порой случалось с теми, кто впервые попадал в Лондон. Неужели его возница был членом одной из таких неуловимых кровавых шаек? Могло ли быть, чтобы и его самого везли на расправу?

Как только в голове его возникла эта мысль, экипаж резко свернул за угол и, выехав на широкую прямую дорогу, вдруг остановился у калитки какого-то сада. Вилла в его глубине была ярко освещена. За несколько секунд до них от этого места отъехал другой хэнсом, и Брекенбери успел заметить входящего в дом джентльмена, которого в дверях встретили несколько слуг в ливреях. Он несколько удивился, что кучер остановил экипаж у дома, где проходил какой-то прием, но решил, что это произошло случайно, поэтому остался на своем месте и продолжал курить, пока не услышал, как над головой у него открылся люк и голос кучера произнес:

– Приехали, сэр.

– Приехали? – изумленно повторил Брекенбери. – Куда?

– Вы сказали отвезти вас куда-нибудь, вот я и привез, – со смешком ответил голос.

Брекенбери вдруг заметил, что голос был на удивление мягким и любезным для простого извозчика. Тут же он вспомнил скорость, с которой его везли, и сразу же заметил, что хэнсом выглядел слишком уж ухоженным и даже роскошным по сравнению с обычными городскими средствами перевозки пассажиров.

– Я вынужден просить вас объясниться, – сказал он. – Вы хотите высадить меня в дождь? Но, уважаемый, я полагаю, мне решать, где выходить.

– Разумеется, решать вам, – промолвил в ответ возница. – Но я уверен, что знаю, какой даст ответ господин такого вида, как вы, когда я все расскажу. В этом доме проходит вечеринка для джентльменов. Мне неизвестно, то ли хозяин этого дома недавно прибыл в Лондон и, не имея здесь никаких связей, ищет новых знакомств, то ли он просто человек со странностями, но меня наняли для того, чтобы я привез сюда как можно больше одиноких джентльменов в вечерних костюмах, предпочтительно военных офицеров. Вам нужно просто войти и сказать, что вас пригласил мистер Моррис.

– Мистер Моррис это вы? – осведомился лейтенант.

– Что вы, нет! – откликнулся извозчик. – Мистер Моррис – это хозяин дома.

– Довольно необычный способ собирать гостей, – заметил Брекенбери. – Впрочем, почему бы нет? Эксцентричному человеку вполне могла прийти в голову подобная блажь, тут нет ничего страшного. А что, если я откажусь от приглашения мистера Морриса, – продолжил он. – Что тогда?

– Мне дано указание везти вас обратно на то место, откуда я вас привез, – ответил кучер. – И отправляться на поиски других. И так до полуночи. Те, кому такое приключение не по душе, сказал мистер Моррис, ему самому не интересны.

Эти слова тут же убедили лейтенанта.

– Не так уж долго, – размышлял он вслух, выходя из хэнсома, – пришлось мне ждать приключения.

Едва он ступил на мокрый тротуар и опустил руку в карман, чтобы заплатить за поездку, хэнсом рванул с места, резко развернулся и с прежней головокружительной скоростью помчался в обратном направлении. Брекенбери крикнул что-то вдогонку, но возница не обратил внимания на его слова и уехал, не оборачиваясь. Однако его голос был услышан в доме, ибо дверь снова открылась, выбросив поток яркого света в сад, по ступенькам сбежал слуга с зонтиком в руке и поспешил к нему.

– Извозчику уже уплачено, – очень учтивым голосом сообщил слуга и проводил Брекенбери по садовой дорожке до самой двери. В прихожей еще несколько слуг приняли у него шляпу, трость и плащ, выдали билетик с номером и вежливо проводили в бельэтаж по лестнице, украшенной кадками с тропическими цветами. Там его встретил строгий дворецкий, который спросил у него имя, провел через небольшую комнатку и, громко объявив: «Лейтенант Брекенбери Рич», пропустил его в парадную гостиную.

Стройный и необычайно красивый молодой человек вышел навстречу лейтенанту и приветствовал его с самым благожелательным и радушным видом.

Сотни свечей лучшего воска освещали комнату, которую, как и лестницу, наполняло благоухание прекрасных и редкостных растений. Стоявший в углу стол ломился от изысканных и соблазнительных яств. Несколько слуг деловито сновали по комнате с фруктами и бокалами шампанского. Компания насчитывала человек шестнадцать, одни мужчины, почти все во цвете лет, и каждое лицо здесь говорило об уме и отваге. Они были разделены на две группы. Одна собралась у рулетки, вторая обступила стол, за которым играли в баккара.

«Ах, вот оно что, – подумал Брекенбери. – Это частный игральный салон, а возница просто находит клиентов».

Взгляд его подметил все эти детали, а мозг сделал выводы, пока хозяин салона жал ему руку. После беглого осмотра взор лейтенанта Рича снова пал на стоящего перед ним молодого человека. Когда он присмотрелся к мистеру Моррису повнимательнее, удивление его еще больше возросло. Легкая элегантность его манер, благородство и отвага, написанные на его лице, никак не сочетались с представлением лейтенанта о том, как должен выглядеть хозяин игорного притона, да и речь выдавала в нем человека, пользующегося уважением и занимающего определенное положение в обществе. Брекенбери почувствовал к нему инстинктивное расположение, и, как лейтенант ни досадовал на себя за эту слабость, он не мог противиться дружественному влечению, которое вызывала особа мистера Морриса.

– Я слышал о вас, лейтенант Рич, – сказал, понизив голос, мистер Моррис, – и поверьте, счастлив познакомиться с вами. Молва о ваших подвигах опередила вас по дороге из Индии, но вид ваш всецело подтверждает ее. И если вы простите некоторую вольность, благодаря которой вы оказались у меня в гостях, я не только почту за честь, но и буду безгранично рад принять вас у себя. К тому же, – добавил он, рассмеявшись, – человек, который может одной левой разделаться с отрядом дикарей кавалеристов, вряд ли будет смущен нарушением этикета, каким бы серьезным оно ни было.

И он провел его к столу, где предложил освежиться.

«Черт возьми, – подумал лейтенант, – до чего славный малый! Наверняка здесь собралось самое приятное общество в Лондоне».

Он выпил шампанского, которое нашел превосходным, потом, заметив, что многие из гостей уже курят, раскурил манильскую сигару, подошел к столу с рулеткой и стал следить за игрой, радуясь чужим победам и время от времени делая свои ставки. Проводя время подобным образом, он начал замечать, что за всеми гостями постоянно наблюдают. Мистер Моррис, не зная покоя, появлялся то там, то здесь, делая вид, что занят хозяйскими хлопотами. Однако взгляд его неизменно был остр, и каждый из гостей подвергался неожиданному и внимательнейшему осмотру; он следил за тем, как ведут себя проигравшие, и подсчитывал размеры ставок; он как бы случайно задерживался у погруженных в разговор пар. Казалось, ни у кого из присутствующих не осталось такой особенности, которая не была бы им подмечена и взята на заметку. Брекенбери уже начал подумывать о том, что все это больше похоже не на игорный притон, а на какое-то тайное следствие. Он стал наблюдать за передвижениями мистера Морриса и обратил внимание на то, что, хоть с лица их хозяина не сходила радушная улыбка, из-под нее, как из-под маски, проступала уставшая, измученная, поглощенная заботами душа. Все вокруг смеялись и продолжали играть, но Брекенбери утратил интерес к гостям.

«Этот Моррис, – думал он, – здесь не просто так. Он явно преследует какую-то цель. Что ж, тогда и у меня будет своя цель – понять, что ему нужно».

Время от времени мистер Моррис отзывал одного из гостей в сторонку и после недолгого разговора в средней между гостиной и передней комнате возвращался один. Те, на кого падал его выбор, больше не появлялись. После того как это повторилось несколько раз, любопытство Брекенбери возросло необычайно. Вознамерившись немедленно разгадать хотя бы эту, меньшую из тайн, он вышел в соседнюю комнату и, обнаружив там глубокую нишу с окном, скрытую шторами модного зеленого цвета, тут же юркнул за них и притаился. Ждать пришлось недолго. Через пару минут он услышал голоса и шаги, приблизившиеся из главного помещения. Сквозь щель между шторами он увидел мистера Морриса, сопровождавшего какого-то жирного, раскрасневшегося господина, по виду коммивояжера, который еще раньше обратил на себя внимание Брекенбери несдержанным смехом и грубоватыми манерами. Пара остановилась у самих штор, поэтому Брекенбери не пропустил ни слова из следующего разговора:

– Тысяча извинений! – начал мистер Моррис примирительным тоном. – Если я позволил себе бестактность, наверняка вы простите меня. В таком муравейнике, как Лондон, недоразумения случаются постоянно, и лучшее, что мы можем сделать, – это пытаться исправить их как можно скорее. Не стану скрывать, я боюсь, что вы почтили мой скромный дом по ошибке, поскольку, если говорить откровенно, я не могу вспомнить, чтобы видел вас раньше. Позвольте спросить вас прямо, без обиняков (между джентльменами слова чести будет достаточно)… По вашему мнению, в чьем доме вы сейчас находитесь?

– В доме мистера Морриса, – ответил толстяк, беспокойство которого заметно усиливалось, пока он слушал хозяина.

– Мистера Джона или мистера Джеймса Морриса? – продолжил допрос хозяин.

– Право, не могу сказать, – признался несчастный гость. – Сам-то я не знаком с этим господином так же, как с вами.

– Понятно, – произнес мистер Моррис. – Дальше по улице живет другой человек с такой же фамилией. Не сомневаюсь, полицейский подскажет вам номер его дома. Поверьте, я безмерно счастлив, что эта ошибка дала мне возможность познакомиться с вами и наслаждаться вашим обществом так долго, и я искренне надеюсь, что в будущем мы еще не раз встретимся как старые друзья. Но не смею вас больше задерживать. Наверняка ваши друзья уже заждались вас. Джон, – добавил он, повысив голос. – Проследите, пожалуйста, чтобы этот джентльмен нашел свое пальто.

И с самым приветливым видом он провел его дальше, к двери, где препоручил заботам дворецкого. Когда мистер Моррис, возвращаясь в гостиную, прошел мимо окна, Брекенбери услышал, как он тяжко вздохнул, будто человек, пребывающий в великой тревоге, нервы которого уже не выдерживают взваленной на него задачи.

Еще примерно час экипажи продолжали прибывать к дому с такой частотой, что мистеру Моррису приходилось принимать нового гостя взамен каждого старого, которого он выпроваживал, из-за чего общее количество присутствующих не изменялось. Но к концу этого времени новые лица в гостиной стали появляться все реже, а потом и вовсе перестали, хотя выпроваживания продолжались так же активно. Гостиная постепенно пустела. В баккара уже не играли из-за того, что не из кого было выбрать банкомета, многие сами ушли, и их не уговаривали задержаться. Мистер Моррис тем временем удвоил любезность по отношению к тем, кто остался. Он переходил от группы к группе, от одного человека к другому с самой радушной улыбкой, всегда находил нужные и приятные слова. Вел он себя скорее как хозяйка, чем как хозяин, и в поведении его чувствовалось даже какое-то женское кокетство и заботливость, что очаровывало всех.

Когда гостей стало заметно меньше, лейтенант Рич решил выйти на минуту из гостиной, чтобы освежиться, но не успел он переступить порог соседней комнаты, как его заставило остановиться поразительное открытие. Кадки с цветами исчезли с лестницы, три большие подводы для перевозки мебели стояли у садовой калитки, слуги снимали со стен дома нарядное убранство, и некоторые из них уже надевали пальто, собираясь уходить. Все это напоминало завершение какого-нибудь деревенского бала, где все берется напрокат. Брекенбери действительно было над чем задуматься. Сначала спровадили гостей, которые, кстати сказать, оказались не настоящими гостями, а теперь начали расходиться и слуги, которые тоже, скорее всего, были ряжеными.

«Неужели все это всего лишь декорации? – спросил он самого себя. – Гриб, выросший за ночь, который к утру исчезнет?»

Улучив минуту, когда на него никто не смотрел, Брекенбери бегом поднялся на самый верх. Там все выглядело так, как он и ожидал. Весь этаж оказался совершенно пуст: ни в одной из комнат – а он обошел их все – не только отсутствовала мебель, но даже картины на стене не висело. Хоть здание было окрашено, а комнаты оклеены обоями, дом был необитаем, даже более того, в нем явно никто вообще никогда не жил. Молодой офицер с изумлением вспомнил дух уюта и гостеприимства, который поразил его по прибытии.

Однако махинация такого масштаба наверняка стоила огромных денег.

Так кто же он такой, этот мистер Моррис? Зачем ему понадобилась эта игра в радушного хозяина в пустом доме на западной окраине Лондона? И для чего он свозил к себе с улиц случайных гостей?

Тут Брекенбери подумал о том, что его долгое отсутствие может быть замечено, и поспешил обратно. Пока его не было, компания поредела еще больше, так что теперь, включая самого лейтенанта и их хозяина, не более пяти человек осталось в гостиной, еще совсем недавно такой людной. Когда он вошел, мистер Моррис приветствовал его улыбкой, сразу встав с кресла.

– Господа, настало время, – сказал он, – объяснить цель, с которой я оторвал вас от ваших занятий. Я надеюсь, что проведенный здесь вечер не показался вам скучным, однако моей целью было, не скрою, не помочь вам весело скоротать вечер. Горькая необходимость заставила меня собрать вас здесь сегодня. Все вы – джентльмены, – продолжил он. – Об этом говорит ваш вид, и для меня это лучшая гарантия безопасности. Поэтому, говорю об этом сразу и напрямую, я прошу вас оказать мне услугу, опасную и деликатную. Опасную – потому, что тем из вас, кто согласится участвовать в этой затее, возможно, придется рискнуть жизнью. А деликатную – потому, что я должен просить вас о соблюдении строжайшей тайны. Вы не должны никому рассказывать о том, что вам придется увидеть или услышать. Подобная просьба из уст совершенно незнакомого человека звучит странно и даже нелепо, я прекрасно осознаю это, поэтому хочу сразу добавить: если здесь есть человек, который считает, что для него это слишком; если кто-либо из вас не готов довериться незнакомцу в грозящем опасностью деле или проявить бескорыстную донкихотскую преданность, – вот моя рука! Я попрощаюсь с этим человеком и искренне пожелаю успехов.

На это воззвание немедленно откликнулся очень высокий и чрезвычайно сутулый брюнет.

– Благодарю за откровенность, сэр, – сказал он, – но лично я не хочу в этом участвовать. У меня нет никаких задних мыслей, но скажу прямо: мне все это кажется подозрительным. Как я уже сказал, я ухожу, и вы, скорее всего, не захотите, чтобы я стал советовать следовать своему примеру.

– Напротив, – ответил мистер Моррис. – Вы меня очень обяжете, если скажете все, что хотите сказать, ибо нельзя преувеличить серьезность моего предложения.

– Что ж, хорошо. Итак, джентльмены, что вы скажете? – произнес брюнет, обращаясь к остальным. – Мы славно повеселились этим вечером, – может быть, теперь разойдемся с богом по домам? Я думаю, вы мне еще скажете спасибо, когда утром проснетесь с чистой совестью и в безопасности.

Последние слова он выделил интонацией, при этом лицо его сделалось строгим и очень серьезным. Тут же торопливо поднялся еще один человек и с несколько неуверенным видом приготовился уходить. После этого лишь двое остались на своих местах: Брекенбери и старый майор кавалерии с красным носом. Эти двое, совершенно невозмутимые, лишь обменялись быстрым взглядом, по которому можно было бы решить, что этот разговор их вовсе не касался.

Мистер Моррис провел дезертиров до двери, как только они вышли, плотно закрыл ее, быстро повернулся (теперь лицо его светилось от радости и облегчения) и обратился к офицерам с такими словами:

– Итак, подобно Иисусу Навину, я сделал свой выбор. И теперь я остался один на один с лучшими людьми Лондона. Сперва ваша внешность привлекла к себе моих кучеров, потом обратила на себя мое внимание. Я наблюдал за тем, как вы держитесь, оказавшись при весьма сомнительных обстоятельствах в незнакомом месте в окружении людей, с которыми никогда раньше не встречались. Я следил за вами, когда вы делали ставки, и как вели себя, когда в конечном итоге проиграли. Потом я подверг вас последнему испытанию – обратился к вам с ошеломляющим предложением, но вы восприняли его как приглашение на обед. Не зря, – воскликнул он, – я столько лет был спутником и верным учеником отважнейшего и мудрейшего владыки в Европе!

– В заварухе под Бундерчангом, – вставил майор, – мне нужны были двенадцать добровольцев, и все солдаты из моего отряда, как один, отозвались на мой призыв. Но собравшаяся за игровым столом компания – это совсем не то, что полк солдат под огнем противника. Я думаю, вы должны радоваться, что нашлись хотя бы двое, на кого вы можете положиться. А что до тех двух, которые сбежали, поджав хвосты, я вам скажу: таких жалких шакалов, как они, я еще в жизни не встречал. Лейтенант Рич, – добавил он, обращаясь к Брекенбери, – в последнее время о вас только и говорят, но я уверен, вы обо мне тоже слышали. Я – майор О’Рук.

И он протянул дрожащую руку, всю в красных старческих прожилках, молодому лейтенанту.

– Кто же о вас не слышал? – промолвил Брекенбери.

– Когда с этим небольшим делом будет покончено, – сказал мистер Моррис, – вы почувствуете себя вознагражденными за участие в нем хотя бы тем, что я познакомил вас.

– Но к делу, – сказал майор О’Рук. – Дуэль?

– Если угодно, дуэль, – ответил мистер Моррис. – Дуэль с неизвестными и опасными противниками, и боюсь, что бой предстоит не на живот, а на смерть. Я должен просить вас, – продолжил он, – не называть меня более мистером Моррисом. Пожалуйста, зовите меня Хаммерсмитом. Я буду вам весьма признателен, если вы не станете требовать от меня, чтобы я открыл вам свое подлинное имя. Не могу я и открыть вам имя того человека, которому собираюсь представить вас в ближайшее время, и надеюсь, что вы не станете пытаться разведать его самостоятельно. Три дня назад тот, о ком я говорю, неожиданно исчез из дома, и до сегодняшнего утра мне не было известно, где он и что с ним. Думаю, вы поймете мое беспокойство, если я скажу, что он решал вопрос частного правосудия. Связанный брошенным беспечно обещанием, он решился освободить этот мир от коварного и кровожадного преступника. От рук этого мерзавца уже погибли двое наших друзей, один из них – мой родной брат. Теперь же и он может попасть в смертельно опасную ловушку. К счастью, мне хотя бы известно, что он все еще жив и его не покидает надежда довести начатое до конца. Об этом свидетельствует вот это указание.

И полковник Джеральдин (а это был именно он) протянул своим новым товарищам следующее письмо:

«Майор Хаммерсмит!

В ночь со среды на четверг, ровно в 3 часа у садовой калитки Рочестер-Хауса в Риджентс-Парк вас будет ждать человек, которому я полностью доверяю. Должен просить вас не опаздывать ни на секунду. Привезите с собой мои рапиры в футляре и, если таковых получится найти, одного или двух ответственных и благоразумных джентльменов, которым моя личность неизвестна. Мое имя в этом деле фигурировать не должно.

Т. Годалл».

– Мой друг настолько мудрый человек, что, даже не имей он определенного титула, я бы не осмелился отойти от его указаний ни на йоту, – продолжил полковник Джеральдин, когда его собеседники по очереди удовлетворили свое любопытство. – Поэтому мне не нужно говорить вам, что я даже не посмел заранее съездить к Рочестер-Хаусу и что мне не более, чем вам, известна природа затруднения моего друга. Едва получив это письмо, я сразу же обратился к подрядчику, и через пару часов здание, в котором мы с вами сейчас находимся, приобрело свой недавний праздничный вид. Согласитесь, довольно необычная идея. И я вовсе не сожалею о своем решении, благодаря которому мне посчастливилось заручиться помощью майора О’Рука и лейтенанта Брекенбери Рича. Думаю, что слуг из соседних домов утром, когда они проснутся, ждет небольшой сюрприз: дом, который вечером сверкал огнями и принимал гостей, будет совершенно пустым и необитаемым. Как видите, даже в самом, казалось бы, серьезном деле, – добавил полковник, – всегда есть место забавному.

– Давайте же приведем его к счастливому завершению, – воскликнул Брекенбери.

Полковник достал из кармана часы.

– Уже почти два, – сказал он. – До назначенного времени еще час, и у двери ждет быстрый экипаж. Итак, господа, я могу рассчитывать на вашу помощь?

– Я давно уже живу на этой земле, – ответил майор О’Рук, – и ни разу еще не нарушал своего слова, даже если речь шла о простом пари.

Брекенбери вежливо и с большим достоинством сообщил о своем согласии, и, после того как они выпили еще по стакану или два вина, полковник выдал им заряженные револьверы, троица села в дожидавшийся их кеб и отправились по обозначенному адресу.

Рочестер-Хаус оказался крупным красивым зданием на берегу канала, которое пряталось от городского шума в глубине собственного необычайно большого сада. Резиденция эта походила на parc aux cerfs[2] какого-нибудь аристократа или миллионера. Насколько было видно с улицы, ни в одном из многочисленных окон свет не горел, и место это в целом производило впечатление немного запущенного, словно хозяин его давно уехал, оставив дом без присмотра.

Отпустив кеб, трое джентльменов отыскали небольшую калитку – это был один из боковых входов в каменной ограде парка. До назначенного времени все еще оставалось десять-пятнадцать минут, шел проливной дождь, поэтому искатели приключений укрылись под нависающим плющом и стали негромко делиться мыслями о том, что их ожидает.

Неожиданно Джеральдин предостерегающе поднес к губам палец, и все трое прислушались. С другой стороны стены сквозь шум дождя послышались шаги и голоса двух человек. Когда они приблизились, Брекенбери, обладавший отличным слухом, даже расслышал обрывки их разговора.

– Могила готова? – спросил один.

– Готова, – ответил другой. – За лавровым кустом. Когда закончим, можно будет забросать ее ветками.

Первый из говоривших рассмеялся, и его веселье поразило притаившихся с другой стороны стены слушателей.

– Через час, – произнес он.

И по звуку шагов можно было судить, что двое разошлись в разных направлениях.

Почти сразу после этого осторожно приоткрылась калитка, из нее показалось бледное лицо, и рука поманила их жестом. В полной тишине мужчины прошли через калитку, которая тут же закрылась, и устремились по лабиринту садовых дорожек следом за своим провожатым к кухонной двери. Пройдя по каменным плитам огромной, но почти пустой кухни, освещенной одинокой свечой, вся компания, продолжая хранить гробовое молчание, подошла к винтовой лестнице и начала подъем. В пустом ветхом доме загадочная возня крыс в стенах слышалась особенно отчетливо.

Впереди со свечой в руке шел проводник, тощий мужчина, в летах, очень сутулый, но все еще довольно подвижный. Время от времени он оборачивался и жестами призывал сохранять молчание и быть начеку. За ним следовал полковник Джеральдин, который под одной рукой нес футляр с рапирами, а в другой держал наготове пистолет. Брекенбери, ощущая тревожный трепет сердца, думал о том, что, хоть они и прибыли вовремя, судя по тому, как торопился их провожатый, то, ради чего они оказались здесь, должно было произойти совсем скоро. Обстоятельства этого приключения были настолько таинственными и зловещими, место казалось до того подходящим для самых темных и неблаговидных дел, что старшему из ветеранов, замыкавшему небольшую, поднимавшуюся по винтовой лестнице процессию, можно было простить некоторую долю волнения.

Дойдя до конца лестницы, проводник, открыв дверь, пропустил трех офицеров в небольшую комнатку, тускло освещенную закоптелой лампой и тлеющим камином. В углу у камина сидел молодой мужчина в расцвете сил, немного полноватый, но исполненный достоинства и величия, весь вид которого указывал на невозмутимое спокойствие. С видимым удовольствием и даже увлеченно он курил сигару. На небольшом столе рядом с ним стоял высокий стакан с какой-то пузырящейся жидкостью, которая наполняла комнату довольно приятным запахом.

– Добро пожаловать, – промолвил он, протягивая руку полковнику Джеральдину. – Я знал, что могу положиться на вашу пунктуальность.

– Это честь для меня, – с поклоном ответил полковник.

– Представьте меня своим друзьям, – велел первый и, когда эта формальность была соблюдена, продолжил с изысканной учтивостью: – Господа, мне бы хотелось предложить вам более приятное времяпрепровождение – невежливо совмещать знакомство с другими серьезными занятиями, – но обстоятельства вынуждают меня отойти от правил приличия. Я надеюсь и не сомневаюсь, что вы простите мне эту неприятную ночь. К тому же людям вашего склада будет достаточно знать, что вы оказываете значительную услугу.

– Ваше высочество, – произнес тут майор, – вы уж простите меня за прямодушие, но я не могу не сказать то, что у меня на уме. Какое-то время назад у меня возникли кое-какие сомнения по поводу майора Хаммерсмита, но не узнать мистера Годалла невозможно. Вряд ли в Лондоне сыщется человек, который не знал бы принца Богемии Флоризеля.

– Принц Флоризель! – изумленно воскликнул Брекенбери и с величайшим интересом стал рассматривать лицо знаменитости.

– Я не жалею о том, что мое инкогнито раскрыто, – заметил принц, – поскольку это дает мне возможность отблагодарить вас по достоинству. Я не сомневаюсь, что для мистера Годалла вы сделали бы столько же, сколько для принца Богемского, разница в том, что последний может сделать куда больше для вас. Так что в выигрыше остаюсь я, – прибавил он с величественным жестом и безо всякого перехода заговорил с двумя офицерами об индийской армии и туземных войсках – о предмете, в котором он (как, впрочем, и в любых других) великолепно разбирался и о котором имел собственное взвешенное мнение.

В минуту смертельной опасности от этого человека веяло таким благородным спокойствием, что Брекенбери преисполнился почтительным восхищением. Не мог он не почувствовать и мягкого обаяния его разговора или удивительной приятности обхождения. Каждый жест, каждая интонация не только излучали благородство сами по себе, но и, казалось, облагораживали того простого смертного, к которому они относились. Брекенбери признался себе, что перед ним суверен, ради которого любой герой не пожалеет жизни.

Так прошло несколько минут, а затем встретивший их у калитки господин, который сидел все это время в углу с часами в руках, встал и что-то шепнул на ухо принцу.

– Хорошо, доктор Ноэль, – громко ответил Флоризель, а потом обратился к остальным: – Простите меня, господа, но я должен оставить вас в темноте. Час близок.

Доктор Ноэль погасил лампу. Тусклый серый свет, предвестник скорого рассвета, осветил окно, но его было недостаточно, чтобы осветить комнату, и, когда принц встал на ноги, было невозможно различить его лицо или определить природу чувств, которые явно охватили его в тот миг. Он подошел к двери и замер возле нее в напряженной позе, указывающей на то, что он очень внимательно прислушивается.

– Благоволите соблюдать полную тишину, – прошептал он. – И спрячьтесь где-нибудь в тени, там, где потемнее.

Трое офицеров и медик поспешили выполнить его указание, и последующие почти десять минут единственным слышимым звуком в Рочестер-Хаусе была крысиная возня за деревянной обшивкой стен. Наконец раздался громкий скрип дверной петли, прозвучавший на удивление отчетливо в гробовой тишине. А вскоре после этого послышались медленные крадущиеся шаги, приближающиеся к винтовой лестнице. Тот, кто проник в дом, похоже, останавливался и прислушивался после каждого второго шага. И в эти промежутки, казавшиеся бесконечными, огромное волнение сжимало сердца притаившихся наверху слушателей. Доктор Ноэль, уж насколько был привычен к опасности, казалось, испытывал настоящую муку: дыхание вырывалось из его легких со свистом, зубы стучали, суставы громко хрустели, когда он нервно менял позу.

Наконец с наружной стороны на дверь легла рука и раздался негромкий щелчок затвора. Последовала очередная минута тишины, и Брекенбери увидел, как принц весь бесшумно собрался, как будто перед каким-то резким движением. Потом дверь приоткрылась, впустив в комнату еще немного утреннего света, и на пороге показалась фигура стоявшего неподвижно мужчины. Он был высок ростом и сжимал в руке нож. Даже в полутьме было видно, как поблескивают его верхние зубы, ибо рот его был открыт, точно у пса, готовящегося сделать прыжок. Человек явно только что побывал в воде – с его одежды стекали и громко падали на пол капли.

В следующий миг он переступил порог. Мгновенно последовал прыжок, сдавленный вскрик, звуки борьбы, и, прежде чем полковник Джеральдин успел броситься на помощь, принц уже обезоружил и надежно держал пришельца за плечи.

– Доктор Ноэль, – громко произнес он, – зажгите, пожалуйста, лампу.

И передав пленника в руки Джеральдина и Брекенбери, он пересек комнату и прислонился спиной к камину. Как только зажглась лампа, вся компания смогла увидеть, какими необычайно строгими сделались черты лица принца. Это уже был не Флоризель, беспечный джентльмен, то был принц Богемии, разгневанный и полный непоколебимой решимости. Он величественно поднял голову и обратился к плененному председателю Клуба самоубийц.

– Председатель, – промолвил он, – вы устроили мне последнюю ловушку, но сами угодили в нее. Сейчас настанет утро, и это будет ваше последнее утро. Вы только что переплыли Риджентс-канал, и это было ваше последнее купание в этом мире. Ваш старый сообщник, доктор Ноэль, вместо того чтобы предать меня, передал вас в мои руки для справедливого суда. И могила, которую вы выкопали для меня этой ночью, сегодня волей Божественного Провидения послужит для того, чтобы навсегда скрыть от глаз любопытного человечества справедливое возмездие, которое сегодня падет на вас. Преклоните колени и помолитесь, если вам угодно, ибо ваше время истекает и судье верховному уже прискучили ваши беззакония.

Председатель не отвечал ни словом, ни жестом, он стоял с поникшей головой, угрюмо вперив взгляд в пол, словно не в силах вынести долгого, беспощадного взгляда принца.

– Господа, – продолжил Флоризель своим обычным голосом, – перед вами человек, которому долго удавалось ускользать от меня. Теперь же, благодаря доктору Ноэлю, он находится в моей власти. Чтобы перечислить его злодеяния, не хватит имеющегося у нас времени, но, если бы можно было наполнить канал, который только что переплыл этот негодяй, кровью его жертв, он вышел бы из берегов. И все же даже сейчас я намерен поступить с ним так, как велят правила чести. Но я призываю вас в судьи, господа. Это больше казнь, нежели дуэль, поэтому предоставить преступнику право выбора оружия было бы нарушением этикета. Я не могу позволить себе погибнуть в подобном деле, – продолжил он, открывая замки на футляре с рапирами. – Пуля слишком часто летит на крыльях случая, и даже опытный и бесстрашный стрелок может пасть от выстрела дрожащего новичка, поэтому я решил остановить свой выбор на рапирах. Надеюсь, вы одобрите мое решение.

Когда Брекенбери и майор О’Рук, к которым были обращены последние слова, высказали свое одобрение, принц обернулся к председателю:

– Поторопитесь, сударь. Выбирайте клинок и не заставляйте меня ждать. Я хочу как можно скорее покончить с вами.

В первый раз после своего пленения председатель поднял голову, и стало заметно, что в его глазах засветилась надежда.

– Так это будет поединок? – не без волнения спросил он. – Между вами и мной?

– Да, я намерен оказать вам такую честь, – ответил принц.

– Не советую! – воскликнул тут председатель. – Если условия равны, кто знает, как распорядится судьба? Но я должен сказать, что это благородный поступок со стороны вашего высочества, и, если случится худшее, я погибну от руки одного из достойнейших джентльменов в Европе.

Председателя отпустили, он подошел к столу и начал очень тщательно и придирчиво выбирать рапиру. Настроение его значительно повысилось, – похоже, он не сомневался, что победа в поединке достанется ему. Его уверенность вызвала беспокойство у присутствующих, и они принялись уговаривать принца Флоризеля заново обдумать свое решение.

– Это всего лишь фарс, господа, – ответил он им. – И думаю, я могу уверить вас, что он будет недолгим.

– Ваше высочество, будьте осторожны. Не переоцените свои силы.

– Джеральдин, – ответствовал принц, – я когда-нибудь отказывался от долга чести? Я обещал вам смерть этого человека, и теперь вы получите ее.

Тем временем председатель наконец остановил свой выбор на одном из клинков и объявил о своей готовности жестом, не лишенным грубого благородства. То, что даже в такую роковую минуту этот страшный человек не утратил некоторой доли мужества, придало ему определенного достоинства.

Принц взял первую попавшуюся рапиру.

– Полковник Джеральдин, доктор Ноэль, – сказал он, – вас я попрошу оставаться в этой комнате, пока я не вернусь. Я не хочу вовлекать своих друзей в это дело. Майор О’Рук, вы – человек почтенного возраста и признанной репутации. Позвольте мне рекомендовать вам председателя. Лейтенант Рич, надеюсь, согласится уделить внимание мне. У столь молодого человека не может быть большого опыта в подобных делах.

– Ваше высочество, – ответил Брекенбери. – Эта минута навсегда останется у меня в памяти как величайшее событие моей жизни.

– Прекрасно, – ответил принц Флоризель. – Я же надеюсь, что смогу когда-нибудь оказать и вам свою дружескую помощь в более важных обстоятельствах.

С этими словами он вышел из комнаты и стал спускаться по винтовой лестнице. Второй участник дуэли и назначенные секунданты последовали за ним.

Двое оставшихся распахнули окно и высунулись, напрягая все чувства, чтобы не упустить ничего из тех трагических событий, которые должны были последовать с минуты на минуту. Дождь к этому времени уже прекратился, почти рассвело, и из кустов и крон деревьев в парке стал доносится птичий щебет. На какой-то миг показались принц и его компаньоны, идущие по аллее между цветущими кустарниками, но на первом же повороте они снова скрылись из виду. Больше полковнику и доктору ничего рассмотреть не удалось, ибо сад был настолько обширен и место поединка, по-видимому, располагалось так далеко от дома, что до их слуха не долетал даже звон клинков.

– Он повел его к могиле, – с содроганием произнес доктор Ноэль.

– Боже мой! – вырвалось у полковника. – Господи, защити того, кто достоин!

И они стали молча дожидаться исхода поединка – доктор, весь дрожа от страха, полковник – обливаясь холодным потом. Наверное, много минут прошло с тех пор, как принц и председатель вышли из дома, сделалось значительно светлее, и доносящиеся из сада птичьи трели зазвучали веселее, когда раздавшиеся шаги приковали их взгляды к двери. В комнату вошли принц и два офицера индийской армии. Господь защитил того, кто был достоин.

– Прошу меня простить за недавнюю многословность, – произнес принц Флоризель. – Подобная слабость недопустима для человека моего положения, но существование этого дьявола во плоти начинало тяготить меня, как недуг, и смерть его освежила меня лучше ночи крепкого сна. Вот кровь человека, убившего вашего брата, Джеральдин, – сказал принц, бросив рапиру на пол. – Вам будет приятно ее видеть. И все-таки, – задумчиво добавил он, – как же странно мы, люди, устроены. Не прошло и пяти минут, как свершилась моя месть, а я уже начинаю задумываться над тем, что же такое месть. Вообще, достижима ли она в этой жизни? Как быть с тем злом, которое породил этот человек, и можно ли избавить от него мир? Промысел, который дал ему громадное богатство (а дом, в котором мы находимся, принадлежал ему), этот промысел теперь стал навеки частью удела всего человечества. Я могу хоть до судного дня делать выпады из quarte[3], но это не оживит брата Джеральдина, не вернет чести обесчещенным и не снимет пятна позора с опороченных. Само существование человека, в сущности, такая мелочь по сравнению с его поступками. Увы! – прибавил он. – Что может быть печальнее достигнутой цели?

– Свершилось божественное правосудие, – сказал доктор. – Я это так понимаю. Для меня, ваше высочество, история эта послужила жестоким уроком, и теперь я с трепетом ожидаю своей участи.

– Что же я такое говорю! – воскликнул тут принц. – Я не только покарал, но и нашел человека, который поможет мне исправить зло. Ах, доктор Ноэль, у нас впереди много дней тяжкого и почетного труда. И возможно, задолго до того, как работа наша будет закончена, вы искупите совершенные в прошлом ошибки.

– Пока же, – промолвил доктор, – позвольте мне пойти похоронить самого старого из моих друзей.

Таков, замечает мой ученейший араб, счастливый конец этой повести. Стоит ли говорить, что принц не забыл никого из тех, кто помогал ему в его великой и благородной затее? И по сей день его могущество и влияние помогают их продвижению по общественной лестнице, а дружба с ним придает их личной жизни особое очарование. Если записать, продолжает мой автор, все те удивительные события, в которых принц сыграл роль Провидения, это заполонило бы всю подлунную книгами, но истории, которые имеют касательство к судьбе АЛМАЗА РАДЖИ, слишком интересны, чтобы о них умолчать, говорит он. Итак, осторожно следуя по стопам нашего восточного собрата, мы приступаем к изложению серии повестей, которые он начинает «РАССКАЗОМ О ШЛЯПНОЙ КАРТОНКЕ».

Алмаз раджи

Рассказ о шляпной картонке

К своим шестнадцати годам, обучаясь сначала в частной школе, а затем – в одном из тех учебных заведений, которыми вполне заслуженно славится Англия, мистер Гарри Хартли получил обычное для джентльмена образование. После этого он проявил необычайное отвращение к учебе, и, поскольку его невежественная овдовевшая родительница обладала слабым характером, ему было позволено проводить время в оттачивании мелочных, исключительно светских навыков. Два года спустя он сделался круглым сиротой и встал на порог нищенского существования, поскольку ни от природы, ни воспитанием не был приспособлен для достижения целей и активной жизни. Он исполнял романсы, аккомпанируя себе на фортепиано, был неплохим, хоть и робким кавалером в танцах, он обожал шахматы, и природа наградила его одним из самых миловидных лиц, какие себе можно представить. Блондин с розовой кожей, кротким взором и милой улыбкой, вид он имел нежный и слегка печальный, а манеры – самые мягкие и приятные. В общем, он был не из тех, кто бросает в бой армии или вершит судьбы держав.

Благодаря счастливому случаю и кое-какой протекции после постигшей его тяжкой утраты Гарри получил место личного секретаря генерал-майора и кавалера ордена Бани сэра Томаса Ванделера. Сэр Томас был мужчиной шестидесяти лет, несдержанным и властным. В свое время раджа Кашгарский в благодарность за какие-то услуги (об их природе постоянно возникали самые разнообразные слухи, но сэр Томас не уставал их опровергать) подарил этому офицеру алмаз, по размеру шестой из известных в мире алмазов. Этот подарок превратил генерала Ванделера из бедняка в богача, из безвестного и мало кем почитаемого военного в одного из светских львов Лондона. Обладателя Алмаза раджи стали приглашать в самые высокие круги, и он нашел юную и красивую леди из знатной семьи, которая ради того, чтобы называть алмаз своим, была готова даже на замужество с сэром Томасом Ванделером. Когда это произошло, в обществе стали поговаривать, что как масть к масти подбирается, так и один алмаз притянул к себе другой. Конечно же, леди Ванделер и сама по себе была драгоценным камнем чистейшей воды, но вдобавок к этому она имела привычку преподносить себя обществу в очень дорогой оправе, и некоторые наиболее осведомленные и уважаемые ценители признавали ее одной из трех-четырех наиболее красиво одевающихся женщин Англии.

Служба Гарри не была особенно обременительной, но он не любил всякой продолжительной работы. Пачкать свои персты чернилами ему было противно, и очарование леди Ванделер и ее туалетов часто привлекали юношу из библиотеки в ее будуар. С дамами он всегда находил общий язык, мог с восторгом обсуждать платья, и счастью его не было предела, когда он высказывал свое мнение об оттенке какой-нибудь ленты или бежал с поручением к модистке. Короче говоря, корреспонденция сэра Томаса пришла в полный упадок, а миледи обрела еще одну горничную.

Закончилось это тем, что однажды генерал, будучи одним из самых несдержанных военачальников английской армии, в порыве гнева вскочил с места и одним из тех весьма доходчивых жестов, которые крайне редко используются джентльменами, дал понять своему секретарю, что более не нуждается в его услугах. На беду, дверь в тот миг оказалась открытой, и несчастный мистер Хартли кувырком скатился по лестнице.

Гарри поднялся. Ушибся он лишь слегка, гораздо значительнее было его огорчение. Ведь жизнь в доме генерала устраивала его во всех отношениях. Он был на достаточно короткой ноге с очень воспитанными людьми, работал мало, питался отменно да и в присутствии леди Ванделер испытывал теплое и приятное чувство, которое про себя называл куда более возвышенным наименованием.

Незамедлительно после того, как генерал в столь оскорбительной форме, при помощи ноги, указал Гарри на его место, тот поспешил в будуар, чтобы там излить свои печали.

– Вы же сами прекрасно знаете, дорогой Гарри, – ответила леди Ванделер (а звала она его именно так, по имени, как ребенка или домашнего слугу), – что вы никогда не выполняли его указаний. То же самое вы можете сказать и обо мне. Но это другое. Женщина может заслужить прощение за целый год непослушания, в нужный момент подчинившись в чем-то одном. И кроме того, никто ведь не женится на своих личных секретарях. Мне очень грустно расставаться с вами, но, раз уж вы не можете оставаться в доме, в котором вам нанесли оскорбление, я могу только пожелать вам всего самого лучшего и пообещать очень строго поговорить с генералом о его поведении.

Гарри так и сник. На глаза его набежали слезы, и он посмотрел на леди Ванделер с нежным упреком.

– Миледи, – промолвил он, – что для меня оскорбление? Я вообще невысокого мнения о тех, кто не в состоянии прощать обид. Но оставлять друзей! Разрывать узы любви…

Он не смог продолжить, потому что чувства захлестнули его, и он заплакал.

Леди Ванделер посмотрела на него с интересом.

«Этот дурачок, – подумала она, – вообразил, будто влюблен в меня. Почему бы ему не стать моим слугой, раз уж генерал его выгнал? У него доброе сердце, он послушен и в платьях понимает. По крайней мере, так он не попадет в беду. Такому хорошенькому определенно нельзя оставаться одному». Тем же вечером она поговорила с генералом, который и сам уже начал раскаиваться в своей вольности, и Гарри перевели на службу в женскую часть дома, где жизнь его мало чем отличалась от райской. Одевался Гарри всегда изысканно, в петлице его неизменно красовался прекрасный цветок, и любую гостью он мог занять приятной светской беседой. Услужение прекрасной женщине было предметом его гордости. Приказания леди Ванделер он воспринимал как знаки расположения и находил особое удовольствие в том, чтобы покрасоваться перед другими мужчинами, которые высмеивали его и презирали за то, что он превратился в эдакую горничную и модистку мужского пола. Не мог нарадоваться он своей жизнью и с моральной точки зрения. Любую грубость и испорченность он считал исключительно мужской чертой характера и полагал, что проводить дни в обществе утонченной женщины, занимаясь в основном украшением платьев, было все равно что жить на волшебном острове посреди штормов жизни.

Одним прекрасным утром он вошел в гостиную и стал складывать ноты, оставленные кем-то на пианино. В эту минуту в другом конце комнаты леди Ванделер несколько взволнованно разговаривала со своим братом Чарли Пендрегоном, еще довольно молодым человеком, который, однако, выглядел старше своих лет, был сильно потрепан разгульной жизнью, к тому же заметно хромал на одну ногу.

– Сегодня или никогда, – произнесла леди. – Это должно быть сделано сегодня. Одним махом!

– Сегодня так сегодня, – вздохнув, ответил брат. – Но это будет ошибкой. Роковой ошибкой, Клара. Мы еще чертовски пожалеем об этом.

Она посмотрела на брата внимательным, но каким-то отстраненным взглядом.

– Ты забываешь, – сказала леди Ванделер, – когда-нибудь он должен умереть.

– Тысяча чертей, Клара, – воскликнул Пендрегон, – да ты, оказывается, самый бессердечный мошенник во всей Англии.

– Вы, мужчины, – возразила она, – до того грубые существа, что воспринимаете все дословно. Вы сами несдержанны, самонадеянны и легкомысленны, но, когда женщина начинает задумываться о будущем, это становится для вас настоящим потрясением. Терпеть этого не могу. Вы всех нас считаете глупыми, хотя, если бы вы увидели какого-нибудь глупого банкира, вы бы его презирали.

– Пожалуй ты права, – ответил ее брат. – Ты всегда была умнее меня, но ты же знаешь мой девиз: «Семья важнее всего!»

– Да, Чарли, – сказала она и взяла его ладонь в свои руки. – Я твой девиз знаю лучше, чем ты сам. «И Клара важнее семьи» – разве не так он заканчивается? Ты самый лучший из братьев, и я очень тебя люблю.

Мистер Пендрегон встал, несколько смущенный этим проявлением родственной нежности.

– Я, пожалуй, пойду. Лучше, чтобы меня не видели, – сказал он. – Что мне делать, я знаю. С твоего котеночка я глаз не спущу.

– Не спускай, – ответила она. – Это жалкое создание может все погубить.

Она послала брату воздушный поцелуй, и он вышел из гостиной через черный ход.

– Гарри, – сказала леди Ванделер, повернувшись к секретарю, как только они остались одни. – Сегодня утром у меня есть для вас задание. Только вам придется взять кеб. Я не хочу, чтобы у моего секретаря появились веснушки.

Последние слова она произнесла с особым выражением, почти с материнской гордостью, что необычайно обрадовало Гарри, и он поспешил заверить ее, что возможность служить ей для него счастье.

– Пусть это будет еще одной нашей тайной, – игриво продолжила она. – Об этом никто не должен знать, только я и мой личный секретарь. Если об этом узнает сэр Томас, он устроит жуткую сцену, а если б вы только знали, до чего мне надоели эти скандалы! Ох, Гарри, Гарри, вы можете объяснить мне, почему вы, мужчины, такие грубые и несправедливые? Хотя я знаю, что не можете. Вы – единственный мужчина в этом мире, который лишен этих постыдных качеств. Вы такой хороший, Гарри, и такой добрый. По крайней мере, вы можете оставаться с женщиной друзьями, ведь правда? Если бы только все мужчины были такими, как вы!

– Вы так добры ко мне! – галантно произнес Гарри. – Вы ко мне относитесь, как…

– Как мать, – не дала ему договорить леди Ванделер. – Я хочу быть вам матерью. Ну, или почти матерью, – поправила она себя с улыбкой. – Ведь я еще слишком молода для этого. Лучше сказать, другом. Добрым другом.

Она выдержала паузу, достаточную для того, чтобы слова ее дошли до одухотворенного сознания Гарри, но не достаточную, чтобы он успел что-либо ответить.

– Но не об этом я сейчас хочу с вами поговорить. В моем дубовом гардеробе, слева, лежит шляпная картонка. Она под розовым чехлом, который я надевала в среду под кружевное платье. Отнесите ее немедленно по этому адресу. – Она протянула ему конверт. – Но ни при каких условиях не выпускайте ее из рук, пока не получите расписку, написанную моей рукой. Вам понятно? Прошу вас, ответьте, вам это понятно? Это очень важно, и поэтому я прошу вас отнестись к моей просьбе особенно серьезно.

Гарри успокоил ее, в точности повторив указания. И она собиралась сказать ему что-то еще, но в это мгновение в комнату ворвался генерал Ванделер, красный, как рак, от бешенства. В руке он сжимал длинный и подробный счет от модистки.

– Что это такое, сударыня? – завопил он. – Не соблаговолите ли взглянуть на сей документ? Я прекрасно знаю, что вы вышли за меня из-за денег. Но я так же хорошо понимаю, что даю вам на расходы не меньше любого в нашей армии. Провалиться мне на этом месте, если я позволю и дальше швырять деньги на ветер подобным образом!

– Мистер Хартли, – сказала леди Ванделер. – Вы поняли, что нужно делать. Сделайте это, пожалуйста, прямо сейчас.

– Стойте! – гаркнул генерал, обращаясь к Гарри. – Еще пару слов, пока вы не ушли. – А потом, снова повернувшись к леди Ванделер: – Что это за срочное задание? – требовательным тоном произнес он. – Чтобы вы знали, этому парню я доверяю не больше, чем вам. Будь у него хотя бы капля чести, он бы не остался в этом доме. Чем он вообще занимается, получая такой оклад, – величайшая загадка в мире. Так какое же задание вы ему поручили, позвольте узнать, сударыня? И почему вы его так торопите?

– Я подумала, вы хотите поговорить со мной наедине, – пояснила леди.

– Нет, вы говорили о каком-то задании, – гнул свое генерал. – И не пытайтесь меня обманывать, когда я в таком настроении. Я совершенно отчетливо слышал, что вы отправляли его с каким-то поручением.

– Если вам так хочется посвящать слуг в наши унизительные споры, – ответила леди Ванделер, – наверное, стоит предложить мистеру Хартли сесть. Нет? – продолжила она. – В таком случае вы можете идти, мистер Хартли. Надеюсь, вы запомните все, что услышали здесь. Это может вам пригодиться.

Гарри пулей выбежал из гостиной, и, быстро поднимаясь по лестнице, он слышал громогласные нравоучения генерала, прерываемые тонкими интонациями холодных и насмешливых ответов леди Ванделер. Как же он восхищался ею! С каким мастерством ей удавалось уходить от неприятных вопросов! Как ловко и в то же время незаметно она напомнила ему инструкции под самым носом у ненавистного мужа!

Вообще-то, для Гарри этим утром не произошло ничего необычного, поскольку он довольно часто выполнял тайные поручения леди Ванделер, в основном связанные с приобретением шляпок. У этой семьи была тайна, и ему она была известна. Безграничное расточительство и какие-то неведомые долги леди Ванделер давно исчерпали ее собственное состояние и грозили со дня на день поглотить состояние ее мужа. Раз или два в году разоблачение и крах казались неминуемы, и тогда Гарри начинал обход всевозможных магазинов и лавок, плел там всяческие небылицы и выплачивал в счет долгов незначительные суммы. Когда очередная отсрочка была получена, леди, а вместе с ней и он могли вздохнуть спокойно. За хозяйку свою преданный секретарь был готов идти в огонь и в воду. Гарри не только обожал леди Ванделер и боялся и не любил ее супруга, но и всем сердцем сочувствовал ее любви к нарядам и всяческим украшениям. Да он и сам ни в чем себе не отказывал, когда заходил к портному.

Найдя шляпную картонку там, где было указано, он тщательно привел в порядок свой внешний вид и вышел из дома. Солнышко светило вовсю, но путь был довольно неблизкий, поэтому он с некоторым беспокойством вспомнил, что из-за внезапного вторжения генерала леди Ванделер не успела дать ему денег на кеб. В такой жаркий день можно запросто испортить себе кожу лица, ну а идти через весь Лондон со шляпной картонкой в руках для молодого человека его склада было унижением почти невыносимым. Он остановился, чтобы решить, как поступить. Ванделеры жили на Итон-плейс, а его путь лежал в район Ноттингхилла. Следовательно, идти лучше всего было через парк, держась подальше от людных аллей. «Счастье, что еще так рано», – подумал он.

Спеша избавиться от своей ноши, он пошел несколько быстрее обычного и уже почти пересек Кенсингтон-гарденз, когда в уединенном уголке, в окружении деревьев, вдруг столкнулся лицом к лицу с генералом.

– Прошу прощения, сэр Томас, – пробормотал Гарри, вежливо сторонясь, ибо тот стоял прямо у него на пути.

– Куда вы идете, сэр? – осведомился генерал.

– Никуда. Решил немного погулять в парке, – ответил несчастный юноша.

Генерал ударил по картонке тростью и воскликнул:

– С этим? Вы лжете, сэр. И знаете, что лжете.

– Позвольте, сэр Томас, – ответил Гарри. – Я не привык, чтобы ко мне обращались таким тоном.

– Вы, кажется, забыли о своем положении, – грозно промолвил генерал. – Вы – мой слуга. Причем слуга, насчет которого у меня есть самые серьезные подозрения. А вдруг эта коробка набита серебряными ложками?

– В ней цилиндр моего друга, – нашелся Гарри.

– Прекрасно, – ответил генерал Ванделер. – В таком случае я хочу взглянуть на цилиндр вашего друга. Я, знаете ли, очень интересуюсь цилиндрами, – зловещим голосом добавил он. – И вы знаете, что слов на ветер я не бросаю.

– Прошу прощения, сэр Томас, мне крайне неудобно, – стал сбивчиво изворачиваться Гарри, – но это мое личное дело.

Генерал грубо схватил его одной рукой за плечо, а второй замахнулся тростью. Гарри уже было решил, что погиб, но тут Небеса послали ему нежданного защитника в лице Чарли Пендрегона, который вдруг шагнул из-за деревьев.

– Будет вам, генерал, – сказал он. – Это не вежливо и не достойно мужчины.

– Ага! – вскричал генерал, резко развернувшись к новому противнику. – Мистер Пендрегон. И вы полагаете, что я, имев несчастье жениться на вашей сестре, стану терпеть, чтобы в мои дела вмешивался такой порочный распутник и каналья, как вы? Знакомство с леди Ванделер отбило у меня всякую охоту знаться с другими членами ее семьи.

– А может быть, вы, генерал, думаете, – в тон ему ответил Чарли, – что, если моя сестра имела несчастье выйти за вас, она потеряла права и привилегии дамы из общества? Я понимаю, что этим поступком она и так достаточно унизила себя, но для меня она не перестала быть членом семьи, одной из Пендрегонов. И я буду защищать ее от любого возмутительного произвола, и, будь вы хоть трижды ее муж, я все равно не допущу, чтобы ее свобода ограничивалась или чтобы ее личные посыльные перехватывались самым грубым манером.

– Что скажете, мистер Хартли? – Генерал повернулся к Гарри. – Похоже, мистер Пендрегон поддерживает мое мнение. Он тоже подозревает, что леди Ванделер имеет какое-то отношение к цилиндру вашего друга.

Чарли понял, что допустил непростительный промах и тут же поспешил его исправить.

– Как это, сэр? – вскричал он. – Подозреваю, говорите вы? Я ничего не подозреваю. Просто, когда я вижу, как кого-то обижают, или когда человек грубо обходится со своими слугами, я считаю своим долгом вмешаться!

Произнеся эти слова, он подал Гарри знак, который тот либо по бестолковости, либо от волнения не понял.

– Как это прикажете понимать, сэр? – в ярости крикнул Ванделер.

– Да как вам будет угодно, сэр! – зло бросил Пендрегон.

Генерал снова замахнулся тростью и опустил бы ее на голову Чарли, если бы тот не отразил удар зонтиком. После чего он, несмотря на хромоту, бросился на своего грозного неприятеля и сцепился с ним.

– Бегите, Гарри, бегите! – крикнул он. – Да беги же ты, болван!

Какую-то секунду Гарри окаменело таращился на двоих мужчин, которые, яростно схватившись, топтались на месте и пыхтели, а потом развернулся и со всех ног бросился наутек. Обернувшись на ходу, он увидел, что Пендрегон уже упирается коленом в грудь поверженного генерала, который отчаянно извивался всем телом, чтобы изменить положение на обратное. Парк как будто в один миг наполнился людьми, которые со всех сторон сбегались к ристалищу. От этого зрелища у секретаря точно выросли крылья, и он припустил еще быстрее, пока не выбежал на Бейзуотер-роуд и не влетел в первый же темный переулок.

Зрелище двух знакомых ему мужчин, которые ожесточенно осыпали друг друга ударами, ошеломило Гарри. Ему захотелось забыть то, что он только что видел. Но больше всего в ту минуту ему хотелось оказаться как можно дальше от генерала Ванделера. Охваченный этим желанием, он шел все дальше и дальше, не разбирая дороги. Его трясло, как в лихорадке. При мысли о том, что леди Ванделер приходится одному из этих гладиаторов женой, а другому – сестрой, ему стало жаль эту женщину. Как же ей не повезло в жизни! В свете этих безумных событий даже его собственное положение в доме генерала показалось ему не таким уж завидным.

Размышляя подобным образом, он прошел еще какое-то расстояние, но потом, случайно столкнувшись с другим прохожим, Гарри вспомнил о том, что в руках у него шляпная картонка.

– Боже мой! – воскликнул он. – О чем я думал? И куда это я забрел?

Тут он взглянул на конверт, который дала ему леди Ванделер. На нем был написан только адрес, имя не указано. Внутри Гарри нашел записку с указанием «спросить джентльмена, который ожидает пакет от леди Ванделер», и, если того не окажется дома, дожидаться его возвращения. Оный джентльмен, как говорилось дальше в письме, должен предъявить расписку, написанную рукой самой леди. Все это выглядело в высшей степени загадочно. Больше всего Гарри удивило отсутствие имени и расписка, которую ему зачем-то нужно было взять. Когда леди Ванделер упомянула о расписке в разговоре, он как-то не придал этому значения, но сейчас, немного остыв и сопоставив это с остальными странными обстоятельствами, Гарри пришел к выводу, что его втянули в какую-то опасную игру. На какой-то краткий миг он даже усомнился в самой леди Ванделер, поскольку посчитал, что все эти дела не достойны дамы столь знатной. Камень у него на душе стал еще тяжелее, когда он понял, что у нее есть тайны и от него самого. Однако ее власть над ним была настолько безгранична, что он отмел все подозрения и выбранил себя за то, что потратил на их обдумывание так много времени.

Но кое в чем его чувство долга и интерес, его великодушие и страх совпадали: ему нужно было как можно скорее избавиться от шляпной картонки.

Он подошел к первому же полицейскому и вежливо попросил указать ему дорогу. Как выяснилось, он был не так уж далеко от цели. Небольшая прогулка, и вот он уже стоит перед небольшим аккуратным домиком. Свежая краска на стенах, да вообще весь вид жилища указывал на то, что за ним старательно ухаживают. Дверной молоток и звонок натерты до блеска, в окнах на подоконниках стояли цветы в горшках, и шторы из дорогой ткани скрывали внутренние покои от любопытных глаз. Само это место почему-то казалось загадочным, и Гарри так глубоко проникся этим чувством, что в дверь постучал осторожнее, чем обычно, и более тщательно, чем обычно, отряхнул пыль с ботинок.

Дверь сразу же открыла не лишенная привлекательности служанка, окинув секретаря доброжелательным взглядом.

– У меня послание от леди Ванделер, – сказал Гарри.

– Я знаю, – ответила служанка. – Но хозяина нет дома. Может быть, оставите его мне?

– Не могу, – ответил Гарри. – У меня есть указание выпускать послание из рук только при определенных условиях. Поэтому, с вашего разрешения, я его подожду.

– Я думаю, что могу вам это разрешить. Мне тут довольно скучно сидеть одной, и вы не похожи на мужчину, который захочет обидеть девушку. Только имени хозяина не спрашивайте, потому что я не должна вам его называть.

– В самом деле? – удивился Гарри. – Как странно! Но на меня за последнее время уже столько странностей свалилось. Один вопрос, я думаю, мне можно задать: ваш хозяин живет здесь, в этом доме?

– Нет, снимает. Всего неделю. А теперь вопрос за вопрос. Вы знакомы с леди Ванделер?

– Я ее личный секретарь, – со скромным видом, но не без важности в голосе ответил Гарри.

– Она красивая? – продолжила служанка.

– Прекрасная! – воскликнул Гарри. – Просто изумительная. И добрая.

– Вы тоже кажетесь добрым, – сказала служанка. – Да вы наверняка стоите десяток таких леди Ванделер.

Гарри опешил.

– Я? – вскричал он. – Но я всего лишь секретарь!

– Вы нарочно так говорите, да? – с упреком произнесла девушка. – Потому что я всего лишь служанка? – А потом, видя неподдельное смущение Гарри, добавила: – Я знаю, вы ведь ничего такого не имели в виду. И мне нравится ваше лицо. А эта ваша леди Ванделер – я о ней и думать не хочу. Ох уж эти хозяйки! – вдруг воскликнула она. – Отправить такого молодого человека через весь город со шляпной картонкой! И где ее голова была?

Весь этот разговор происходил на улице. Она стояла на пороге, он – на тротуаре, держа коробку под мышкой. Гарри, растерявшись от столь откровенных комплиментов в адрес своей внешности и обнадеживающих взглядов, которыми они сопровождались, немного попятился и стал озираться по сторонам. Повернув голову в сторону дальнего конца переулка, он, к своему невероятному ужасу, встретился взглядом с генералом Ванделером. Взбешенный и разгоряченный погоней генерал рыскал по улицам в поисках шурина, но, как только он увидел своего провинившегося секретаря, ярость его направилось в новое русло, он круто развернулся и ринулся в переулок с гневными криками и свирепыми жестами.

Недолго думая, Гарри толкнул служанку, заскочил за ней в дом и захлопнул дверь перед самым носом преследователя.

– Тут есть засов? Закрыться можно? – в отчаянии закричал Гарри, когда стены дома содрогнулись от батарейной очереди ударов дверного молотка.

– Вы чего это? – спросила удивленная служанка. – Испугались этого старика?

– Если он меня схватит, я погиб, – прошептал Гарри. – Он за мной весь день гоняется. У него в трости потайная шпага, и он – офицер индийской армии.

– Хорошенькие манеры, – воскликнула служанка. – А не скажете ли, как его зовут?

– Это генерал, мой хозяин, – ответил Гарри. – Он хочет отобрать у меня эту картонку.

– Ага, вот видите? – торжествующе вскричала девушка. – Говорила же я вам, чего она стоит, эта ваша леди Ванделер! Были бы у вас глаза, сами бы увидели, что она за штучка. Вертихвостка неблагодарная!

Генерал возобновил атаку на дверь. Невозможность добраться до жертвы распалила его еще больше, и он принялся колотить в деревянные панели руками и ногами.

– Нам повезло, что я одна в доме, – заметила девушка. – Ваш генерал может биться сколько душе угодно, все равно никто ему не откроет. Следуйте за мной.

С этими словами она повела Гарри на кухню, где заставила его сесть, а сама встала рядом и нежно положила руку ему на плечо. Грохот, создаваемый обезумевшим генералом, не то что не стихал, наоборот, нарастал, и при каждом ударе сердце несчастного секретаря обливалось кровью.

– Как вас зовут? – спросила девушка.

– Гарри Хартли, – ответил он.

– А меня Пруденс. Вам нравится это имя?

– Очень, – сказал Гарри. – Но вы послушайте, как генерал колотит в дверь. Он ее сейчас просто высадит, и тогда он меня точно убьет.

– Да не бойтесь вы, – попыталась успокоить его девушка. – Пусть ваш генерал стучит сколько влезет – только руки расшибет. Думаете, я стала бы вас задерживать, если бы не была уверена, что здесь вам ничего не грозит? Нет, тех, кто мне нравится, я в беде не оставляю. К тому же здесь есть черный ход на другую улицу. Но, – поспешно добавила она, удерживая его, потому что, услышав эту радостную весть, Гарри тут же вскочил, – но я вам его покажу, только если вы меня поцелуете. Вы поцелуете меня, Гарри?

– Я сделаю это, – воскликнул он, вспомнив о галантных манерах, – но не из-за черного хода, а просто потому, что вы такая добрая и красивая.

И он подтвердил свои слова, поцеловав ее раза два или три, и она ответила ему тем же.

Затем Пруденс вывела его к черному ходу, положила руку на ключ и спросила:

– Вы вернетесь ко мне?

– Обязательно, – ответил Гарри. – Ведь я обязан вам жизнью.

– А теперь, – добавила она, открывая дверь, – бегите со всех ног, потому что я собираюсь впустить генерала.

Этого ему можно было и не говорить. Страх снова овладел им, и он сорвался с места. Еще несколько шагов, думал Гарри, и испытания останутся позади, целый и невредимый, он с честью вернется к леди Ванделер. Но не успел он сделать эти несколько шагов, как кто-то окликнул его по имени мужским голосом, добавив к обращению целый набор отменных ругательств. Повернув голову, он увидел Чарли Пендрегона, который махал обеими руками, призывая его вернуться. Новая неожиданная встреча его настолько потрясла, и нервы Гарри были до того натянуты, что он не придумал ничего лучше, чем припустить пуще прежнего. Ему бы, конечно, стоило вспомнить сцену в Кенсингтон-гарденз, тогда бы он наверняка пришел к выводу, что если генерал был его врагом, то Чарли Пендрегон мог быть ему только другом. Но он пребывал в таком смятении, и в голове у него творился такой ералаш, что подобное соображение так и не посетило его. Дальше он уже бежал, не оборачиваясь.

Чарли, если судить по его голосу и по тому, какими эпитетами он сыпал вдогонку стремительно удалявшемуся секретарю, был вне себя от гнева. Он тоже бежал во весь дух, но, как ни старался, физическое преимущество было не на его стороне, и вскоре неровный топот его ног по щебеночной дороге начал постепенно стихать.

У Гарри снова проснулась надежда. Довольно узкая улица, по которой он бежал, круто шла в гору, к тому же была на удивление безлюдной. С обеих сторон тянулись садовые ограды, над которыми свешивались ветки деревьев, и впереди, сколько хватало глаз беглеца, не было видно ни живого создания, ни открытой двери. Провидение, устав от гонений, наконец давало ему шанс на спасение.

Но увы! Когда он поравнялся с садовой калиткой под густой веткой каштана, та неожиданно распахнулась, и, взглянув на ходу на открывшуюся взору садовую дорожку, Гарри увидел фигуру разносчика из мясной лавки с подносом в руках. Гарри не успел даже задуматься над этим фактом, как уже оставил калитку позади, но разносчик, к несчастью, успел его рассмотреть. Вид джентльмена, передвигающегося с такой скоростью, явно очень удивил его. Он вышел на улицу и прокричал что-то насмешливое.

Его появление подсказало новую идею Чарли Пендрегону, который к этому времени уже порядком выбился из сил и начал задыхаться.

– Держи вора! – завопил он.

Разносчик тут же подхватил клич и присоединился к погоне.

У несчастного, затравленного секретаря душа ушла в пятки. Да, от нового приступа отчаянного страха у него открылось второе дыхание, и с каждым шагом он отдалялся от своих преследователей, но он понимал, что силы его уже на исходе и, случись кому-нибудь показаться впереди, на этой узенькой улочке он будет обречен.

«Нужно спрятаться, – подумал он. – И на это у меня несколько секунд, не больше, иначе мне можно прощаться с этим миром».

Едва эта мысль промелькнула у него в голове, как он вдруг увидел, что улица прямо перед ним резко сворачивает. Забежав за угол, он понял, что на какое-то время оказался вне поля зрения своих преследователей. Иногда обстоятельства складываются так, что даже самые нерешительные представители рода человеческого вдруг начинают вести себя целеустремленно и энергично, а осторожные забывают о благоразумии и совершают безрассудно смелые поступки. Именно это и произошло с Гарри Хартли. Те, кто знал его близко, не поверили бы своим глазам, увидев, как он резко остановился, перебросил картонку через ближайшую стену, после чего подпрыгнул, уцепился руками за край ограды, подтянулся и прыгнул следом за ней в сад.

Придя в себя через пару секунд, он понял, что сидит прямо посреди небольшой клумбы в зарослях розовых кустов. Его руки и колени все были в порезах и кровоточили, поскольку садовую стенку от подобных вторжений специально защищали укрепленные наверху осколки старых бутылок. К тому же в голове у Гарри гудело, а перед глазами плыло. Но это не помешало ему увидеть с другой стороны сада (который, надо сказать, содержался в отменном порядке и был полон благоухающих цветов) заднюю стену дома. Здание, довольно большое и явно обитаемое, в отличие от сада вид имело заброшенный, неухоженный и отталкивающий. Во всей стене, окаймляющей сад, не было видно ни одной двери.

Глаза Гарри подметили все эти подробности, но затуманенный разум его все еще не мог собрать их в единую картину или сделать из увиденного какие-либо рациональные выводы. И когда он услышал приближающиеся по усыпанной гравием дорожке шаги, взор его обратился в том направлении, но в голове не возникло мыслей ни о защите, ни о побеге.

Перед ним вырос грубого вида очень крупный мужчина в одежде садовника и с лейкой в руке. Всякий на месте Гарри, по крайней мере, насторожился бы при виде этого здоровяка, глядевшего исподлобья черными мрачными глазами. Но многострадальный секретарь только что пережил нешуточную встряску, и это на какое-то время лишило его даже чувства страха. Он был не в силах отвести взгляд от грозного садовника, но продолжал сидеть совершенно безучастно и не проявил никакого сопротивления, когда тот склонился над ним, взял за плечи, грубым рывком поднял с земли и поставил на ноги.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, Гарри зачарованно, а верзила садовник с не предвещающей ничего хорошего презрительной ухмылкой.

– Ты кто такой? – наконец произнес последний. – Кто ты такой, чтобы перепрыгивать через мою стену и сваливаться на мою Gloire de Dijons![4] Тебя как зовут? – добавил он, встряхнув Гарри. – Ты что тут делаешь?

Гарри не смог произнести ни слова в объяснение.

Но в этот самый миг по улице за стеной пробежали Пендрегон и его добровольный помощник, и их гулкий топот и хриплые крики разнеслись громким эхом по всей узкой улочке. Садовник, получив ответ на свой вопрос, посмотрел на Гарри с неприятной улыбкой.

– Вор, стало быть! – сказал он. – Видать, доходное это дельце: ты, я вижу, весь с иголочки – ни дать, ни взять, настоящий джентльмен. И не стыдно тебе в таком виде по городу расхаживать-то? Среди обычных людей, которые, небось, и обноскам твоим рады были бы! Отвечай, чтоб тебе пусто было! – продолжил он. – Надеюсь, ты по-английски понимаешь, потому как я хочу сперва немного потолковать с тобой, а уж потом в участок вести.

– Поверьте, сэр, – очнулся Гарри, – все это ужасное недоразумение, и, если вы пойдете со мной на Итон-плейс к сэру Томасу Ванделеру, все объяснится, даю слово. Ведь даже самый честный человек, как я теперь понимаю, может оказаться в сомнительном положении.

– Деточка, – ответил садовник, – я пойду с тобой не дальше полицейского участка на соседней улице. Ну а там уж инспектор, не сомневаюсь, согласится прогуляться с тобой до Итон-плейс и попить чайку с твоим замечательным знакомым. А то, может, тебе к самому министру внутренних дел надо? Видали, сэра Томаса Ванделера приплел! Или ты думаешь, я не отличу настоящего джентльмена от простого вора, как ты? Да будь на тебе хоть королевская мантия, я тебя насквозь вижу. Рубашка твоя подороже моего парадного цилиндра будет, пиджачок явно не с барахолки, а ботинки…

Когда взгляд садовника опустился на землю, он вдруг прервал свои язвительные замечания и стал внимательно смотреть на что-то под ногами Гарри. Когда же он снова заговорил, голос его странно изменился.

– Что, черт побери, это такое? – пробормотал он.

Проследив за его взглядом, Гарри узрел такое, что лишило его дара речи от ужаса и изумления. Падая со стены, он приземлился прямиком на шляпную картонку, отчего та порвалась от края до края и из нее прямо на землю высыпалась целая горка драгоценностей. Теперь эта россыпь была частично вдавлена в землю, частично просто лежала, величественно сверкая и переливаясь на свету. Здесь были и изумительная диадема, которой он неизменно восхищался, когда видел ее на голове леди Ванделер, кольца и броши, браслеты и серьги, и даже просто камни без оправы, рассыпавшиеся среди розовых кустов, точно капли утренней росы. Перед двумя мужчинами на земле находилось настоящее сокровище, целое состояние в самой соблазнительной, недвусмысленной и непреходящей форме. И всю эту великолепную, испускающую миллионы радужных вспышек красоту можно было унести в одном садовничьем фартуке.

– О Боже, – промямлил Гарри. – Я пропал!

С неизмеримой скоростью разум его вернулся в недалекое прошлое, и он начал понимать суть всего, что произошло с ним в этот день. Злоключения его сложились в единую картину, и он с ужасом осознал, в какую нехорошую историю угодил. Гарри осмотрелся по сторонам, как будто ища помощи, но в саду с рассыпанными драгоценностями, кроме его грозного собеседника, никого не было, и когда он прислушался, то не услышал ничего, кроме шороха листьев и частого биения собственного сердца. Поэтому неудивительно, что у молодого человека по спине пробежал холодок и он слабым голосом повторил свое последнее восклицание:

– Я пропал!

Садовник тоже быстро оглянулся, но с каким-то виноватым видом. Не увидев лица ни в одном из окон, он облегченно вздохнул.

– Да не трусь ты, болван! – сказал он. – Что случилось, то случилось, хуже не будет. Ты что, сразу не мог сказать, что тут на двоих хватит? Да что там на двоих, – добавил он, – тут на две сотни хватит! Ну-ка, приятель, давай лучше отойди в сторонку, чтоб тебя никто не увидел. Да и шляпу надень, отряхнись хотя бы, а то выйдешь в таком виде на улицу, тебя засмеют сразу.

Пока Гарри механически выполнял его советы, садовник опустился на колени и торопливо сгреб рассыпанные бриллианты обратно в шляпную картонку. Как только он прикоснулся к этим дорогим кристаллам, по его могучему телу пробежала дрожь, лицо его свело, а глаза жадно заблестели. Казалось, он специально растягивал это занятие, упиваясь каждым камнем, который оказывался у него в пальцах. Наконец покончив со своим занятием, садовник сунул картонку себе под блузу и, поманив за собой Гарри, направился в сторону дома.

У двери их встретил молодой человек, по виду священник. Он был темноволос и на удивление благообразен. Лицо его светилось смирением и одновременно твердостью. Одет он был весьма опрятно, как и подобает представителю его сословия. Садовник был явно недоволен этой встречей, однако постарался придать лицу радостное выражение и с подобострастной улыбкой обратился к молодому священнику:

– Чудесный сегодня денек выдался, мистер Роллз! Ну прямо благодать Божья! А это мой друг. Зашел розами полюбоваться. Я подумал, никто из жильцов против не будет, вот и разрешил ему.

– Лично я не имею ничего против, – ответил преподобный мистер Роллз. – И думаю, что остальные не стали бы возражать против такой мелочи. Да и сад ведь принадлежит вам, мистер Рэберн. Раз уж вы позволяете нам прогуливаться по нему, было бы черной неблагодарностью осмелиться вмешиваться в ваши отношения с друзьями. Однако мне кажется, – добавил он, – что мы с этим джентльменом уже встречались. Мистер Хартли, кажется? Вам случилось упасть? Какое несчастье.

И он протянул руку.

Нечто вроде девичьей застенчивости, смешанной с желанием оттянуть как можно дальше необходимость что-то объяснять, заставило Гарри не ухватиться за этот шанс на спасение и отречься от собственного имени. Он предпочел довериться садовнику, который, по крайней мере, ничего не знал о нем, а не думать о том, к чему могут привести любопытство и, возможно, сомнения знакомого ему человека.

– Боюсь, что произошла какая-то ошибка, – сказал он. – Меня зовут Томлинсон, и я друг мистера Рэберна.

– В самом деле? – удивился мистер Роллз. – Сходство просто поразительное.

Мистер Рэберн, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу, слушая этот разговор, почувствовал, что сейчас самое время прекратить его.

– Что ж, приятной вам прогулки, сэр, – сказал он.

С этими словами он втащил Гарри в дом, а потом – в комнату с окном в сад. Первым делом он опустил штору, поскольку мистер Роллз, озадаченно сдвинув брови, все еще стоял там, где они его оставили. Потом он высыпал на стол содержимое разорванной картонки и с восторженным видом уставился на сокровища жадными глазами, потирая руками бедра. Гарри испытал новые муки, глядя на искаженное алчностью лицо. Он никак не мог поверить, что из чистого и безмятежного мира он единым духом был вырван в отвратительный мир низких и преступных побуждений. Он не помнил за собой ни одного прегрешения, но теперь его ждало наказание в его самой изощренной и жестокой форме – ожидание наказания, подозрения честных людей и компания злых и грубых личностей. Ему казалось, что он с радостью отдал бы жизнь свою, лишь бы оказаться подальше от этой комнаты и лишиться общества мистера Рэберна.

– Ну вот, – сказал тот, разделив сокровища на две почти равные части и придвинув одну из горок к себе. – Ну вот. За все в мире нужно платить, и за что-то очень дорого. Хочу сказать вам, мистер Хартли, если вас на самом деле так зовут, что я – человек очень простой и отзывчивый. Доброта моя мне, можно сказать, всю жизнь мешала. Я бы мог прикарманить себе все эти камушки, если б захотел, и вы, как я погляжу, и пикнуть не посмели бы. Да, видать, приглянулись вы мне чем-то. Нету у меня никакого желания обирать вас. Так что, видите, только по доброте своей я предлагаю поделиться. И вот это, – он указал на две кучки, – доли. Разделил я справедливо и по-дружески. Есть у вас возражения, мистер Хартли? Я за каждую брошку торговаться не стану.

– Но, сэр, – воскликнул Гарри. – То, что вы мне предлагаете, невозможно. Эти драгоценности не мои, и я не имею права делить то, что мне не принадлежит. Ни с кем и ни на какие доли.

– Не ваши, говорите? – ответил Рэберн, окидывая его недобрым взглядом. – И ни с кем, значит, не можете делиться? Ну так очень жаль, скажу я вам, потому что тогда мне придется отвести вас в участок. А это полиция, подумайте об этом! – многозначительно прибавил он. – Подумайте, каким позором это станет для уважаемых родителей ваших. Подумайте, – продолжал он, сжав запястье Гарри, – подумайте о колониях и о судном дне.

– Я не могу, – взвыл Гарри. – Я не виноват. Вы не пойдете со мной на Итон-плейс?

– Нет, – ответил громила. – Не пойду, это уж точно. Делить побрякушки будем здесь.

Тут он неожиданно и резко крутанул запястье несчастного парня.

Гарри не смог сдержать крика, лицо его покрылось потом. Быть может, боль и страх обострили его разум, но, как бы то ни было, все это дело тут же представилось ему совсем в другом свете, и он увидел, что ему не остается ничего другого, кроме как согласиться на предложение этого негодяя с тем, чтобы потом, при более благоприятных условиях, когда с него самого будут сняты все обвинения, найти этот дом и заставить его вернуть отнятое.

– Я согласен, согласен! – простонал он.

– Вот и умница, – усмехнулся садовник и отпустил руку. – Я так и думал, что вы наконец поймете свою выгоду. Эту коробку, – продолжил он, – я сожгу со своим мусором от греха подальше, а то еще увидит кто. Ну а вы давайте пока, сгребайте свою часть и в карман прячьте.

Гарри послушно принялся выполнять указание. Рэберн стоял рядом и наблюдал, при этом то и дело, прельстившись каким-нибудь особенно ярким блеском, выуживал из доли секретаря очередное украшение и добавлял его к своим.

Когда дележ был окончен, они направились к выходу. Осторожно приоткрыв дверь, Рэберн высунул голову на улицу и осмотрелся. Очевидно, на ней не было никого, потому что он внезапно положил на затылок Гарри ладонь и, наклонив его голову так, чтобы он не мог видеть ничего, кроме ступенек крыльца и дороги у себя под ногами, грубо подталкивая, перевел его через улицу, потом вывел на другую и сделал еще один поворот. Длилась эта унизительная процедура минуты полторы, и Гарри успел сосчитать три поворота, прежде чем хулиган отпустил его и с криком «А теперь проваливай!» метким атлетическим пинком отправил лицом вниз на мостовую.

Когда Гарри, оглушенный, с расквашенным носом, кое-как пришел в себя, от садовника уже и след простыл. И тогда в первый раз злость и боль обуяли его настолько, что он разрыдался, сидя прямо посреди дороги.

Немного утолив свое горе, он стал осматриваться и читать названия улиц, на пересечении которых его оставил садовник. Он по-прежнему находился в неведомых ему западных районах Лондона, в окружении вилл и больших садов. В одном из окон он заметил несколько лиц – эти люди явно стали свидетелями его несчастья. Почти сразу из этого дома к нему выбежала служанка со стаканом воды в руке. В ту же секунду с другой стороны к нему направился какой-то грязный бродяга, слонявшийся неподалеку.

– Бедненький, – жалостливо произнесла служанка. – Как жестоко с вами обошлись! Боже, да у вас же все колени изрезаны! И одежда вся изодрана. Вы знаете негодяя, который это сделал с вами?

– Знаю! – вскричал Гарри, немного освеженный водой. – И я этого так не оставлю! Он дорого за это заплатит, обещаю вам!

– Вам бы лучше зайти в дом, умыться и причесаться, – продолжила служанка. – Хозяйка пустит вас, не бойтесь. Я вашу шляпу подниму. Боже правый! – воскликнула тут она. – Да вы тут всю улицу бриллиантами засыпали.

И это была сущая правда, ибо большая часть из того, что осталось ему после грабительского дележа мистера Рэберна, высыпалась из его кармана, когда он летел кувырком, и теперь драгоценности снова сверкали на земле. Секретарь возблагодарил Небеса, что у служанки оказались такие острые глаза. «Хорошо, что ничего похуже не случилось», – подумал он, и спасение остатков сокровища показалось ему событием чуть ли не таким же важным, как утрата его большей части. Но увы! Как только он наклонился, чтобы собрать украшения, бродяга совершил быстрый рывок, одним движением руки сбил с ног Гарри и служанку, зачерпнул обеими руками пригоршню бриллиантов и с поразительной быстротой задал деру по улице.

Гарри, как только поднялся на ноги, с криками понесся за вором вдогонку, но у того словно крылья на ногах выросли, да и, похоже, он слишком хорошо ориентировался в этих местах, поскольку его преследователь, свернув следом за ним в один из переулков, не увидел там никаких следов беглеца.

В глубочайшем унынии Гарри вернулся к месту катастрофы, где дожидавшаяся его служанка честно отдала ему шляпу и то малое, что осталось от сокровища. Гарри поблагодарил ее от всей души, после чего, не имея больше никакого желания экономить, отправился к ближайшей стоянке кебов и поехал на Итон-плейс.

Как только он прибыл на место, ему сразу показалось, что в доме творится что-то неладное, как будто какое-то горе постигло его обитателей. Все слуги были собраны в передней, и они не смогли (впрочем, и не сильно старались) скрыть веселья при виде жалкой, обшарпанной фигуры секретаря. Стараясь держаться достойно, он прошествовал мимо них и направился прямиком в будуар. Когда Гарри открыл дверь, его взору представилась поразительная, если не сказать зловещая, картина: генерал, его жена и (кто бы мог подумать?!) Чарли Пендрегон сидели тесным кружком и с сосредоточенными лицами оживленно обсуждали какой-то важный вопрос. Гарри сразу понял, что ему не придется ничего объяснять: как видно, генералу уже откровенно рассказали о намерении залезть ему в карман и о печальном провале плана. Так что теперь они решили объединить силы против нависшей над ними общей опасности.

– Ну наконец-то! – воскликнула леди Ванделер. – Вот он. Картонку, Гарри… Картонку!

Но Гарри стоял перед ними, точно в воду опущенный, не смея оторвать взор от пола.

– Ну же! – крикнула она. – Скажите что-нибудь! Где картонка?

Мужчины повторили ее просьбу, сопроводив ее угрожающими жестами.

Гарри достал из кармана пригоршню украшений. Он был бледен, как сама смерть.

– Это все, что осталось, – сказал он. – Но клянусь Господом Богом, я не виноват, что так случилось. И я уверен, если вы наберетесь терпения, что-то еще удастся вернуть, хотя что-то, к сожалению, пропало навсегда.

Леди Ванделер ахнула.

– Боже! Все наши бриллианты пропали. А у меня долгу за платья девяносто тысяч фунтов.

– Сударыня, – сказал генерал. – Вы могли бы выбросить свои побрякушки в сточную канаву, вы могли бы наделать долгов в пятьдесят раз больше названной вами суммы, вы украли диадему и кольцо моей матери, но природа все равно взяла бы свое, и я простил бы вас. Но, сударыня, вы похитили Алмаз раджи, «Око света» – так его поэтично называют на Востоке. «Гордость Кашгара!» – вскричал генерал, воздев руки. – После этого, сударыня, между нами все кончено!

– Поверьте, генерал, – сказала она, – это одна из лучших речей, которые я до сих пор от вас слышала. И поскольку нас теперь ждет разорение, я почти даже рада этой перемене, если она отдалит меня от вас. Вы достаточно часто повторяли, что я вышла за вас по расчету, так вот я теперь могу сознаться вам, что всегда горько жалела об этой сделке. И если бы вы сейчас были свободны и имели бриллианты величиной с вашу голову, я бы даже служанке своей посоветовала не идти на подобный отвратительный союз. А что до вас, мистер Хартли, – продолжила она, повернувшись к секретарю, – вы уже достаточно проявили свои ценные качества в этом доме. Теперь мы убедились, что у вас нет ни характера, ни здравого смысла, ни чувства собственного достоинства, и теперь я вижу для вас лишь один выход: удалиться отсюда, желательно без промедления, и, если такое возможно, никогда сюда не возвращаться. Оклад свой можете востребовать с моего бывшего мужа в качестве кредитора.

Не успел Гарри постичь смысл одной оскорбительной речи, как генерал напустился на него с другой.

– А пока что, – сказал он, – прошу пройти со мной в полицейский участок. Вы можете обмануть простого солдата, но от недремлющего ока закона вам ничего не скрыть. Если, благодаря вашим тайным интрижкам с моей женой, мне предстоит провести остаток жизни в нищете, то, будьте уверены, я позабочусь, чтобы и вы не остались без должной награды за старания. И Бог лишит меня безмерного счастья, если вы не будете до конца своих дней щипать паклю на каторге.

С этими словами генерал выволок Гарри из комнаты, протащил вниз по лестнице и повел его дальше по улице в районный полицейский участок.

На этом, говорит мой арабский рассказчик, закончилась печальная история шляпной картонки. Но случай этот стал для несчастного секретаря началом новой жизни, сделал из него настоящего мужчину. Полиции не составило труда убедиться в его невиновности, и, после того как он оказал следствию самую активную помощь, один из начальников сыскного отделения даже похвалил его за честность и простоту поведения. Несколько человек приняли участие в судьбе горемыки, а вскоре он унаследовал определенную сумму от своей одинокой тетушки, жившей в Вустершире. После этого он женился на Пруденс и уплыл вместе с ней в Бендиго[5] или, по другим сведениям, в Тринкомали[6], радуясь жизни и питая самые светлые надежды.

Рассказ о молодом человеке духовного звания

Преподобный Саймон Роллз преуспел в изучении этических наук, но ближе всего его сердцу было богословие. Его эссе «О христианской доктрине общественного долга» после публикации обратило на себя внимание кое-кого в Оксфордском университете, и в духовных и ученых кругах стали полагать, что юный мистер Роллз задумал более основательный труд (поговаривали, что монографию), посвященный авторитетности отцов церкви. Однако ни эти достижения, ни великие замыслы никоим образом не способствовали его продвижению по службе, и молодой священник все еще дожидался своего первого назначения на должность викария, когда как-то раз во время случайной прогулки по Стокдоув-лейн он набрел на спокойный пышный сад, и присущее ему стремление к уединению и научным занятиям, а также невысокая плата, которую просили за жилье, привели к тому, что он поселился у мистера Рэберна.

Вскоре он завел себе привычку каждое утро после семи-восьми часов работы над святым Амвросием или святым Иоанном Златоустом прохаживаться какое-то время в раздумье среди роз. И, как правило, то было самое плодотворное времяпрепровождение за весь день. Однако даже искренняя тяга к мысли, даже восторг, который дает предвкушение работы над большими, глубокими вопросами, не всегда могут избавить разум философа от мелочных потрясений и общения с суетным миром. Когда мистер Роллз наткнулся на секретаря генерала Ванделера, оборванного и окровавленного, рядом со своим домовладельцем, когда он заметил, как оба при встрече с ним побледнели, а после старательно уходили от вопросов, и, главное, когда первый из них, не моргнув, отрекся от своего имени, святые отцы мигом вылетели у него из головы, уступив место грубому любопытству.

«Я не мог ошибиться, – подумал он. – Это мистер Хартли, вне всякого сомнения. Но почему он в таком плачевном виде? Почему отказывается от своего имени? И что у него может быть общего с этим угрюмым негодяем – моим хозяином?»

Пока он пытался найти ответы на эти вопросы, другое любопытное обстоятельство привлекло его внимание. В небольшом окне рядом с дверью появилось лицо мистера Рэберна, и он случайно встретился взглядом с мистером Роллзом. Садовник казался чем-то озабоченным и даже встревоженным и сразу же резко опустил штору.

«Может быть, в этом ничего и нет, – отметил про себя мистер Роллз. – Может быть, все просто чудесно, но только я так не думаю. Настороженность, скрытность, подозрительность, – продолжал размышлять он. – Все это указывает на то, что эта парочка замыслила что-то недоброе».

В мистере Роллзе проснулся сыщик, который живет в каждом из нас. Он тут же овладел его сознанием и заставил быстрым, уверенным шагом, не имевшим ничего общего с его обычной походкой, отправиться в сад на поиск улик. Когда молодой клирик приблизился к месту низвержения Гарри, он сразу же заметил поломанный розовый куст и следы на земле. Взглянув вверх, он увидел царапины на стене и кусок штанины, болтающийся на осколке бутылки. Так вот как к мистеру Рэберну заходит его дорогой друг! Вот, значит, каким образом секретарь генерала Ванделера любуется красотами цветника. Мистер Роллз даже тихонько присвистнул, когда наклонился, чтобы осмотреть землю. Он определил место, куда приземлился Гарри, рухнув со стены, опознал плоские глубокие следы мистера Рэберна, оставленные им в том месте, где он поднимал секретаря за шиворот. Более того, при ближайшем изучении он даже сумел различить на земле вмятины и бороздки от пальцев, как будто кто-то торопливо собирал что-то рассыпавшееся по земле.

«Честное слово, – подумал он, – это уже становится интересным».

И в тот же самый миг он заметил что-то почти полностью вдавленное в землю. Через секунду он эксгумировал изящную сафьяновую коробочку с золотой застежкой, украшенную восточными узорами. Ее попросту втоптали в землю, и лишь поэтому она осталась не замечена мистером Рэберном во время торопливых поисков. Мистер Роллз открыл коробочку и едва не задохнулся от изумления, граничащего с ужасом, ибо взору его открылся лежащий в бархатной зеленой подушечке алмаз невероятного размера и чистейшей воды. Он был размером с утиное яйцо, прекрасно огранен и не имел ни одного изъяна. Когда на него упало солнце, он изверг сияние, подобное электрическому, и засветился изнутри тысячью огней.

Мистер Роллз не был знатоком драгоценных камней, но Алмаз раджи был чудом и говорил сам за себя. Если бы его нашел какой-нибудь деревенский ребенок, он бы с криком побежал к ближайшему дому; дикарь пал бы ниц перед таким поразительным фетишем. Молодой клирик не мог оторвать взгляда от этого прекрасного камня. Мысль о его огромной стоимости завладела его разумом безраздельно. Он понимал: ценность того, что он держит в руке, превышает доходы архиепископа за многие-многие годы; этим камнем можно оплатить возведение соборов более величественных, чем Илийский или Кельнский; тому, кто владеет им, он дает возможность навсегда избавиться от мирских забот, спокойно и неторопливо следовать своим наклонностям, беспрепятственно предаваться любимым занятиям. А когда он немного повернул камень, тот снова, еще ярче, брызнул лучами, которые, казалось, пронзили его сердце.

Роковые решения часто принимаются за один миг и без вмешательства тех частей мозга, которые отвечают за рациональное мышление. Так случилось и с мистером Роллзом. Он быстро оглянулся, увидев, как и мистер Рэберн незадолго до того, лишь залитый солнцем цветник, высокие кроны деревьев и дом с занавешенными окнами, убедился, что рядом никого нет, захлопнул коробочку, положил ее в карман и, опустив голову, поспешно, как будто чувствуя вину, пошел в свой кабинет.

Преподобный Саймон Роллз похитил Алмаз раджи.

В тот же день приехала полиция с Гарри Хартли. Садовник, который от страха трясся как в лихорадке, сразу же отдал свою добычу. Драгоценности были опознаны и описаны в присутствии секретаря. Мистер Роллз со своей стороны был весьма услужлив, с готовностью рассказал все, что знал, и выказал сожаление, что более ничем не может помочь служителям закона.

– Однако, – добавил он, – я полагаю, дело уже можно считать закрытым.

– Отнюдь, – ответил человек из Скотленд-Ярда и, рассказав о втором ограблении, непосредственной жертвой которого стал Гарри, поведал о все еще не найденных драгоценностях и отдельно описал Алмаз раджи.

– Должно быть, этот камень стоит целое состояние, – предположил мистер Роллз.

– Десять состояний! Двадцать состояний! – воскликнул полицейский.

– Но чем больше его цена, тем труднее его будет продать, – проницательно заметил Саймон. – Такую вещь ведь невозможно не узнать. Это все равно что продавать собор Святого Павла.

– Совершенно верно! – кивнул сыщик. – Но если у вора есть голова на плечах, он распилит камень на три-четыре части, ему и этого хватит, чтобы жить богачом до конца своих дней.

– Спасибо, – сказал клирик. – Вы не представляете, как мне было интересно поговорить с вами.

На это полицейский сказал, что при его профессии приходится узнавать много удивительного, и сразу после этого ушел.

Мистер Роллз вернулся в свою комнату. Она показалась ему меньше и беднее обычного. Никогда еще материалы для работы не вызывали у него так мало интереса. Он презрительно покосился на свою библиотеку, потом стал брать с полки книги отцов церкви, том за томом, просматривать их, но в них не находил ничего подходящего.

«Эти старики, – размышлял он, – несомненно, заслуживают огромного уважения, но, по-моему, все они были далеки от жизни. Взять, допустим, меня. Я достаточно образован, чтобы быть епископом, но не знаю, как распорядиться украденным алмазом. Обычный полицейский кое-что подсказал, и то я, со всей своей ученостью, не понимаю, как воплотить в жизнь его подсказку. Все это наводит на очень нехорошие мысли об университетском образовании».

Придя к такому заключению, он пнул книжную полку, надел шляпу, вышел из дому и, не оглядываясь, направился в клуб, членом которого состоял. В этой обители земного покоя он надеялся найти какого-нибудь сведущего и бывалого человека. В читальной комнате он увидел нескольких приходских священников и одного архидиакона. Трое журналистов и некий сочинитель, пишущий на тему высшей метафизики, играли в бильярд, а к обеду явили свой заурядный, пустой лик лишь несколько завсегдатаев клуба. Ни один из них, размышлял мистер Роллз, не смыслит в опасных делах больше, чем он сам. Здесь не было никого, кто мог бы указать ему выход из его затруднения. Наконец, медленно, точно с трудом, поднявшись по лестнице, в курительной комнате он увидел осанистого человека, одетого нарочито просто, который курил сигару и читал «Фортнайтли ревью». У него было на удивление безмятежное лицо без малейших признаков утомления, в облике его чувствовалось нечто располагающее к доверию и вызывающее желание подчиниться. Чем дольше молодой клирик всматривался в его лицо, тем больше убеждался, что нашел того, кто мог бы снабдить его дельным советом.

– Сэр, – промолвил он, – я прошу прощения, что вторгаюсь в ваше уединение, но, глядя на вас, я понял, что вижу перед собой человека, знающего мир.

– Да, я в самом деле могу о себе такое сказать, – ответил незнакомец, откладывая газету с любопытным и несколько удивленным взглядом.

– Видите ли, сэр, я ученый, – продолжил священник. – Изучаю патристику и живу затворником в окружении чернильниц и книг. Одно недавнее событие открыло мне глаза на неправильность моего существования, и теперь я хочу изменить свою жизнь. Говоря «жизнь», – продолжил он, – я имею в виду жизнь не из романов Теккерея, а жизнь преступную, связанную с тайными возможностями нашего общества. Мне хочется знать, как нужно себя вести в исключительных обстоятельствах. Я – усердный читатель. Скажите, можно ли найти ответы на мои вопросы в книгах?

– Вы ставите передо мной сложную задачу, – ответил незнакомец. – Признаюсь, я не большой знаток по части книг, кроме тех, которыми можно занять время в поезде, хотя, по-моему, есть заслуживающие внимания труды по астрономии, сельскому хозяйству и искусству изготовления бумажных цветов, да еще пара-тройка руководств, как пользоваться глобусом. Но боюсь, что по менее очевидным областям жизни вам не найти ничего такого, что заслуживало бы доверия. Хотя, постойте, – добавил он. – Вы читали Габорио?

Мистер Роллз вынужден был признаться, что никогда даже не слышал этого имени.

– У Габорио вы можете найти кое-что для себя полезное, – продолжил незнакомец. – По крайней мере он наводит на определенные раздумья. К тому же его весьма ценит князь Бисмарк, так что вы будете терять время, так сказать, в хорошей компании.

– Сэр, – сказал священник, – я бесконечно обязан вам за любезность.

– Вы уже с лихвой отблагодарили меня, – сказал его собеседник.

– Чем же? – поинтересовался Саймон.

– Необычностью просьбы, – ответил джентльмен и с вежливым жестом, как будто испрашивая разрешения, снова взялся за «Фортнайтли ревью».

По пути домой мистер Роллз купил книгу о драгоценных камнях и несколько романов Габорио. Последние он жадно читал и просматривал до самого позднего вечера, но, хоть они и подсказали ему несколько неожиданных идей, о том, как поступать с украденными драгоценными камнями, в них не было ни слова. К его неудовольствию, выяснилось, что вся полезная информация там скрыта слоями романтического пустословия, а не собрана в строгом порядке, как делается в пособиях, и он пришел к выводу, что хоть автор и уделял много внимания интересующей его теме, но был совершенно незнаком с таким понятием, как научный подход. Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что характер и ловкость месье Лекока вызвали у него восхищение.

«Это был действительно великий человек, – размышлял мистер Роллз. – Этот мир он знал не хуже, чем я знаю «Свидетельства» Пейли. Все ему было по плечу, за что бы он ни брался, причем даже в самых отчаянных ситуациях. Боже! – неожиданно воскликнул он. – Не это ли главный урок для меня?! Я должен сам научиться распиливать камни».

Он сразу почувствовал себя так, будто затруднительное положение уже осталось позади. Ему вспомнилось, что он знавал когда-то одного ювелира, некоего Б. Маккэлока, жившего в Эдинбурге. Наверняка он с радостью научит его основам своей профессии. Несколько месяцев, возможно, лет тяжелого и грязного труда, и у него хватит умения и хитрости на то, чтобы самостоятельно распилить и с выгодой для себя продать Алмаз раджи. А потом он сможет вернуться к своим исследованиям. Богатому и не обремененному мирскими заботами о насущном ученому будут завидовать все. Золотые видения преследовали его всю ночь, и проснулся он с первыми лучами солнца посвежевшим и в прекрасном расположении духа.

В тот день полиция должна была опечатать дом мистера Рэберна, и это послужило прекрасным поводом для отъезда. Ощущая небывалую легкость на сердце, он собрал вещи и отправился с ними на Кингз-Кросс. Оставив свой багаж в камере хранения, он вернулся в клуб, чтобы скоротать время до поезда и пообедать.

– Если собираетесь сегодня обедать здесь, Роллз, – сказал ему кто-то из знакомых, – можете увидеть двух самых замечательных людей в Англии: принца Флоризеля Богемского и старика Джека Ванделера.

– О принце я слышал, – ответил мистер Роллз, – а с генералом Ванделером даже пару раз встречался в обществе.

– Генерал Ванделер – осел! – заявил его собеседник. – Это его брат – Джон[7], известный искатель приключений, знаток драгоценных камней и один из самых умных дипломатов в Европе. Вы разве не слышали о его дуэли с герцогом де Валь д’Оржем? О его злодеяниях и всех тех зверствах, которые он совершил, когда был диктатором Парагвая? Или о том, как он нашел пропавшие драгоценности сэра Самюэла Ливая? О тех услугах, которые он оказал правительству во время индийского мятежа? Об услугах, которые очень помогли правительству, но которые оно так и не решилось признать? Право слово, я уж и не знаю, что в таком случае можно называть славой… Или, если угодно, скандальной известностью, потому что к Джеку Ванделеру удивительно подходят оба эти понятия. Поспешите вниз, – продолжил он. – Найдите столик поближе к ним и держите ухо востро. Услышите много интересного.

– Но как мне узнать их? – спросил священник.

– Как узнать?! – поразился его друг. – Да принц – один из красивейших людей в Европе. Если и есть человек, который выглядит как настоящий король, так это он. Ну а Джек Ванделер – если вы можете представить себе Одиссея в семьдесят лет с сабельным шрамом через все лицо, так это он. Как узнать! Да их невозможно не заметить даже в толпе зрителей на Дерби!

Роллз поспешно направился вниз в столовую. Его знакомый не соврал. Эту пару нельзя было не узнать. Старик Джон Ванделер сохранил поразительную для своих лет форму, не оставляло сомнений, что этот человек наделен богатырской силой и привык сносить тяготы и лишения. Он не походил ни на фехтовальщика, ни на моряка, ни на того, кто свободно чувствовал себя в седле; в нем как будто соединялись все эти типажи, он словно собрал в себе навыки и сноровку, необходимые для всех этих занятий. Открытое лицо, орлиный профиль, выражение высокомерное и заносчивое – весь его вид говорил о том, что это человек действия, натура решительная, жесткая и неразборчивая в средствах. Густые седые волосы и глубокий сабельный шрам, пересекавший нос и висок, придавали какую-то первобытную дикость лицу и без того примечательному и грозному.

В его компаньоне, принце Богемском, мистер Роллз с изумлением узнал джентльмена, который посоветовал ему почитать Габорио. Принц Флоризель, редко посещавший этот клуб, почетным членом которого (как, впрочем, и почти всех остальных) являлся, несомненно, дожидался Джона Ванделера, когда Саймон накануне вечером обратился к нему за советом.

Остальные обедавшие скромно расселись по углам столовой, предоставив паре знаменитостей определенную долю уединения. Но молодой церковник, не почувствовав благоговейного трепета перед столь выдающимися особами, направился в их сторону и смело сел за ближайший стол.

Такого разговора молодому ученому действительно слышать еще не приходилось. Бывший парагвайский диктатор рассказывал о многочисленных и удивительных приключениях, происходивших с ним в разных уголках земли, а принц сопровождал его повествование комментариями, которые умный человек нашел бы даже более интересными, чем сам рассказ. Таким образом, две формы проявления человеческого опыта, соединившись, предстали перед молодым священником. Он не знал, кем из них восхищаться больше: отчаянным практиком или же тонким знатоком; человеком, который увлеченно рассказывал о собственных деяниях и пережитых опасностях, или же тем, кто, подобно Богу, знал все, не испытав ничего. Манеры каждого из них в полной мере соответствовали их роли в беседе. Диктатор отличался резкостью выражений и жестов, кулак его то сжимался, то разжимался, а то и грубо обрушивался на стол, зычный голос звучал громогласно. Принц же, напротив, казался воплощением вежливой уступчивости и царственного спокойствия. Малейшее движение, мельчайшее изменение интонации его голоса значили куда больше, чем все крики и размахивания его компаньона. Если он и рассказывал о собственных приключениях, что, должно быть, случалось довольно часто, делалось это с таким спокойным видом, что совершенно не выделялось на фоне остальных его слов.

Наконец речь у них зашла о недавних ограблениях и об Алмазе раджи.

– Этому камню лучше бы покоиться на дне моря, – заметил принц Флоризель.

– Я ведь тоже Ванделер, – ответил диктатор. – Поэтому ваше высочество должно понимать, что я не могу с этим согласиться.

– Я говорю с позиций государственной политики, – сказал принц. – Вещи настолько ценные должны находиться в коллекции какого-нибудь вельможи или храниться в сокровищнице великой державы. Отдавать их в руки простым смертным – все равно что назначать цену самой добродетели, и, если бы раджа Кашгара (а этот вельможа, насколько я понимаю, человек весьма просвещенный) хотел отомстить европейцам, он не мог бы достигнуть своей цели скорее, как послав нам это яблоко раздора. Не существует такого целомудрия, которое устояло бы перед подобным искушением. Даже я сам, несмотря на то что у меня достаточно собственных привилегий и обязанностей, даже я, мистер Ванделер, не поручусь, что, если бы он попал ко мне в руки, я бы не поддался влиянию этого одурманивающего камня. Ну а что касается вас, настоящего ценителя камней и профессионального охотника за алмазами, я не верю, что в полицейском справочнике найдется такое преступление, которое вы не совершили бы, – я не верю, что у вас есть такой друг, которого вы с готовностью не предали бы, – не знаю, есть ли у вас семья, но, если бы была, я утверждаю, что вы пожертвовали бы собственными детьми, и все это ради чего? Не для того, чтобы обогатиться, и не для того, чтобы сделать свою жизнь приятней или добиться большего уважения, а только лишь ради того, чтобы иметь возможность называть этот камень своим те пару лет, которые вам остались до смерти, ради того, чтобы открывать сейф и любоваться им, как другие любуются картинами.

– Это правда, – ответил Ванделер. – Мне приходилось охотиться почти на все, от мужчин и женщин до москитов, я нырял за кораллами, я преследовал китов и тигров, но алмазы – самая ценная добыча. Они прекрасны и ценны – одно это может окупить усилия, потраченные на их поиски. Сейчас, ваше высочество наверняка понимает это, я иду по следу. На моей стороне сноровка и богатый опыт. Я знаю каждый ценный камень в коллекции своего брата, как овчар знает своих овец, и я либо найду их все до единого, либо умру, занимаясь поисками.

– Сэр Томас Ванделер будет вам весьма благодарен, – сказал принц.

– Сомневаюсь, – рассмеялся в ответ диктатор. – Но кто-то из Ванделеров будет, это точно. Томас или Джон, Петр или Павел – все мы апостолы одной веры.

– Не понимаю, что вы хотите этим сказать, – брезгливо произнес принц.

Тут к ним подошел лакей и сообщил мистеру Ванделеру, что кеб ждет его у двери.

Мистер Роллз взглянул на часы, увидел, что ему тоже пора, и это совпадение ему очень не понравилось, потому что никакого желания еще раз встретиться с неистовым охотником за алмазами у него не было.

Поскольку усердные научные занятия сказывались на нервной системе молодого человека, путешествовать он предпочитал с комфортом. Вот и на этот раз он купил себе билет в мягкий вагон.

– Вам очень повезло, – сказал проводник. – Во всем вагоне с вами едет лишь один человек, да и тот в другом купе.

Перед самым отправлением поезда, когда уже проверяли билеты, мистер Роллз наконец увидел своего попутчика, который в сопровождении нескольких грузчиков садился в вагон. Как и следовало ожидать, им оказался именно тот человек, которого ему хотелось видеть меньше всего, – старик Джон Ванделер, бывший диктатор.

Спальные вагоны поездов, курсировавших по Большой северной линии, делились на три отдельных помещения: по одному купе для пассажиров в концах вагона и одно – посередине, где размещались удобства. Раздвижные двери отделяли пассажиров от туалета, но в связи с отсутствием на них замков и задвижек можно сказать, что это была общая территория.

Изучая свои позиции, мистер Роллз понял, что практически не защищен от вторжения. Если бы диктатору вздумалось вечером нагрянуть к нему в гости, ему не оставалось бы ничего другого, кроме как принять его. Никакими средствами обороны он не запасся, поэтому сидел на своем диване, как солдат в окопе, ожидая в любую минуту атаки. Это положение обернулось для него сильнейшим беспокойством. Он с тревогой вспоминал хвастливые речи своего попутчика, произнесенные тем в столовой, и его заверения в собственной безнравственности, которые вызвали отвращение у принца. Священник вспомнил, что когда-то читал о людях, наделенных удивительным даром чувствовать близость драгоценных металлов. Якобы они ощущали золото даже на большом расстоянии и через стены. «А что, если нечто подобное возможно и с алмазами? – размышлял он. – И если такое действительно бывает, кто может быть наделен этой непостижимой для разума способностью в большей степени, чем этот человек, который заслужил прозвище Охотник за алмазами? От такого типа можно ожидать чего угодно!» – решил он и стал с тревогой ждать наступления утра.

Разумеется, он предпринял все, что было в его силах, чтобы обезопасить себя. Алмаз он спрятал в самый внутренний карман под многочисленными наслоениями верхней одежды и благочестиво препоручил себя заботам Провидения.

Поезд, как обычно, шел ровно и быстро, и была преодолена уже почти половина пути, когда сон наконец начал брать верх над беспокойством, теснившим грудь мистера Роллза. Какое-то время он противился его влиянию, но тот давил на него все с большей силой, и где-то под Йорком он был вынужден растянуться на подушках дивана и сомкнуть веки. И почти в тот же миг сознание оставило молодого священника. Его последняя мысль была о страшном попутчике.

Когда он проснулся, все еще было темно, лишь слабо светилась лампа в плотном абажуре, а непрекращающийся ровный неутихающий стук колес и мягкое покачивание свидетельствовали о том, что поезд без устали несется к своей цели. Охваченный паническим страхом, мистер Роллз резко сел, ибо во сне его преследовали самые беспокойные видения. Прошло несколько секунд, прежде чем к нему вернулось самообладание, но, после того как он снова положил голову на подушку, заснуть ему уже не удавалось, и он лежал, охваченный сильнейшим возбуждением, не сводя глаз с двери в туалетное отделение. Чтобы закрыться от света, он прикрыл голову своей черной фетровой шляпой и принялся за те мысленные упражнения, которыми люди, страдающие бессонницей, стараются приблизить сон: считал до тысячи или заставлял себя ни о чем не думать. Однако в случае с мистером Роллзом все эти проверенные способы оказались бездейственными. Ему не давала покоя целая дюжина разнообразных тревог. Старик из другого конца вагона преследовал его, точно призрак, в самых жутких формах, и, как бы он ни ложился, алмаз во внутреннем кармане причинял ощутимую физическую боль. Он обжигал, он казался слишком большим, он до кровоподтеков давил на ребра. А случалось, что на какие-то мельчайшие доли секунды у священника возникало желание выбросить его в окно.

Пока он так лежал, произошло нечто странное.

Раздвижная дверь в уборную слегка пошевелилась, потом немного отъехала в сторону и наконец открылась примерно на двадцать дюймов. В уборной лампа не была накрыта абажуром, поэтому в освещенном проеме мистер Роллз без труда увидел голову мистера Ванделера с выражением напряженного внимания на лице. Он почувствовал, что взгляд диктатора устремился прямо на него, и инстинкт самосохранения заставил его затаить дыхание, замереть и опустить веки, чтобы наблюдать за незваным гостем из-за ресниц. Через какой-то миг голова скрылась, дверь снова закрылась.

Диктатор приходил не для того, чтобы напасть, а чтобы осмотреться. Его действия не были угрожающими, он вел себя скорее как человек, который сам чувствовал угрозу. Если мистер Роллз боялся его, то было похоже, что и тот в свою очередь был не так уж спокоен насчет мистера Роллза. Судя по всему, он приходил убедиться, что его единственный попутчик спит. Удовлетворив свое любопытство, он мгновенно удалился.

Клирик вскочил на ноги. Бесконечный ужас уступил место безрассудной отваге. Отметив про себя, что стук колес скрывает все остальные звуки, он решил – будь что будет! – нанести ответный визит. Скинув плащ, который мог сковать движения, он вошел в уборную и прислушался. Как он и ожидал, ничего, кроме грохота колес, не слышалось. Положив ладонь на дверь в противоположное купе, он приоткрыл ее дюймов на шесть, после чего замер и, не удержавшись, удивленно вскрикнул.

Джон Ванделер был в меховой дорожной шапке с отворотами, закрывавшими уши, что, вероятно, в сочетании с шумом колес и помешало ему услышать возглас. По крайней мере, головы он не поднял, а продолжал заниматься своим странным делом. Между ног у него стояла открытая шляпная коробка, в одной руке он держал рукав своего пальто из тюленьей кожи, а во второй – внушительных размеров нож, которым только что распорол шов на рукаве. Мистер Роллз читал о людях, которые возят деньги в поясах, но, поскольку сам он всегда носил только мягкие ремешки, у него не было возможности понять, как это осуществляется в действительности. Но тут, на его глазах, происходило нечто еще более необычное: похоже, Джон Ванделер под подкладкой рукава своего пальто перевозил алмазы. Наблюдая за ним, молодой клирик видел, как одна за другой в шляпную коробку оттуда выпадали сверкающие бриллиантовые капли.

Он стоял, точно прикованный к своему месту, и наблюдал за необычным действом. Алмазы были в основном небольшие и особо не различались ни по форме, ни по блеску. Неожиданно диктатор как будто столкнулся с каким-то затруднением. Он склонился над рукавом и пустил в ход обе руки. Лишь после долгих манипуляций ему удалось извлечь из-под подкладки большую бриллиантовую диадему. Несколько секунд он любовался ею, а потом положил к остальным драгоценностям в коробку. Диадема стала для мистера Роллза лучом света. Он немедленно признал в ней ту самую диадему, которая была украдена у Гарри Хартли бродягой. Ошибки быть не могло. Она была в точности такой, какой ее описал сыщик: рубиновые звезды, сходящиеся к большому изумруду посредине, пересекающиеся полумесяцы и грушевидные подвески, каждая из которых была вырезана из цельного камня, что придавало особую ценность диадеме леди Ванделер.

Мистер Роллз испытал неимоверное облегчение. Диктатор был замешан в этом деле не меньше его самого. Значит, ни один из них не сможет донести на другого. В порыве радости священник глубоко вздохнул, но, поскольку он почти задыхался от волнения, а в горле у него все еще першило от только что пережитого напряжения, вздох перерос в кашель.

Мистер Ванделер поднял глаза. Лицо его исказилось от злобы, глаза широко раскрылись, рот приоткрылся от удивления, граничащего с яростью. Инстинктивным движением он накрыл картонку своим пальто. Полминуты мужчины молча смотрели друг на друга. За это короткое время мистер Роллз (а он был из тех, кто быстро соображает в случае опасности) успел придумать, как ему поступить. План его был отчаянным. Понимая, что рискует головой, он первым нарушил молчание.

– Прошу прощения.

Диктатор слегка вздрогнул и хриплым голосом произнес:

– Что вам угодно?

– Я очень интересуюсь алмазами, – с совершенно невозмутимым видом произнес мистер Роллз. – Двум ценителям стоило бы познакомиться. У меня при себе одна безделушка, которая, возможно, заменит официальное представление.

И с этими словами он спокойно вынул из кармана футляр, на секунду показал Алмаз раджи диктатору и тут же снова ее захлопнул.

– Когда-то это принадлежало вашему брату, – прибавил он.

Джон Ванделер продолжал всматриваться в него с выражением почти болезненного любопытства, но не двигался и молчал.

– Как я успел заметить, – продолжил молодой человек, – наши камни из одной коллекции.

Наконец любопытство диктатора взяло верх над его самообладанием.

– Прошу прощения, – сказал он. – Похоже, начинаю стареть. Совершенно не был готов к такому повороту. Однако прошу, ответьте мне на один вопрос: меня обманывают глаза или вы в самом деле священник?

– Я имею духовное звание, – ответил мистер Роллз.

– Значит, отныне, – воскликнул Ванделер, – я плохого слова не скажу о священниках.

– Вы мне льстите, – проронил мистер Роллз.

– Простите, – сказал диктатор. – Простите меня, молодой человек. Вы не трус, но я хочу убедиться, что разговариваю не с последним идиотом. Не соблаговолите ли вы, – продолжил он, откинувшись на спинку дивана, – мне кое-что объяснить? У меня создалось впечатление, что у вас имеется какая-то причина для подобной наглости, и, должен признаться, мне любопытно ее узнать.

– Все очень просто, – ответил клирик. – Дело в том, что я совершенно не знаю этой жизни.

– Буду рад, если вы меня в этом убедите, – ответил Ванделер.

И мистер Роллз рассказал ему о том, каким образом Провидение связало его с Алмазом раджи, начиная с того, как он нашел его в саду Рэберна, и заканчивая отъездом из Лондона на «Летучем шотландце»[8]. Прибавив краткий обзор своих чувств и мыслей, посетивших его за время путешествия, он закончил рассказ такими словами:

– Когда я узнал диадему, я понял, что мы с вами находимся в равном положении по отношению к обществу, и это дало мне надежду (думаю, вы не сочтете ее напрасной), что вы могли бы стать в некотором смысле моим партнером в преодолении трудностей, разумеется к обоюдной выгоде. Человеку с вашими познаниями и опытом не составит труда правильно распорядиться камнем, в то время как для меня эта задача почти непосильная. С другой стороны, я посчитал, что потеряю почти столько же, если сам распилю камень, да еще неумелой рукой, поэтому я и решил, что лучше щедро заплачу вам за помощь. Дело это, конечно же, довольно деликатное, и, возможно, я позволил себе некоторую дерзость, обращаясь к вам с этой просьбой. Но прошу вас помнить, что для меня подобное в новинку, и я, не имея опыта, не знаю, как принято себя вести в подобных ситуациях. Могу сказать без ложной скромности, что я мог бы, если угодно, весьма недурно женить вас или крестить, но проведение подобных переговоров не входит в число моих достоинств.

– Не хочу вам льстить, – сказал в свою очередь Ванделер, – но, право слово, у вас превосходные способности к преступной жизни. У вас больше достоинств, чем вы думаете. Мне приходилось встречаться с множеством мошенников всех мастей в самых разных частях света, но подобную наглость я вижу впервые. Поздравляю вас, мистер Роллз, вы наконец занялись своим делом! А насчет помощи – я к вашим услугам. Я в Эдинбург всего на день, по делам брата, а потом возвращаюсь в Париж, где обычно живу. Если хотите, можете поехать со мной. И я не сомневаюсь, что до конца месяца смогу уладить ваше дельце. Останетесь довольны.

На этом, вопреки всем принятым традициям своего искусства, наш арабский повествователь прерывает «РАССКАЗ О МОЛОДОМ ЧЕЛОВЕКЕ ДУХОВНОГО ЗВАНИЯ». Я считаю подобную практику прискорбной и неприемлемой, но вынужден следовать первоисточнику, поэтому за окончанием приключений мистера Роллза я отсылаю читателя к последнему номеру в этом цикле, к «РАССКАЗУ О ДОМЕ С ЗЕЛЕНЫМИ СТАВНЯМИ».

Рассказ о доме с зелеными ставнями

Фрэнсис Скримджер, клерк Шотландского банка в Эдинбурге, все свои двадцать пять лет жил спокойной, достойной и безмятежной жизнью. Мать его умерла, когда он был совсем маленьким, но отец, человек здравомыслящий и честный, дал ему прекрасное образование, определив в хорошую школу, а дома привил любовь к порядку и скромность. Фрэнсис, имевший нрав кроткий и нежный, извлек всю возможную выгоду из своего образования и, поступив на службу, с рвением принялся за работу. Его единственным развлечением были субботние прогулки, редкие обеды в семейном кругу и ежегодные двухнедельные путешествия на север в горы или даже на континент в Европу. Он быстро завоевывал расположение начальства и уже получал почти двести фунтов в год и мог рассчитывать на то, что в конечном итоге сумма эта будет почти вдвое больше. Мало кто из молодых служителей банка был так же доволен своим местом, как Фрэнсис Скримджер. Мало кто мог сравниться с ним в усидчивости и трудолюбии. Иногда по вечерам, прочитав ежедневную газету, он игрой на флейте услаждал слух отца, которого очень любил и уважал.

Однажды он получил письмо от известной адвокатской конторы с просьбой о немедленной встрече. На письме стояла отметка: «Конфиденциально», и пришло оно не домой, а на адрес банка. Оба эти обстоятельства взволновали его и заставили с еще большей готовностью откликнуться на вызов. Глава конторы, мужчина весьма строгого вида, сухо поздоровался и сразу же приступил к изложению сути дела, привычно пересыпая свою речь специфическими выражениями и терминами. Некто, чья личность должна была остаться нераскрытой, несмотря на то что адвокат имел все основания для доверия этому человеку, – короче говоря, человек, занимающий видное положение в стране, – пожелал назначить Фрэнсису ежегодное пособие в размере пятисот фунтов в год. Капитал должен был находиться в ведении адвокатской конторы и двух попечителей, которые также должны были остаться неназванными. Щедрый дар сопровождался некоторыми условиями, но он был уверен, что его новый клиент не найдет в них ничего чрезмерного или непозволительного. И он повторил эти два слова с особым выражением, словно давая понять, что расспросы нежелательны.

Все же Фрэнсис поинтересовался характером этих условий.

– В условиях, – сказал присяжный стряпчий, – как я уже дважды отметил, нет ничего чрезмерного или непозволительного. В то же время я не имею права скрыть от вас, что условия эти очень необычны. Могу даже сказать, что возложенная на нашу контору задача не входит в нашу компетенцию и я бы отказался от этого дела, если бы не репутация джентльмена, который доверил мне его ведение, и, скажу откровенно, мистер Скримджер, если бы не мой личный интерес к вам, вызванный весьма лестными и наверняка заслуженными отзывами, которые я слышал.

Фрэнсис попросил стряпчего высказаться определеннее.

– Вы не представляете, насколько меня волнуют эти условия, – умоляющим голосом добавил он.

– Условий всего два, – сказал адвокат и повторил с напором. – Всего два! А речь идет, позвольте напомнить, о пяти сотнях в год… И без налогов. Чуть не забыл. Без налогов!

И адвокат многозначительно поднял брови.

– Первое условие, – продолжил он, – очень простое. В воскресенье пятнадцатого числа с утра вам необходимо будет находиться в Париже. Там, в кассе «Комеди Франсез», вас будет ждать билет на ваше имя. Вам предлагается всего лишь просидеть до окончания представления на указанном месте. И это все.

– Я бы, конечно, предпочел будний день, – заметил Фрэнсис. – Хотя, что уж там, разик можно и…

– Да еще в Париже, мой дорогой сэр, – поддержал его адвокат. – Я, признаться, и сам в чем-то формалист, но при таких-то условиях, да еще в Париже! Я бы на вашем месте не колебался и секунды.

И оба весело рассмеялись.

– Второе условие более важное, – вернулся к делу присяжный стряпчий. – Оно касается вашей женитьбы. Мой клиент, питая глубокий интерес к вашему благополучию, настоятельно рекомендует вам обратить внимание на одну особу. Настоятельно! Вы понимаете?

– Давайте говорить напрямую, – сказал на это Фрэнсис. – Я должен жениться на женщине, на которую укажет ваш таинственный клиент. Хоть на молодой, хоть на старой, хоть на черной, хоть на белой?

– Меня предупредили, чтобы я заверил вас, что ваш благодетель вопрос о соответствии возраста и положения учел в первую очередь, – ответил адвокат. – Что же касается расы, должен признаться, подобное затруднение мне не пришло в голову и о цвете кожи я не спрашивал. Но если хотите, я немедленно пошлю запрос и при первом же удобном случае сообщу вам ответ.

– Сэр, – сказал Фрэнсис, – нужно еще разобраться, не является ли все это дело чьим-то наглым мошенничеством. Обстоятельства, согласитесь, весьма и весьма подозрительные, я бы даже сказал, сомнительные. Так что, пока мне не станет понятно, что происходит и с какой целью, очень жаль, но я вынужден буду отказаться от этой сделки. Кроме вас, с вопросами мне обращаться не к кому. Я должен узнать, что за этим стоит. Если вы не знаете, не догадываетесь или не имеете права мне что-либо рассказывать, я собираюсь и иду обратно в банк.

– Я не знаю, – ответил адвокат. – Но у меня есть одно предположение. За этим, несомненно, невероятным предложением стоит ваш отец, и никто другой.

– Отец?! – презрительно воскликнул Фрэнсис. – Мой отец – достойнейший человек. Да я знаю каждую его мысль, каждый пенни его богатства!

– Вы меня не так поняли, – сказал адвокат. – Я говорю не о мистере Скримджере-старшем, поскольку не он ваш отец. Когда он с женой приехал в Эдинбург, вам уже был год, но взяли они вас к себе всего лишь за три месяца до этого. Эта тайна тщательно оберегалась, но это факт. Ваш настоящий отец неизвестен, поэтому я повторяю, мне кажется, что за всем этим делом стоит именно он. И это его указания поручили мне передать вам.

Невозможно описать изумление Фрэнсиса Скримджера, вызванное этим неожиданным известием. О своем замешательстве он сообщил адвокату.

– Сэр, – пролепетал он. – Это так неожиданно, что я должен просить у вас хотя бы несколько часов на раздумья. Сегодня вечером я сообщу, к какому решению пришел.

Адвокат, похвалив его за благоразумие, согласился, и Фрэнсис, отпросившись в банке под каким-то предлогом, отправился в долгую пешую прогулку за город. Там он с головой ушел в обдумывание этого вопроса. Приятное чувство собственной значимости лишь подстегнуло его желание не ошибиться с принятием решения, но с самого начало было ясно, каков будет его ответ. Вся грешная человеческая натура его так и тянулась к пяти сотням в год и тем странным условиям, которыми это предложение сопровождалось. Он вдруг почувствовал неодолимое отвращение к фамилии Скримджер, хотя никогда раньше Фрэнсис не замечал, чтобы она ему не нравилась. Он начал презирать узкие и приземленные интересы своей прошлой жизни. Приняв наконец окончательное решение, он с легким сердцем отправился в обратный путь, наслаждаясь новым для него ощущением силы и свободы. В груди его приятно щекотало от самых радостных предчувствий.

Он успел сказать лишь пару слов адвокату и тут же получил чек за полгода, поскольку, согласно договору, денежное пособие начинало начисляться задним числом – с первого января. С этим документом в кармане он вернулся домой.

Квартира на Скотленд-стрит показалась ему донельзя убогой. Нос его впервые поморщился от запаха похлебки, неожиданно для себя он вдруг заметил несколько недостатков в манерах приемного отца, что удивило его и наполнило чувством, почти неотличимым от омерзения. «Завтра же с утра на первый поезд – и в Париж», – решил он.

Прибыв на место задолго до назначенной даты, он устроился в скромном отеле, где обычно останавливались англичане и итальянцы, и углубился в совершенствование французского языка. Для этого он стал дважды в неделю брать уроки, заводил разговоры со случайными прохожими на Елисейских полях и каждый вечер посещал театр. Он полностью сменил гардероб, оделся по последней моде и стал каждое утро бриться и причесываться у парикмахера на соседней улице. Это придавало ему заграничный вид и, казалось, стирало из памяти последние воспоминания о прошлой жизни.

Наконец в указанную субботу он явился на улицу Ришелье к театральной кассе. Как только он назвался, кассир протянул ему конверт. Чернила, которыми его имя было написано на конверте, еще не успели высохнуть.

– Его только что оставили, – сообщил кассир.

– Вот как! – несколько удивился Фрэнсис. – Не могли бы вы описать того, кто его оставил?

– Конечно. У вашего друга очень запоминающаяся внешность, – ответил кассир. – Это старик, но сильный и красивый. У него седые волосы и, главное, сабельный шрам через все лицо. Такого невозможно не заметить.

– Действительно, – ответил Фрэнсис. – Спасибо, вы очень любезны.

– Да он, наверное, еще не успел далеко уйти, – добавил кассир. – Если поспешите, наверняка догоните его.

Фрэнсису не нужно было повторять дважды. Он стремительно выбежал из театра на середину улицы и стал оглядываться по сторонам. Вокруг он увидел несколько седовласых мужчин, однако, подойдя к каждому, ни одного со шрамом на лице среди них не обнаружил. Почти полчаса он рыскал по ближайшим улицам, пока наконец не понял бессмысленность продолжения поисков. Упущенная возможность встретиться с тем, кому он, несомненно, был обязан изменениями в своей жизни, очень расстроила молодого человека, и, чтобы унять волнение, он решил пройтись.

Путь его лежал по улице Друо, и дальше – по улице Мучеников. И надо же – случай помог ему больше, чем любые заранее продуманные планы. Рядом с одним из перекрестков он увидел двух сидящих на скамейке мужчин, занятых оживленным разговором. Один из них был темноволос, молод и красив, в мирской одежде, хотя лицо и осанка безошибочно выдавали в нем церковника. Второй же полностью соответствовал описанию, которое дал кассир. Фрэнсис почувствовал, как учащенно забилось его сердце. Он знал, что сейчас услышит голос отца. Описав большой круг, он бесшумно подошел к паре и остановился у них за спиной. Мужчины были слишком увлечены беседой, чтобы на что-то еще обращать внимание. Как и ожидал Фрэнсис, разговаривали на английском.

– Ваша подозрительность начинает меня раздражать, Роллз, – сказал старший из мужчин. – Говорю же вам, я делаю все, что могу. Миллионы не зарабатываются за минуту. Вам недостаточно того, что я по доброй воле взялся помогать вам, совершенно незнакомому мне человеку? Не слишком ли много вы требуете? Я и так трачу чересчур много.

– Вкладываете, мистер Ванделер, – поправил его собеседник.

– Хорошо, вкладываю, если хотите. И не по доброй воле, а в надежде на прибыль, – зло согласился Ванделер. – Я здесь не для того, чтобы подбирать выражения. Дело есть дело, и ваше дело, позвольте мне напомнить, слишком грязное, чтобы гонор свой показывать. Либо вы доверяете мне, либо оставьте меня в покое и ищите себе другого помощника, только, ради бога, прекратите свои стенания.

– Я начинаю узнавать мир, – ответил молодой человек. – И я вижу, что у вас есть множество причин, чтобы обмануть меня, и нет ни одной, чтобы вести честную игру. Я сюда приехал тоже не для того, чтобы подбирать выражения. Вам хочется прикарманить алмаз. Вы это понимаете не хуже меня и не посмеете отрицать. Разве вы уже один раз не обыскали мою комнату, подделав мою подпись, когда меня не было дома? Я знаю причину этих постоянных отсрочек. Вы выжидаете. Ведь вы – Охотник за алмазами. И рано или поздно, честным путем или обманом вы завладеете им. Так что давайте заканчивать с этим. Еще немного, и я обещаю: вас ждет неприятный сюрприз.

– Не надо мне угрожать, – отрубил Ванделер. – Если не хотите сами нарваться на угрозы. Мой брат тоже здесь, в Париже. Полиция настороже. Так что, если вы будете продолжать испытывать мое терпение своим нытьем, я вас тоже могу удивить, мистер Роллз. Только мой сюрприз будет для вас последним. Я понятно выражаюсь или вам повторить? Всему бывает конец, и мое терпение уже тоже на исходе. Во вторник в семь. Ни днем, ни часом раньше. Даже ни секундой раньше, если вы дорожите своей жизнью. Ну а не хотите ждать – катитесь ко всем чертям, и до свидания.

С этими словами диктатор встал и направился решительным шагом в сторону Монмартра, тряся головой и яростно размахивая тростью. А его собеседник остался на скамейке и, похоже, впал в глубочайшее уныние.

Никогда еще Фрэнсис не испытывал такого изумления и ужаса. Все чувства его пошли кувырком. Полная надежды нежность, которая переполняла его, когда он подходил к скамейке, превратилась в отвращение и отчаяние. Ему вдруг пришло в голову, что старик Скримджер – куда более добрый и достойный родитель, чем этот злобный и опасный интриган. И все же молодой человек сохранил присутствие духа и, не теряя ни секунды, пустился вслед за диктатором.

Седовласого господина прямо-таки распирало от гнева. Он несся вперед, не разбирая дороги, и ни разу даже не повернул головы, пока не добрался до своих дверей.

Его дом стоял на улице Лепик, в той ее части, откуда весь Париж виден как на ладони, и в воздухе ощущалась чистота, которая бывает в горах. Дом был двухэтажный, с зелеными шторами и ставнями. Все выходившие на улицу окна были плотно закрыты. Над высокой садовой стеной возвышались верхушки деревьев, а саму стену защищали chevaux de frise[9]. Диктатор на мгновение остановился, порылся в кармане, достал ключ, открыл калитку и исчез за оградой.

Фрэнсис осмотрелся. Вокруг – почти ни души, дом находился в глубине сада. Похоже, на этом слежка закончилась. Однако, внимательно осмотрев окрестности еще раз, он приметил высокий дом, следующий по улице, у которого имелся фронтон, обращенный к саду Ванделера, и на этом фронтоне было одно окно. Подойдя к его двери, он увидел на ней табличку с надписью, что в доме сдаются комнаты без мебели с помесячной оплатой. Комната, из которой открывался вид на сад диктатора, оказалась свободной. Фрэнсис не колебался ни секунды. Он сразу снял комнату, заплатил за месяц вперед и вернулся в гостиницу за вещами.

Отец ему этот старик с сабельным шрамом или не отец; по правильному следу он идет или по ложному – этого Фрэнсис пока еще не знал. Но молодой человек чувствовал, что перед ним какая-то волнующая загадка, и он пообещал себе, что будет продолжать наблюдения, пока не разгадает этой тайны.

Из окна новой комнаты Фрэнсиса Скримджера просматривался весь сад дома с зелеными ставнями. Прямо под ним очень удачно расположился каштан, прикрывающий своими широкими ветками пару скромных деревенских столиков, за которыми, очевидно, обедали в жаркие летние дни. Весь сад, кроме одного уголка, утопал в пышной зелени, даже земли нигде не было видно. Только между столиками и домом он разглядел отрезок гравийной дорожки, ведущей от веранды до садовой калитки. Рассматривая сад через щели между планками жалюзи, которые он побоялся открыть, чтобы не привлечь к себе внимания, Фрэнсис заметил лишь немногое, по чему можно было бы судить об обитателях соседнего дома. И это немногое говорило лишь об их замкнутом характере и любви к уединению. Сад напоминал монастырский, дом чем-то походил на тюрьму: зеленые ставни на фасаде опущены, дверь на веранду – закрыта. Насколько было видно, освещенный вечерним солнцем сад был безлюден. Лишь тонкая струйка дыма, поднимавшаяся из единственной трубы, указывала на то, что в доме живут люди.

Чтобы скрасить безделье и не заскучать, Фрэнсис купил «Евклидову геометрию» на французском языке и начал переписывать ее и переводить, сидя на полу и используя вместо стола чемодан – в комнате не было ни стола, ни стульев. Время от времени он вставал и смотрел через жалюзи на дом с зелеными ставнями, но окна его оставались закрытыми, а сад – пустым.

И только вечером терпение его было вознаграждено. Между девятью и десятью резкий звук колокольчика вывел его из дремоты. Он тут же бросился на свой наблюдательный пункт и через секунду услышал внушительный лязг открывающихся замков и грохот отодвигающихся засовов и увидел мистера Ванделера с фонарем в руке, одетого в длинный черный бархатный халат и такую же ермолку. Он появился с веранды и неспешной походкой направился к садовой калитке. Потом повторились звуки отпирающихся замков и задвижек, и в следующий миг Фрэнсис увидел в прыгающем световом пятне лампы диктатора, ведущего в дом какого-то грубого субъекта пренеприятнейшего вида.

Спустя полчаса посетителя тем же путем выпроводили на улицу, а мистер Ванделер поставил лампу на один из садовых столиков под густой листвой каштана и стал в задумчивости докуривать сигару. Фрэнсис, всматриваясь в просветы между листьями, сумел увидеть кое-какие его движения, когда он стряхивал пепел с сигары или делал глубокую затяжку, и даже разглядел его хмурое лицо и беззвучное шевеление губ, должно быть вызванное какими-то серьезными и неприятными мыслями. Сигара была уже почти полностью докурена, когда неожиданно из глубин дома донесся молодой женский голос, который сообщил время.

– Иду! – ответил Джон Ванделер.

Он отшвырнул окурок, взял лампу и зашел на веранду. Как только за ним закрылась дверь, полная темнота окутала дом. Фрэнсис мог хоть все глаза высмотреть, но он не увидел даже искорки света за ставнями и из этого сделал мудрый вывод, что все спальни в этом доме находятся с другой стороны.

На следующий день рано утром (а проснулся он рано, потому что спать на полу было не очень-то удобно) он увидел нечто такое, что дало ему повод изменить свой вывод. Одна за другой сами по себе, очевидно приводимые в движение посредством пружин, находящихся внутри дома, ставни начали подниматься, открывая взору защищающие окна складывающиеся стальные шторы, какие можно увидеть на витринах магазинов. Они тоже в свою очередь сложились при помощи подобного устройства. После этого комнаты почти час оставались открытыми для свежего утреннего воздуха. По окончании этого времени мистер Ванделер собственными руками опустил стальные шторы и закрыл ставни.

Пока Фрэнсис пытался понять причину таких жестких предосторожностей, дверь открылась и в сад вышла молодая девушка. Не прошло и двух минут, как она снова вернулась в дом, но и этого времени хватило ему на то, чтобы заметить ее необычайную красоту. Это происшествие не только дало новый, ощутимый толчок его любопытству, но и значительно улучшило настроение. Грозные манеры и более чем подозрительный образ жизни его отца с этого мгновения прекратили терзать его разум. С этого мгновения он горячо полюбил свою новую семью. И даже если эта девушка окажется ему сестрой или женой, он не сомневался, что она – ангел во плоти. Это показалось Фрэнсису настолько важным, что его охватил внезапный приступ ужаса, когда он вдруг подумал, что почти ничего не знает ни о странном доме, ни о его обитателях и что он мог попросту пойти по ложному следу, решив следить за мистером Ванделером.

Привратник, к которому Фрэнсис обратился, смог рассказать ему очень немногое, да и то звучало весьма неопределенно и даже загадочно. Из его слов выходило, что господин, живший в соседнем доме, был англичанином, неслыханно богатым и настолько же эксцентричным в своих вкусах и привычках. Он обладал какими-то ценными коллекциями, которые хранились у него дома; чтобы их защитить, он и оборудовал свой дом стальными шторами на окнах и chevaux de frise по всей стене сада. Жил он очень замкнуто, хоть к нему и захаживали некие подозрительные личности, с которыми он, похоже, имел какие-то деловые отношения. И во всем доме, кроме него, жили только мадемуазель да старая служанка.

– Мадемуазель – его дочь? – поинтересовался Фрэнсис.

– Разумеется, – ответил привратник. – И даже странно видеть, что ей приходится работать. Хоть он и богат, как Крез, она каждый день сама ходит на рынок с корзинкой в руках.

– А что за коллекции у него?

– Это очень ценные коллекции, – сказал привратник. – Больше я вам ничего не могу сказать. С тех пор как здесь поселился месье де Ванделер, никто из нашего квартала не переступал порог этого дома.

– Хорошо, но вы наверняка должны хотя бы догадываться, что у него там! – не унимался Фрэнсис. – Картины, шелка, скульптуры, драгоценности? Что?

– Не могу сказать, месье. – Привратник пожал плечами. – Может, он помидоры собирает – не знаю! Да и откуда мне знать? Это ведь не дом, а крепость, сами видите.

Расстроенный, Фрэнсис направился было обратно к себе, но тут привратник окликнул его.

– Только что вспомнил, – сказал он. – Месье де Ванделер объездил весь свет, и я как-то раз слышал, как его служанка обмолвилась, будто бы он привез с собой много бриллиантов. Так что, если это действительно так, за этими ставнями есть на что посмотреть.

В воскресенье утром Фрэнсис явился в театр. Заказанное для него место было третьим или четвертым с левой стороны, прямо напротив одной из нижних лож. Поскольку место было указано, его положение явно имело какое-то значение, и чутье подсказало Фрэнсису, что ложа справа от него должна иметь какое-то отношение к драме, в которой он играл неведомую для себя роль. Действительно, ложа располагалась так, что сидящие в ней могли бы лицезреть его хоть от начала представления до финала, если бы у них было такое желание, при этом, благодаря тому что ложа находилась выше партера, самим им, для того чтобы укрыться, достаточно лишь слегка отклониться. Фрэнсис решил не спускать с нее глаз и, рассматривая остальную часть зала или делая вид, что смотрит на сцену, краешком глаза все время наблюдал за пустой ложей.

Во время второго акта, ближе к его финалу, дверь в ложу открылась, две фигуры вошли в нее и сели там, где тень была гуще всего. Фрэнсис едва смог совладать с охватившим его волнением. Это были мистер Ванделер и его дочь. Кровь в его венах и артериях как будто заструилась быстрее, в ушах зазвенело. Повернуть голову он не осмеливался, боясь вызвать подозрение. Программа, которую он читал от начала до конца, снова и снова, начала вдруг менять цвета, становясь то красной, то белой, а когда он поднял глаза на сцену, та точно отдалилась от него на неимоверно большое расстояние, а голоса и движения актеров показались ему в высшей степени нелепыми и бессмысленными.

Время от времени он бросал быстрый взгляд в направлении, которое интересовало его больше всего, и по крайней мере один раз он точно почувствовал, что встретился глазами с девушкой. Когда это случилось, его тело словно пронзил разряд молнии, а перед глазами поплыли пятна всех цветов радуги. Он был готов отдать все, чтобы услышать, о чем перешептываются Ванделеры. Он бы ничего не пожалел ради того, чтобы ему хватило смелости поднять свой театральный бинокль и обстоятельно рассмотреть выражения их лиц. Ведь там, там в эти минуты решалась его судьба! Он чувствовал это душой, понимал разумом, но был прикован к своему месту и не имел возможности вмешаться, даже не мог слышать их разговоры! Он был обречен сидеть и изнывать от бессилия и страха.

Наконец второй акт закончился. Пал занавес, и зрители начали вставать с мест и выходить из зала. С его стороны было совершенно естественно последовать их примеру, а последовав их примеру, было не только естественно, но даже необходимо пройти к выходу мимо интересующей его ложи. Собрав все свое мужество, но глядя в пол, Фрэнсис двинулся в нужном направлении. Продвижение было очень медленным, поскольку шедший перед ним пожилой господин, натужно дыша, еле передвигал ноги. Благо, это дало ему какое-то время на размышления. Что ему делать? Обратиться к Ванделерам по имени, когда он окажется рядом с ними? Достать из петлицы цветок и бросить его в ложу? Неожиданно поднять лицо и устремить долгий и выразительный взгляд на девушку, его сестру или невесту? Пытаясь выбрать из такого количества вариантов верный, он вдруг вспомнил свое прежнее бесцветное существование в банке и почувствовал горькое сожаление о прожитых впустую годах.

К этому времени Фрэнсис уже подошел непосредственно к самой ложе, и, хоть он так и не решил, что ему предпринять и стоит ли вообще что-нибудь предпринимать, он повернул голову и поднял глаза. И в тот же самый миг с его уст сорвался разочарованный вскрик, и он застыл на месте. Ложа была пуста. Пока он шел, мистер Ванделер и его дочь незаметно выскользнули за дверь.

Из-за его спины раздался чей-то голос, который вежливо напомнил ему, что он загораживает проход. Фрэнсис опять машинально тронулся вперед, позволив толпе подхватить себя и вынести из театра. На улице толпа рассеялась, он же остался в растерянности стоять на месте. Однако прохладный вечерний ветерок вернул ему самообладание. Он с удивлением обнаружил, что у него ужасно болит голова и что он не может вспомнить ни слова из двух увиденных актов. Когда возбуждение улеглось, на смену ему пришла страшная усталость. Он вдруг до смерти захотел спать. Остановив кеб, он поехал домой, чувствуя полное опустошение и какое-то отвращение к жизни.

Следующий день начался с того, что он спустился вниз, чтобы подстеречь мисс Ванделер, которая должна была отправиться на рынок. В восемь часов она вышла на улицу. Одета девушка была просто, можно сказать, бедно, но в посадке ее головы и осанке чувствовались одновременно гибкость и благородство, которые скрасили бы и самый неприглядный туалет. Даже корзинку свою она несла так грациозно, что та казалась украшением. Фрэнсису, когда он выскользнул из двери, показалось, будто само солнце следует за ней и тени расступаются там, где ступает ее нога. Впервые он заметил, что откуда-то сверху доносится пение птицы в клетке. Он позволил ей пройти чуть вперед, а потом догнал быстрыми шагами.

– Мисс Ванделер, – окликнул он ее.

Девушка повернулась и, увидев, кто к ней обращается, смертельно побледнела.

– Простите, – продолжил он. – Бог свидетель, я не хотел вас испугать, да и к чему бояться того, кто больше всех на свете желает вам добра? Поверьте, я обращаюсь к вам скорее по необходимости, чем по собственной воле. У нас с вами так много общего, но у меня словно завязаны глаза. Мне столько всего нужно сделать, но руки мои связаны. Я даже не знаю, что мне думать, кто мне враг, а кто друг.

Она с трудом заговорила.

– Я вас не знаю.

– Нет, мисс Ванделер, знаете! – возразил Фрэнсис. – Даже лучше, чем я сам. И вот именно поэтому я и хочу снять повязку с глаз. Для этого я и обратился к вам. Расскажите мне, что вам известно, – взмолился он. – Расскажите, кто я, кто вы и как наши судьбы соединяются. Помогите мне разобраться со своей жизнью, мисс Ванделер, хоть немного. Скажите хоть бы пару слов, назовите имя моего отца, и благодарность моя не будет знать границ.

– Я не стану вас обманывать, – ответила она. – Мне известно, кто вы, но я не вправе этого говорить.

– Тогда скажите хотя бы, что простили мою дерзость, и я готов ждать хоть до скончания века, – сказал он. – Если я не должен этого знать, мне придется смириться с неведением. Это жестоко, но я и не такое могу вытерпеть, если на то есть причины. Только умоляю, не заставляйте меня думать, что я обрел в вашем лице врага.

– Ваше поведение можно понять, – сказала она, – и мне не за что вас прощать. Всего доброго.

– Доброго? – с особым чувством переспросил он.

– Я и сама не знаю, – ответила девушка. – Если хотите, то до свидания.

И с этими словами она повернулась и продолжила путь.

Фрэнсис возвратился к себе с неспокойным сердцем. За все утро перевод Эвклида почти не продвинулся, и он больше времени провел у окна, чем за импровизированным письменным столом. Но, кроме возвращения мисс Ванделер и ее встречи с отцом, который курил трихинопольскую сигару на веранде, в саду дома с зелеными ставнями до обеда не произошло ничего заслуживающего внимания. Молодой человек наскоро удовлетворил аппетит в соседнем ресторанчике и, подгоняемый неослабевающим любопытством, чуть ли не бегом вернулся в дом на улице Лепик. Там он увидел неожиданную картину: рядом с садовой стеной слуга в ливрее, сидящий верхом, прогуливал оседланную лошадь, а привратник из дома с фронтоном покуривал трубку, прислонившись плечом к дверному косяку, и с интересом разглядывал слугу и коней.

– Вы только посмотрите на этих лошадок! – воскликнул он, когда молодой человек подошел. – Чудо! А какая ливрея у слуги! Они принадлежат брату месье Ванделера. Он сейчас здесь, в доме. Генерал – известный человек в вашей стране. Да вы наверняка слышали о нем.

– Должен признаться, – покачал головой Фрэнсис, – я никогда раньше не слышал о генерале Ванделере. У нас много офицеров в таком звании, да и я никогда не интересовался армией.

– Так ведь это именно он потерял знаменитый индийский алмаз. Об этом-то вы, без сомнения, читали в газетах.

Как только Фрэнсис сумел отделаться от привратника, он взлетел по лестнице к себе и прильнул к окну. Прямехонько под просветом в ветках каштана за одним из столиков курили сигары и разговаривали двое мужчин. Генерал, краснолицый, еще не окончательно утративший военную выправку мужчина, имел некоторое фамильное сходство с братом: немного походил на него чертами лица, немного (хоть и совсем чуть-чуть) свободной и властной осанкой, но был старше, мельче и держался намного проще. Он скорее напоминал карикатуру на брата и рядом с диктатором так и вовсе выглядел слабым и немощным созданием.

Они низко склонились над столом, и беседа явно очень занимала обоих, но говорили они до того тихо, что Фрэнсис мог различить лишь обрывочные фразы и отдельные слова. Несмотря на это, он был уверен, что разговор шел о нем самом и о его судьбе. Несколько раз его слух улавливал слово «Скримджер», ибо различить его было очень просто, но ему казалось, что еще чаще он слышал имя Фрэнсис.

Наконец генерал, словно распаленный гневом, выкрикнул довольно громко:

– Фрэнсис Ванделер! Говорю тебе, Фрэнсис Ванделер! – При этом ударение он сделал на последнем слове.

Диктатор пошевелился всем телом, как будто соглашаясь и одновременно выражая презрение, но ответ его был слишком тихим и не достиг ушей молодого человека.

«Это меня они называли Фрэнсисом Ванделером?» – подумал он. Они обсуждали имя, под которым ему предстояло венчаться? Или все это сон? Порождение его собственного тщеславия и эгоизма?

После еще нескольких минут приглушенного разговора пара под каштаном, похоже, снова разошлась во мнениях, и снова генерал повысил голос настолько, что его слова стали слышны наверху.

– Моя жена? – воскликнул он. – Я расстался с ней! Навсегда! И слышать о ней не хочу. Меня от одного ее имени тошнит.

И, ударив кулаком по столу, он громко выругался.

Судя по движениям, диктатор стал по-отечески успокаивать его и вскоре повел к садовой калитке. Братья довольно тепло пожали друг другу руки, но, как только за гостем закрылась дверь, Джона Ванделера охватил приступ хохота, который Фрэнсису Скримджеру показался недобрым, даже демоническим.

Потом прошел еще один день, который не принес ничего нового. Но молодой человек помнил, что следующий день – вторник, и обнадеживал себя новыми открытиями. Чем это могло для него обернуться: счастьем или горем – об этом ему не было ведомо, но, по крайней мере, он узнает хоть что-нибудь. А если повезет, так и доберется наконец до разгадки тайны, окружающей его отца и семью.

Пока приближалось время обеда, в саду дома с зелеными ставнями шли приготовления. На тот столик, который был виден Фрэнсису сквозь листья каштана, поставили смены тарелок и продукты для салатов, а второй, почти скрытый из виду, был приготовлен для обедающих. Фрэнсис смог рассмотреть белизну скатерти и блеск серебряного подноса.

Мистер Роллз прибыл минута в минуту. Он был насторожен и разговаривал негромко и немногословно. Зато генерал, напротив, был, как никогда, весел, и из сада то и дело доносился его смех, который звучал молодо и приятно для слуха. По интонации и частым переменам его голоса можно было догадаться, что он развлекает своего гостя забавными рассказами о разных народах и изображает звучание их речи. Еще до того, как был допит вермут, от недоверия между ним и молодым священником не осталось и следа и они болтали, точно парочка однокашников.

Через какое-то время появилась мисс Ванделер с супницей в руках. Мистер Роллз сорвался с места и бросился к ней, чтобы помочь, но она со смехом отказалась. Последовал шуточный обмен репликами по поводу того, что кому-то одному из их небольшой компании приходится подавать на стол.

– Зато так удобнее! – громко заявил мистер Ванделер.

После этого все трое заняли свои места, а Фрэнсис утратил возможность видеть или слышать, что происходит. Но обед, судя по всему, проходил душевно: из-под каштана доносился оживленный звон ножей и вилок и мерное гудение голосов. Фрэнсис, у которого из еды была только булочка, позавидовал этой неторопливой и сытной трапезе. Компания поглощала одно блюдо за другим, потом перешли к десертам под бутылку старого вина, бережно откупоренную самим диктатором. Когда начало темнеть, принесли лампу, а на подсобный столик поставили свечи. Приближающаяся ночь обещала быть чистой, звездной и безветренной. Кроме того, свет лился из двери и окна веранды, так что весь сад был ярко освещен, а в темноте крон мерцали листья.

Мисс Ванделер в десятый раз вошла в дом и теперь появилась с кофейным набором на подносе. Как только она поставила его на столик для посуды, со своего места поднялся ее отец.

– Кофе – это моя забота, – услышал Фрэнсис.

И почти сразу у ярко освещенного свечами столика с посудой он увидел своего предполагаемого отца.

Не переставая говорить через плечо, мистер Ванделер налил две чашечки коричневого освежающего напитка, а потом коротким движением руки вылил в меньшую из них содержимое крошечного пузырька. Все произошло так быстро, что даже Фрэнсис, который смотрел прямо на него, едва успел это заметить. А уже в следующий миг, продолжая смеяться, мистер Ванделер повернулся к обеденному столу, держа в каждой руке по чашке.

– Ну вот, – сказал он, – как раз успеем допить к приходу нашего ростовщика.

Невозможно описать смятение и ужас, охватившие Фрэнсиса Скримджера. Прямо на его глазах готовилось преступление, и он чувствовал, что обязан вмешаться, но не знал как. Что, если это какая-то игра? Как он будет выглядеть, если явится со своим предостережением и помешает шутке? Но, с другой стороны, если все это действительно серьезно и преступником может стать его собственный отец, разве не будет он потом всю жизнь раскаиваться в том, что не остановил вовремя человека, благодаря которому появился на свет? И тут он впервые осознал свое незавидное положение в качестве шпиона. Безучастно ждать в такой ситуации, когда душа разрывается от невозможности сделать правильный выбор, – это ли не самая страшная мука?! Он приник к планкам жалюзи, сердце его колотилось как безумное, по всему телу выступил пот.

Прошло несколько минут.

Разговор в саду как будто начал терять оживленность, но ничего тревожного или даже настораживающего не происходило.

Неожиданно раздался звон разбившегося стакана, за которым последовал глухой стук, как будто кто-то из обедавших упал головой на стол, а потом наступившую на миг тишину разрезал истошный крик.

– Что ты наделал? – закричала мисс Ванделер. – Он умер!

Диктатор ответил яростным шепотом, до того громким и отчетливым, что каждое его слово было услышано застывшим у окна соглядатаем.

– Замолчи! – прошипел мистер Ванделер. – Он не мертвее меня. Бери его за ноги, а я под руки подхвачу.

Фрэнсис услышал, как мисс Ванделер заплакала.

– Ты что, не услышала? – снова зашипел диктатор. – Или хочешь, чтобы я рассердился? Думайте поскорее, мисс Ванделер.

Снова на секунду стало тихо, потом снова заговорил диктатор.

– Бери под колени, – сказал он. – Нужно перенести его в дом. Будь я помоложе, сам бы управился. Да годы берут свое. Руки уже не те. Иначе стал бы я к тебе обращаться?

– Но это же преступление! – вскричала девушка.

– Я твой отец, – строго произнес мистер Ванделер.

Это заявление, похоже, произвело нужное воздействие. Послышалось шуршание гравия, опрокинулся стул, а потом Фрэнсис увидел отца и дочь, которые, пошатываясь под весом безвольного тела мистера Роллза, прошли по дорожке и скрылись на веранде. Молодой священник был бледен и не шевелился. Его свесившаяся на грудь голова качалась из стороны в сторону при каждом шаге.

Жив он или мертв? Несмотря на заверение диктатора, Фрэнсис склонялся к последнему. Чудовищное преступление было совершено. Огромная беда обрушилась на обитателей дома с зелеными ставнями. К своему удивлению, Фрэнсис заметил, что весь ужас преступления поглотила жалость к девушке и старику, над которыми нависла, как он полагал, страшная угроза. Вдруг его сердце захлестнула волна благородства. Он тоже поможет отцу, будет поддерживать его против всех и каждого, против судьбы и закона. Фрэнсис зажмурился и, раскинув руки, бросился вниз в листву каштана.

Ветка за веткой выскальзывала из его пальцев или ломалась под его весом. Потом он поймал подмышкой крепкий сук и на какое-то время повис в воздухе, после чего отпустил хватку и тяжело рухнул на стол. Донесшийся из дома вскрик дал ему понять, что его вторжение не осталось незамеченным. Покачиваясь, он встал на ноги, в три прыжка преодолел расстояние до дома и остановился у двери на веранду.

В небольшом помещении с циновками на полу и расставленными вдоль стен застекленными шкафами, полными дорогих и редких вещиц, он увидел мистера Ванделера, склонившегося над телом мистера Роллза. Он разогнулся, как только Фрэнсис вошел, после чего произошло молниеносное движение рук. На все ушло не больше доли секунды. Молодой человек не был уверен, но ему показалось, будто диктатор взял что-то из внутреннего кармана священника, бросил на этот предмет мгновенный взгляд, а потом неожиданно и быстро передал его дочери.

Все это произошло за то время, пока Фрэнсис стоял одной ногой на пороге, а второй делал шаг внутрь. В следующий миг он пал на колени перед мистером Ванделером.

– Отец! – вскричал он. – Позвольте и мне помочь вам! Я беспрекословно выполню все, что вы скажете. Я жизни своей ради вас не пожалею. Обращайтесь со мной как с сыном и увидите мою сыновью преданность.

Поток отвратительных ругательств был первым ответом диктатора.

– Отец и сын? – закричал он. – Сын и отец? Это что за комедия, будь я проклят? Как вы попали в мой сад? Что вам нужно? И кто вы такой, черт подери?

Фрэнсис с ошеломленным и несколько смущенным выражением лица поднялся на ноги и несколько секунд стоял молча.

А затем лицо мистера Ванделера просветлело, и он громко захохотал.

– Ах вот оно что! – воскликнул он. – Это тот самый Скримджер. Что ж, очень хорошо, мистер Скримджер. Позвольте мне в двух словах описать ваше положение. Вы проникли в мои частные владения, взломав замок или обманом, но уж точно без моего разрешения. И как раз в ту минуту, когда моему гостю стало плохо, вы бросаетесь ко мне со своими заявлениями. Во-первых, я не ваш отец. Вы – незаконный сын моего брата и рыбной торговки, если вам так уж хочется это знать. Во-вторых, мне на вас наплевать. И судя по тому, как вы себя ведете, я делаю вывод, что ваш ум полностью соответствует вашей внешности. Советую вам обдумать на досуге эти неприятные для вас слова. А пока что, не соизволите ли избавить нас от вашего присутствия? Если бы я не был занят, я бы сам вышвырнул вас отсюда, – прибавил диктатор, подкрепив свою угрозу мерзким ругательством.

Никогда еще Фрэнсис не чувствовал себя более унизительно. Он был готов бежать сломя голову, но, поскольку у него не было возможности выйти за пределы сада, в который он на беду свою проник столь необычным образом, ему оставалось лишь глупо стоять на месте.

Молчание нарушила мисс Ванделер.

– Отец, – сказала она, – ты так говоришь сгоряча. Может, мистер Скримджер и ошибся, но он ведь так поступил из хороших и добрых побуждений.

– Спасибо, – бросил диктатор, – ты напомнила мне о кое-каких соображениях, которые я просто обязан донести до мистера Скримджера. Мой брат, – он снова обратился к молодому человеку, – по дурости своей назначил вам пособие. У него даже хватило глупости и наглости предложить брак между вами и этой девушкой. Так вот, два дня назад вас показали ей, и, как мне ни горько вам это сообщать, она с отвращением отвергла эту идею. И еще позвольте добавить, что я имею большое влияние на вашего отца и почту за доброе дело добиться того, чтобы уже до конца недели вас лишили пособия и отправили обратно заниматься вашими бумажками.

Тон, которым говорил старик, был, если такое возможно, даже обиднее его слов. Фрэнсис почувствовал, что над ним глумятся самым жестоким, наглым и откровенным образом. Он отвернулся и, закрыв лицо руками, мучительно простонал. Но мисс Ванделер снова пришла ему на помощь.

– Мистер Скримджер, – произнесла она ровным, спокойным голосом, – не обращайте внимания на грубые слова моего отца. Я не чувствовала никакого отвращения к вам. Даже, наоборот, попросила поближе познакомить нас. А то, что произошло сегодня, вызывает у меня только сочувствие и уважение к вам.

Тут у лежащего на полу мистера Роллза судорожно дернулась рука, и это убедило Фрэнсиса в том, что гостя всего лишь опоили, и священник стал медленно приходить в себя. Мистер Ванделер наклонился над ним и внимательно посмотрел на его лицо.

– Ну все, довольно! – воскликнув он, подняв голову. – Раз уж вам, мисс Ванделер, так по душе этот господин, возьмите свечку и выпроводите отсюда этого сопляка.

Девушка поспешила выполнить приказание отца.

– Спасибо, – сказал Фрэнсис, как только они вышли в сад. – От всего сердца спасибо. Это был самый горький вечер в моей жизни, но он оставит мне одно самое прекрасное воспоминание.

– Я говорила так, как чувствовала, – ответила та. – И не кривя душой. Мне очень жаль, что с вами обошлись так нехорошо.

К этому времени они уже дошли до калитки. Мисс Ванделер, поставив свечу на землю, стала открывать засовы.

– Еще одно слово, – произнес Фрэнсис. – Это не последний раз, когда… Я увижу вас снова?

– Увы! – ответила она. – Вы слышали, что сказал отец. Что мне остается делать, кроме как подчиниться?

– Хотя бы скажите, что это происходит против вашей воли, – взмолился Фрэнсис. – Скажите хотя бы, что у вас нет желания не видеть меня больше никогда.

– Что вы, конечно же нет, – заверила она его. – Вы кажетесь мне смелым и честным.

– Тогда подарите мне что-нибудь на память.

На какой-то миг она замерла, держа руку на вставленном в замочную скважину ключе, но, поскольку все засовы и задвижки были открыты, ей не оставалось ничего другого, кроме как отомкнуть замок.

– Если я соглашусь, – тихо промолвила она, – вы обещаете сделать так, как я скажу?

– Вы спрашиваете? – горячо ответил Фрэнсис. – Одно ваше слово, и я готов на все!

Она повернула ключ и открыла дверь.

– Значит, быть по тому, – сказала она. – Вы не представляете, о чем просите, но быть по тому. Что бы вы ни услышали, – продолжила она, – что бы ни случилось, не возвращайтесь в этот дом. Бегите со всех ног, пока не окажетесь в людном и хорошо освещенном районе города, но даже там будьте внимательны. Вам грозит бóльшая опасность, чем вы думаете. Пообещайте, что не посмотрите на мой подарок, пока не окажетесь в безопасном месте.

– Обещаю, – ответил Фрэнсис.

Она сунула в ладонь молодого человека что-то грубо завернутое в носовой платок, в то же время с силой большей, чем он ожидал, вытолкнула его на улицу.

– А теперь бегите! – крикнула она.

Он услышал, как за ним захлопнулась дверь и снова пришли в движение засовы.

«Черт! – сказал он про себя. – Но раз я обещал».

И он кинулся в переулок, ведущий к улице Равиньян.

Не успел он отдалиться от дома с зелеными ставнями и на пятьдесят шагов, как тишину ночи прорезал жуткий вой. Это было так неожиданно, что он остановился. Еще один прохожий последовал его примеру. В окнах окружающих домов показались взволнованные лица людей. Пожар не произвел бы большего волнения в этом пустынном районе. И все же это кричал один человек. В этом вопле были слышны горе и ярость, напоминал он рев львицы, лишившейся детенышей, и Фрэнсис был удивлен и встревожен, когда окрестные улицы огласились его собственным именем с добавлением английского ругательства.

Первым его порывом было вернуться обратно, вторым (когда он вспомнил совет мисс Ванделер) – продолжить бежать с еще большой скоростью. И он уже разворачивался, чтобы привести в исполнение свою мысль, когда мимо него, точно пушечное ядро, с ревом и развевающимися на непокрытой голове седыми прядями пронесся и устремился дальше по улице диктатор.

«Повезло, – подумал про себя Фрэнсис. – Однако зачем это я ему вдруг понадобился? И что его так взволновало? Ума не приложу. Но сейчас с ним явно не стоит это обсуждать. Лучше уж я сделаю так, как просила мисс Ванделер».

С этой мыслью он развернулся, намереваясь с удвоенной скоростью бежать обратно и дальше по улице Лепик, пока преследователь будет искать его в противоположном направлении. Это было неудачное решение. На самом-то деле ему следовало бы зайти в ближайшее кафе и переждать там, пока уляжется буря. Но, не имея опыта ведения мелких бытовых войн и не наделенный от природы талантом стратега, Фрэнсис и помыслить не мог, что кто-то может хотеть ему зла, и думал, что ему нечего опасаться, кроме неприятного разговора. Ну а здесь-то, как ему казалось, он уже поднаторел за этот вечер. Не приходило ему в голову, что мисс Ванделер могла от него что-то утаить. Впрочем, молодого человека оправдывало лишь то, что в ту минуту он страдал телом и душой: тело было все в ссадинах и царапинах, а душа уязвлена ядовитыми насмешками диктатора, и приходилось признать: мистер Ванделер был большим мастером по части злословия.

Мысль о ссадинах напомнила ему не только о том, что он был без шляпы, но и о том, что костюм его изрядно пострадал за время спуска по каштану. В первой же лавке он купил дешевую шляпу и привел свою одежду в более-менее приемлемый вид. Все еще завернутый в носовой платок подарок мисс Ванделер он пока положил в карман брюк.

В нескольких шагах от лавки мистер Скримджер испытал новое потрясение. Потрясла его грубая рука диктатора, которая неожиданно схватила его за шиворот. В следующую секунду вторая рука уцепилась несчастному молодому человеку в горло, Фрэнсиса развернули, и он оказался нос к носу со своим разъяренным и изрыгавшим проклятия преследователем. Мистер Ванделер, не найдя своей жертвы, возвращался домой другим путем. Фрэнсис был достаточно крепким парнем, но не мог сравниться со своим противником ни в силе, ни ловкости, и после нескольких безуспешных попыток высвободиться он сдался на милость пленителя.

– Что вам от меня нужно? – воскликнул он.

– Об этом поговорим дома, – зловещим тоном ответил диктатор и потащил молодого человека вверх по улице, в сторону дома с зелеными ставнями.

Но Фрэнсис, хоть и прекратил сопротивление, на самом деле лишь выжидал той минуты, когда ему подвернется возможность неожиданным рывком высвободиться. Почувствовав, что такой миг настал, он резко дернулся и, оставив в руках мистера Ванделера воротник пиджака, снова во весь дух помчался по направлению к Бульварам.

На этот раз преимущество было на его стороне. Если диктатор был сильнее его физически, молодой Фрэнсис значительно превосходил его в скорости. Не прошло и пары минут, как он уже оказался среди толпы. Испытав мгновенное облегчение, но продолжая ощущать нарастающую тревогу и удивление, он торопливым шагом двинулся вперед, пока не достиг площади Оперы, на которой было светло как днем благодаря электрическим фонарям.

«Это, по крайней мере, – подумал он, – то, что хотела мисс Ванделер».

И повернув направо по Бульварам, он зашел в «Американское кафе» и заказал пива. Для большинства завсегдатаев кафе этот час был либо слишком поздним, либо слишком ранним. В зале за столиками сидели всего двое-трое посетителей, все мужчины, и Фрэнсис был слишком занят своими мыслями, чтобы обращать на них внимание.

Он вынул из кармана платок. Предмет, которым он был обмотан, оказался небольшой сафьяновой коробочкой с узорами и золотой застежкой. Крышка его откинулась при помощи спрятанной внутри пружинки, и изумленного молодого человека ослепил своим сверканием алмаз чудовищной величины. Все это было настолько ошеломительно, стоимость камня была явно настолько огромна, что Фрэнсис несколько минут просидел, остолбенело глядя в раскрытый футляр, как человек, внезапно впавший в идиотию.

А потом на его плечо легла рука, легкая, но крепкая, и над ним раздался тихий и в то же время властный голос:

– Закройте футляр и постарайтесь выглядеть спокойно.

Подняв глаза, он увидел мужчину, довольно молодого, с красивым, умиротворенным лицом и одетого с изысканной простотой. Этот господин, как видно, поднялся из-за соседнего стола и со стаканом в руке занял место рядом с Фрэнсисом.

– Закройте футляр, – повторил незнакомец, – и медленно положите обратно в карман, где он, я в этом почти не сомневаюсь, не должен был находиться. И попробуйте взять себя в руки и вести себя так, будто я ваш приятель и встретились мы случайно. Прекрасно. Давайте чокнемся стаканами. Так-то лучше. Боюсь, сэр, что вы – любитель.

Последние слова незнакомец произнес с особенной улыбкой. После этого откинулся на спинку кресла и глубоко затянулся сигарой.

– Ради всего святого, – воскликнул Фрэнсис, – скажите, кто вы и что все это значит? Я не знаю, почему вы решили, что я должен повиноваться вашим необычным указаниям, но дело в том, сударь, что этим вечером со мной произошло столько самых невообразимых приключений и все, с кем я встречаюсь, ведут себя настолько странно, что мне начинает казаться, что либо я сошел с ума, либо каким-то чудом попал на другую планету. Но ваше лицо внушает доверие, вы, похоже, человек умный, порядочный и опытный. Скажите, ради бога, почему вы обратились ко мне таким необычным образом?

– Всему свое время, – ответил незнакомец. – Но я вправе первым задавать вопросы, и для начала скажите мне, как Алмаз раджи оказался у вас.

– Алмаз раджи?! – поразился Фрэнсис.

– Я бы на вашем месте говорил об этом чуть тише, – посоветовал его собеседник. – Да, в вашем кармане лежит Алмаз раджи. Я много раз видел его и держал в руках, когда он находился в коллекции сэра Томаса Ванделера.

– Сэра Томаса Ванделера? Генерала? Моего отца? – снова не сдержался Фрэнсис.

– Отца? – удивился в свой черед незнакомец. – Я не знал, что у генерала есть дети.

Фрэнсис вспыхнул.

– Я незаконнорожденный сын, сэр.

Незнакомец с серьезным лицом поклонился. Это было сделано с уважением, как будто он молча извинился перед равным, и Фрэнсис, сам не зная почему, сразу почувствовал облегчение и успокоился. Общество этого человека явно пошло ему на пользу, он как будто вновь обрел почву под ногами. Он тут же почувствовал уважение к нему и снял шляпу, словно в присутствии важного лица.

– Я вижу, что, – промолвил незнакомец, – не все ваши приключения были мирными. У вас сорван воротник, поцарапано лицо, а на виске – порез. Думаю, вы простите меня за любопытство, если я попрошу вас объяснить, откуда у вас эти раны и каким образом похищенная драгоценность огромной стоимости попала к вам в карман.

– Извините, но вы не правы! – горячо отозвался Фрэнсис. – У меня нет ничего похищенного. А если вы говорите об алмазе, мне его дала мисс Ванделер, всего час назад, на улице Лепик.

– Мисс Ванделер на улице Лепик, – повторил его собеседник. – Мне это интересно больше, чем вы думаете. Но прошу, продолжайте.

– О Господи! – воскликнул вдруг Фрэнсис.

Его память неожиданно сделала скачок назад. Он вдруг вспомнил, что видел, как мистер Ванделер взял какой-то предмет из кармана своего одурманенного снотворным гостя. Теперь он не сомневался, что тем предметом и была сафьяновая коробочка.

– Вы о чем-то догадались? – осведомился незнакомец.

– Послушайте, – понизив голос, произнес Фрэнсис, – я не знаю, кто вы, но уверен, что вы заслуживаете доверия и можете помочь. Я не знаю, как мне поступить. Мне нужен совет и поддержка. И поскольку вы сами меня просите это сделать, я расскажу вам все.

И он коротко поведал незнакомцу свою историю начиная с того дня, как его из банка вызвал к себе адвокат.

– Действительно, невероятная история, – произнес тот после того, как молодой человек закончил рассказ. – Сейчас ваше положение сложное и небезопасное. Многие на моем месте посоветовали бы вам найти своего отца и вернуть камень ему. Но я так не поступлю. Гарсон! – позвал он.

Гарсон приблизился к их столу.

– Передайте, пожалуйста, метрдотелю, что я прошу его на два слова, – сказал незнакомец, и Фрэнсис еще раз по тону и манерам определил, что его собеседник привык повелевать.

Слуга удалился и тут же вернулся с метрдотелем, который подобострастно поклонился незнакомцу и спросил:

– Чем я могу вам услужить?

– Будьте добры, представьте меня этому человеку, – сказал незнакомец, указывая на Фрэнсиса.

– Месье, – сказал метрдотель, – вы имеете честь сидеть за одним столом с его высочеством принцем Флоризелем Богемским.

Фрэнсис поспешно встал и учтиво поклонился принцу, который пригласил его снова сесть.

– Благодарю вас, – сказал Флоризель, снова обращаясь к метрдотелю. – Прошу меня простить за то, что оторвал вас от дел ради такой мелочи.

И мановением руки он отпустил его.

– А теперь, – добавил принц, поворачиваясь к Фрэнсису, – отдайте мне алмаз.

Футляр был молча передан.

– Вы правильно поступили, – сказал Флоризель. – Сердце подсказало вам правильное решение, и когда-нибудь вы с благодарностью вспомните сегодняшние несчастья. Человек, мистер Скримджер, за свою жизнь может попасть в тысячу затруднительных положений, но, если он честен душой и чист помыслами, он всегда выйдет из них с достоинством. С этой минуты вы можете успокоиться. Теперь я беру вашу судьбу в свои руки. С Божьей помощью у меня хватит силы привести ваше дело к благополучному концу. Идемте в мою карету.

С этими словами принц встал и, оставив на столе золотую монету для гарсона, вывел молодого человека из кафе и провел по бульвару туда, где его ждала скромная двухместная карета и пара слуг без ливрей.

– Этот экипаж, – сказал он, – в вашем распоряжении. Поезжайте к себе, как можно скорее соберите вещи, и мои слуги отвезут вас на одну виллу в предместье Парижа, где в более-менее сносных условиях вы поживете, пока я смогу уладить ваше дело. Там есть приятный сад, приличная библиотека, повар, винный погреб и запас неплохих сигар, которые я вам весьма рекомендую. Джером, – добавил он, поворачиваясь к одному из слуг. – Вы слышали, что я сказал. Поручаю мистера Скримджера вам. Позаботьтесь о моем друге.

Фрэнсис пробормотал какие-то слова благодарности.

– У вас еще будет время поблагодарить меня, – сказал принц. – Когда ваш отец признает вас, а мисс Ванделер станет вашей женой.

С этими словами принц развернулся и размеренной походкой направился в сторону Монмартра. Остановив первый же фиакр, он назвал адрес и через пятнадцать минут, отпустив извозчика чуть ниже по улице, постучал в садовую калитку мистера Ванделера.

С величайшими предосторожностями дверь приоткрылась.

– Кто там? – спросил голос диктатора.

– Прошу меня извинить за столь поздний визит, – промолвил в ответ принц.

– Вашему высочеству в этом доме рады в любое время, – сказал мистер Ванделер и отступил в сторону.

Принц прошел через открывшуюся дверь, не дожидаясь хозяина, направился прямиком к дому и открыл дверь в гостиную. Там он увидел мисс Ванделер с заплаканными глазами, которая продолжала время от времени судорожно всхлипывать, и еще одного молодого человека, в котором он узнал священника, советовавшегося с ним по вопросам литературы в курительной комнате клуба.

– Добрый вечер, мисс Ванделер, – сказал Флоризель. – У вас утомленный вид. Мистер Роллз, если не ошибаюсь? Надеюсь, чтение Габорио принесло вам пользу.

Но молодой священник был слишком расстроен, чтобы что-то сказать в ответ, поэтому он только коротко кивнул и продолжал кусать губы.

– Какой же счастливый ветер занес вашу светлость в этот скромный дом? – поинтересовался последовавший за гостем мистер Ванделер.

– Я пришел по делу, – ответил принц. – Делу, которое имеет отношение к вам. Как только с этим будет покончено, я попрошу мистера Роллза прогуляться со мной. Мистер Роллз, – добавил он суровым тоном. – Позвольте вам напомнить, что я еще не садился.

Священник быстро поднялся и извинился, после чего принц сел в кресло у письменного стола, вручил шляпу мистеру Ванделеру, трость мистеру Роллзу и, не отпустив их, тем самым поставив в положение слуг, заговорил:

– Как я и сказал, я пришел сюда по делу, но, если бы я пришел ради удовольствия, оказанный мне прием лишил бы меня его не в меньшей степени, чем общество, в котором я оказался. Вы, сэр, – обратился он к Роллзу, – проявили неучтивость по отношению к старшему по положению. Вы, Ванделер, приняли меня с улыбкой, но сами знаете, что руки у вас не чисты. Я не желаю, чтобы меня прерывали, сэр, – властно добавил он. – Я здесь для того, чтобы говорить, а не слушать. И я прошу вас выслушать меня с уважением и указания, которые я дам, выполнить четко. В самое ближайшее время ваша дочь в посольстве обвенчается с моим другом, Фрэнсисом Скримджером, которого признает ваш брат. Вы меня обяжете, предоставив в приданое не меньше десяти тысяч фунтов. Что касается вас самого, я назначаю вас выполнить одну важную миссию в Сиаме. Задание вы получите позже в письме. А теперь, сэр, вы ответите в двух словах, согласны ли вы с этими условиями.

– Не простит ли меня ваше высочество и не разрешит ли мне, – сказал мистер Ванделер, – со всем уважением, задать два вопроса?

– Разрешаю, – ответил принц.

– Ваше высочество, – сказал диктатор, – вы назвали мистера Скримджера своим другом. Поверьте, если бы я знал, что он имеет такую честь, я бы отнесся к нему с соответствующим уважением.

– Вы тонкий дипломат, – заметил принц, – но это вам не поможет. Вы получили указание, и они не были бы менее строгими, если бы я раньше не встречался с этим джентльменом.

– Ваше высочество, вы, как всегда, проницательны и совершенно правильно поняли меня, – сказал Ванделер. – Однако, к несчастью, я уже направил полицию по следу мистера Скримджера, заявив о краже. Мне отозвать или оставить заявление?

– Решите сами, – ответствовал принц. – Это зависит от вашей совести и законов этой страны. Подайте мою шляпу. А вы, мистер Роллз, подайте трость и следуйте за мной. Всего доброго, мисс Ванделер. Я делаю вывод, – обратился он к Ванделеру, – что ваше молчание означает полное согласие.

– Если у меня нет выбора, – ответил старик, – я подчинюсь, но открыто предупреждаю вас, что делаю это против своей воли и буду бороться.

– Вы стары, – молвил принц, – но к тому, кто порочен, годы немилосердны. В старости вы стали неразумнее иных молодых. В первый раз я становлюсь вам поперек дороги в гневе, и я не советую меня дразнить, или вы узнаете, что я могу быть строже, чем вы думаете. Не пренебрегайте моим предупреждением.

С этими словами, жестом приказав священнику следовать за собой, Флоризель вышел из дома в сад и направился к калитке. Диктатор со свечой в руке пошел за ними следом, и ему еще раз пришлось открывать запоры, которыми он надеялся отгородиться от вторжения.

– Теперь, когда вашей дочери нет рядом, – сказал принц, повернувшись на пороге, – я скажу вам, что понял ваши угрозы, но сделайте лишь шаг, и вы приведете себя к внезапной и окончательной гибели.

Диктатор не ответил, но, когда принц повернулся к нему спиной, он сделал угрожающий и полный ярости жест и со всех ног бросился к ближайшей стоянке фиакров.

На этом, говорит мой араб, нить повествования наконец уходит в сторону от ДОМА С ЗЕЛЕНЫМИ СТАВНЯМИ. Еще одно приключение, и мы покончим с АЛМАЗОМ РАДЖИ. Это последнее звено цепочки известно в Багдаде под названием «ПРИКЛЮЧЕНИЕ ПРИНЦА ФЛОРИЗЕЛЯ И СЫЩИКА».

Приключение принца Флоризеля и сыщика

Принц Флоризель дошел с мистером Роллзом до двери небольшого отеля, где тот снимал номер. По дороге они много говорили, и суровые, но мягкие укоры Флоризеля заставили молодого священника не раз пролить слезу.

– Я погубил свою жизнь, – наконец сказал он. – Помогите мне, скажите, как поступить? Увы, у меня нет ни добродетелей священника, ни сноровки преступника.

– Вы и так унижены, – ответил принц, – и я больше не вправе командовать вами. Раскаявшийся грешник должен обращаться к Богу, а не к принцам. Но если вы просите у меня совета, поезжайте в Австралию колонистом, найдите простую работу на открытом воздухе и попытайтесь навсегда забыть о том, что когда-то вы были священником или держали в руках этот проклятый камень.

– Совершенно верно! Проклятый! – воскликнул мистер Роллз. – Где он сейчас? Какое еще зло творит человечеству?

– Больше он не натворит зла, – ответил принц. – Он здесь, у меня в кармане. И это, – мягко добавил он, – говорит о том, что я верю в искренность вашего раскаяния, хоть оно еще и не подкреплено временем.

– Позвольте мне поцеловать вам руку, – взмолился мистер Роллз.

– Нет, – ответил Флоризель. – Еще рано.

Тон, которым были произнесены последние слова, показался молодому священнику достаточно красноречивым, и еще несколько минут после того как принц развернулся и пошел своей дорогой, он стоял на пороге, провожая взглядом удаляющуюся фигуру и призывая небесное благословение на своего блистательного советчика.

Несколько часов принц бродил по пустынным улочкам. Разум его был полон забот. Как поступить с алмазом? Вернуть его хозяину, которого он считал недостойным владеть этим редкостным дивом, или решиться на одно отчаянное и невероятное действие, которое раз и навсегда избавит от него человечество? Это был слишком серьезный вопрос, чтобы решить его с ходу. Обстоятельства однозначно указывали на то, что Провидение не зря отдало алмаз ему в руки. И когда он достал его и стал рассматривать под уличными фонарями, величина и поразительный блеск камня все больше и больше заставляли его видеть в нем чистое зло, зло, несущее гибель всему миру.

«Если я буду смотреть на него слишком часто, – подумал он, – во мне самом проснется алчность».

Наконец, хотя сомнения еще не были отброшены окончательно, он направился в сторону небольшого, но элегантного дворца, которым уже несколько веков владел его род. Герб Богемии глубоко выбит над входной дверью и на высоких дымоходах этого здания, взгляду прохожих открыт зеленый двор, усаженный редкостными и ценными цветами, и аист, единственный на весь Париж, весь день гордо восседает на фронтоне, собирая у дворца толпу. Иногда в окнах можно заметить строгих слуг, деловито снующих внутри, время от времени открываются огромные ворота и через арку из дворца выезжает карета. По многим причинам именно этот дом был дороже всего принцу Флоризелю. Еще не было случая, чтобы он, приближаясь к нему, не испытал чувства возвращения домой, столь редкого в жизни великих, и в тот вечер вид его крыш и мягко освещенных окон наполнил его сердце неподдельной радостью и покоем.

Когда он подходил к боковой двери, через которую всегда входил во дворец, если был один, из тени выступил человек и с почтительным поклоном встал у него на пути.

– Я имею честь обращаться к принцу Флоризелю Богемскому? – спросил он.

– Да, это мой титул, – ответил принц. – Что вам угодно?

– Я из полиции, – сказал мужчина. – И мне поручено вручить вам это предписание префекта.

Принц взял бумагу и просмотрел в свете уличного фонаря. В предписании после глубокого сожаления выражалась просьба незамедлительно последовать за подателем сего письма в префектуру.

– Короче говоря, – произнес Флоризель, – я арестован.

– Ваше высочество, – ответил полицейский, – я уверен, что ничего подобного не входит в намерения префекта. Вы наверняка заметили, что он не выписал ордер. Это всего лишь формальность, или, если хотите, называйте это одолжением, которое ваше высочество делает властям.

– Но если я откажусь, – спросил Флоризель, – вы станете преследовать меня?

– Я не скрою от вашего высочества, что мне предоставлена значительная свобода действий, – с поклоном ответил полицейский.

– Поразительная наглость! – воскликнул Флоризель. – Вы – всего лишь исполнитель, и вас я прощаю, но ваше начальство должно строго ответить за неслыханную дерзость. Вы хотя бы знаете причину столь неразумной и незаконной акции? Заметьте, я пока еще не ответил ни согласием, ни отказом и многое зависит от вашего быстрого и откровенного ответа. Позвольте напомнить вам, что это весьма серьезное дело.

– Ваше высочество, – кротко сказал его собеседник, – генерал Ванделер и его брат позволили себе неслыханную вольность обвинить вас в краже. Они утверждают, что знаменитый Алмаз раджи находится ваших руках. Вашего слова будет вполне достаточно, чтобы господин префект снял с вас все подозрения. Я могу сказать даже больше: если ваше высочество сочтет возможным оказать честь низшему чину и скажет мне, что это неправда, я тут же попрошу разрешения удалиться.

Флоризель до последней секунды относился к происходящему как к чему-то незначительному, его беспокоили лишь вопросы дипломатии, но, когда он услышал имя Ванделер, ужасная истина открылась ему. Он был не просто арестован, он был виновен! Что ему нужно сказать? Как поступить? Алмаз раджи действительно оказался проклятым камнем, и, похоже, ему было суждено стать его новой жертвой.

Одно было ясно: он не мог дать этому сыщику требуемого заверения. Необходимо было выиграть время.

Колебания его продлились не дольше секунды.

– Да будет так, – сказал он. – Давайте прогуляемся до префектуры.

Полицейский снова вежливо поклонился и последовал за ним, учтиво держась на некотором расстоянии позади.

– Подойдите, – сказал принц. – Я хочу поговорить. И если я не ошибаюсь, мы встречаемся с вами не в первый раз.

– О, для меня честь, что ваше высочество запомнило мое лицо. Прошло уже восемь лет с тех пор, как я имел удовольствие разговаривать с вами.

– Запоминать лица мне положено так же, как и вам. Я бы даже сказал, что принц и сыщик – братья по оружию. Мы оба ведем бой с преступностью, разница лишь в том, что мое положение выгоднее, а ваше опаснее, однако в некотором смысле для доброго человека обе эти должности могут быть одинаково почетны. Лично я с радостью поменялся бы с вами местами. Я предпочел бы, как бы это ни показалось вам странным, быть хорошим сыщиком с твердым характером, чем изнеженным и недостойным сувереном.

Полицейский был ошеломлен.

– Ваше высочество платит добром за зло, – промолвил он. – На бесцеремонность вы отвечаете дружеской снисходительностью.

– А что, если, – ответил принц, – я просто хочу подкупить вас?

– Боже, отведи меня от искушения! – воскликнул сыщик.

– Браво, офицер! – ответил принц. – Это ответ мудрого и честного человека. Мир велик и полон богатств и красоты. И награды бывают самые разные. Так, тот, кто может отказаться от миллионов, будет готов продать душу и честь ради власти или любви женщины. Даже мне порой приходится встречаться с искушениями такими непреодолимыми, с соблазнами настолько непосильными для человеческой добродетели, что я с радостью, идя по вашим стопам, вверяю себя Божьей милости. Только поэтому, благодаря одному лишь этому простому и достойному качеству, – добавил он, – мы с вами можем вот так гулять по городу со спокойной душой.

– Я наслышан о вашем беспримерном мужестве, ваше высочество, – ответил его спутник, – но я не знал, что вы настолько мудры и праведны. То, что вы сказали, – совершеннейшая истина, и вы говорите об этом так, что мое сердце откликается на ваши слова. Этот мир в самом деле полон испытаний.

– Мы дошли до середины моста, – заметил Флоризель. – Облокотитесь на парапет, посмотрите вниз. Подобно потоку, несущему свои волны, жизненные невзгоды уносят за собой лучшие качества слабого человека. Я хочу рассказать вам одну притчу.

– Слово вашего высочества для меня приказ, – ответил полицейский.

И он, следуя примеру принца, прислонился к парапету и приготовился слушать. Город уже погружался в сон, и, если бы не бесконечные огни и силуэты зданий, закрывающие звездное небо, могло бы показаться, что они стоят одни у какой-нибудь реки далеко за городом.

– Один военный офицер, – начал принц, – человек смелый и благовоспитанный, который своими достоинствами заслужил высокий чин и добился не только восхищения, но и уважения, в несчастливый для его душевного спокойствия час посетил сокровищницу одного индийского князя. Там он увидел алмаз. Алмаз такой величины и красоты, что с того мгновения в его жизни осталось лишь одно желание. Честь, репутация, дружба, любовь к родине – всем этим он готов был пожертвовать ради куска блестящего кристалла. Три года он служил этому полудикому властителю, как Иаков служил Лавану. Он обманывал, когда устанавливались границы, он закрывал глаза на убийства, он вынес несправедливый приговор и казнил другого офицера, когда тот имел несчастье разгневать раджу вольными речами, наконец, когда отчизне его угрожала великая опасность, он предал отряд своих же солдат, и тогда погибли тысячи его собратьев по оружию. Закончилось это тем, что он скопил огромное состояние и вернулся домой с вожделенным алмазом. Прошли годы, – продолжил принц. – И вот алмаз исчезает. Он случайно попадает в руки простого и трудолюбивого молодого человека, ученого, священника, только приступающего к карьере, на которой он мог принести пользу людям и даже заслужить известность. Но проклятие падает и на него. Он забрасывает все: свое призвание, ученые занятия и бежит с камнем за границу. У того офицера есть брат, хитрый, отчаянный, неразборчивый в средствах человек. Он узнает тайну священника. И что он делает? Рассказывает об этом брату? Обращается в полицию? Этот человек тоже поддается сатанинским чарам, он решает, что сам должен стать единоличным владельцем камня. Рискуя погубить молодого священника, он опаивает его снотворным и завладевает алмазом. После этого, благодаря случайности, которая очень важна в этой притче, драгоценность попадает к другому, который, узнав, какая ценность оказалась у него в руках, отдает драгоценный камень на хранение лицу высокого положения, стоящему выше подозрений. Имя того офицера – Томас Ванделер, – продолжил принц. – Камень называется Алмаз раджи. И… – Флоризель неожиданно раскрыл ладонь, – вот он перед вами.

Сыщик изумленно вскрикнул и отпрянул.

– Мы говорили о подкупе, – напомнил принц. – Для меня этот кусок яркого кристалла так же мерзок, как если бы на нем копошились трупные черви; мне он так же отвратителен, как если бы оказался слеплен из невинной крови. Я держу его в руке и вижу, как внутри него горит адское пламя. Я рассказал вам лишь сотую долю его истории. Воображению не подвластно осознать все то, что происходило с ним за прошедшие века, оно не в силах представить, на какие преступления и предательства этот камень толкал людей, живших в минувшие эпохи. Годами, столетиями он преданно служил силам зла. Достаточно крови – я говорю! – достаточно бесчестия, достаточно сломленных судеб и дружб. Зло и добро, чума и прекрасная музыка – все рано или поздно заканчивается. А что до этого камня – да простит меня Господь, если я поступаю неправильно, – но сегодня вечером его власти придет конец.

Принц неожиданно сделал движение рукой, и драгоценный камень, прочертив сияющую дугу над темной водой, с всплеском упал в реку.

– Аминь, – торжественно произнес принц Флоризель. – Я избавил мир от василиска.

– О Боже! – вскричал сыщик. – Что вы наделали? Я погиб.

– Я думаю, – улыбнулся принц, – многие богачи в этом городе позавидовали бы вашей участи.

– Ваше высочество! – произнес полицейский, недоверчиво посмотрев на Флоризеля. – Так вы все-таки подкупаете меня?

– Похоже, что другого выхода не было, – ответил Флоризель. – Ну а теперь давайте продолжим путь в префектуру.

Вскоре после этого безо всякого шума был отпразднован брак Фрэнсиса Скримджера и мисс Ванделер, и принц там выступил в роли шафера. Братья Ванделеры каким-то образом прознали, что случилось с алмазом, и теперь их непрекращающиеся водолазные работы на реке Сене удивляют и развлекают зевак. И это правда, что из-за какой-то ошибки в расчетах они выбрали не тот рукав реки. Что же касается принца, эта высочайшая персона, сослужив свою службу, вместе с арабским рассказчиком может катиться ко всем чертям. Но если читатель настаивает на более точных сведениях, я рад сообщить, что недавняя революция в Богемии, причиной которой стало его постоянное отсутствие и поучительное пренебрежение государственными делами, сбросила его с трона, и теперь его высочество владеет табачным магазинчиком на Руперт-стрит, в котором часто бывают другие иностранные беженцы. Я иногда захаживаю туда покурить и поговорить и нахожу его таким же великолепным созданием, каким он был в дни своей славы. За стойкой он смотрится истинным олимпийцем, и, хотя малоподвижная жизнь начинает сказываться на размере его жилета, в целом он один из самых красивых табачников в Лондоне.

Черная стрела

Повесть о двух розах

Критику, сидящему у камина

Никто, кроме меня, не знает, через что прошел я и как выиграли мои книги благодаря вашей неусыпной бдительности и заслуживающей высшей похвалы целеустремленности. И вот перед вами труд, который вышел в свет, лишенным вашего imprimatur[10], – необычный случай, коль скоро судьбы наши переплетены. Но причина этого заставляет удивиться еще сильнее! Я с интересом, замиранием сердца, а потом и с любопытством наблюдал за вашими тщетными попытками вчитаться в «Черную стрелу» и думаю, что с моей стороны будет бестактно, если я оставлю этот случай без внимания и не укажу вашего имени во вступлении к единственной из моих книг, которую вы так и не дочитали и никогда не дочитаете до конца.

Однако я по-прежнему питаю надежду, что другие проявят большую настойчивость. Повесть эта была написана несколько лет назад для определенного читателя и, могу признаться, являла собой нечто вроде ответа другому автору. Я думаю, мне стоит назвать его. Это мистер Альфред Р. Филлипс. И в то время это принесло свои плоды. Разумеется, я не смог сместить мистера Филлипса с его вполне заслуженного пьедестала, но в глазах читателей, которые посчитали «Остров сокровищ» не заслуживающим внимания, «Черная стрела» стала несомненным шагом вперед. Тех, кто читает книги, и тех, кто читает журналы, разделяет целый мир. И суд первых вынес противоположный вердикт «Острову сокровищ». Интересно, будет ли он таким же для его преемника?

Саранак-лейк, 8 апреля, 1888 г. Р. Л. С.

Пролог

Джон В-долгу-не-останусь

Как-то раз под конец весны колокол на башне Танстоллского замка Мот зазвонил в непривычное время. Далеко и близко, в лесу и на полях вдоль реки люди побросали свои занятия и поспешили на этот звук. В деревушке Танстолл бедняки крестьяне с удивлением прислушивались к этому призыву.

Тогда, во времена правления старого короля Генриха VI, Танстолл выглядел почти так же, как сегодня. Десяток-другой рубленых домов с толстыми дубовыми стенами здесь были разбросаны по вытянутой зеленой долине, уходящей вверх от реки; внизу – дорога, которая через мост поднималась в гору на противоположный берег и там, устремляясь через замок Мот и дальше к аббатству Холивуд, терялась в лесу. Где-то посреди долины, между тисами, стояла церковь. А вокруг, куда ни посмотри, леса, над которыми возвышались кроны зеленых вязов и начинающих зеленеть дубов.

Рядом с мостом на пригорке стоял тогда каменный крест. Подле него и собрались полдюжины женщин и высокий парень в красной холщовой рубахе, пытаясь угадать, что означал звон колокола. Полчаса назад через деревушку проскакал гонец, он выпил кружку эля, не вылезая из седла, потому что спешил поскорее доставить запечатанное послание от сэра Дэниэла Брэкли сэру Оливеру Отсу – священнику, управлявшему замком Мот, когда его хозяин отсутствовал. Но гонец тоже не знал, что случилось.

Внезапно раздался стук копыт, потом на краю леса показался и гулко проскакал по мосту юный Ричард Шелтон, воспитанник сэра Дэниэла. Он уж точно должен был все знать, поэтому его окликнули и попросили рассказать. Ричард Шелтон охотно натянул поводья и осадил лошадь. Это был юноша, которому еще не исполнилось восемнадцати, загорелый, сероглазый, в камзоле из оленьей кожи с черным бархатным воротником. На его голову был накинут зеленый капюшон, на спине висел стальной арбалет. Похоже, гонец принес важную весть. Близилась битва. Сэр Дэниэл призывал каждого, кто мог натянуть лук или носить алебарду, под страхом накликать на себя его недовольство, немедля отправиться в Кэттли. Но с кем предстояло биться и где должно произойти сражение, Дик[11] не знал. Скоро должен был прибыть сэр Оливер, и Беннет Хэтч уже вооружался, поскольку вести в бой отряд предстояло ему.

– Это погибель для нашей земли, – сказала одна женщина. – Бароны-то что? Они живут на войне, а крестьянам придется одни корешки жевать.

– Нет, – воскликнул Дик. – Каждый, кто пойдет, будет получать по шесть пенсов в день, лучники – по двенадцать.

– Если в живых останутся, может, и будут, – согласилась женщина. – А кого убьют? Как тем быть, сударь?

– Умереть за своего законного хозяина – это лучшая из смертей.

– А для меня он не законный хозяин, – сказал парень в рубахе. – Я стоял за Уолсингэмов, мы все здесь, в Брайерли, стояли за них до Сретения позапрошлого года. А теперь что, я должен пристать к Брэкли? Нас просто переписали всех ему, это, по-вашему, законно? Почему мы должны приставать к сэру Дэниэлу с его сэром Оливером, который знает все законы, но не знает, что такое честность, когда единственный наш законный хозяин – это наш несчастный король Гарри Шестой, – благослови, Господи, этого беднягу, который сейчас что дитя невинное, не ведающее, где лево, где право.

– Злой у тебя язык, друг мой, – отозвался Дик. – Ты оговариваешь и своего доброго хозяина, и короля, моего господина. Но к королю Гарри – хвала угодникам! – снова вернулся разум, и теперь он установит мир. Ну а что до сэра Дэниэла, так это у него за спиной ты храбрец! Но я не стану доносить, так что о твоих словах он не узнает.

– О вас, мастер Ричард, я ведь ничего плохого не говорю, – ответил крестьянин. – Вы еще молодой, но вот станете мужчиной – увидите, что в мошне у вас пусто, тогда посмотрим. Но я больше ни слова; да помогут святые угодники соседям сэра Дэниэла и да защитит Дева Мария его воспитанников!

– Клипсби, – произнес Ричард, – моя честь не позволяет мне слушать твои речи. Сэр Дэниэл – мой добрый хозяин и наставник.

– Ха, может, тогда ответите мне, – сказал крестьянин, – на чьей стороне сэр Дэниэл?

– Этого я не знаю, – признался Дик и немного покраснел, потому что его наставник в те беспокойные дни постоянно переходил с одной стороны на другую, с каждым разом увеличивая свое состояние.

– Эх, – вздохнул Клипсби, – молодой вы еще! Были б повзрослее, понимали бы, что он из тех, кто спать ложится Ланкастером, а просыпается Йорком.

Тут мост снова задрожал под копытами, все повернулись и увидели несущегося галопом Беннета Хэтча, крепкого седеющего мужчину с тяжелой рукой и обветренным суровым лицом. Облачен он был в кожаные доспехи, а на голове у него крепко сидел стальной шлем с длинным назатыльником. Из вооружения при нем были меч и копье. В этих краях он почитался важным человеком. Еще бы, ведь и в мирное время, и в бою он был правой рукой сэра Дэниэла, к тому же сейчас по приказу своего хозяина стал еще и начальником сотни[12].

– Клипсби, – крикнул он, – отправляйся в замок Мот и остальных копуш туда отправляй! Оружейник выдаст тебе кольчугу и шлем. Мы должны выехать, пока не погасили огни. Помни, кто на сбор явится последним, будет наказан сэром Дэниэлом. Хорошенько об этом помни! Я знаю, какой ты плут. Нэнс, – добавил он, обращаясь к одной из женщин, – старый Эппльярд в деревне?

– Можете не сомневаться, – ответила женщина. – У себя, на огороде, где ж ему еще быть?

И собравшиеся разошлись. Клипсби неспешно подался через мост, а Беннет и юный Шелтон поскакали дальше по дороге через деревню, мимо церкви.

– Увидишь старого ворчуна, – сказал Беннет. – Пока он брюзжит и поносит короля, можно успеть лошадь подковать. И все потому, что он в свое время успел еще с французами повоевать.

Дом, к которому они направлялись, был самым крайним в деревне. Он стоял чуть поодаль от остальных в окружении кустов сирени, а за ним с трех сторон раскинулись луга, уходящие вверх, к лесу.

Хэтч спешился, набросил поводья на забор и пошел на огород (Дик последовал сразу за ним). Старый солдат копался посреди зарослей капусты, время от времени напевая обрывки какой-то песни. Вся одежда его была из кожи, только капюшон и воротник сшиты из черной шерстяной ткани и завязаны алыми тесемками. Лицо его походило на орех, такое же коричневое и морщинистое, но старческие серые глаза по-прежнему смотрели ясно и не утратили зоркости. Может, он оглох, а может, считал, что старый лучник, прошедший битву при Азенкуре[13], имеет право не обращать внимания на подобные мелочи, как бы то ни было, ни тревожный набат, ни приближение Беннета с его юным спутником, похоже, не привлекли его внимания, и он продолжал работать мотыгой, напевая тонким, скрипучим голосом:

Леди, будь со мной нежней,

Прошу, меня ты пожалей.

– Ник Эппльярд, – сказал Хэтч, – сэр Оливер шлет тебе привет и приказывает немедленно прибыть в замок Мот, чтобы принять командование над гарнизоном.

Старик поднял на них взгляд.

– Храни вас Бог, господа! – усмехнувшись, сказал он. – А куда направляется мастер Хэтч?

– Мастер Хэтч едет в Кэттли и собирает всех мужчин, которых можно посадить в седло, – сообщил Беннет. – Будет битва, и мой господин собирает подкрепление.

– Ей-ей, и что вы мне оставляете? – спросил старик.

– Шесть добрых воинов, а с ними и самого сэра Оливера, – ответил Хэтч.

– С таким гарнизоном замок не удержишь, – заметил Эппльярд. – Людей слишком мало. Человек сорок молодцов – это дело.

– Да мы поэтому и приехали к тебе, старый брюзга! – вскричал Хэтч. – Кто еще, кроме тебя, удержит такой замок с таким гарнизоном?

– Ей-ей, когда натерло ногу, так вспомнили о старом башмаке, – сказал на это старик. – Никто из вас не умеет ни толком сидеть на лошади, ни алебарду как следует держать. Ну а лучники… Святой Михаил, да если б старик Гарри Пятый воскрес, он бы встал во весь рост и позволил стрелять в себя, да еще за каждый выстрел платил бы по фартингу!

– Нет, Ник, не все еще разучились натягивать лук, – сказал Беннет.

– Натягивать лук? Может быть! – воскликнул Эппльярд. – Только вот кто может хорошо стрелу пустить? Для этого дела нужно глаз иметь да голову на плечах. Вот что бы ты назвал дальним выстрелом, Беннет Хэтч?

– Дальним выстрелом? – сэр Беннет осмотрелся. – Ну вот отсюда до леса.

– Ей-ей, это был бы неплохой выстрел, – сказал старик, повернув голову, затем поднял руку, прикрывая ладонью глаза от солнца, и вдруг замер.

– Что ты там увидел, старик? – усмехнулся Беннет. – Неужто своего Гарри Пятого?

Старый солдат продолжал молча всматриваться вдаль. Солнце лило мягкий свет на пологие склоны холмов, на которых паслись несколько белых овец. Все было спокойно, лишь издали доносился звон колокола.

– В чем дело, Эппльярд?

– Птицы, – настороженно произнес старик.

И действительно, над лесом, там, где он длинным языком выходил на луга и обрывался парой громадных зеленых вязов, беспорядочно порхала стайка птиц.

– Птицы? И что? – удивился Беннет.

– Ей-ей, – воскликнул Эппльярд. – Хороший же из тебя воин, мастер Беннет! Птицы – прекрасные караульные. Там, где есть леса, они первая линия битвы. Да будет тебе известно, если бы сейчас здесь стоял лагерем наш отряд, это могло бы означать, что с той стороны к нам подходят вражеские лучники. А ты бы ничего и не заметил.

– Что ты придумал, старый ворчун, – сказал Хэтч. – Ближайшие к нам лучники – это отряд сэра Дэниэла в Кэттли. Ты тут в безопасности, как в лондонском Тауэре. Что ты людей пугаешь из-за каких-то зябликов и воробьев?

– Нет, послушайте только! – усмехнулся Эппльярд. – Да мало ли тут бродяг, которые дали бы себе оба уха отрезать, лишь бы пустить стрелу в тебя или меня? Святой Михаил, да они ненавидят нас, как двух хорьков!

– Они ненавидят сэра Дэниэла, а не нас, – посерьезнев, возразил Хэтч.

– Ну да, сэра Дэниэла и каждого, кто у него состоит на службе, – сказал Эппльярд. – И больше всего им ненавистны Беннет Хэтч и старик Николас, лучник. Вот скажи-ка мне, если бы на краю леса скрывался хороший лучник, а мы бы стояли перед ним, как, клянусь святым Георгием, мы и стоим сейчас, кого бы он, думаешь, выбрал – тебя или меня?

– Бьюсь об заклад, тебя, – ответил Хэтч.

– Ставлю свою куртку против твоего кожаного пояса, что тебя! – воскликнул старый лучник. – Ты сжег Гримстон, Беннет, и тебе, мастер, они этого никогда не простят. А я что? Я скоро, даст Бог, окажусь в надежном месте, где меня не достанут стрелы. Ей-ей, да что там стрелы, если они готовы по нам из пушек палить, – ядра! Я – старик, и для меня тихое ложе уже не за горами. Ну а тебе, Беннет, оставаться здесь, и если тебя не повесят и тебе удастся дожить до моих лет, значит, настоящий старый английский дух угас.

– Ты самый брюзгливый старый дурень во всем Танстоллском лесу, Эппльярд, – хмуро бросил Хэтч, которому явно не понравилось это недоброе пророчество. – Лучше иди собирайся, пока не пришел сэр Оливер, и перестань нести вздор хотя бы минуту. Если б ты столько же болтал с Гарри Пятым, в ушах у него звону было бы больше, чем в его казне.

И в этот самый миг в воздухе, точно огромный шершень, прожужжала стрела; она пронзила старика Эппльярда между лопатками и вышла из груди. Он упал лицом в свою капусту. Хэтч с отрывистым вскриком отпрыгнул в сторону, а потом, согнувшись пополам, бросился к дому. Дик Шелтон тем временем укрылся за сиренью и уже целился в лесную опушку из натянутого арбалета.

Ни один лист не шелохнулся в лесу. Овцы все так же спокойно паслись на лугу, птицы успокоились и вернулись на ветки. Но старик лежал, и из спины его торчала стрела. Хэтч осторожно выглядывал из сеней, прикрываясь дверью, а Дик, припав к земле, замер за кустом сирени.

– Видите что-нибудь? – крикнул Хэтч.

– Ни одна ветка не шевелится, – ответил Дик.

– Не годится его оставлять здесь, – сказал Беннет, боязливо, с бледным лицом, выходя из своего укрытия. – Следите за лесом, мастер Шелтон… Не спускайте глаз. Да помогут нам святые! Вот это был выстрел!

Беннет положил старого лучника к себе на колено. Тот еще не умер. Лицо его было в движении, глаза, как заведенные, то открывались, то закрывались, ему было мучительно, невыносимо больно.

– Ты слышишь меня, старина Ник? – спросил его Хэтч. – Есть у тебя последнее желание перед смертью, брат?

– Вытащи стрелу и дай мне умереть, во имя Девы Марии, – просипел старик. – Я умираю за старую Англию… Вытаскивай!

– Мастер Дик, – сказал Беннет, – подойдите сюда и потяните хорошенько за стрелу. Старый грешник умирает.

Дик положил арбалет, взялся за наконечник стрелы, с силой потянул и выдернул ее из тела старого лучника. Тут же из раны хлынула кровь. Эппльярд попытался встать, снова воззвал к Господу и упал замертво. Хэтч опустился на колени среди капусты и стал горячо молиться за упокой отлетевшей души. Но даже пока он молился, было заметно, насколько он встревожен, потому что то и дело косился на лесную опушку, откуда прилетела стрела. Покончив с молитвой, он снова поднялся на ноги, снял одну из кольчужных рукавиц и вытер взмокшее от страха бледное лицо.

– Следующим буду я, – сказал он.

– Кто это сделал, Беннет? – все еще держа стрелу в руке, спросил Дик.

– Кто его знает? – ответил Хэтч. – Мы с этим старым ворчуном добрых сорок христианских душ оставили без крова. Теперь он поплатился за это; как видно, скоро и мой черед. Сэр Дэниэл правит слишком жестоко.

– Странное древко, – сказал юноша, глядя на стрелу.

– Смотри-ка, и вправду странное, – воскликнул Беннет. – Черное, с черным оперением. Недобрая стрела. Говорят, черный цвет – к похоронам. Э, да тут еще написано что-то. Сотрите кровь. Что там?

– «Эппльярду от Джона В-долгу-не-останусь», – прочитал Шелтон. – Что это значит?

– Ох, не нравится мне это, – покачал головой слуга сэра Дэниэла. – Джон В-долгу-не-останусь! Такое прозвище может иметь только самый отъявленный негодяй. Но что мы тут стоим, как две мишени в поле? Берите его за ноги, добрый мастер Шелтон, а я подниму за плечи. Давайте отнесем его в дом. Для бедного сэра Оливера это будет плохая весть. Представляю, как он побелеет и как начнет размахивать руками, когда станет молиться.

Они подняли старого лучника и вдвоем отнесли в дом, где тот жил в одиночестве. Там они положили его на пол, чтобы не залить кровью тюфяк, и, как могли, постарались выпрямить ему руки и ноги.

В доме Эппльярда было чисто и пусто. Кровать с синим покрывалом, шкаф, большой сундук, пара табуретов, откидной стол у камина. На стене висели доспехи старого лучника и его оружие. Хэтч с любопытством осмотрелся.

– У Ника были деньги, – сказал он. – Он фунтов шестьдесят должен был скопить, не меньше. Когда теряешь друга, мастер Ричард, лучшее утешение – это стать его наследником. Загляните-ка в его сундук. Бьюсь об заклад, что у него там хорошая мошна с золотишком припрятана. У лучника Эппльярда – да упокоится его душа с миром! – рука была не только крепкая, но и бережливая. Почти восемьдесят лет он скитался по миру и копил. Но сейчас он лежит на спине, бедный ворчун, и ничего ему уже не надо. Я думаю, если добро его перейдет к его доброму другу, на Небесах ему будет веселее.

– Хэтч, – сказал Дик, – имей уважение к его застывшим глазам. Неужели ты ограбишь друга перед его мертвым телом? Эх, если бы он мог сейчас встать!

Хэтч несколько раз перекрестился, но к этому времени к нему уже вернулось обычное расположение духа, и теперь его не так-то просто было заставить отказаться от того, что он задумал. И быть бы сундуку открытым, но на улице скрипнула калитка, потом открылась дверь, и в дом вошел высокий плотный мужчина, с красным лицом и черными глазами, лет пятидесяти, в стихаре и черных одеяниях священника.

– Эппльярд, – произнес новоприбывший, переступив порог, но тут же остановился как вкопанный. – Дева Мария! – воскликнул он. – Да хранят нас святые, что стряслось?

– Да уж, стряслось тут кое-что с Эппльярдом, сэр священник, – ответил Хэтч жизнерадостным тоном. – Старика убили у его же двери, и сейчас он наверняка уже на пути к чистилищу. Ну а там, коли правду говорят, ему уже не понадобятся ни свечи, ни уголь.

Сэр Оливер побелел, кое-как подошел к табурету и опустился на него, сам не свой.

– Вот она, кара Господня! О, какой удар! – воскликнул он и принялся бормотать молитву.

Хэтч тем временем благоговейно снял шлем и опустился на колено.

– Но, Беннет, – спросил священник, когда немного пришел в себя, – что это означает? Какой враг мог это сделать?

– Сэр Оливер, вот стрела. Видите, здесь на ней написаны слова, – сказал Дик.

– Тьфу! Даже выговорить противно! – воскликнул священник, посмотрев на надпись. – «Джон В-долгу-не-останусь»! Подходящее для еретика прозвище. Да еще черный цвет – нехорошее знамение. Не нравится мне эта стрела, ох как не нравится. Но давайте посоветуемся. Кто бы это мог быть? Думайте, Беннет. Из всех наших врагов кто мог выступить против нас так открыто? Ума не приложу. Симнэл? Нет, сомневаюсь. Уолсингэмы? Нет, до такого они еще не дошли – все еще надеются победить нас с помощью закона, когда времена переменятся. Есть еще Саймон Малмсбэри. Что думаешь, Беннет?

– А что, если это Эллис Дакуорт? – предположил Хэтч.

– Нет, Беннет, это невозможно, – возразил священник. – Бунты никогда не начинаются снизу. В этом сходятся все здравомыслящие летописцы. Мятежи всегда начинаются наверху, и, когда какой-нибудь Дик, Том или Гарри[14] хватается за алебарду, подумайте о том, кому из лордов это выгодно. Теперь, вновь примкнув к королеве, сэр Дэниэл поссорился с лордами-йоркистами. Вот кто нанес этот удар, Беннет… Подробности я выясню, но ветер дует оттуда.

– Прошу прощения, сэр Оливер, – промолвил Беннет, – но в этой стране дуют такие горячие ветры, что я давно уже чувствую запах пожара. Его и Эппльярд, этот несчастный грешник, чувствовал. И, с вашего позволения, народ так против нас настроен, что не нужно ни Йорков, ни Ланкастеров, чтобы они взялись за вилы и мотыги. Услышьте мою мысль, она очень простая: вы, священник, и сэр Дэниэл, который готов плавать под любым парусом, вы многих лишили крова и пустили по миру. Вы избивали и вешали, и за это вам придется отвечать. Вас много раз привлекали к суду, но, не знаю как, вам всегда удавалось оправдываться, и сейчас вы думаете, что на каждой дыре стоит заплата. Простите, сэр Оливер, но тот, кого вы лишили земель и вышвырнули из дома, становится только злее, и рано или поздно наступит тот черный день, когда нечистый заставит его натянуть лук и продырявить вам кишки ярдовой стрелой.

– Ошибаешься, Беннет. И твое счастье, что мне нет дела до твоей пустой болтовни, – сказал сэр Оливер. – Ты болтун, Беннет, пустомеля и трещотка, и язык у тебя без костей. Мой тебе совет, Беннет: научись держать его за зубами! Научись!

– Пусть будет по-вашему. Не скажу больше ни слова, – ответил тот.

Священник встал с табурета и из висящей у него на шее сумки достал сургуч, тонкую свечку, кремень и кресало. Беннет с безутешным видом наблюдал за тем, как он накладывал печать сэра Дэниэла на сундук и шкаф лучника. После этого все трое, опасливо оглядываясь по сторонам, выскользнули из дома и пошли к своим лошадям.

– Пора нам уже продолжить путь, сэр Оливер, – сказал Хэтч, придерживая стремя священника, пока тот садился в седло.

– Да, но все изменилось, – ответил священник. – Теперь, когда Эппльярда не стало – да покоится его душа с миром, – гарнизоном управлять некому. Поэтому я тебя задержу, Беннет. Мне нужен человек, на которого я могу положиться, когда только и ждешь какой-нибудь черной стрелы в спину. «Не убоишься стрелы, летящей днем», – сказано в Священном Писании, не помню только, к чему там это. Я плохой священник, слишком погряз в делах мирских. Скачем, мастер Хэтч. Всадники должны уже быть у церкви.

Они поскакали по дороге обратно. Ветер развевал черные одежды священника, и поднимающиеся за их спинами черные тучи заслонили клонящееся к закату солнце. Они проскакали мимо трех домов на окраине деревушки Танстолл и, сделав поворот, увидели церковь. Перед нею теснилось десять-двенадцать домиков, а за ней начинались луга. У ворот церковного двора собралось человек двадцать. Кто-то сидел в седле, кто-то стоял рядом с лошадью. Все были вооружены, но оружие у них было самое простое – самодельные копья, старые алебарды, луки. На некоторых лошадях еще не высохла грязь; там собрались самые убогие крестьяне, сплошь пахари и земледельцы. Все лучшие кони и люди давно уже ушли в поход с сэром Дэниэлом.

– К счастью, мы не ошиблись, будь благословен крест Холивуда! Славный отряд, сэр Дэниэл останется доволен, – заметил священник, пересчитывая в уме новобранцев.

– Кто идет? А ну стой, если ты честный человек! – вдруг закричал Беннет.

По церковному двору кто-то пробирался, стараясь держаться за тисами. Как только неизвестный услышал крик, он, уже не прячась, бросился со всех ног в сторону леса. Стоявшие у ворот люди, которые до сих пор не подозревали о присутствии кого-то постороннего, встрепенулись. Пешие начали взбираться на седла, сидевшие верхом сразу поскакали в погоню, но им пришлось объезжать церковный двор, поэтому стало понятно, что добыча уйдет от них. Хэтч, изрыгая проклятия, хотел заставить своего коня перепрыгнуть ограду, но животное заупрямилось и, резко остановившись, сбросило седока. И хоть он тут же вскочил и поймал узду, время было потеряно – беглец находился уже слишком далеко, чтобы осталась надежда его поймать.

Умнее всех оказался Дик Шелтон. Вместо того чтобы броситься в бессмысленную погоню, он сбросил со спины арбалет, натянул тетиву и вложил стрелу. Потом повернулся к Беннету и спросил, нужно ли ему стрелять.

– Стреляй! Стреляй! – кровожадно сверкая глазами, завопил священник вне себя от ярости.

– Достаньте его, мастер Дик, – сказал Беннет. – Сорвите мне это спелое яблочко.

Беглецу оставалось сделать лишь несколько прыжков к спасению, но чем ближе к лесу, тем круче уходил в гору луг, поэтому неизвестный бежал все медленнее и медленнее. Однако уже достаточно стемнело, и при неровных движениях бежавшего в него было не так-то просто попасть. Подняв арбалет, Дик почувствовал что-то вроде жалости, ему даже показалось, что он был бы рад промахнуться. Стрела полетела.

Человек споткнулся и упал. Хэтч и преследователи радостно загорланили. Но радость их была преждевременной. Человек легко вскочил на ноги, повернулся, насмешливо помахал им шапкой и в следующий миг скрылся среди деревьев.

– Чума его возьми! – вскричал Беннет. – Ну и ноги у него. Так только воры бегают, клянусь святым Бэнберием! Но вы зацепили его, мастер Шелтон. Стрелу вашу он унес с собой, но я о том не жалею!

– Но что он делал у церкви? – спросил сэр Оливер. – Боюсь, тут затевается что-то недоброе. Клипсби, добрый человек, спустись с лошади и сходи посмотри среди тисов, что там.

Клипсби отправился выполнять поручение и вскоре вернулся с какой-то бумагой.

– Это было приколото к двери церкви, – сказал он, передавая листок священнику. – Больше я ничего не нашел, сэр.

– Что? – вскричал сэр Оливер. – Клянусь могуществом церкви, да это же святотатство! Только короли и лорды имеют на это право… Но чтобы каждый оборванец в зеленой куртке вывешивал на дверях дома Божьего… Нет, это настоящее святотатство. Людей отправляли на костер и не за такие проступки. Но что там написано? Как быстро стемнело. Добрый мастер Ричард, у тебя глаза молодые, прочитай-ка мне этот пасквиль.

Дик Шелтон взял в руку бумагу и прочитал вслух написанное на ней. Это были очень грубые вирши, почти даже не рифмованные, написанные кривым почерком, с множеством ошибок. Если привести их в более-менее грамотный вид, вот что там было написано:

Четыре черных стрелы у меня за ремнем,

С ними несчастья мои помянем.

Четыре для тех четверых,

Что были причиной несчастий моих.

Одна из леса прилетела –

Глядишь, к Эппльярду уж смерть подоспела.

Мастеру Беннету Хэтчу одна,

Который сжег Гримстон дотла.

Одна для сэра Оливера Отса,

Он – сэра Гарри Шелтона убийца.

Сэр Дэниэл, четвертую жди терпеливо.

Ей-ей, как нам это дело мило!

Каждого из вас расплата ждет,

Черной стрелы скор полет.

Молитесь, молитесь, грязные воры.

И знайте, не спасут вас ни щиты, ни заборы!

Джон В-долгу-не-останусь из Зеленого леса и его веселое братство

И еще: стрел и доброй пеньки у нас хватит и для ваших сторонников.

– Где вы, милосердие и христианские добродетели? – заголосил сэр Оливер. – Этот злой мир становится хуже с каждым днем. Я на Холивудском кресте поклянусь, что не убивал этого славного рыцаря, у меня и мыслей таких не было. Душа моя невинна как у младенца! Да он и не был убит вовсе, в этом они тоже ошибаются. Еще живы свидетели, которые могут это подтвердить.

– Не стоит сейчас об этом, сэр священник, – вполголоса проронил Беннет.

– Нет, мастер Беннет, стоит, – громко возразил священник. – И не забывайте свое место, добрый Беннет. Невиновность свою я сумею доказать. Я не хочу, чтобы меня убили по ошибке. Я приведу всех, кто может свидетельствовать за меня. Меня тогда даже не было в замке. Я в тот день ушел с поручением, когда еще не было девяти часов…

– Сэр Оливер, – прервал его Хэтч, – раз уж вы сами не хотите прекращать эти проповеди, я сделаю по-другому. Гоффи, труби, чтоб садились на лошадей.

И пока звучала труба, Беннет подошел к изумленному священнику и принялся что-то торопливо шептать ему на ухо.

Дик Шелтон заметил, как сэр Оливер бросил на него быстрый удивленный взгляд. И у него была причина задуматься, потому что упомянутый в послании сэр Гарри Шелтон приходился ему не кем-нибудь, а родным отцом. Однако ни один мускул не дрогнул на его лице, и он продолжал хранить молчание.

Хэтч и сэр Оливер какое-то время обсуждали изменившуюся ситуацию и решили, что нужно оставить десять человек, которые будут не только защищать замок Мот, но и сопровождать священника, когда ему придется ехать через лес. Поскольку Беннет должен был остаться в замке, командование ополчением было поручено мастеру Шелтону. Да и выбора у них не было. Весь отряд состоял из грубых, неотесанных крестьян, совершенно незнакомых с военным делом, но Дика они любили за то, что этот юноша был не по годам решителен и серьезен. К тому же, хотя детство его прошло в этих суровых краях, благодаря урокам сэра Оливера он прекрасно умел читать и писать, а Хэтч научил его искусству владения оружием и основам командования. Беннет всегда был к нему добр и отзывчив. Он был из тех людей, кто не знает пощады к врагам, но грубовато верен и доброжелателен к друзьям, и сейчас, пока сэр Оливер отправился в ближайший дом писать своим изящным беглым почерком отчет сэру Дэниэлу Брэкли о последних событиях, Беннет подошел к своему ученику, чтобы пожелать ему удачи и напутствовать.

– Идите дальней дорогой, мастер Шелтон, – сказал он. – И держитесь подальше от моста. Если вам дорога жизнь, отправьте вперед надежного человека, пусть едет шагах в пятидесяти от вас, это, если что, отвлечет лучников. Пока будете ехать через лес, старайтесь как можно меньше шуметь. Если на вас нападут, удирайте что есть духу, потому что, оставаясь на месте, вы все равно ничего не сможете сделать. И не обратно, мастер Шелтон, а вперед, если хотите еще немного пожить на этом свете, потому что в Танстолле вам никто не поможет. Помните это. А теперь, раз уж вы отправляетесь воевать за короля, а я остаюсь здесь, где за каждым деревом меня может ждать смерть, и только святые знают, свидимся ли мы снова на этом свете, перед отъездом вашим я хочу дать вам последний совет. Остерегайтесь сэра Дэниэла, ненадежный он человек. И священнику этому не верьте. Сам он никому зла не желает, но делает то, что ему велят. Он – орудие в руках сэра Дэниэла. Найдите себе доброго покровителя там, куда отправляетесь, заведите сильных друзей и поминайте в молитвах Беннета Хэтча, не самый он плохой человек на этом свете. В путь, и да поможет вам Господь!

– Пусть и тебя хранят Святые Небеса, Беннет! – ответил Дик. – Ты был мне добрым другом, и я всегда это буду помнить.

– И вот еще что, мастер, – несколько смущенно добавил Хэтч. – Если этот В-долгу-не-останусь и меня проткнет стрелой, пожертвуйте за мою несчастную душу золотую марку, нет, лучше фунт – не хочу, чтоб она со мной в чистилище страдала.

– Твое желание будет исполнено, Беннет, – пообещал Дик. – Но не тревожься, друг! Мы еще встретимся там, где кружка эля будет тебе милее молитв.

– Да услышат святые угодники ваши слова, мастер Дик! – воскликнул тот. – Но вот идет сэр Оливер. Если б он с боевым луком управлялся так же споро, как с пером, знатный бы из него получился воин.

Сэр Оливер вручил Дику запечатанный пакет, на котором было написано: «Срочно доставить сэру Дэниэлу Брэкли, рыцарю».

Дик спрятал пакет за пазуху, дал команду «В путь!» и поскакал через деревню на запад.

Книга I

Два мальчика

Глава первая

Под вывеской «Солнце» в Кэттли

В тот вечер сэр Дэниэл и его люди расположились в Кэттли и его окрестностях. В домах было тепло, деревушку охранял зоркий патруль, но танстоллский рыцарь был не из тех людей, которые могут позволить себе отдыхать, если есть возможность увеличить богатство. Даже сейчас, когда ему предстоял опасный поход и уже перевалило за полночь, он не спал, думая о том, как выжать деньги из своих бедных соседей. Богател он за счет спорных наследств. Сэр Дэниэл скупал за бесценок долю у самого безнадежного претендента, а потом, пользуясь поддержкой лордов из окружения короля, добивался решений в свою пользу или, если это было слишком хлопотно, попросту отбирал земли силой оружия, полагая, что его влияние и хитрость сэра Оливера, досконально знавшего законы, помогут ему удержать захваченное. Кэттли была как раз таким местом. Он совсем недавно прибрал к рукам эту деревушку и все еще сталкивался с сопротивлением ее обитателей. Войско свое он привел сюда для того, чтобы запугать упрямцев.

В два часа ночи сэр Дэниэл сидел в трактире под названием «Солнце», греясь у камина. Кэттли стояла на болотистом месте, и в такой час здесь всегда было прохладно. На столе перед ним стояла кружка пряного эля. Рыцарь снял свой шлем с забралом и, укутавшись в теплый плащ кроваво-красного цвета, подпирал рукой лысую голову. Обветренное худое лицо его было обращено к огню. В другом конце зала расположилась дюжина его солдат. Кто охранял вход, а кто и отсыпался, лежа на деревянных скамейках. Чуть ближе, завернувшись в плащ, на полу спал мальчик лет двенадцати-тринадцати. Бледный хозяин «Солнца» стоял перед большим человеком.

– И запомни, трактирщик, – произнес сэр Дэниэл, – если будешь исполнять только мои приказы, я буду тебе добрым господином. Моими деревнями должны управлять преданные люди. Констеблем пусть будет Эдам-а-Мор, проследи, чтобы так было. Если изберут другого, только себе хуже сделаете. С тех, кто платил подать Уолсингэму, я строго спрошу. И ты в их числе, трактирщик.

– Добрый рыцарь, – ответил трактирщик, – я готов на кресте Холивудском присягнуть, что Уолсингэму я платил по принуждению. Нет, грозный рыцарь, я совсем не люблю этих Уолсингэмов, у них никогда гроша за душой не было, достойный рыцарь. Мне бы такого славного лорда, как вы! Да вы и сами можете у соседей поспрашивать, вам каждый скажет, что я горой стою за Брэкли.

– Может, и так, – сухо обронил сэр Дэниэл. – Значит, заплатишь вдвое.

Трактирщик скорчил гримасу, но в те беспокойные времена такие неприятности были привычным делом, поэтому он, возможно, был рад, что еще легко отделался.

– Веди своего человека, Сэлдэн, – крикнул рыцарь.

И один из его воинов вытолкал к нему несчастного согбенного старика, бледного, как свеча, который весь трясся от болотной лихорадки.

– Как тебя зовут, братец? – надменно произнес сэр Дэниэл.

– Если позволит ваша милость, – ответил тот, – Кондэлл меня зовут… Кондэлл из Шорби, с разрешения вашей милости.

– Мне донесли о твоих злодеяниях, – сказал рыцарь. – Ты повинен в измене, негодяй; ты шляешься повсюду без дела; подбиваешь народ на смуту; говорят, на тебе смерть нескольких человек. Что ж ты такой храбрый, а? Но я тебя поставлю на место!

– Всемилостивый господин, – взмолился несчастный, – тут какая-то ошибка! Пожалейте! Я всего лишь простой бедняк и никогда в жизни никого не обижал.

– Помощник шерифа о тебе совсем другое говорит, – возразил рыцарь. – «Найдите, – умолял он меня, – этого разбойника Тиндэла из Шорби, по нему уже виселица плачет».

– Кондэлл! – воскликнул несчастный. – Меня зовут Кондэлл, добрый господин.

– Кондэлл, Тиндэл – какая разница? – холодно бросил рыцарь. – Ты здесь, и я сильно сомневаюсь в твоей честности. Если хочешь спасти свою шею, пиши сию же минуту мне обязательство заплатить двадцать фунтов.

– Двадцать фунтов, господин?! – в ужасе воскликнул Кондэлл. – Да что вы, всемилостивый господин! Я таких денег отродясь не видел. Все мое хозяйство стоит меньше семидесяти шиллингов.

– Ладно уж, Кондэлл или Тиндэл, – усмехнулся сэр Дэниэл, – я готов рискнуть. Пиши обязательство на двадцать, а я сам посмотрю, сколько с тебя можно взять. Остальное я, по доброте своей, так и быть, прощу тебе.

– Увы, мой добрый господин, это никак не получится. Я не умею писать, – сказал Кондэлл.

– Что ж, увы так увы, – бросил в ответ рыцарь. – Вот только совесть моя не позволяет мне тебя отпустить, Тиндэл. Сэлдэн, бери этого старого ворчуна, помоги дойти до ближайшего вяза и повесь аккуратно за шею так, чтоб я мог полюбоваться им, когда буду проезжать мимо. Прощайте, добрый мастер Кондэлл и милый мастер Тиндэл, отправляетесь прямой дорожкой на Небеса. Всего вам доброго в дороге!

– Будет вам шутить, – прохрипел Кондэлл, выдавив подобострастную улыбку. – Слава Небесам, наконец-то на нашей земле появился настоящий хозяин! Я при всем своем неумении все же попробую что-нибудь нацарапать.

– Друг мой, – молвил сэр Дэниэл, – теперь ты напишешь сорок фунтов. Отправляйся. Ты слишком хитер, чтобы жить на семидесяти шиллингах. Сэлдэн, проследи, чтобы все было записано по форме и засвидетельствовано.

И сэр Дэниэл, который был очень веселым рыцарем, возможно самым веселым во всей Англии, отпил пряного эля и, улыбаясь, откинулся на спинку стула.

Тем временем лежавший на полу мальчик зашевелился, потом сел и испуганно огляделся по сторонам.

– Поди сюда, – властным тоном произнес сэр Дэниэл и, когда тот, повинуясь команде, поднялся и подошел, от души рассмеялся. – Клянусь распятием, – воскликнул он. – Вот так богатырь!

Мальчишка тут же вспыхнул от гнева и с ненавистью посмотрел своими смоляными глазами на обидчика. Теперь, когда он стоял на ногах, определить его возраст стало не так просто. Выражение лица делало его немного старше, но кожа у него была гладкой, как у младенца, а тело – необычайно хрупкое и тонкое. К тому же ходил он как-то неуклюже.

– Вы меня позвали, сэр Дэниэл, – сказал мальчик, – для того, чтобы посмеяться надо мной?

– Отчего ж не посмеяться? – спросил рыцарь. – Разреши уж мне посмеяться. Увидел бы ты себя, даю слово, ты первый бы рассмеялся.

Мальчик густо покраснел.

– Когда вы будете платить за все, вы заплатите и за это. Так что смейтесь, пока можете.

– Что ты, что ты, милый братец, – с искренним выражением ответил сэр Дэниэл, – не подумай, что я над тобой насмехаюсь. Это я просто шучу, так, по-свойски, как это принято между старыми приятелями. Вот подожди, я устрою твой брак, получу за тебя тысячу фунтов и буду любить тебя всем сердцем. Правда, я похитил тебя довольно грубо, но по-другому было нельзя. Однако отныне я буду хранить тебя и лелеять. Ты станешь миссис Шелтон… Нет, леди Шелтон, даю слово! Этот парень показал себя храбрецом и станет рыцарем. Нечего стесняться доброго смеха, он разгоняет грусть. Если человек смеется, значит, он добр душой, братец. Эй, добрый трактирщик, угости чем-нибудь моего братца, мастера Джона. Садись, дружочек, и поешь.

– Не хочу, – сказал мастер Джон. – Я не разделю с вами трапезы. Если вы принуждаете меня к этому греху, я во имя спасения души наложу на себя пост. Но, добрый трактирщик, умоляю, дайте мне кружку чистой воды, я умираю от жажды.

– Исповедуешься, и все грехи будут тебе отпущены! – вскричал рыцарь. – Так что не тревожься. Ешь.

Но мальчик не изменил решения. Он выпил воды, снова завернулся в накидку, ушел в дальний угол и с мрачным видом плюхнулся на скамейку.

Часа через два в деревне поднялся шум. Послышались окрики дозорных, стук копыт и звон оружия, к харчевне подъехал отряд, и на пороге, весь заляпанный грязью, возник Ричард Шелтон.

– Приветствую вас, сэр Дэниэл, – произнес он.

– А! Дикки Шелтон! – вскричал рыцарь, и при упоминании имени Дика мальчик с интересом посмотрел на вновь прибывшего. – А где Беннет Хэтч?

– Прошу, сэр рыцарь, прочитайте это послание от сэра Оливера, здесь все подробно описано, – ответил Ричард и протянул письмо священника. – И еще, нужно мчать во весь дух к Райзингэму. По пути сюда мы повстречали гонца с письмами на взмыленной лошади. Он сообщил, что милорду Райзингэму приходится туго и он очень ждет вашей помощи.

– Как ты сказал? Приходится туго? – переспросил рыцарь. – В таком случае мы лучше во весь дух подождем, добрый Ричард, ибо в этих несчастных английских краях кто тише едет, тот дальше будет. Так уж повелось, что поделать?! Говорят, что промедление может накликать беду, но я считаю, что наоборот: спешка губит людей. Запомни это, Дик. Но давай сперва посмотрим, что за стадо ты с собой привел. Сэлдэн, принеси огня к двери!

Сэр Дэниэл вышел на деревенскую улицу и в красном свете факела стал осматривать подкрепление. Соседи его не любили, не любили его и подданные, но на войне те, кто шел под его знаменем, не могли пожелать себе лучшего военачальника. Его отчаянная, проверенная не раз смелость, его забота о своих воинах, даже его грубые шутки нравились храбрецам в доспехах и шлемах.

– Клянусь распятием! – вскричал он. – Что это за стая облезлых собак? Тут половина кривых, как лук, и половина худых, как копье. Друзья мои, вам предстоит отправиться на битву и пойдете передовым отрядом! Вас щадить я не стану. Ну-ка, дайте мне рассмотреть этого старикашку на пегой кляче. Да баран двухлеток верхом на борове и тот выглядит воинственнее. Ха! Клипсби, и ты здесь, старая крыса! Тебя-то я уж точно не стану щадить. В атаку пойдешь первым. Я еще тебе на груди мишень нарисую, чтобы лучникам удобнее было целиться. Разведаешь для меня дорогу, дружочек.

– Я разведаю для вас любую дорогу, сэр Дэниэл, но только не ту, которая ведет к измене, – бесстрашно ответил Клипсби.

Сэр Дэниэл захохотал.

– Хорошо сказано! – воскликнул он. – Но осторожнее, Клипсби, у тебя слишком длинный язык. Впрочем, я прощаю тебя за эту шутку. Сэлдэн, проследи, чтобы их накормили. И людей, и лошадей. – Рыцарь вернулся в трактир. – Теперь, друг мой Дик, – сказал он, – садись к столу. Вот добрый эль и свиная грудинка. Ешь, пока я буду читать.

Сэр Дэниэл вскрыл пакет; когда он стал читать, лицо его омрачилось. Дочитав послание до конца, он на несколько минут задумался. Потом внимательно посмотрел на своего воспитанника.

– Дик, – сказал он, ты видел эти никчемные стишки?

Юноша ответил утвердительно.

– В них упоминается имя твоего отца, – продолжил рыцарь, – и какому-то сумасшедшему пришло в голову обвинить нашего несчастного ворчуна священника в том, что он убил его.

– Он клялся, что не имеет к этому отношения, – ответил Дик.

– Клялся? – резко вскричал рыцарь. – Да ты не слушай его. У него язык без костей, трещит, как сорока. Когда-нибудь, в свободное время, Дик, я сам разберусь, как это случилось, и расскажу тебе. Тогда подозрение пало на некоего Дакуорта, но время было неспокойное, и виновного так и не покарали.

– Это случилось в замке Мот? – спросил Дик, чувствуя, как быстро забилось его сердце.

– Это случилось между замком Мот и Холивудом, – холодно ответил сэр Дэниэл, бросив быстрый подозрительный взгляд на Дика. – А теперь, – добавил рыцарь, – доедай быстрее, поедешь обратно в Танстолл с моим посланием.

Дик переменился в лице.

– Прошу вас, сэр Дэниэл, – воскликнул он, – пошлите кого-нибудь из крестьян! Позвольте мне участвовать в битве. Я умею обращаться с мечом, честное слово.

– Не сомневаюсь в этом, – ответствовал рыцарь, беря перо. – Но здесь ты не добудешь славы. Я останусь в Кэттли, пока не пойму, на чьей стороне сила, а потом встану под знамена победителя. И можешь не обвинять меня в трусости, Дик. Это мудрость, потому что это несчастное королевство до того измучено бунтами и мятежами, а опекунство над королем так часто меняется, что никто не может быть уверен в завтрашнем дне. Пока господа Недоумки и Тупицы суетятся, лорд Здравый Смысл выжидает.

С этими словами сэр Дэниэл повернулся к юному Шелтону спиной, сел за дальний край стола и принялся писать. Рот его был перекошен – эта история с черной стрелой ему очень не понравилась.

Между тем Шелтон с аппетитом принялся за еду, но вдруг почувствовал легкое прикосновение к локтю, и очень тихий голос прошептал ему на ухо:

– Умоляю, не показывайте виду. Прошу вас, укажите мне дорогу в Холивуд. Умоляю, – шептал голос, – добрый мальчик, помогите несчастной душе, попавшей в беду, избежать еще большей опасности. Укажите путь к спасению.

– Идите мимо мельницы, – так же шепотом ответил Дик. – Попадете к переправе на Тилле и там спросите, куда идти дальше.

И, не поворачивая головы, он продолжил обед. Краем глаза он успел заметить, как мальчик, которого звали мастер Джон, незаметно прокрался к двери и выскользнул из харчевни.

«Интересно, – подумал Дик, – а он не старше меня. “Добрый мальчик” – так он меня назвал? Да если б я знал, кто со мной разговаривает, я бы скорее повесил его, чем помог. Если ему удастся выйти из деревни, я найду его и надеру хорошенько уши».

Через полчаса сэр Дэниэл вручил Дику письмо и велел мчаться в замок Мот. А еще через полчаса после отъезда Дика в трактир вбежал разгоряченный от быстрой езды гонец с посланием от милорда Райзингэма.

– Сэр Дэниэл, – воскликнул посыльный, – вы упускаете случай заслужить великую славу! На рассвете началась новая битва, мы разбили их передовые части и рассеяли правый фланг. Осталась решающая битва. С помощью вашего свежего подкрепления мы опрокинем их в реку. Сэр рыцарь, неужели вы явитесь последним? Не к лицу это такому славному воину!

– Да я как раз собирался выдвинуться! – вскричал рыцарь. – Просто не прошло еще двух часов, как ко мне присоединилась большая часть моего отряда. Что поделать? Если коня все время пришпоривать, можно загнать его до смерти. Сэлдэн, сигналь поход. Сэр, я немедленно выезжаю следом за вами. Собираемся, ребята!

В чистом утреннем воздухе весело пропела труба, люди сэра Дэниэла со всех сторон стали выходить на главную улицу деревни и строиться перед таверной. Они спали, не расседлывая лошадей, в доспехах и при оружии, так что уже через десять минут сто всадников и лучников, хорошо вооруженных и прекрасно обученных, стояли шеренгой, готовые двинуться в путь. Большая часть была одета в цвета сэра Дэниэла, красный и синий, и выглядели они ярко и торжественно. Лучше всех вооруженные всадники выехали первыми, а в самом конце растянувшейся колонны кое-как плелось подкрепление, прибывшее ночью. Сэр Дэниэл с гордостью обвел взглядом свой отряд.

– Бравые ребята, такие не подведут! – довольно произнес он.

– Действительно, воины хоть куда! – согласился посыльный, но добавил: – Только, глядя на них, я еще больше жалею, что вы не выступили раньше.

– А вы что хотели? – сказал рыцарь. – Лучшее на пиру подают первым, а в бою – последним. – И он сел в седло. – Эй! – вдруг выкрикнул он. – Джон! Джоанна! Клянусь святым крестом, где она? Трактирщик, где эта девчонка?

– Девчонка? – удивился хозяин харчевни. – Не знаю, сэр. Я никакой девчонки не видел.

– Мальчишка, дурья твоя башка! – разозлился рыцарь. – Неужели ты не догадался, что это была девушка? В багровом плаще… Та, которая отказалась есть и воду пила, старый дурень… Где она?

– Да спасут нас святые, это тот, кого вы мастером Джоном звали? – ответил трактирщик. – Как же я сам не сообразил? Он уехал. Я видел его… Ее… Видел ее в конюшне час назад. Она седлала серую лошадь.

– Что? – заорал сэр Дэниэл. – Эта девчонка обошлась бы мне в пять сотен фунтов, даже больше.

– Сэр рыцарь, – с горечью произнес гонец, – пока вы сокрушаетесь о пяти сотнях, решается судьба английского престола.

– Хорошо сказано, – ответил сэр Дэниэл. – Сэлдэн, возьми шесть арбалетчиков и найди мне ее. Мне все равно, чего это будет стоить, но, когда я вернусь, она должна быть в замке Мот. Головой отвечаешь. А теперь, сэр гонец, мы выступаем.

И отряд быстрой рысью двинулся по деревенской улице. Сэлдэн и шесть арбалетчиков остались на улице в Кэттли в окружении крестьян.

Глава вторая

На болотах

Около шести часов спокойного майского утра, направляясь домой, Дик выехал на болотистую местность. На чистом небе не было ни облака, шумел веселый ровный ветер, мельница мерно вращала крыльями, а клонившиеся к трясинам ивы шуршали, как пшеница в поле. Дик всю ночь провел в седле, но у него было здоровое сердце и крепкое тело, поэтому он бодро скакал вперед, не зная устали.

Дорога уводила его все глубже и глубже в топи, пока он перестал видеть какие бы то ни было ориентиры, кроме оставшейся позади мельницы Кэттли и далеко впереди – верхушек Танстоллского леса. Вокруг тянулись сплошные колышущиеся тростники да ивы, ветер подергивал рябью неглубокие озерца, и коварные зеленые, как изумруд, сопки заманивали заплутавшего путника. Дорога, которая шла почти прямиком через трясину, уже в те времена считалась древней, потому что каменные плиты проложили здесь еще римские солдаты. За века большая часть ее опустилась, и теперь то там, то здесь, на расстоянии нескольких сотен ярдов, ее заливала стоячая болотная вода.

Примерно в миле от Кэттли Дик выехал к одному из таких провалов, где тростники и ивовые кусты беспорядочно торчали из воды островками, мешая обзору. Этот провал был особенно длинным, и любой неосторожный путник здесь в любую секунду мог, сделав лишь один неверный шаг, попасть в беду. Дик не без волнения и с некоторым упреком совести вспомнил о том мальчике, которого столь необдуманно направил на эту дорогу. Самому ему было достаточно бросить один взгляд назад, туда, где на фоне голубого неба кружились черные крылья мельницы, и один взгляд вперед, на Танстоллский лес, чтобы смело продолжить путь, хоть лошадь его и шла по колено в воде.

Примерно на середине пути, когда впереди уже показалась выходящая на другой берег дорога, вдруг справа от себя он услышал громкий всплеск и увидел серую лошадь, увязшую по самое брюхо в жидкой грязи. Она все еще порывалась выбраться, но с каждым движением трясина затягивала ее все глубже. В следующую секунду несчастное существо, как будто почувствовав, что кто-то рядом может помочь, начало жалостно ржать. Вращая залитым кровью, выпученным от ужаса глазом, она дернула головой, и над ней взвилась в воздух туча насекомых.

«Эх, – подумал Дик, – неужели несчастный мальчишка утонул? Наверняка это его лошадь… Храброе животное. Что ж, приятель, если ты меня так просишь, я сделаю все, что в человеческих силах, чтобы помочь тебе. Ты не будешь лежать здесь, медленно умирая».

Он взялся за арбалет и пустил стрелу в голову животного.

После этого жестокого, но милосердного поступка Дик в мрачном расположении духа поехал дальше, осматриваясь по сторонам в надежде заметить хоть какие-то следы своего предшественника. «Надо было рассказать ему подробнее, – думал он. – Наверняка он утонул».

И как только он это подумал, с одной из соседних тропок кто-то окликнул его по имени. Повернув голову, он увидел показавшееся из зарослей тростника лицо мальчика.

– Ты здесь? – воскликнул он, натянув поводья. – Ты так забился в кусты, что я чуть не проехал мимо. Я увидел лошадь в трясине и освободил ее от мучений. Хотя, клянусь душой, ты сам должен был это сделать! Но хватит прятаться, выходи, я тебя не обижу.

– Добрый мальчик, у меня нет оружия, да если бы и было, я все равно не умею сражаться и не смог бы себя защитить, – ответил тот, выходя на дорогу.

– Почему ты называешь меня мальчиком? – недовольно воскликнул Дик. – Ты не старше меня.

– Добрый мастер Шелтон, – ответил тот, – прости меня, пожалуйста, я не хотел тебя рассердить. Наоборот, я прошу тебя о помощи, потому что попал в страшную беду. Я заблудился, потерял плащ и лишился лошади. У меня есть хлыст, есть шпоры, а ехать не на чем. Но самое страшное, – добавил он, горестно осматривая себя, – я весь в грязи!

– Не ной, – воскликнул Дик. – Кровь из ран и дорожная грязь украшают мужчину.

– И все-таки мне больше нравится, когда на мне чистая одежда, – заметил мальчик. – Но что же мне делать? Пожалуйста, добрый мастер Ричард, помоги мне добрым советом. Если я не доберусь до Холивуда, я пропал.

– Ты не пропадешь, – сказал Дик, спускаясь с коня. – Я помогу тебе не только советом. Садись в седло, а я какое-то время буду идти рядом. Когда устану, поменяемся местами. Так для нас обоих будет быстрее.

Мальчик сел на лошадь, и они продолжили путь. Продвигались они так быстро, как позволяла неровная дорога. Дик шел, держа руку на колене своего спутника.

– Как мне тебя называть? – спросил Дик.

– Зови меня Джон Мэтчем, – ответил мальчик.

– И зачем ты едешь в Холивуд, Джон Мэтчем? – поинтересовался Дик.

– Я ищу спасения от человека, который хочет мне зла, – был ответ. – Добрый настоятель Холивудского монастыря всегда защищал слабых.

– А как ты оказался у сэра Дэниэла? – продолжал расспрашивать Дик.

– Не по своей воле! – воскликнул тот. – Он силой вырвал меня из родного дома, посадил на коня и повез за собой. Мы скакали так долго, что сердце чуть не выскочило из меня. Он так меня обижал, так дразнил, что я чуть не плакал. А когда мои друзья пустились в погоню, посадил меня у себя за спиной, чтобы их стрелы попадали в меня. Одна мне даже ногу зацепила, я до сих пор немного хромаю. Но ничего, настанет день, когда он за все заплатит!

– Надеешься попасть в луну из арбалета? – Дик усмехнулся. – Сэр Дэниэл – доблестный рыцарь, у него железная рука. Если он догадается, что я помог тебе сбежать, мне придется туго.

– Бедный мальчик, – ответил его спутник. – Ты его воспитанник, я знаю. По его словам, он и мой опекун или выкупил право на устройство моего брака. Но я в этом плохо разбираюсь, поэтому не могу сказать точнее, только у него есть какая-то причина притеснять меня.

– Ты снова назвал меня мальчиком! – сказал Дик.

– Тебе хочется, чтобы я называл тебя девочкой, добрый Ричард? – спросил Мэтчем.

– Какой еще девочкой? – вспыльчиво ответил Дик. – Терпеть их не могу!

– Ты говоришь как настоящий мальчишка, – заметил его спутник. – Ты думаешь о девчонках больше, чем хочешь показать.

– Вовсе нет, – твердо произнес Дик. – Я о них вовсе не думаю. Чума на них всех! Мне по душе охота, драка, добрый пир да веселая лесная жизнь. Никогда еще не слышал ни об одной девчонке, которая хоть на что-нибудь из этого сгодилась бы. Хотя нет, об одной такой слышал, но ее, несчастную, сожгли, как ведьму, за то, что она носила мужскую одежду вопреки природе.

Мастер Мэтчем быстро перекрестился и зашептал слова молитвы.

– Ты чего? – спросил Дик.

– Молюсь за ее душу, – с дрожью в голосе ответил его спутник.

– За душу ведьмы? – удивился Дик. – Что ж, помолись за нее, если хочешь. Она была самой лучшей девчонкой во всей Европе. Звали ее Жанна д’Арк. Старик Эппльярд, лучник, рассказывал, что удирал от нее, как от нечистой силы. Да, вот это была храбрая девушка!

– Но, добрый мастер Ричард, – продолжил Мэтчем, – если ты не любишь девушек, значит, ты не настоящий мужчина, потому что Бог не зря их создал. Еще он послал в этот мир любовь, которая дает мужчине надежду, а женщине – утешение.

– Тьфу! Да ты просто сопливый сосунок, если так обожаешь женщин. А если ты думаешь, что я не настоящий мужчина, спускайся немедленно с коня, и я докажу тебе на кулаках, мечах или стрелах свою мужественность.

– Но я не умею драться, – взволнованно ответил Мэтчем. – Я вовсе не хотел тебя оскорбить. Это я пошутить хотел. И если я говорю о женщинах, то только потому, что слышал, будто ты скоро женишься.

– Я женюсь?! – ошеломленно вскричал Дик. – Первый раз об этом слышу. И на ком же?

– На какой-то Джоанне Сэдли, – ответил Мэтчем, краснея. – Это сэр Дэниэл так решил. Я слышал, он хочет нажиться на каждой из сторон. Еще говорят, что несчастная девушка горько жалуется на судьбу. Наверное, она так же, как ты, ненавидит брачную жизнь… А может, ей просто не нравится жених.

– По-моему, брак это как смерть, от него никто не уйдет, – покорно произнес Дик. – А она, говоришь, жалуется на судьбу? Ну вот видишь? Что я тебе говорил? Все девчонки глупы. Почему, спрашивается, она жалуется, если даже еще не видела меня ни разу? Думаешь, я себя жалею? Ни капельки. Если мне суждено жениться, я женюсь не глядя. Плакать не стану! Но скажи, ты видел ее? Какая она? Добрая или злая? Ворчливая или приятная в обращении?

– Какое тебе до этого дело? – промолвил Мэтчем. – Коль, если тебе суждено жениться, ты готов жениться. Какая тебе разница, добрая она или злая? Это же всего лишь игрушки. Ведь ты, о мастер Ричард, сам сказал, что готов жениться не глядя.

– Хорошо сказано. Я говорил, не подумав, – признался Шелтон.

– Хорошенький муж будет у твоей жены, – заметил Мэтчем.

– У нее будет тот муж, которого даст ей Господь, – решительно промолвил в ответ Дик. – Наверняка есть и хуже, и лучше.

Его спутник вздохнул.

– Ах, бедная девушка.

– Почему же она такая бедная? – поинтересовался Дик.

– Выйти замуж за человека из дерева, – покачал головой его попутчик. – Деревянный муж. Какое несчастье!

– Да уж, наверное, я действительно деревянный, раз иду пешком, а ты едешь на моем коне, – заметил Дик. – Но, клянусь, это хорошее дерево!

– Добрый Дик, прости меня, – воскликнул Мэтчем. – У тебя самое доброе сердце во всей Англии. Это я ведь просто так, чтобы пошутить. Прости, милый Дик.

– Вздор, – махнул рукой Дик, немного смущенный душевностью своего товарища. – Ничего страшного не случилось. Клянусь всеми святыми, не такой уж я неженка.

В этот миг ветер, дувший им прямо в спину, принес далекий отголосок трубы сэра Дэниэла.

– Тише! – сказал Дик. – Труба!

– Ах, они заметили, что я сбежал, – жалобно воскликнул Мэтчем. – А у меня коня нет. – И он стал бледным как смерть.

– Да не трусь ты, – попытался успокоить его Дик. – Ты ведь намного от них оторвался. Да и мы, считай, уже у самой переправы. К тому же, сдается мне, это я сейчас без коня остался.

– Увы, меня все равно схватят! – воскликнул беглец. – Дик, добрый Дик, умоляю, помоги, хотя бы немножко!

– Да что на тебя нашло? – вспылил Дик. – По-моему, я и так тебе очень терпеливо помогаю. Но мне жалко смотреть на такого трусливого парня. Вот что я тебе скажу, Джон Мэтчем (если Джон Мэтчем это твое настоящее имя): я, Ричард Шелтон, даю слово, что доставлю тебя в Холивуд, что бы ни случилось. Да покарают меня святые, если я подведу тебя. Выше нос, сэр Трусишка. Здесь дорога становится получше, так что пришпорь лошадь. Быстрее! Быстрее! На меня внимания не обращай, я бегаю, как олень.

Конь бежал крупной рысью, Дик легко бежал рядом, и вскоре они, преодолев остаток болота, оказались на берегу реки у хижины перевозчика.

Глава третья

На переправе

Река Тилль представляла собою широкий поток мутной, глинистой воды, вытекавшей из болот, и в этой части русла она протекала между поросшими ивами островками.

Вода была непрозрачной и илистой, но в это ясное, солнечное утро все казалось прекрасным. Ветер или проворная выдра тревожили ее гладь частой рябью, и то тут, то там на ней проявлялись веселые голубые клочки – это отражалось небо.

Тропа упиралась в небольшую бухточку, где под крутым высоким обрывом уютно примостилась хижина паромщика. Стены ее были сплетены из тростника и обмазаны глиной, крыша поросла зеленой травой.

Дик подошел к хижине и отворил дверь. Внутри на старом, издававшем мерзкий запах домотканом плаще лежал перевозчик. Когда-то богатырское тело теперь все иссохло, его трясло от болотной лихорадки.

– А, мастер Шелтон, – пробормотал он. – Вам нужна лодка? Плохие времена, плохие времена! Вы бы поосторожнее, в этих краях разбойничает целая шайка. Шли бы вы лучше к мосту.

– Не могу, – ответил Дик. – Я очень спешу, перевозчик Хью. У меня нет времени идти к мосту.

– Вот упрямец, – подымаясь, проворчал перевозчик. – Я вам одно скажу: если доберетесь до замка Мот живым и здоровым, считайте, вам повезло. – Выйдя на порог и заметив Мэтчема, он остановился и спросил: – А это кто?

– Мой родственник. Мастер Мэтчем, – ответил Дик.

– Здравствуй, добрый перевозчик, – сказал Мэтчем, который уже слез с коня и подвел его к хижине. – Не перевезешь ли нас на ту сторону? Мы очень спешим.

Изможденный перевозчик какое-то время молча смотрел на него.

– Провалиться мне на этом месте! – наконец воскликнул он и захохотал во все горло.

Мэтчем весь залился густой краской и втянул голову в плечи. Дик со злостью схватил невежу за плечо.

– Что ты себе позволяешь, грубиян? – гневно вскричал он. – Как смеешь ты насмехаться над тем, кто выше тебя по положению? Займись лучше своим делом.

Перевозчик Хью, бормоча что-то себе под нос недовольным голосом, отвязал лодку и оттолкнул ее чуть дальше от берега, туда, где вода была глубже.

– Вы такой маленький, мастер, – с широкой улыбкой сказал Хью. – Видать, вас лепили по какой-то особой мерке. Я ведь ничего такого не сделал, мастер Шелтон, – добавил он, берясь за весла. – Даже кошке дозволено смотреть на короля, а я только-то взглянул на мастера Мэтчема.

– Поменьше слов, любезный, – сказал Дик. – Лучше греби поскорее!

Они выплыли из бухты, и их взору открылась вся ширь водного потока. Река была усыпана крохотными островками. Вокруг тянулись глинистые берега, клонились ивы, качались камыши и шныряли проворные выдры. В этом первозданном водном лабиринте не было заметно никаких следов человека.

– Мастер Шелтон, – сказал перевозчик, подгребая одним веслом, – я слыхал, где-то здесь на островах прячется Болотный Джон. Он не жалует тех, кто на стороне сэра Дэниэла. Что, если я сейчас сверну и высажу вас ниже по течению, в полете стрелы от дороги? Лучше бы вам не встречаться с этим Болотным Джоном.

– Он тоже из этой шайки? – спросил Дик.

– Говорите тише, Дик, – сказал Хью, – пока я не отплыл подальше. А то, глядишь, в мастера Мэтчема стрела попадет. – И он снова рассмеялся.

– Хорошо, пусть будет по-твоему, – промолвил Дик.

– А знаете что, – добавил Хью. – Раз уж быть по-моему, снимите со спины свой арбалет… Вот так. Теперь натяните и направьте на меня. Да не сводите. И глаза грозные сделайте.

– Зачем все это? – спросил Дик.

– Пусть думают, что я переправляю вас не по своей воле, что вы меня заставили, – ответил перевозчик. – Если Болотный Джон проведает об этом, – избавь меня Господи от такого соседа!

– Неужели эти разбойники так сильны? – спросил Дик. – Они смеют распоряжаться на переправе, которая принадлежит сэру Дэниэлу?

– Э! Поверьте мне, – шепнул перевозчик и подмигнул, – сэру Дэниэлу скоро конец. Вышло его время. Конец ему скоро. Но тише! – добавил он и склонился над веслами.

Они проплыли довольно большое расстояние по реке, обогнули какой-то вытянутый остров и по гладкой воде мягко вплыли в неширокое ответвление русла, уходящее в глубь противоположного берега. Там посреди реки Хью развернул лодку поперек течения.

– Я высажу вас здесь, в ивах, – сказал он.

– Но здесь нет дороги. Сплошные ивы да болота, – заметил Дик.

– Мастер Шелтон, – ответил Хью, – я не осмелюсь вас везти дальше, и это я не о себе, а о вас пекусь. Он ведь с переправы глаз не спускает и лук наготове держит. Всех сторонников сэра Дэниэла он стреляет, как кроликов. Я слыхал, что он поклялся на распятии, что не пропустит никого. Если б я не знал вас так давно… еще с тех времен, когда вы не были таким высоким и статным… я бы не повез вас. Но по старой памяти, да еще потому, что с вами такая вот кукла, не созданная ни для ран, ни побед, я и рискнул своими бедными ушами. Клянусь спасением своей души, я больше ничего не могу для вас сделать.

Не успел Хью, который сидел, низко склонившись над веслами, договорить, как из ив на острове раздался громкий крик и послышались звуки, как будто через заросли быстро пробирается кто-то большой и сильный.

– Чума на его голову! – воскликнул Хью. – Он все это время на верхнем острове был! – Перевозчик быстро стал грести к берегу. – Угрожайте мне арбалетом, добрый Дик! Цельтесь в меня так, чтобы это видно было, – добавил он. – Я попытался спасти ваши головы, спасите и вы мою!

Лодка с громким треском вплыла в густой ивняк. Мэтчем, побледневший, но с решительным лицом по сигналу Дика пробежал по скамейкам лодки и спрыгнул на берег, Дик, взяв под уздцы коня, хотел последовать за ним, но и сам он, и большое животное застряли в ветках. Конь ржал и тяжело топтался на месте, а лодка раскачивалась из стороны в сторону, так и норовя перевернуться.

– Не получится, Хью! Здесь на берег не выйти, – крикнул Дик, продолжая бороться с густыми ветками и испуганным животным.

На берегу острова показался высокий человек с длинным луком в руках. Хью заметил краем глаза, как этот раскрасневшийся от бега человек с усилием натянул тетиву.

– Кто идет? – крикнул он. – Хью, кто там у тебя?

– Мастер Шелтон, Джон, – ответил перевозчик.

– Остановись, Дик Шелтон! – приказал человек с болот. – Клянусь распятием, я тебя не трону. Стой! Перевозчик Хью, греби назад.

Дик ответил ему насмешкой.

– Раз так, пойдешь пешком, – ответил незнакомец и отпустил тетиву.

Конь, сраженный стрелой, взвился от боли и ужаса, лодка перевернулась, и в следующий миг все они уже барахтались в воде, борясь с течением.

Когда Дик вынырнул, его отнесло на ярд от берега, и не успел он прочистить глаза, как рука его нашла какую-то твердую опору, которая тут же потянула его вперед. Это был хлыст, который бросил ему Мэтчем с нависающей над водой ивы.

– Черт возьми! – воскликнул Дик, выбираясь на берег. – Ты спас мне жизнь! Я плаваю, как пушечное ядро. – Он быстро обернулся в сторону острова.

Посередине реки плыл рядом с опрокинутой лодкой перевозчик Хью, а Болотный Джон, недовольный тем, к чему привел его выстрел, махал руками и кричал ему, чтобы тот скорее плыл к острову.

– Скорее, Джек![15] – тревожно воскликнул Шелтон. – Бежим! Пока Хью доплывет до острова, пока они перевернут лодку, мы будем уже далеко.

И, подкрепив слова своим примером, он бросился бежать, продираясь сквозь ивняк и перепрыгивая с кочки на кочку. Времени на то, чтобы подумать, в какую сторону нужно бежать, у них не было, поэтому он бежал без оглядки прямо, подальше от реки. Однако вскоре земля начала подниматься вверх, и это указало ему на то, что он по-прежнему держался нужного направления, и они выбежали на сухую твердую почву. Болота остались позади, и теперь среди ив стали попадаться вязы.

Но тут Мэтчем, который к этому времени уже сильно отстал, обессиленно рухнул на землю.

– Брось меня, Дик! – задыхаясь, крикнул он. – Я больше не могу.

Дик оглянулся и вернулся к своему спутнику.

– Оставить тебя здесь, Джек? – воскликнул он. – Ну уж нет! Хорош бы я был! Ведь ты, когда вытаскивал меня из воды, не побоялся стрелы! Да ты и утонуть мог запросто, потому что одни святые знают, как получилось, что я не стащил тебя за собой в воду, когда ты меня хлыстом вытаскивал!

– Нет, добрый Дик, – возразил Мэтчем. – Если бы я упал, я бы спас нас обоих, я умею плавать.

– Ты умеешь плавать? – удивленно воскликнул Дик. Плавание было единственной мужской доблестью, которой он не овладел. Из тех достижений, о которых он мечтал больше всего, умение плавать занимало второе место после умения убить врага в честном поединке. – Что ж, будет мне урок, – сказал он. – Никого нельзя недооценивать. Я обещал заботиться о тебе по пути в Холивуд, но, клянусь распятием, выходит, что это ты, Джек, заботишься обо мне.

– Значит, теперь мы друзья, Дик, – сказал Мэтчем.

– А я никогда и не был тебе врагом, – заметил Дик. – Ты хоть и мал еще, но по-своему храбрый парень. Никогда еще таких, как ты, не встречал. Ну давай, отдышись немного и бежим дальше. Не время сейчас для бесед.

– У меня ужасно болят ноги, – проныл Мэтчем.

– Ах да, я забыл про твои ноги, – проговорил Дик. – Значит, надо идти медленнее. Я бы так не спешил, если бы знал, где мы сейчас находимся. Но я совершенно сбился с пути. Хотя, может быть, оно и к лучшему. Они там следят за переправой и за дорогой. Эх, вот бы сюда сэра Дэниэла и человек сорок воинов, они бы этих разбойников вымели из этого леса, как ветер листья. Но идем, Джек. Обопрись на мое плечо, нытик несчастный. Нет, не получится, росту у тебя маловато. Черт возьми, сколько тебе лет вообще? Двенадцать?

– Нет, шестнадцать, – ответил Мэтчем.

– Совсем ты какой-то маленький для такого возраста, – заметил Дик. – Ладно, бери меня за руку. Пойдем медленно, не бойся. Я ведь тебе обязан жизнью, и я не забываю своих долгов, Джек. Ни хороших, ни плохих.

Они начали взбираться вверх по склону.

– Рано или поздно выйдем на дорогу, – продолжал Дик. – Там будет попроще. Какая у тебя рука слабая! Если б у меня такая рука была, мне бы стыдно было. А знаешь, – неожиданно рассмеявшись, продолжил он. – Бьюсь об заклад, перевозчик Хью принял тебя за девчонку.

– Что за вздор! – воскликнул его спутник, заливаясь краской.

– Это точно! – настаивал Дик. – Да и что тут удивляться? Ты больше похож на девушку, чем на мужчину. Я тебе еще больше скажу: ты и для мальчишки какой-то непонятный, а вот девчонка из тебя, Джек, вышла бы славная, ей-ей. От женихов отбоя бы не было.

– Но ты-то знаешь, что я не девчонка? – произнес Мэтчем.

– Конечно, знаю. Я просто пошутил, – ответил Дик. – Но не горюй, Джек. Ты скоро превратишься в настоящего мужчину. И рука окрепнет. Вот интересно, Джек, кого из нас с тобой первым в рыцари посвятят? Я собираюсь или стать настоящим рыцарем, или умереть. «Сэр Ричард Шелтон, рыцарь!» – хорошо звучит, правда? «Сэр Джон Мэтчем» – тоже неплохо.

– Пожалуйста, Дик, давай остановимся ненадолго. Я очень пить хочу, – жалобно произнес его спутник и кивнул на чистый ручеек, который, пробиваясь из склона, струился в небольшую, размером с карман, песчаную ямку. – О Дик, сейчас бы еще поесть чего-нибудь! У меня прямо сердце заходится от голода.

– Ты что же, глупый, не поел в Кэттли? – удивился Дик.

– Я дал обет поститься… Меня втянули в грех, и мне пришлось… – пролепетал Мэтчем. – Сейчас бы хоть черствую корочку хлеба, я бы ее с удовольствием съел.

– Ну, тогда садись и ешь, – сказал Дик. – А я пока схожу на разведку вперед, может, дорогу найду. – Он достал из висевшей на поясе сумки ломоть хлеба и несколько кусков вяленой свинины. Когда Мэтчем с аппетитом принялся за угощение, Дик стал пробираться дальше между деревьев.

Впереди был небольшой овражек, в котором посреди сухих листьев струилась крошечная речушка, за ним снова шли деревья, но уже не так густо, и здесь росли не ивы и вязы, а дубы и буки. Непрекращающиеся шелест листьев и шорох ветра скрывали его шаги. Как безлунная ночь скрадывает очертания предметов, так и шуршание это приглушало негромкие звуки, и все равно Дик, скользя от одного толстого ствола к другому, старался идти как можно тише и зорко смотрел по сторонам. Неожиданно прямо перед ним из подлеска выскочила лань и тенью скрылась среди деревьев. Он остановился, огорченный. Эта часть леса была явно безлюдна, но теперь это маленькое животное, точно посланный им глашатай, может разнести весть о его появлении и выдать его. Поэтому Дик решил не идти дальше, а свернул к ближайшему высокому дереву и стал быстро карабкаться вверх по его стволу.

Удача была на его стороне. Дуб, на который он забрался, оказался одним из самых высоких в лесу. Он был выше своих соседей на целых полтора фатома[16], и, когда Дик умостился на развилке под самой верхушкой, раскачивавшейся от сильного ветра, он увидел с одной стороны всю болотистую равнину до самой Кэттли, вьющуюся среди поросших ивами островков Тилль, а с другой – белую змейку бегущей через лес дороги. Лодку уже перевернули, но она все еще плыла к переправе. Кроме нее, никаких признаков присутствия в лесу человека заметно не было, и только ветер шумел в ветвях. Дик уже хотел спускаться, когда, в последний раз бросив широкий взгляд вокруг, вдруг заметил посреди болота цепочку движущихся точек. Явно, это шел по тропинке какой-то отряд, притом шел довольно быстро. Это ему не понравилось, и он, быстро спустившись по стволу, поспешил к своему спутнику.

Глава четвертая

Гринвудская братия

Мэтчем хорошо отдохнул и набрался сил, и оба юноши, подгоняемые известием, принесенным Диком, поспешно выбрались из чащи, благополучно пересекли дорогу и начали подниматься по высокому кряжу Танстоллского леса. Здесь высокие деревья росли небольшими рощами, зажатыми между песчаными лужайками, поросшими кое-где вереском и старым тисом. Земля становилась все более неровной, вокруг были сплошные лощины и пригорки. И с каждым шагом наверх ветер дул все сильнее, заставляя деревья гнуться, как удочки.

Путники как раз собирались выйти на одну из лужаек, как вдруг Дик бросился на землю и, прячась за кустами ежевики, стал медленно отползать назад, к деревьям. Мэтчем неимоверно удивился, поскольку не видел никаких причин для подобных предосторожностей, но все же последовал примеру товарища, и, лишь когда они добрались таким образом до густых зарослей, он повернулся и шепотом попросил объяснить, что случилось.

Вместо ответа Дик указал пальцем. В дальнем конце лужайки огромная ель возвышалась над остальными деревьями, выделяясь черным пятном на фоне чистого голубого неба. Футах в пятидесяти снизу прямой и мощный, как колонна, ствол раздваивался, и там, словно моряк на мачте, стоял человек в зеленом плаще. Солнце блестело на его волосах. Прикрыв одной рукой глаза от света, он, точно заведенный, водил головой из стороны в сторону, внимательно осматривая окрестности.

Юноши переглянулись.

– Попробуем обойти слева, – шепнул Дик. – Чуть не попались, Джек.

Спустя десять минут они вышли к утоптанной тропинке.

– Я этой части леса не знаю, – заметил Дик. – Интересно, куда нас приведет эта дорога?

– Пошли проверим, – ответил Мэтчем.

Через несколько ярдов тропинка перевалила через гребень холма и резко пошла вниз, в круглый, точно чаша, овраг. В самом низу из зарослей цветущего боярышника торчали две-три полуразрушенных стены без крыши и высокий тонкий дымоход. Все они были черны, как после пожара.

– Что это? – подавленно прошептал Мэтчем.

– Клянусь смертью, не знаю, – промолвил Дик. – Давай подойдем и посмотрим.

С бьющимися от волнения сердцами они стали продираться через боярышник. На каждом шагу им попадались следы еще недавно живших здесь людей. Фруктовые деревья, разросшиеся как попало овощи, поваленные солнечные часы в траве, – похоже, когда-то здесь был сад. Наконец они подошли к стенам.

Раньше это было добротное и красивое здание, окруженное рвом. Но теперь ров завалили каменные блоки, и поперек него, от одного края до другого, лежал поваленный ствол дерева. Две задних стены еще держались, и солнце ярко просвечивало через пустые проемы окон, но остальная часть здания обрушилась и лежала теперь пирамидой почерневших от огня обломков, из щелей между которыми уже пробивались несколько молодых деревьев.

На дне этой впадины было безветренно, тихо и тепло. Мэтчем прикоснулся к руке Дика и предостерегающим жестом поднес палец к губам.

– Тсс! – тихо произнес он.

Странный звук нарушил тишину. Он повторился еще дважды, прежде чем они поняли, что это. Это был кашель. Какой-то мужчина громко прочистил горло, и в следующий миг хрипловатый, немелодичный голос пропел:

Встает король и молвит веселым молодцам:

«Неужто любо вам скитаться по лесам?»

Тотчас Греймлин Бесстрашный дает ему ответ:

«Привольно и в лесу жить, коль в город ходу нет».

Певец замолчал, звякнуло что-то железное, и наступила тишина.

Двое юношей молча смотрели друг на друга. Кем бы ни был их невидимый сосед, находился он прямо за развалинами. Неожиданно лицо Мэтчема вспыхнуло, и через мгновение он перебежал через ров по поваленному дереву и стал осторожно взбираться на огромную кучу мусора внутри обгоревших стен. Дик, если бы успел, остановил его, но теперь ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

В углу разрушенного дома лежали крест-накрест два бревна, отгораживая свободное пространство размером с церковный чулан. В него мальчики и нырнули. Там их невозможно было заметить, зато им через узкую бойницу было прекрасно видно, что происходит на другой стороне.

То, что они увидели, заставило их застыть от страха. Возвращаться было поздно, поэтому, затаив дыхание, они стали наблюдать. У самого края рва, менее чем в тридцати футах от их укрытия, горел костер, над ним исходил паром котел с какой-то булькающей жидкостью. А рядом с костром в настороженной позе неподвижно замер высокий мужчина с красным обветренным лицом. Выглядел он так, словно услышал, как они карабкались по обломкам стен, и теперь внимательно прислушивался. В правой руке он держал железную ложку, а из-за пояса у него торчал охотничий рог и внушительных размеров кинжал. Несомненно, это и был тот самый невидимый певец, – очевидно, он мешал свое варево ложкой, когда какой-то неосторожный шаг с другой стороны стены привлек его внимание. Чуть дальше на земле спал, завернувшись в коричневый плащ, другой человек. У него над лицом порхала бабочка. Расположились они на белой от цветущих маргариток лужайке, в дальнем конце которой на ветке цветущего боярышника висели лук, колчан со стрелами и кусок оленьей туши.

Наконец мужчина расслабился, поднес ложку к губам, подул, потом сделал глоток для пробы, удовлетворенно кивнул и снова принялся помешивать, напевая.

– «Привольно и в лесу жить, коль в город ходу нет», – протянул он, продолжая песню с того места, на котором она оборвалась.

О сэр, народ мы мирный, и зла мы не хотим,

Оленей королевских на завтрак мы едим.

Продолжая петь, он время от времени снимал пробу с похлебки, причем делал это с видом заправского повара. Наконец, по-видимому решив, что еда готова, он вытащил из-за пояса охотничий рог и трижды протрубил в него.

Его товарищ проснулся, развернулся, отогнал бабочку и осмотрелся по сторонам.

– Что, братец, – спросил он, – готов обед?

– Готов, – ответил повар. – Да только разве это обедом назовешь? Ни хлеба, ни эля. Трудно сейчас стало в Гринвудском лесу. А бывали времена, когда добрый человек здесь мог жить, как архиепископ, хоть в дождь, хоть в снег, и эля с хлебом мог иметь сколько душа желала. Но теперь боевой дух у людей погас, а этот Джон В-долгу-не-останусь, спаси нас, Господи, и направь, просто пугало огородное. Ему бы ворон гонять.

– Тебе, Лоулэсс, только бы брюхо набить да напиться, – сказал его товарищ. – Но не грусти, придут еще хорошие времена.

– Я этих добрых времен дожидаюсь еще с тех пор, как пешком под стол ходил, – отозвался повар. – Я был монахом-францисканцем и королевским лучником, ходил с корабельной командой в соленое море и в зеленом лесу охотился на королевских ланей. И что из того? А ничего! Лучше мне было в монастыре остаться. С игуменом Джоном жить лучше, чем с Джоном В-долгу-не-останусь… Клянусь Пречистой, это они!

Один за другим на лужайку стали выходить высокие, крепкие люди. У каждого были нож и кубок из рога, они зачерпывали из котла, рассаживались на траву и ели. Одеты и вооружены они были по-разному. Одни были в грубо тканных сорочках и из оружия имели лишь ножи да старые луки, другие щеголяли полной лесной экипировкой: зеленая куртка и капюшон, за поясом – добротные стрелы с перьями, на плече – сигнальный рог, по бокам – меч и кинжал. Они были голодны и потому почти не разговаривали. Обмениваясь короткими приветствиями, они спешили к котлу и с жадностью набрасывались на нехитрый обед.

Их собралось уже около двух десятков, когда из ближайших зарослей боярышника донеслись радостные голоса, и на поляну вышли еще четверо с носилками, а впереди них шел высокий плотный человек с седеющими волосами и коричневым, как копченый окорок, лицом. На спине у него висел лук, в руке он сжимал рогатину. Его вид выдавал в нем человека, имеющего здесь какую-то власть.

– Ребята! – крикнул он. – Лихие молодцы и веселые друзья мои, я знаю, как вам здесь тяжело, как вы страдаете оттого, что вам приходится есть всухомятку. Но что я всегда говорил? Смиритесь, терпите, и счастье еще улыбнется нам. И вот его первая улыбка – эль!

Послышался гул одобрения, кто-то даже захлопал, когда четверо опустили носилки, на которых оказался пузатый бочонок.

– Но поспешите, ребята, – продолжил человек. – Нас ждет работенка. У переправы стоит небольшой отряд лучников, на них красный и синий цвета. Они – наши мишени. Ни один из них не должен выйти из этого леса. Каждый из них отведает наших стрел, ибо нас здесь больше пятидесяти и каждый был незаслуженно обижен: кто-то лишился земли, кто-то – товарищей; кого-то ни за что предали суду. Каждый в чем-то пострадал. И кто повинен в этом зле? Клянусь распятием, сэр Дэниэл! Позволим мы ему жить спокойно? Позволим жировать в наших домах? Позволим собирать урожай с наших полей? Позволим сосать кость, которую он у нас отнял? Клянусь честью, нет! Он силен в законах королевства, он все решает через суд, но на этот раз ему это не удастся. Скоро ему самому придется предстать перед судом, и уж я у себя приберегу для него такого судью, от которого его не спасут никакие защитники.

Повар Лоулэсс к этому времени допивал уже второй кубок эля. Он поднял его, словно собираясь выпить за говорившего.

– Мастер Эллис, – сказал он, – вы помышляете только о мести. И у вас есть на то причины. Но как быть тому вашему несчастному лесному брату, у которого никогда не было земель, чтобы лишиться их, или друзей, по которым стоило бы горевать? Которого больше интересует прибыль и которому милее золотишко и добрый кубок красного вина, чем вся месть в преисподней?

– Лоулэсс, – ответил ему Эллис, – чтобы добраться до замка Мот, сэру Дэниэлу нужно пройти через лес. И мы позаботимся о том, чтобы этот переход обошелся ему дороже любого боя. Потом, когда он останется с кучкой воинов, когда все его могущественные друзья будут разбиты и разбегутся кто куда, никто не станет помогать ему, мы обложим этого старого лиса со всех сторон и страшным будет его конец. Он – жирная добыча, и это будет славный обед. Всем нам хватит наесться досыта.

– Эх, – промолвил Лоулэсс, – едал я уже таких обедов, и не раз. Только пока приготовишь его, все руки обожжешь, добрый мастер Эллис. А чем нам пока заниматься? На что мы тратим время? Делаем черные стрелы, стишки сочиняем и пьем эту дрянь – родниковую воду.

– Ненадежный ты человек, Уилл Лоулэсс. От тебя все еще разит монастырской кладовой. Когда-нибудь твоя жадность погубит тебя, – ответил Эллис. – Мы взяли двадцать фунтов у Эппльярда. Вчера вечером мы забрали семь марок у гонца. Третьего дня получили пятьдесят с купца.

– А сегодня, – добавил один из мужчин, – я остановил жирного продавца индульгенций. Он скакал в Холивуд. Вот его кошелек.

Эллис пересчитал его содержимое.

– Сто шиллингов! – недовольно пробурчал он. – Куда ты смотрел, дурень? У него наверняка больше было где-нибудь в подошве или в капюшоне зашито. Совсем ты еще ребенок, Том Каккоу. Упустил рыбку.

Тем не менее Эллис небрежно сунул кошелек себе в карман. Опираясь на рогатину, он окинул взглядом своих людей. Они сидели на траве в разных позах и с жадностью поглощали похлебку из оленины, щедро запивая ее элем. То был славный день, им везло, но все они знали, что им еще предстоит работа, поэтому ели быстро. Самые первые уже покончили с обедом, некоторые легли на траву и тут же заснули, как сытые удавы. Другие разговаривали или проверяли оружие. Один, самый веселый, выставив вперед руку с рогом, запел:

Закон простой в тиши лесной:

Ешь, пей да песни пой.

Когда все в порядке и мяса в достатке,

Привольно нам весной.

Когда зима придет сюда,

Спеши поскорее домой,

Спеши поскорее туда, где теплее,

Где погреб забит едой.

Все это время мальчики лежали у бойницы и слушали. Ричард снял свой арбалет и держал наготове железный крючок, которым взводил его, но шевелиться они не осмеливались. Вся эта сцена из лесной жизни прошла перед ними, как в театре. Но тут наступил неожиданный и необычный антракт. Над их укрытием, высоко над остальными остатками здания, возвышался тонкий дымоход. В воздухе раздался свист, потом глухой удар, и им прямо на головы посыпались куски разбившейся стрелы. Кто-то из верхних частей леса, – возможно, тот самый сидевший на ели дозорный, которого они видели, – пустил стрелу в верхушку трубы.

Мэтчем от неожиданности вскрикнул и тут же зажал рот руками. Даже Дик вздрогнул и выпустил крючок. Однако для отдыхавшей на лужайке братии это, как видно, был тот самый сигнал, которого они ждали. Все разом вскочили на ноги, принялись затягивать ремни, пробовать тетивы на луках, вытаскивать из ножен мечи и кинжалы. Эллис вскинул руку, лицо его вдруг хищно исказилось, белки глаз заблестели на загорелом лице.

– Ребята, – воскликнул он, – вы знаете свои места. Пусть ни одна живая душа не уйдет от вас! Эппльярд был закуской, теперь мы приступаем к главному пиршеству. Я должен отомстить за троих: за Гарри Шелтона, за Саймона Малмсбэри и… – тут он ударил себя в широкую грудь, – и за Эллиса Дакуорта, черт побери! – Неожиданно в кустах боярышника раздался треск и на поляну выбежал раскрасневшийся от бега человек.

– Это не сэр Дэниэл! – задыхаясь, сообщил он. – Их всего семь. Стрела уже была?

– Только что, – ответил Эллис.

– А, чтоб тебя! – выругался вестник. – Я так и подумал, когда услышал свист. Опять без обеда останусь.

За минуту отряд «Черной стрелы» покинул лужайку перед разрушенным домом. Кто-то опрометью бросился в лес, кто-то просто быстро ушел, в зависимости от того, где чей пост находился, и теперь лишь опустевший котел, тлеющие уголья и олений скелет на кусте боярышника указывали на то, что здесь только что побывали.

Глава пятая

Кровожадная охота

Мальчики не шевелились, пока в чаще не стихли последние шаги. Затем они встали и, с трудом передвигая затекшие от долгого напряжения ноги, стали спускаться с кучи мусора. Мэтчем поднял оброненный крючок и шел впереди, Дик, держа арбалет на согнутой руке, следовал за ним.

– Теперь, – сказал Мэтчем, – нужно поспешить в Холивуд.

– В Холивуд! – воскликнул Дик. – Когда опасность грозит нашим людям? Это не для меня, Джек!

– Но ты же не оставишь меня? – спросил Мэтчем.

– Черт побери! – вскричал Дик. – Если я не успею их предупредить, они погибнут. Ты и впрямь думаешь, что я могу бросить людей, среди которых жил? Не бывать этому! Отдай крючок.

Но Мэтчем будто не услышал его.

– Дик, – сказал он, – ты поклялся всеми святыми, что поможешь мне добраться до Холивуда. Ты нарушишь слово? Ты оставишь меня… клятвопреступник?

– Я клялся искренне, – возразил Дик. – И я собирался это сделать, но все изменилось. Слушай, Джек, давай вернемся вместе. Я только предупрежу этих людей и, если понадобится, буду сражаться с ними. А потом, когда все будет кончено, мы снова пойдем в Холивуд, и выйдет, что я сдержал обещание.

– Ты что, смеешься надо мной? – возмутился Мэтчем. – Люди, которых ты хочешь предупредить, охотятся за мной.

Дик почесал голову.

– Не знаю, что и делать, Джек, – промолвил он. – Похоже, тут нет выхода. А как бы ты поступил на моем месте? С тобой-то ничего не случится, а эти люди могут умереть. Умереть, понимаешь? – добавил он. – Подумай об этом. Ты считаешь меня таким подлецом, который позволит этому случиться? Отдай крючок. Святой Георгий, их же всех перестреляют!

– Ричард Шелтон, – сказал Мэтчем, глядя ему прямо в глаза, – это означает, что ты примкнешь к сэру Дэниэлу? Ты что, оглох? Ты разве не слышал, что сказал этот Эллис? Или тебе все равно, что случилось с твоим отцом? Ты пожалеешь человека, который виновен в его смерти? Он сказал «Гарри Шелтон», а Гарри Шелтон был твоим отцом. Это так же точно, как то, что на небе светит солнце.

– Ну и что, что он так сказал? – снова вспыхнул Дик. – Думаешь, я поверю ворам?

– Нет. Но я слышал эту историю и раньше, – сказал Мэтчем. – Люди до сих пор не перестают говорить, что его погубил сэр Дэниэл. Убил предательски, в своем собственном доме пролил невинную кровь. Небеса взывают к мести, а ты – сын убитого, – ты собираешься выслужиться перед его убийцей и защищаешь его!

– Джек! – воскликнул юноша. – Может, все так и было, я не знаю. Откуда мне знать? Но посуди сам: этот человек меня воспитал и обучил всему, что я знаю. Я ходил на охоту с его людьми, играл с ними, когда был маленьким. А теперь, в час, когда им грозит опасность, я должен оставить их? Если я это сделаю, я обесчещу себя. Нет, Джек, не проси меня. Не может быть, чтобы ты хотел видеть меня обесчещенным.

– Но как же твой отец, Дик? – с дрожью в голосе произнес Мэтчем. – И твоя клятва мне? Ты призвал в свидетели святых.

– Отец? – горячо произнес Шелтон. – Отец отпустил бы меня. Если сэр Дэниэл действительно виновен в его смерти, настанет время, когда вот эта рука поразит сэра Дэниэла. Но пока ему грозит опасность, я буду защищать его и его людей. Ну а моя клятва тебе, добрый Джек… Ты сам освободишь меня от нее. Ради спасения жизней людей, которые не сделали тебе ничего плохого, и для спасения моей чести ты освободишь меня от нее.

– Я? Никогда! – крикнул в ответ Мэтчем. – И если ты оставишь меня, ты станешь предателем и клятвопреступником, и я всем об этом буду говорить.

– Я начинаю злиться, – процедил Дик. – Отдай крючок. Отдавай немедленно!

– Не отдам, – ответил Мэтчем. – Я тебя спасу против твоей воли.

– Ах, не отдашь? Так я тебя заставлю.

– Попробуй.

Они замерли, впившись друг в друга взглядом, готовые в любую секунду сделать прыжок. Первым пришел в движение Дик, и хоть Мэтчему удалось ускользнуть и броситься наутек, в считанные секунды он был настигнут, а крючок был вывернут у него из руки. Дик грубо швырнул побежденного на землю и, сжав кулаки, навис над ним в устрашающей позе. Но Мэтчем лежал в траве как упал, лицом вниз, и не собирался сопротивляться.

Дик взялся за арбалет.

– Чтоб знал! – зло воскликнул он. – Клятва или не клятва, мне до тебя нет дела!

Он повернулся и побежал. Мэтчем мгновенно вскочил на ноги и бросился за ним.

– Чего тебе нужно? – крикнул Дик, остановившись. – Зачем ты за мной бежишь? Отстань!

– Я имею право бежать, куда мне заблагорассудится. Это свободный лес.

– Отстань от меня, чтоб ты провалился! – закричал Дик, поднимая арбалет.

– А, ты, значит, такой храбрец, да? Ну тогда давай, стреляй! – выпалил Мэтчем.

Дик в замешательстве опустил оружие.

– Послушай, я из-за тебя уже и так чуть в беду не попал несколько раз, – сказал он. – Уходи. Добром прошу. А не то, хочется мне этого или нет, я вынужден буду заставить тебя.

– Что ж, – смиренным голосом промолвил Мэтчем. – Ты сильнее. Делай, как считаешь нужным. Прогоняй меня, потому что по своей воле я от тебя не отстану, Дик, – добавил он.

Дик уже окончательно вышел из себя. Он не мог себя заставить ударить такое беззащитное существо и, хоть убей, не понимал, как избавиться от нежеланного спутника, которому он к тому же перестал доверять.

– По-моему, ты – сумасшедший, – воскликнул он. – Дурья твоя башка, да я же к твоим врагам со всех ног бегу!

– Мне все равно, Дик, – последовал ответ. – Если ты умрешь, Дик, я тоже умру. Я предпочту отправиться с тобой в темницу, чем остаться на свободе без тебя.

– Все, я не могу больше стоять и языком молоть, – сказал Дик. – Если тебе так уж хочется идти за мной, иди. Только запомни, если ты вздумал со мной в какие-то игры играть, я тебя жалеть не стану. Сразу получишь стрелу в живот – так и знай.

И с этими словами Дик пошел дальше. Он держался поближе к кустам и то и дело настороженно оглядывался по сторонам. Он быстро вышел из оврага. В этой части лес был не таким густым, и слева от себя он увидел невысокий холм, увенчанный золотистым дроком, над которым возвышались темные сосны.

«Нужно посмотреть оттуда», – подумал он и стал взбираться наверх по открытому, поросшему вереском склону.

Он прошел всего несколько ярдов, когда Мэтчем прикоснулся к его руке и указал на что-то. К востоку от холма начиналась большая долина. Вереск еще не отцвел, и склон этот с темными пятнами тисов напоминал нечищеный ржавый щит. По нему цепочкой поднималось полдюжины людей в зеленых куртках. Впереди шел сам Эллис Дакуорт, его нетрудно было узнать по рогатине в руке. Один за другим они добирались до склона, на какой-то миг вырисовываясь на фоне неба и исчезая на противоположной стороне, пока не скрылись все.

Дик посмотрел на Мэтчема, взгляд его уже не был таким злым.

– Значит, ты все-таки верен мне, Джек? – спросил он. – А я уж подумал, ты против меня.

Мэтчем вдруг начал всхлипывать.

– Э, да ты чего, приятель? – воскликнул Дик. – Во имя всех святых, я тебе только слово сказал, а ты уже ревешь.

– Ты ушиб меня, – сквозь слезы промолвил Мэтчем. – Я больно ударился, когда ты меня толкнул. Ты – трус, раз пользуешься силой, зная, что я слабее.

– Глупости! – грубо бросил в ответ Дик. – Нечего было крючок забирать, мастер Джон. Надо было бы тебя еще сильнее отколотить. Если хочешь идти со мной, ты должен меня слушаться. Идем!

Мэтчем хотел остаться на месте, но, увидев, что Дик решительно продолжает подниматься и даже не оборачивается, посчитал, что благоразумнее не отставать, и побежал следом. Но подъем был довольно крутым и неровным, Дик уже ушел довольно далеко вперед, да и шаг у него был шире, так что Мэтчем, запыхавшись и обливаясь потом, точно олень, догнал его и обессиленно рухнул рядом лишь наверху, где тот уже прополз между соснами и нашел себе укромное место в зарослях дрока. Внизу, на дне широкой долины, дорожка вела от деревушки Танстолл к переправе. Тропа была хорошо утоптанная, поэтому по всей длине ее прекрасно было видно. В некоторых местах лес подступал к ней вплотную, в других, наоборот, отступал, через каждые сто ярдов легко можно было устроить засаду. В дальнем конце дороги солнце сияло на семи стальных шлемах, и время от времени между деревьями можно было заметить Сэлдэна, ехавшего рысью со своими людьми. Ветер уже немного утих, но деревья все еще продолжали весело покачиваться, и, если бы старик Эппльярд оказался там, его бы насторожило поведение птиц.

– Обрати внимание, – прошептал Дик. – Они уже зашли глубоко в лес. Они смогут спастись, если будут продолжать идти вперед. Но вон смотри, видишь перед нами широкую опушку, прямо посреди которой рощица стволов в двадцать стоит, как островок? Если они до нее доберутся, там я смогу их предупредить, пущу им стрелу. Но я сердцем чую беду. Их всего лишь семеро, и у них только арбалеты. Эх, с луками всегда надежнее, Джек.

Сэлдэн и его спутники тем временем, не догадываясь о грозящей опасности, продолжали скакать по тропе. С каждой минутой они были все ближе и ближе к холму, с которого за ними наблюдали мальчики. Однажды, правда, они остановились, похоже к чему-то прислушиваясь, но внимание их привлек гулкий грохот пушек, который время от времени приносил издалека ветер. Этот звук говорил о том, что в эти минуты где-то шла великая битва. Разумеется, над этим стоило задуматься, поскольку если канонада была слышна в этой части Танстоллского леса, значит, бой шел еще дальше в восточном направлении, и, следовательно, сэру Дэниэлу и лордам, сторонникам Алой Розы, приходилось туго.

Впрочем, небольшой отряд задержался ненадолго, и вскоре они подъехали к большой поляне, поросшей вереском, в которую лес вклинивался одним длинным языком. Едва первый из них уже готов был выехать на нее, в воздухе сверкнула стрела. Один из всадников вскинул руки, его конь подался назад, и они вместе упали на землю. Даже в том месте, где лежали мальчики, было слышно, как от неожиданности вскрикнули его спутники. Испуганные лошади воинов взвились на дыбы, а потом, когда первое изумление прошло, один из всадников начал спускаться на землю. Откуда-то прилетела вторая стрела, описав в воздухе большую дугу, и еще один всадник распрощался с жизнью. Человек, который слезал с коня, отпустил поводья, и его лошадь бросилась галопом по дороге, волоча несчастного по камням и топча копытами. В ту же секунду остальные четверо, кто еще остался в седлах, разделились. Один резко развернул коня и с криком помчался обратно к переправе, остальные трое в развевающихся одеждах, отпустив поводья, понеслись вперед по дорожке в сторону Танстолла. Из-за каждого куста, мимо которого они проезжали, в них летели стрелы. Вскоре упала еще одна лошадь, но всадник быстро вскочил и побежал следом за товарищами, однако следующий выстрел его сразил. Затем упал из седла еще один всадник, а вслед за ним – еще одна лошадь. Из всего отряда остался в живых лишь один человек, но и тот лишился скакуна. Вдали стихал топот трех оставшихся без седоков лошадей.

За все это время ни один из нападавших не показался из своего укрытия. Вдоль дороги шевелились или катались в предсмертной агонии лошади и люди, но ни один из беспощадных стрелков не вышел, чтобы прекратить их мучения.

Последний, оставшийся в живых из всего отряда, стоял в растерянности над трупом своего скакуна. Он успел преодолеть большую часть поляны с рощицей, на которую недавно указывал Дик. От него до того места, где лежали в укрытии мальчики, было не больше пяти сотен ярдов, и им было прекрасно видно, как он тревожно осматривался по сторонам. Однако ничего не происходило. К мужчине начало возвращаться мужество, и он вдруг резким движением сорвал с плеча арбалет и натянул его. И в тот же миг по этому движению Дик узнал его – это был Сэлдэн.

Эта попытка к сопротивлению вызвала дружный хохот, который, казалось, наполнил весь лес. По меньшей мере дюжина глоток присоединилась к этому жестокому и неуместному веселью. Потом над плечом Сэлдэна пролетела стрела. Он подскочил и немного отбежал назад. Потом еще одна вонзилась в землю и задрожала у его ног. Он бросился было к укрытию, но прямо перед ним упала третья стрела, заставив его остановиться, и снова раздался громогласный смех.

Было очевидно, что его противники попросту забавляются с ним, как в те времена люди дразнили несчастного быка перед тем, как его убить, или как кошка и по сей день играет с мышью. Стычка давно окончилась, на дорогу уже вышел подбирать стрелы человек в зеленой куртке, а невидимые стрелки продолжали веселиться, наблюдая за страданиями себе подобного.

Сэлдэн начал постепенно понимать это. Он яростно взревел, приставил к плечу арбалет и пустил стрелу наугад в лес. Удача сопутствовала ему, потому что раздался слабый вскрик. После этого Сэлдэн, бросив арбалет, кинулся бежать и стал взбираться по склону холма, направляясь почти прямо на мальчиков.

Тут уже люди «Черной стрелы» начали стрелять всерьез. Но Небеса наказали их за жестокость. Их шанс был упущен. Большинству из них теперь приходилось стрелять против солнца, да и Сэлдэн, пока бежал, прыгал из стороны в сторону, чтобы врагам было труднее целиться. Уже одним тем, что бросился на склон, он расстроил расчеты нападавших. Они не поставили ни одного лучника выше уровня, на котором находился тот, которого он только что убил или ранил, и растерянность лесных разбойников вскоре стала очевидна. Прозвучало три свистка, потом еще два. Затем они повторились из другого места, и весь лес наполнился топотом бегущих ног и хрустом веток. Неожиданно из леса на открытое пространство выпрыгнула лань. Испуганное животное простояло секунду на трех ногах, принюхиваясь, и снова шмыгнуло в чащу.

Сэлдэн продолжал бежать, виляя и чуть пригнувшись, его все так же осыпали стрелами, но ни одна не попала в цель. Спасение, казалось, было уже совсем рядом. Дик вложил в арбалет стрелу, готовясь защитить его. Даже Мэтчем, забыв о своем отношении к сэру Дэниэлу, проникся жалостью к несчастному беглецу и всем сердцем желал ему спасения. Оба наблюдателя дрожали от напряжения, лица их раскраснелись.

Сэлдэн уже был в пятидесяти ярдах от них, когда первая стрела попала в него, и он упал. Однако он тут же поднялся и снова побежал, правда прихрамывая, и, точно слепой, отклонился от первоначального направления.

Дик вскочил на ноги и замахал ему рукой.

– Сюда! – крикнул он. – Сюда! Помощь здесь! Беги, беги!

Но в это мгновение вторая стрела попала Сэлдэну в плечо между пластинами доспехов и пробила куртку. Он, как подкошенный, рухнул на землю.

– Ах, несчастный, – всплеснув руками, воскликнул Мэтчем.

Дик же, точно окаменев, остался стоять на вершине холма, не думая о том, какой прекрасной мишенью он является для лучников. И десять к одному, что он был бы убит (потому что лесные братья злились на себя за то, что чуть было не упустили жертву, да и неожиданное появление Дика в такой близости от их позиций застало их врасплох), если бы откуда-то из леса, на удивление близко к двум мальчикам, вдруг не раздался властный окрик. Это был голос Эллиса Дакуорта.

– Не стрелять! – пророкотал он. – Взять его живым! Это младший Шелтон. Сын Гарри!

Сразу после этого он несколько раз пронзительно свистнул. Его свист подхватили и повторили в разных местах. Похоже, свист у Джона В-долгу-не-останусь заменял боевую трубу, и он им отдавал свои приказания.

– Эх! – очнулся Дик. – Мы попались! Скорее, Джек! Скорее!

Мальчики развернулись и бросились бежать со всех ног через негустой сосновый бор, покрывавший вершину холма.

Глава шестая

К концу дня

Спасаться бегством было самое время. К холму со всех сторон ринулись лучники «Черной стрелы». Некоторые, те, у кого были быстрее ноги или кто бежал по открытому месту, далеко опередили остальных и уже оказались совсем рядом с целью. Другие побежали в обход и теперь окружили холм, отрезав мальчикам путь вправо и влево.

Дик устремился к первому же, как он решил, укромному месту, которое попалось ему на глаза. Это была дубовая роща. Земля там была плотная и свободная от кустов, которые могли бы помешать бегу, и, поскольку находилась она на склоне, они вбежали в нее на большой скорости. Впереди они увидели поляну, но Дик, чтобы не попасть на нее, свернул влево. Через две минуты, когда на их пути снова появилось такое же препятствие, они поступили точно так же. То, что они каждый раз уходили чуть левее, в конце концов привело к тому, что беглецы стали приближаться к широкой дороге и реке, которую они переплыли пару часов назад, в то время как преследователи их свернули вправо, в сторону Танстолла.

Наконец мальчики остановились, чтобы отдышаться. Погони не было слышно. Даже приложив ухо к земле, Дик ничего не услышал. Впрочем, ветер все еще шумел в ветвях, поэтому судить о чем-то наверняка было трудно.

– Все. Бежим дальше, – переведя дух, сказал Дик, и, как ни хотелось отдохнуть подольше, они поднялись и продолжили торопливый спуск. Хромавший Мэтчем едва поспевал за своим товарищем.

Через три минуты они уже продирались сквозь густые, но низкие заросли остролиста. Высоко над их головами деревья ветками образовывали сплошную крышу. Это походило бы на зал с огромными колоннами, если бы не кусты под ногами.

И вот, наконец, пробежав через всю рощу, они раздвинули последние заросли и выскочили на очередное открытое пространство.

– Стой! – выкрикнул чей-то голос.

Между двумя могучими стволами менее чем в пятидесяти футах впереди стоял крепкий парень в зеленой куртке, раскрасневшийся и задыхающийся от бега. Он быстро вставил в лук стрелу, натянул тетиву и прицелился в них. Мэтчем, вскрикнув, остановился, но Дик, не замедляя бега, бросился прямо на него, выхватив на ходу кинжал. Лесной лучник, то ли удивившись столь стремительной атаке, то ли помня приказание, не выстрелил. Пока он стоял в нерешительности, Дик врезался в него и опрокинул на спину. Стрела его полетела в одну сторону, лук, зазвенев тетивой, в другую. Поверженный лучник схватил противника руками, но кинжал Дика дважды блеснул в воздухе и опустился. Раздался приглушенный стон, потом Дик поднялся, а человек в зеленой куртке, пронзенный в сердце, остался неподвижно лежать на земле.

– Идем! – скомандовал Дик и снова устремился вперед. Мэтчем с трудом последовал за ним.

По правде говоря, они продвигались уже очень медленно. Каждый шаг давался с трудом, и беглецы задыхались, точно выброшенные на берег рыбы. У Мэтчема нестерпимо кололо в боку и болела голова, а Дику казалось, что его колени перестали сгибаться и налились свинцом. Но, несмотря на это, они продолжали упорно продвигаться вперед.

Наконец они добрались до края леса. Деревья расступились внезапно. Перед ними лежала дорога из Райзингэма в Шорби. Увидев ее, Дик остановился, и, как только он прекратил бежать, слух его уловил какой-то стремительно нараставший глухой шум. Сперва ему показалось, что это очень сильный порыв ветра, но скоро звук сделался отчетливее, и он понял, что это топот скачущих во весь опор лошадей. В тот же миг из-за поворота вылетел отряд всадников. Молнией они промчались мимо мальчиков и в следующее мгновение снова скрылись из виду. Они неслись так, будто сама смерть гналась за ними по пятам, без всякого порядка; кто-то из них был ранен. Вместе с ними скакало несколько взмыленных лошадей с пустыми, залитыми кровью седлами. Было понятно, что это дезертиры, бегущие с поля боя.

Не успел стихнуть топот лошадей, умчавшихся в направлении Шорби, как снова послышался стук копыт и по дороге проскакал еще один всадник. Сияющие доспехи его указывали на то, что это какой-то вельможа. Почти сразу за ним на дорогу выехало несколько грузовых фургонов; их возницы, каким-то чудом державшиеся на подпрыгивающих и грохочущих повозках, хлестали лошадей так, словно хотели уморить и без того обессиленных животных. Они, видимо, бежали еще в самом начале сражения, но их трусость не спасла их, ибо, как только они поравнялись с застывшими от изумления мальчиками, еще один всадник в изрубленных доспехах догнал фургоны и, точно обезумев от ярости, принялся рубить их мечом. Кто-то успел спрыгнуть и удрать в лес, других он, изрыгая проклятия и нечеловеческим голосом кляня за трусость, изрубил на месте.

Все это время отдаленный гул продолжал нарастать. Ветер принес оглушительный грохот телег, топот копыт, беспорядочные крики, храп лошадей. Стало ясно, что целая армия неудержимо, точно наводнение, несется по дороге.

Туча наползла на лицо Дика. Если до этого он намеревался идти по дороге до поворота на Холивуд, то теперь решение приходилось изменить. Но главное, он узнал цвета графа Райзингэма и понял, что сражение закончилось поражением Ланкастерской Розы. Успел ли присоединиться к битве сэр Дэниэл? Неужели и он был разбит и бежал? Или он перешел на сторону Йорков и запятнал свою честь изменой? Если так, то это был поступок подлеца.

– Идем, – решительно сказал Дик, повернулся и снова вошел в чащу, не оглядываясь на ковылявшего позади Мэтчема.

Долго они молча шли по лесу. Вечерело. Солнце низко опустилось над долиной за Кэттли, верхушки деревьев заиграли золотом, но тени стали темнее и повеяло ночной прохладой.

– Сейчас бы поесть! – неожиданно произнес Дик, остановившись.

Мэтчем сел на землю и заплакал.

– От голода ты плачешь, а когда речь шла о спасении людских жизней, сердце твое не дрогнуло, – презрительным тоном промолвил Дик. – На твоей совести семь смертей, мастер Джон. Никогда не прощу тебя за это.

– На совести? – воскликнул Мэтчем и, сверкнув глазами, посмотрел на Дика. – На моей? Посмотри на свой кинжал, его лезвие красно от крови. За что ты погубил его? Он натянул лук, но ведь так и не выстрелил. Твоя жизнь была в его руках, но он пожалел тебя! Эх ты, храбрец! Убить человека, который не защищается, – это все равно что убить котенка.

Дик остолбенел.

– Я победил его в честном бою! Я выбил из его рук лук, – вскричал он.

– Так поступил бы трус, – бросил в ответ Мэтчем. – Ты – грубый и бессердечный человек, мастер Дик. Ты герой только с теми, кто слабее тебя. Если нам попадется на пути кто-то сильнее тебя, ты будешь ползать у его ног. Ты даже не собираешься мстить… Ты не думаешь о том, что смерть твоего отца осталась неотмщенной и дух его взывает к возмездию. Зато, если слабое существо, бедняжка, которая не умеет драться, попадет к тебе в руки и захочет с тобой подружиться, ей суждено погибнуть.

Дик был слишком разгневан, чтобы обратить внимание на это «ей».

– Дева Мария! – воскликнул он. – Вот так новости! Да из любых двоих кто-то обязательно окажется сильнее. Тот, кто сильнее и лучше, всегда побеждает того, кто слабее и хуже, и так ему и надо. Тебя, мастер Мэтчем, нужно хорошенько вздуть за такое поведение и за твою неблагодарность. И сейчас ты это получишь!

И Дик, который, даже будучи вне себя от гнева, сохранял спокойный вид, снял с себя ремень и намотал его конец на руку.

– Будет тебе сейчас ужин! – мрачно пригрозил он.

Мэтчем перестал плакать. Он побелел как полотно, но смотрел Дику прямо в глаза и не шевелился. Покачивая ремнем, Дик сделал шаг к нему. Потом остановился, смущенный большими глазами и худеньким, усталым лицом своего спутника. Решительный настрой начал покидать его.

– Бери свои слова обратно, – запинаясь, промолвил он.

– Нет, – ответил Мэтчем. – Я сказал правду. Давай, бессердечный! Бей меня. Я же хромой, я устал, я не защищаюсь. И я не сделал тебе ничего плохого. Бей же меня… Трус!

Дик замахнулся ремнем в последней надежде вызвать противника на бой, но Мэтчем зажмурился и сжался от страха с таким безропотным видом, что решимость снова покинула его. Ремень выпал из руки Дика. Он стоял, не зная, как теперь поступить, и чувствовал себя круглым дураком.

– Чтоб тебе от чумы сдохнуть! – наконец воскликнул он. – Ты такой слабак, что лучше бы следил за своим языком! Но лучше пусть меня повесят, чем я ударю тебя! – И он снова надел ремень. – Хорошо, я не стану тебя бить. Но и прощать тебя не собираюсь. Я даже не был с тобой знаком, так? Ты был врагом моего хозяина, так? Я дал тебе свою лошадь; ты съел мой обед; ты называл меня деревянным, трусливым и бессердечным! Черт побери, чаша терпения переполнилась! Как, наверное, выгодно быть слабаком! Ты можешь творить все, что угодно, а тебя никто и пальцем не тронет. Ты можешь украсть у человека оружие, когда оно ему нужно, а он тебе и слова не может сказать, ведь ты такой слабый! Это что, выходит, если кто-нибудь идет на тебя с копьем и кричит, что он трус, ты должен позволить ему пронзить себя? Тьфу, что за глупости!

– Но ты все-таки не ударил меня, – вставил Мэтчем.

– Не ударил, – кивнул Дик. – Не ударил, но я тебе на словах скажу. По-моему, ты очень дурно воспитан… Хотя что-то положительное в тебе, конечно, есть. Ты спас меня на реке. Черт возьми, я совсем забыл об этом. Нет, все-таки я такой же неблагодарный, как и ты. Но все, хватит об этом. Нам нужно идти. В Холивуде будем уже этой ночью или, в крайнем случае, завтра утром, так что давай поспешим.

Однако, несмотря на то что Дик заставил себя успокоиться, Мэтчем ничего ему не простил. То, как он толкнул его, убийство обезоруженного лучника в лесу и (самое главное!) занесенный ремень – все это было не так-то просто забыть.

– Хорошо, если это так уж нужно, я благодарю тебя, – сказал Мэтчем. – Но знай, добрый мастер Шелтон, что я и без тебя прекрасно справлюсь. Лес большой, так что ты иди своей дорогой, а я пойду своей. Я перед тобой в долгу за обед и нравоучения. Прощай!

– Ах так? – вскричал Дик. – Пожалуйста. Проваливай к черту!

Они оба решительно развернулись, и каждый пошел своей дорогой, в пылу ссоры не думая о том, куда эта дорога приведет. Но Дик успел пройти лишь десять шагов, когда услышал за спиной свое имя и Мэтчем бегом догнал его.

– Дик, – сказал он. – Неправильно нам расставаться так холодно. Вот моя рука и мое сердце в придачу. За все то, что ты для меня сделал… Не потому, что так нужно, а от всей души. Я благодарен тебе. Теперь прощай.

– Что ж, парень, – сказал Дик, принимая протянутую руку. – Пусть тебе везет во всем. Хотя я очень сомневаюсь, что так будет, потому что ты слишком любишь спорить. – И они расстались во второй раз. А потом Дик догнал Мэтчема.

– Вот. Возьми мой арбалет, – сказал он. – Нельзя тебе без оружия – пропадешь.

– Арбалет! – изумился Мэтчем. – Но я не умею им пользоваться. У меня и силы не хватит, чтобы натянуть его, так что мне он не поможет. Но все равно, спасибо, добрый мальчик.

Уже была ночь, и им не было видно лиц друг друга.

– Я пройду с тобой немного, – сказал Дик. – Ночь темная. Так и быть, доведу тебя до дороги, а то заблудишься еще, чего доброго. Там и расстанемся.

И без лишних слов он решительно направился вперед. Мэтчем снова последовал за ним. Тьма сгущалась. Лишь иногда, выходя на открытые пространства, они видели над собой черное небо в крошечных точках звезд. Шум беспорядочного бегства армии ланкастерцев все еще доносился до них, но с каждым шагом он становился все слабее и тише.

Полчаса они шли, не произнося ни слова, пока не оказались на широкой, заросшей вереском поляне с островками тиса и папоротника. Она словно мерцала в призрачном свете звезд. Там они остановились и посмотрели друг на друга.

– Устал? – спросил Дик.

– Не то слово, – ответил Мэтчем. – Если бы я сейчас лег, я бы, наверное, уже не встал никогда, так бы и умер.

– Я слышу шум воды. Тут где-то неподалеку ручей, – сказал Дик. – Давай пройдем еще немного вперед, пить ужасно хочется.

Дальше земля пошла под уклон, и верно, в самом низу крошечная бойкая речушка бежала среди ив. Они вместе бросились на землю и, припав ртами к прохладной, отражавшей звезды воде, утолили жажду.

– Дик, – сказал Мэтчем. – Я так дальше не могу. У меня не осталось сил.

– Я видел яму, пока мы спускались, – сказал Дик. – Давай ляжем там и выспимся.

– О, с превеликим удовольствием! – просиял Мэтчем.

В песочной яме было сухо. С одной стороны над ней нависал густой ежевичный куст. Под ним и устроились мальчики, прижавшись друг к другу для тепла. О недавней ссоре никто уже не вспоминал. Вскоре сон опустился на них, точно облако, и они мирно заснули, укрытые росой и звездным небом.

Глава седьмая

Лицо под капюшоном

Проснулись они рано, когда рассвет только-только начинался. Птицы еще не распелись, лишь время от времени можно было услышать короткое щебетание или свист. Солнце еще не поднялось, но восток уже озарился многоцветным заревом. Они были голодны и измучены и все же продолжали лежать неподвижно, наслаждаясь блаженной истомой. Неожиданно среди тишины раздался звон колокольчика.

– Колокольчик! – сказал Дик, приподнявшись. – Неужели мы так близко к Холивуду?

Чуть позже звон послышался снова, на этот раз чуть ближе. А потом еще и еще, и с каждым разом звук приближался. В утренней тиши он слышался особенно отчетливо.

– Что бы это могло быть? – произнес Дик, с которого уже полностью слетела дрема.

– Кто-то идет, – ответил Мэтчем. – А колокольчик звенит при каждом движении.

– Это я и сам понимаю, – сказал Дик. – Но кому нужно бродить здесь с колокольчиком? Что он здесь, в танстоллских лесах, делает? Джек, – добавил он, – можешь надо мной смеяться, но не нравится мне этот замогильный звук.

Мэтчем передернул плечами.

– Скорее, тоскливый. Если бы не утро…

Но вдруг колокольчик затрезвонил быстрее, потом громко звякнул и умолк.

– Как будто кто-то прочитал «Отче наш» и с разбегу перепрыгнул речку, – заметил Дик.

– А теперь снова медленно пошел, – добавил Мэтчем.

– Нет, – возразил Дик, – не так уж медленно, Джек. Этот человек, наоборот, спешит. Он либо убегает от кого-то, либо догоняет. Разве ты не слышишь, как быстро приближается звон?

– Уже совсем близко.

Они придвинулись к краю ямы, и, поскольку сама яма находилась на возвышении, им было прекрасно видно почти всю прогалину внизу, до самых окаймляющих ее густых зарослей.

В очень чистом сером утреннем свете в нескольких сотнях ярдов от ямы между кустами утесника проявилась белая полоска тропинки. Она проходила через всю прогалину с востока на запад, и по ее расположению Дик предположил, что она, должно быть, ведет к замку Мот.

Из леса на эту тропинку вышла согбенная фигура в белом. Немного постояв, как будто присматриваясь, фигура стала медленно приближаться. При каждом шаге бряцал колокольчик. У этого создания не было лица – всю его голову покрывал глухой белый капюшон, лишенный даже прорезей для глаз. Перемещаясь, человек палкой пробовал перед собой дорогу. Ужас, холодный как лед, сковал мальчиков.

– Прокаженный, – охрипшим голосом произнес Дик.

– Его прикосновение несет смерть, – сказал Мэтчем. – Давай убежим.

– Зачем? – промолвил Дик. – Ты разве не видишь? Он же слеп. Дорогу себе ищет палкой. Лучше затаиться. Ветер дует от нас в сторону тропинки, так что он просто пройдет мимо и не причинит нам зла. Эх, бедняга! Нам бы скорее пожалеть его надо.

– Я лучше пожалею его, когда он уйдет, – ответил Мэтчем.

Слепой прокаженный уже прошел половину разделяющего их расстояния, когда поднялось солнце и первые его лучи пали на несчастного. Он, вероятно, был высоким человеком до того, как мерзкая хворь согнула его чуть не пополам, но даже сейчас шаг его был широким и уверенным. Зловещий звон колокольчика, стук палки, полотно, скрывающее лицо, и мысль о том, что он был не только обречен на смерть в муках, но и до конца дней своих не почувствует прикосновения других людей, – все это наполнило сердца мальчиков смятением. С каждым его шагом в их сторону они теряли мужество и силу.

Остановившись рядом с ямой, человек повернул к мальчикам завешенное лицо.

– Дева Мария, спаси меня! Он нас видит! – прошептал Мэтчем.

Дик шикнул и произнес едва слышно:

– Он прислушивается. Он же слепой, глупый!

Несколько секунд прокаженный не то смотрел на них, не то прислушивался. Потом снова двинулся дальше. Опять остановился и повернулся к мальчикам. Даже Дик смертельно побледнел и закрыл глаза, как будто даже взгляд прокаженного был заразен. Но вскоре колокольчик снова зазвенел, и без дальнейших промедлений прокаженный дошел до конца поляны и исчез среди деревьев.

– Клянусь, он смотрел на нас! – испуганно произнес Мэтчем.

– Вздор! – ответил Дик, к которому начало возвращаться мужество. – Он просто услышал нас. Он сам испугался, бедная твоя душа. Представь, если бы ты был слеп и ничего не видел, ты бы тоже вздрагивал от каждого шороха веток или птичьего чириканья.

– Дик, добрый Дик, он смотрел на нас! – повторил Мэтчем. – Когда человек прислушивается, он не так делает, он, наоборот, поворачивает голову боком. Нет, он не слышал, а видел нас. Он замышляет что-то недоброе. Тихо! Слышишь? Колокольчик перестал звенеть.

В самом деле, звон больше не слышался.

– Ох, не нравится мне это, – произнес Дик. – Очень не нравится. К чему бы это? Идем скорее.

– Он пошел на восток, – добавил Мэтчем. – Добрый Дик, давай поскорее пойдем на запад. Я не смогу спокойно вздохнуть, пока мы не уйдем подальше от этого прокаженного.

– Джек, какой же ты трус! – ответил Дик. – Мы с тобой держим путь в Холивуд, а это на север. Идем.

Они снова встали, перешли по камням через ручей и стали подниматься вверх по противоположному берегу, который был немного круче, в сторону опушки леса. Земля здесь была очень неровной, вся в буграх и ямах. Деревья то теснились друг к другу, то росли разбросанно, и немудрено, что юные странники скоро сбились с пути. Долгая дорога, голод и страшная усталость не могли не сказаться, и они брели, тяжело переставляя ноги по песку.

Потом, поднявшись на какой-то очередной холм, они снова увидели прокаженного впереди, футах в ста. Он шел по ложбине им наперерез, но теперь колокольчик его молчал и палка не нащупывала дорогу. Пройдя перед ними быстрыми, уверенными шагами зрячего человека, в следующий миг он скрылся в небольшой роще.

Едва заметив его, мальчики тут же в страхе бросились на землю и залегли за кустом дрока.

– Он преследует нас, – прошептал Дик. – Точно, преследует! Ты заметил, что он придерживает язычок колокольчика, чтоб он не звенел? Святые угодники, спасите и проведите нас! Я не смогу биться с проказой!

– Зачем он здесь ходит? – воскликнул Мэтчем. – Что ему нужно? Слыханное ли дело, чтобы прокаженные ни за что, просто так, со зла, преследовали людей! Ведь колокольчик ему для того и нужен, чтобы люди слышали его приближение и могли обойти стороной. Дик, все это не просто так!

– Мне все равно, – простонал Дик. – У меня уже нет сил. Я не чувствую ног. Да спасут меня святые угодники!

– И ты собираешься лежать здесь и ничего не делать? – изумился Мэтчем. – Давай вернемся на открытое место. Там он хотя бы не сможет подкрасться к нам незаметно.

– Не могу, – ответил Дик. – Видно, пришло мое время. Может быть, нам повезет и он просто пройдет мимо.

– Тогда натяни хотя бы арбалет, – рассердился Мэтчем. – Будь мужчиной.

Дик перекрестился.

– Ты хочешь, чтобы я убил прокаженного? – вскричал он. – У меня рука не поднимется. Нет, – твердо прибавил он. – Нет! Я буду сражаться со здоровыми людьми, но только не с призраками или прокаженными. Я не знаю, кто это там бродит, но, кто бы это ни был, пусть Небеса защитят нас!

– Хороши мужчины, – промолвил Мэтчем, – если такова их храбрость! Если ты не намерен ничего делать, давай просто подождем.

Неожиданно колокольчик снова коротко звякнул.

– Он отпустил язычок, – прошептал Мэтчем. – Святые Небеса, он так близко!

Но Дик ничего не ответил, он точно оцепенел от страха.

Вскоре они заметили мелькание белого балахона за зарослями кустов, потом из-за дерева показался капюшон прокаженного. Он медленно поводил головой из стороны в сторону, как будто внимательно осматривая окрестности, потом снова исчез. Их чувства так обострились, что им показалось, будто весь куст перед ними ожил, зашевелился и заскрипел ветками, и они в страхе прижались друг к другу, и каждый слышал, как бьется сердце другого.

И вдруг прокаженный с криком выпрыгнул на прогалину и кинулся прямо на мальчиков. Те, завопив от ужаса, бросились в разные стороны, но их жуткий противник в считанные секунды настиг Мэтчема и крепко обхватил его руками. Несчастный издал пронзительный визг, который эхом разнесся по лесу, дернулся один раз, пытаясь высвободиться, а потом обмяк и безвольно повис в руках пленителя.

Услышав крик, Дик обернулся. Он увидел, как потерял сознание Мэтчем, и в тот же миг к нему вернулись все его мужество и сила. Взревев от жалости и гнева, он схватил арбалет и вложил в него стрелу, но, прежде чем успел прицелиться, прокаженный поднял руку.

– Не стреляй, Дикон! – раздался знакомый голос. – Опусти арбалет, безумец! Ты что, не узнаешь друга?

И положив Мэтчема на землю, прокаженный сдернул с головы капюшон, и Дик увидел лицо Дэниэла Брэкли.

– Сэр Дэниэл! – изумился Дик.

– Ну да, черт побери, сэр Дэниэл! – в тон ему промолвил рыцарь. – Ты хотел застрелить своего опекуна, негодник? Но эта… – тут он запнулся и, указав на Мэтчема, спросил: – Как ты его зовешь, Дик?

– Это же мастер Мэтчем, – удивленно промолвил Дик. – Разве вы не знаете его? Он говорил, что вы знакомы.

– Да уж, – ответил сэр Дэниэл, – знаю я этого парнишку. – Тут он усмехнулся. – Но он, как видишь, лишился чувств. Да и было отчего! Эй, Дик, признайся, навел я на вас страху, а?

– Да, сэр Дэниэл, – кивнул Дик, содрогнувшись от одного воспоминания. – Простите, сэр, но я уж было решил, что с самим нечистым повстречался, и, сказать по правде, у меня до сих пор зуб на зуб не попадает. Но почему вы в таком виде бродите по лесу, сэр?

Сэр Дэниэл вдруг сделался чернее тучи.

– Почему? – яростно воскликнул он. – Ты правильно сделал, что напомнил мне. Почему я в таком виде? Да потому, что в своем собственном Танстоллском лесу вынужден скрываться, спасая свою несчастную жизнь, Дик. Нам не повезло, мы пришли, когда исход битвы был уже предрешен. Нас просто смели. Эх, где вы, мои верные воины? Дик, черт побери, я не знаю, где они. Ядра сыпались на нас, как град. Троих убило у меня на глазах, а после я уж ни одного человека в моих цветах не видел. Сам я сумел невредимым добраться до Шорби и, помня о «Черной стреле», раздобыл этот балахон, колокольчик и пошел по дороге в замок Мот. В лесу этот наряд – лучшая защита. Звон этого колокольчика отпугнет любых разбойников. От этого звона у них сердце уходит в пятки. А потом я случайно повстречал вас с Мэтчемом. Мне через этот чертов капюшон почти ничего не было видно. Я не был до конца уверен, вы это или не вы, но больше всего меня поразило то, что вы были вместе. К тому же на открытом месте я боялся, что могу чем-то себя выдать. Но смотри, – добавил он, – бедняга начинает приходить в себя. Немного доброго канарского вина поможет ему.

Рыцарь достал из-под своего длинного балахона пузатую бутыль и начал натирать виски и смачивать губы Мэтчема, который понемногу оживал и уже начал водить мутными глазами от одного к другому.

– Радуйся, Джек! – сказал ему Дик. – Это оказался не прокаженный. Это сэр Дэниэл. Видишь?

– На, глотни для храбрости. Да побольше, – сказал рыцарь, протягивая бутыль. – Это придаст тебе силы. Сейчас я вас накормлю, и мы вместе двинемся в Танстолл. Признаюсь тебе, Дик, – продолжил он, выкладывая на траву хлеб и мясо, – хочется мне поскорее попасть в безопасное место, под защиту крепких стен. Никогда еще с тех пор, как впервые сел на коня, я не чувствовал такой угрозы. Моей жизни грозит опасность, меня могут лишить земель и имущества, да еще эти лесные разбойники выслеживают меня. Но ничего, я еще за себя постою. Кто-нибудь из моих ребят вернется домой. Еще у Хэтча десять человек, да с Сэлдэном оставались шестеро. Ничего-ничего! Скоро мы снова обретем силу, и, если мне удастся купить мир у моего достопочтенного соседа лорда Йорка, Дик, мы с тобой еще сядем в седло и повоюем!

С этими словами рыцарь наполнил рог канарским вином и собрался выпить за своего воспитанника.

– Сэлдэн, – начал было Дик, но смешался. – Сэлдэн… – повторил он и снова замолчал.

Сэр Дэниэл, так и не выпив вина, опустил руку.

– Что? – вскричал он изменившимся голосом. – Что с Сэлдэном? Говори! Что с ним?

И Дик поведал ему о засаде и бойне в лесу.

Рыцарь слушал молча, но с каждым сказанным словом его лицо мрачнело, а глаза наполнялись гневом.

– Я клянусь! – воскликнул он, когда рассказ был окончен. – Клянусь своей правой рукой, что отомщу. И пусть эта рука отсохнет, если я не выполню своего обещания, если за каждого моего человека не отправлю на тот свет десятерых. Я сломил этого Дакуорта, как тростинку. Я пустил его по миру, я сжег его дом и изгнал из этой страны. А он смеет возвращаться, чтобы угрожать мне? Ну нет, Дакуорт, на этот раз я буду беспощаднее!

Какое-то время он молчал, сверкая глазами и играя желваками.

– Ешь! – неожиданно приказал он. – А ты, – добавил он, повернувшись к Мэтчему, – сейчас поклянешься, что пойдешь со мной прямо в замок Мот.

– Клянусь честью, – ответил Мэтчем.

– Что мне делать с твоей честью? – вскричал рыцарь. – Клянись благоденствием матери.

Когда Мэтчем дал требуемую клятву, сэр Дэниэл снова нахлобучил на голову колпак и приготовил палку и колокольчик. Увидев его снова в этом ужасном наряде, мальчики поежились от страха.

– Я иду в замок Мот, – сказал он, – а вы ешьте поживее и следуйте за мной.

И с этими словами он побрел в лес. Мальчики не притронулись к еде, пока колокольчик, отсчитывающий звоном каждый его шаг, не смолк где-то на вершине холма.

– Ты пойдешь в Танстолл? – поинтересовался Дик.

– Да, конечно, – ответил Мэтчем. – Что же делать! Я храбрее, когда нет сэра Дэниэла, чем у него на глазах.

Они торопливо поели и пошли по тропинке, идущей в гору, где на зеленых, напоенных прозрачным, чистым воздухом лужайках росли огромные буки, в кронах которых весело щебетали птицы и резвились белки. Через два часа они дошли до спуска на другой стороне. Оттуда через ветки уже можно было разглядеть красные стены и крыши Танстоллского замка.

– Здесь, Дик, – остановившись, промолвил Мэтчем, – попрощайся со своим другом Джеком, которого больше никогда не увидишь. Прости его за все так же, как он, искренне и не тая обиды, прощает тебя.

– Зачем? – удивился Дик. – Если мы оба идем в Танстолл, мы там еще встретимся. И наверняка не раз.

– Ты больше не встретишь бедного Джека Мэтчема, – прозвучало в ответ, – такого робкого и нерасторопного, который все же вытащил тебя из реки. Никогда не увидишь, клянусь честью, Дик! – Он раскрыл объятия, мальчики обнялись и поцеловались. – И вот еще что, Дик, – продолжил Мэтчем. – У меня на душе неспокойно. Теперь ты увидишь нового сэра Дэниэла, потому что до сих пор ему все удавалось и удача сама шла ему в руки. Но я думаю, что теперь, после такого удара, когда судьба отвернулась от него, он станет злым господином для нас обоих. В бою он, возможно, и бесстрашен, но у него взгляд лжеца. В его взгляде страх, Дик, а страх ходит рука об руку с волчьей жестокостью. Идем в замок. Святая Богородица, направь нас и сохрани!

И не произнеся больше ни слова, они продолжили спуск, пока наконец не вышли к лесной твердыне сэра Дэниэла. Поросшие мхом и лишайником низкие мрачные стены замка были окружены рвом с лилиями. Как только мальчики появились из леса, ворота между торчащими круглыми башнями отворились и начал опускаться мост. В открывшейся арке их ждали сэр Дэниэл, Хэтч и священник.

Книга II

Замок Мот

Глава первая

Дик задает вопросы

Замок Мот стоял недалеко от лесной дороги. Внешне он представлял собой небольшой краснокаменный прямоугольник, по углам которого возвышались круглые башни с зубцами и бойницами для лучников. Внутри располагался узкий двор. Окружавший здание ров имел около двенадцати футов в ширину, и перебраться через него можно было по единственному подъемному мосту. Вода в ров поступала по проведенному от лесного пруда каналу, который на всем протяжении находился под защитой двух южных башен. Если бы не пара высоких деревьев с толстыми стволами примерно в половине полета стрелы от его стен, можно было бы сказать, что замок идеально приспособлен для обороны.

Оказавшись внутри, Дик увидел нескольких воинов из гарнизона, занятых спешными приготовлениями к обороне и с угрюмыми лицами рассуждавших о том, удастся ли им выдержать осаду. Одни готовили стрелы, другие точили давно не бывшие в деле мечи, но, даже готовя к бою эти смертоносные орудия, защитники замка качали головами. Двенадцать человек из отряда сэра Дэниэла уцелели в битве, сумели пройти через лес и живыми вернуться в замок Мот. Но трое из этой дюжины были тяжело ранены: двое в битве при Райзингэме, во время бегства, и один – в лесу кем-то из стрелков Джона В-долгу-не-останусь. Из этих людей и состоял гарнизон, которому предстояло оборонять замок. Вместе с Хэтчем, сэром Дэниэлом и юным Шелтоном насчитывалось всего двадцать два человека, способных держать в руках оружие. Ожидалось, что мог вернуться еще кто-нибудь. Следовательно, опасность заключалась не в нехватке людей.

Главной причиной подавленного настроения бойцов был страх перед «Черной стрелой». О своих непосредственных врагах из лагеря Йорков в эти смутные времена они, похоже, думали в последнюю очередь. «Пока гром не грянул, – как говорили тогда, – все может перемениться», но перед своими лесными соседями они испытывали настоящий ужас. Сэр Дэниэл был не единственным, кого ненавидели в этих краях. Его воины, упиваясь безнаказанностью, бесчинствовали по всей округе. Жестокие приказы неизменно исполнялись без промедления и с великим усердием, и среди тех, кто готовился к осаде замка, не было никого, кто не запятнал бы себя тем или иным грязным поступком или жестокостью. Однако военная доля непредсказуема, и случилось так, что сэр Дэниэл оказался не в силах защитить своих приверженцев. Теперь, спустя несколько часов после битвы, в которой многие из них не участвовали, эти люди превратились в изменников государства, нарушителей закона, жалкую группку преступников, засевших в небольшой, практически незащищенной крепости, где, кроме них, почти никого не было и где им предстояло защищаться от справедливого гнева своих жертв. Не было недостатка и в зловещих знамениях, предвещавших грядущую расплату.

В течение вечера и ночи семь испуганных лошадей с ржанием без всадников прискакали к воротам замка. Две принадлежали людям из отряда Сэлдэна, пять – бойцам, участвовавшим в битве с сэром Дэниэлом. А перед самым закатом к замку из последних сил добрался раненый копьеносец, пронзенный тремя стрелами. Он испустил дух, когда его переносили через ров, но по тем словам, которые он пробормотал перед смертью, можно было судить, что он был последним из многочисленного отряда, бежавшего с поля боя.

Даже загорелый Хэтч побледнел от волнения. Отведя Дика в сторонку и расспросив о судьбе Сэлдэна, он опустился на каменную скамью и попросту заплакал. Остальные, кто сидел на табуретах и ступенях в солнечном углу двора, смотрели на него с удивлением и тревогой, но никто не стал спрашивать, почему он плачет.

– Эх, мастер Шелтон, – наконец произнес он. – Я же говорил! Мы все погибнем. Сэлдэн заменял ему руки. Он мне был как брат. Его убили вторым. Что ж, скоро мы все умрем! Как в том стишке было сказано: «Каждого из вас расплата ждет, черной стрелы скор полет». Разве не так все и вышло? Эппльярд, Сэлдэн, старик Хамфри – всех их уже нет. Бедный Джон Картер лежит раненый и умоляет, грешная душа, привести ему священника.

Дик прислушался. Из одного окна, недалеко от того места, где они сидели, слышались подавленные стоны и тихая неразборчивая речь.

– Это он там? – спросил Дик.

– Да, в комнате второго привратника. Дальше мы не могли его отнести, у него и так еле душа в теле держалась. Поднимаясь с ним по лестнице, мы на каждой ступеньке смотрели, не умер ли он. Только мне кажется, сейчас он мучается не от телесных ран. Душа его страдает. Он все священника призывает. Не знаю я, почему сэр Оливер к нему не идет. Исповедь будет долгой, но и то ладно, потому что несчастные Эппльярд и Сэлдэн умерли, вообще не исповедавшись.

Дик подошел к окну и заглянул. В маленькой темной комнатке он увидел раненого солдата, который лежал на соломенном тюфяке и стонал.

– Картер, мой бедный друг, как ты? – спросил он.

– Мастер Шелтон, – зашептал возбужденно тот, – ради всего святого, приведите священника. Я знаю, мои раны смертельны и мне уже немного осталось. Вы мне больше ничем не сможете помочь. Это моя последняя просьба. Ради спасения моей души, молю вас! На мне страшный грех, который ввергнет меня в ад.

Он застонал, и Дик услышал, как то ли от боли, то ли от страха раненый заскрежетал зубами.

Тут на пороге появился сэр Дэниэл. В руке он держал письмо.

– Ребята, – громко сказал он, – мы были разбиты, мы бежали, к чему скрывать это? Тем более нам нужно снова оказаться на коне. Старик Гарри Шестой проиграл, и это значит, что нам с ним больше не по пути. У меня есть добрый друг среди приближенных герцога, его зовут лорд Уэнслидэйл. Я написал своему другу письмо, в котором прошу его о покровительстве, предлагаю щедро искупить прошлое и обещаю приемлемую верность в будущем. Я не сомневаюсь, что он прислушается к моим мольбам. Но молитва без подношения – все равно что песня без музыки. И я не скупился на обещания, мальчики, я наобещал ему золотые горы. Чего же нам теперь не хватает? Нам не хватает гонца, который возьмет на себя исполнение важного, трудного задания и доставит письмо по назначению. Леса, и вам это известно, кишат нашими противниками. Времени у нас совсем мало, но без ловкости и осторожности ничего не получится. Кто из вас возьмется доставить это письмо лорду Уэнслидэйлу и привезти его ответ?

Тут же поднялся один человек.

– Я возьмусь, если позволите, – сказал он. – Я готов рискнуть жизнью.

– Нет, Дики Лучник, – ответил ему рыцарь. – Ты хитер, не спорю, но не достаточно проворен. Ты всегда был увальнем.

– Тогда я готов, сэр Дэниэл, – сказал другой.

– Ну нет! – воскликнул рыцарь. – Бегаешь ты быстро, но соображаешь медленно. Молодцы Джона В-долгу-не-останусь тебя в два счета сцапают. Спасибо вам обоим за храбрость, но вы не подходите.

Потом Хэтч вызвался помочь, но ему тоже было отказано.

– Ты мне нужен здесь, добрый Беннет. Я без тебя как без рук, – сказал ему рыцарь. Затем одновременно поднялись еще несколько человек, и наконец сэр Дэниэл остановил выбор на одном из них. Он вручил ему письмо со словами: – Теперь все мы зависим от твоей сноровки и от твоих быстрых ног. Привези мне хороший ответ и не пройдет и трех недель, как я очищу лес от этих бродяг, которые смеют бросать нам вызов. Только запомни хорошенько, Трогмортон, дело это очень непростое. Тебе придется идти через лес ночью и красться, как лиса. Потом нужно будет перебраться через Тилль, но я не знаю, как ты это сделаешь: по мосту нельзя и переправу они держат в своих руках.

– Переплыву, – ответил Трогмортон. – Я справлюсь, письмо будет доставлено в лучшем виде, не бойтесь.

– Тогда заходи в кладовую, – сказал ему сэр Дэниэл. – Для начала ты поплаваешь в добром ореховом эле. – И с этими словами он вернулся в здание.

– Сэр Дэниэл – мастак говорить, – негромко сказал Хэтч Дику. – Кто другой на его месте постарался бы сделать вид, что все хорошо, и начал бы врать, но он не стал скрывать правду и сказал все как есть. Мы в большой опасности, говорит он, дело наше дрянь, да так оно и есть. Клянусь святой Варварой, он прирожденный вожак. Смотрите, как все приободрились, с каким жаром взялись за работу.

Эти похвальные речи в адрес сэра Дэниэла заставили юношу задуматься.

– Беннет, – сказал он, – а как умер мой отец?

– Не спрашивайте меня об этом, – ответил Хэтч. – Я не знаю, а и знал бы, не стал бы рассказывать, мастер Дик. Зачем говорить о том, что тебе не ведомо? Говорить нужно, когда что-то знаешь, а не тогда, когда слышал пересуды да сплетни. Спросите о том сэра Оливера… Или лучше Картера, но не меня.

И Хэтч отправился на стену замка проверять посты, оставив Дика в задумчивости.

«Почему он не захотел со мной говорить? – размышлял он. – И почему отправил к Картеру? Картер… Эй, а не замешан ли случайно Картер в этом деле?»

Он вошел в здание и, пройдя немного по каменному коридору с низкими сводами, подошел к двери каморки, в которой лежал умирающий воин. Когда он вошел, Картер весь подался к нему.

– Вы привели священника? – простонал он.

– Еще нет, – ответил Дик. – Сначала ты должен мне кое-что рассказать. Как умер мой отец, Гарри Шелтон?

Раненый тут же переменился в лице.

– Не знаю, – угрюмо ответил он.

– Знаешь, – возразил Дик. – Не пытайся меня обмануть.

– Говорю же вам, не знаю, – повторил Картер.

– Тогда ты умрешь, не исповедавшись. Я останусь рядом с тобой, и, можешь не сомневаться, ни один священник не войдет в эту комнату. Что толку в раскаянии, если ты не хочешь исправить причиненное тобой зло? А исповедь без раскаяния – пустые слова.

– Что вы говорите, мастер Дик? – спокойно произнес Картер. – Хорошо ли угрожать умирающему? Вы поступаете, сказать по правде, непорядочно. Это не только недостойно, да еще и смысла в этом никакого нет. Оставайтесь, если хотите. Душу мою вы обречете на вечные муки… Но не узнаете ничего! Это мое последнее слово. – И раненый отвернулся к стене.

Дик уже и сам понял, что сказал не подумав, и ему стало стыдно за свои слова. Но все же он сделал еще одну попытку.

– Картер, – сказал он, – пойми меня правильно. Я знаю, что ты был всего лишь орудием в чужих руках. Простой человек должен делать то, что велит ему господин, и я не виню тебя ни в чем. Но с разных сторон я начинаю узнавать, что, хоть я молод и ничего не знаю о том, что случилось, на мне лежит великий долг – отомстить за смерть отца. Я прошу тебя, Картер, забудь мои угрозы и просто так, по доброй воле, раскаявшись, помоги мне словом.

Раненый лежал молча, и, с какими бы словами к нему ни обращался Дик, ему так и не удалось добиться от него ответа.

– Что ж, – промолвил Дик, – я исполню твою просьбу и приведу священника. Какая бы ни лежала на тебе вина передо мной, я не хочу, чтобы из-за меня кто-то страдал, тем более человек на смертном одре.

Старый воин выслушал его, но снова не промолвил ни слова и не пошевелился, даже попытался сдерживать стоны. Выходя из комнаты, Дик проникся восхищением перед этой грубой силой духа.

«И все же, – думал он, – что проку в стойкости, если не хватает ума? Если бы у него были чистые руки, он бы заговорил. Его молчание сказало больше, чем любое признание. Все сходится. Сэр Дэниэл (сам или кто-то из его людей по его приказу) совершил это злодеяние».

Дик остановился посреди каменного коридора с тяжелым сердцем. Неужели именно сейчас, когда решается судьба сэра Дэниэла, когда его обложили лучники «Черной стрелы», когда ему грозят одержавшие верх йоркисты, неужели именно в эту минуту и он, Дик, тоже пойдет против человека, который воспитал его и дал образование, который сурово наказывал, но и неутомимо оберегал его юность? Такой поступок, если бы все подтвердилось, был бы жестоким.

– Святые Небеса, сделайте так, чтобы он оказался невиновен! – пробормотал Дик.

Тут по каменным плитам зазвучали шаги и в коридоре показался сэр Оливер. Вид его был суров.

– Вас хотят видеть, – сказал Дик священнику.

– Я иду к нему, – произнес тот. – Несчастный Картер. Увы, раны его слишком тяжелы. Исцелить его не удастся.

– Но душа его нуждается в исцелении больше, чем тело.

– Ты с ним говорил? – спросил сэр Оливер, заметно вздрогнув.

– Я только что от него, – ответил Дик.

– И что он сказал? Что сказал? – выпалил священник в необычайном волнении.

– Он только жалобно стонал и умолял привести вас, сэр Оливер. Вам лучше поторопиться, потому что он очень мучается, – ответил юноша.

– Иду прямо к нему, – последовал ответ. – Что поделать, среди нас нет безгрешных людей. И каждого ждет последний день, добрый Ричард.

– Да, сэр, и было бы хорошо, если бы мы все умирали с чистой душой, – сказал Дик.

Священник опустил глаза, забормотал благословение и поспешил к умирающему.

«И он тоже! – подумал Дик. – Тот, кто учил меня благочестию. Что же это за мир, если все, кто заботился обо мне, замешаны в убийстве моего отца? Месть! Увы, какая страшная участь – мстить друзьям!»

При этой мысли ему вспомнился Мэтчем. Он улыбнулся и подумал о том, где сейчас может находиться его необычный товарищ. После того как они вместе подошли к воротам замка Мот, мальчик куда-то пропал, и Дику даже захотелось переброситься с ним парой слов.

Примерно полчаса спустя, после того как сэр Оливер наспех провел обедню, обитатели замка собрались в зале на обед. Это было вытянутое помещение с невысокими потолками, его пол был устлан зеленым камышом, а стены завешены гобеленами с изображением свирепых людей и собак с оскаленными ртами. Повсюду висели копья, луки и щиты, в большом очаге пылал огонь. Вдоль стен стояли скамейки, покрытые ткаными коврами, посередине зала на столе дожидалась обильная еда. Однако к обеду не вышли ни сам сэр Дэниэл, ни леди. Сэр Оливер тоже не появился. Да и Мэтчема нигде не было видно. Дик начал даже волноваться, припомнив грустные предсказания Джека, и задумался, уж не стал ли его друг в этом доме жертвой каких-то козней.

После обеда он встретил старую миссис Хэтч, спешившую к миледи Брэкли.

– Добрая миссис Хэтч, – обратился он к ней, – скажите, где мастер Мэтчем? Я видел, вы повели его куда-то, когда мы пришли.

Старушка громко рассмеялась.

– Ах, мастер Дик, – сказала она, – до чего же вы наблюдательны!

– Нет, в самом деле, где он? – настойчиво повторил Дик.

– Вы больше его не увидите, – ответила она. – Никогда. Можете не сомневаться.

– Если так, – промолвил он, – я хочу знать почему. Сюда он пришел не по своей воле, как я. Кроме меня, у него нет здесь защитников, и я позабочусь, чтобы с ним ничего не сталось. В этом доме слишком много тайн. Меня эта игра начинает утомлять!

Но не успел Дик произнести до конца эти слова, как на его плечо легла тяжелая рука. Это был Беннет Хэтч, неслышно подошедший сзади. Движением руки он велел своей жене уйти.

– Друг Дик, – произнес он, когда они остались одни. – Вы в своем уме? Чем разгадывать тайны замка Мот, вам бы лучше на дне соленого моря оказаться. Вы расспрашивали меня, вы что-то выпытывали у Картера, вы испугали этого шута священника своими намеками. Ведите себя осмотрительнее, глупый вы человек. Когда сэр Дэниэл позовет вас, будьте благоразумны. Если вас будут спрашивать, постарайтесь следить за тем, что отвечаете.

– Хэтч, – сказал Дик, – почему я чувствую злой умысел?

– Если не образумитесь, скоро вы почувствуете запах крови, – ответил Беннет. – Я всего лишь предупреждаю вас. Это за вами.

И в самом деле, во двор вышел посыльный и направился к Дику с сообщением о том, что его желает видеть сэр Дэниэл.

Глава вторая

Две клятвы

Сэр Дэниэл был в зале. Дожидаясь Дика, он сердито расхаживал вдоль камина. Рядом не было никого, кроме сэра Оливера, который скромно сидел в углу, перелистывая требник и нашептывая молитвы.

– Вы посылали за мной, сэр Дэниэл? – спросил юный Шелтон.

– Да, посылал, – ответил рыцарь. – Что мне доносят?! Неужели я был таким плохим опекуном тебе, что ты решил очернить мое имя? Или же, увидев мое временное поражение, ты решил перейти на сторону врага? Клянусь Небесами, твой отец не был таким! Он не отрекался от товарищей, он всегда был рядом, хоть в ненастье, хоть в хорошую погоду. Но ты, Дик, оказывается, друг на погожий день и теперь, похоже, ищешь повод порвать с друзьями.

– Боюсь прогневить вас, сэр Дэниэл, но это не так, – уверенно ответил Дик. – Я благодарен и по-прежнему верен вам там, где уместны благодарность и верность. Но прежде чем будут произнесены следующие слова, я хочу поблагодарить вас и сэра Оливера. Я обоим вам обязан очень многим, если не сказать всем. Я был бы жалкой собакой, если бы забыл это.

– Это хорошо, – сказал сэр Дэниэл, а потом внезапно разгневанно вскричал: – Благодарность и верность – всего лишь слова, Дик Шелтон. Мне нужны поступки. Когда мне тяжелее всего, когда имя мое смешано с грязью, когда меня лишили земель, когда леса вокруг моего замка полны людей, которые только и мечтают о том, как бы разделаться со мной, что проку в благодарности? Что проку в верности? Я остался почти один. Это благодарность или верность заставляет тебя вливать им в сердца яд и настраивать их против меня своими нашептываниями? Такая благодарность мне не нужна, избавь меня от нее. Но скажи мне, чего ты хочешь? Чего добиваешься? Мы собрались здесь для того, чтобы ответить на твои вопросы. Если тебе есть в чем упрекнуть меня, говори прямо.

– Сэр, – ответил Дик, – я лишился отца, когда был еще совсем ребенком. Но недавно я услышал, что он стал жертвой убийц. Я услышал (и я не стану того скрывать), что вы причастны к этому преступлению. И я не буду знать покоя и не смогу помогать вам с чистой душой, пока сомнения мои не разрешатся.

Сэр Дэниэл опустился на стул. Подперев подбородок, он какое-то время не сводил глаз с Дика.

– И ты полагаешь, я стал бы опекать сына человека, которого убил? – наконец спросил он.

– Извините меня, если ответ мой покажется вам неучтивым, – промолвил Дик, – но вы хорошо знаете, что попечительство – очень прибыльное занятие. Все эти годы разве не вы пользовались доходами от моих земель? И разве не вы управляли моими людьми? Разве не вы указываете мне, на ком жениться? Я не знаю, кто невеста, но наверняка этот брак будет выгоден вам. Снова прошу меня простить, но, если вы опустились до такой низости, как убийство доверившегося вам человека, почему не предположить, что вы способны на меньшее зло?

– Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, – сурово сдвинув брови, ответил сэр Дэниэл, – я не был таким подозрительным. А сэр Оливер, священник, – добавил он, – почему ты считаешь, что он замешан в этом?

– Верная собака идет вслед за хозяином, сэр Дэниэл, – сказал Дик. – Все знают, что священник шагу не ступит без вашего указания. Я говорю так свободно, потому что сейчас не время задумываться об этикете. Я готов к тому, что ответы на мои вопросы будут такими же откровенными, только пока не слышу ответов. Вы только сами задаете вопросы. Я думаю, вы догадываетесь, что таким образом только усиливаете мои подозрения.

– Я отвечу тебе откровенно, мастер Ричард, – молвил рыцарь. – Я был бы бесчестным человеком, если бы стал делать вид, что остался спокоен после твоих речей. Но я справлюсь со своим гневом. Приходи ко мне с этими вопросами, когда достигнешь совершеннолетия и вступишь в свои права, а мои руки не будут связаны опекунством над тобой. Приходи ко мне тогда, и я отвечу тебе хорошей зуботычиной, чего ты и заслуживаешь за подобное. Ну а пока ты можешь либо прекратить меня оскорблять, закрыть рот и встать на защиту того, кто тебя кормил и сражался, защищая тебя, либо… Дверь открыта. В лесу полно моих врагов… Иди.

Выражение, с которым были произнесены эти слова, их искренность поколебали Дика, и все же он не мог не заметить, что ответа на свой вопрос так и не услышал.

– Сэр Дэниэл, ничего на свете мне не хочется так, как верить вам, – сказал он в ответ. – Поклянитесь, что не причастны к смерти моего отца.

– Слова чести тебе будет достаточно, Дик? – поинтересовался рыцарь.

– Да, – ответил юноша.

– Я даю тебе такое слово, – сказал сэр Дэниэл. – Клянусь своей честью, клянусь вечным благоденствием моей души и говорю это так же честно, как буду говорить тогда, когда стану держать ответ за свои поступки перед Богом. Я не убивал твоего отца и не причастен к этому!

Он протянул руку, и Дик с готовностью пожал ее. Никто из них в этот миг не смотрел на священника, который, услышав эту священную и лживую клятву, привстал со своего места в ужасе и отчаянии.

– Ах, – воскликнул Дик, – ваше великодушное сердце должно простить меня! Я повел себя недостойно, когда усомнился в вас, но обещаю: больше я не буду сомневаться в вас.

– Считай, что ты прощен, Дик, – ответил сэр Дэниэл. – Ты еще молод и не знаешь этого мира, не ведаешь, сколько в нем лжи и клеветы.

– Тем более я достоин наказания, – добавил Дик, – что клеветники указывали не на вас лично, а на сэра Оливера.

С этими словами он повернулся к священнику и замолчал на полуслове. Этот высокий, румяный, дородный и важный господин, можно сказать, рассыпался на куски. Он смертельно побледнел, безвольно опустил руки, плечи его поникли, только губы продолжали двигаться, произнося какие-то неслышные молитвы. Но, заметив, что на него устремился взгляд Дика, он громко вскрикнул и закрыл лицо руками.

Сэр Дэниэл тут же подскочил к нему и резко потряс за плечо. В этот самый миг подозрения Дика вновь ожили.

– Я бы хотел, – сказал он, – чтобы сэр Оливер тоже поклялся.

– Он поклянется, – пообещал рыцарь.

Сэр Оливер, не произнося ни слова, замахал руками.

– Черт возьми, вы дадите такую клятву, – вне себя от гнева взревел сэр Дэниэл. – Поклянетесь здесь же, на этой книге, – добавил он, поднимая упавший на пол требник. – В чем дело? Вы заставляете меня сомневаться в вас! Клянитесь! Ну же! Клянитесь!

Однако священник все еще не мог вымолвить и слова. Страх перед сэром Дэниэлом, не уступавший по силе страху перед лжесвидетельством, душил его.

Именно в это мгновение раздался звон разбитого стекла и через высокое витражное окно в зал влетела черная стрела. Она глубоко вонзилась в самую середину длинного стола и задрожала.

Громко вскрикнув, сэр Оливер без чувств упал на покрывавшие пол камыши, а рыцарь вместе с Диком бросились во двор. Там они во весь дух взлетели по ближайшей винтовой лестнице на зубчатую стену. Часовые были начеку. Солнце мягко освещало зеленые луга, на которых кое-где росли деревья, и лесистые склоны холмов, закрывавшие небосклон. Никого из осаждающих видно не было.

– Откуда стреляли? – спросил рыцарь.

– Вон из-за тех зарослей, сэр Дэниэл, – сообщил страж.

Рыцарь какое-то время стоял, раздумывая. Потом повернулся к Дику.

– Дик, – сказал он, – присмотри пока за этими людьми. А священник облегчит душу, а если он этого не сделает, я выясню почему. Я уже почти начинаю разделять твои подозрения. Он поклянется, верь мне, или мы докажем его виновность.

Дик что-то ответил ему холодным тоном, и рыцарь, бросив на него пристальный взгляд, поспешил в зал. Сразу же он подошел к торчащей из стола стреле. В первый раз он увидел своими глазами подобный снаряд. Пока он крутил перед глазами его со всех сторон, черный цвет навел на него страх. Снова на стреле было послание – всего лишь три коротких слова: «Загнан в нору».

– Выходит, они знают, что я дома, – промолвил он. – Загнан в нору! Но среди них нет той собаки, которая сумеет меня выгнать из этой норы.

Сэр Оливер к этому времени уже пришел в себя и начал подниматься.

– Что вы наделали, сэр Дэниэл! – промямлил он. – Вы дали страшную клятву. Теперь вы обречены на вечные муки до скончания века.

– Да, олух бестолковый, я поклялся! – ответил рыцарь. – Но ваша клятва будет еще сильнее. Вы поклянетесь святым Холивудским крестом. Подумайте пока над этим, приготовьте нужные слова, потому что это произойдет сегодня же вечером.

– Да вразумят вас Небеса! – взмолился священник. – Да отведет вас Господь от подобного беззакония!

– Послушайте, отец мой, – сказал сэр Дэниэл, – если в вас вдруг проснулось благочестие, я ничего не скажу, только произошло это как-то поздновато. Но если у вас еще есть голова на плечах, услышьте меня. Этот мальчишка начинает меня раздражать, как надоедливая муха. Но он нужен мне, потому что, женив его, я собираюсь получить хорошие барыши. Однако скажу вам откровенно: если он не перестанет досаждать мне, он отправится вслед за своим отцом. Его переселят в комнату над часовней. Если вы дадите ему то, что он хочет, и со спокойным уверенным видом поклянетесь ему, что ни в чем не виноваты, парень немного успокоится и я освобожу его. Только учтите: если начнете запинаться или тараторить, когда будете давать клятву, он заподозрит неладное и не поверит вам, и тогда, клянусь Небом, он умрет. Подумайте над этим.

– Комната над часовней! – Священник обомлел.

– Она самая, – сказал рыцарь. – Так что, если хотите спасти его, то спасайте, если же нет – уходите и оставьте меня в покое! Будь я не таким сдержанным человеком, я бы уже проткнул вас мечом за вашу невыносимую трусость и глупость. Выбрали, как вам поступить? Говорите!

– Выбрал, – негромко произнес священник. – Да простят меня Небеса, я свершу зло ради добра. Я дам эту клятву во имя спасения мальчика.

– Так-то лучше! – воскликнул сэр Дэниэл. – Теперь зовите его сюда, да поскорее. Вы будете говорить с ним наедине. Но я присмотрю за вами. Я буду здесь, рядом, в тайной комнате.

Рыцарь поднял один из гобеленов и вошел в тайник. Гобелен снова опустился, скрыв потайной ход. Щелкнула пружина, и послышались шаги по скрипучим ступеням.

Сэр Оливер, оставшись один, боязливо посмотрел на гобелен и с ужасом и раскаянием перекрестился.

– Если его переселят в комнату над часовней, – прошептал священник, – я должен его спасти, даже если для этого придется погубить свою душу.

Через три минуты Дик, за которым снова послали гонца, вошел в зал. Сэр Оливер стоял у стола, на побледневшем лице его застыло решительное выражение.

– Ричард Шелтон, – произнес он, – ты потребовал от меня клятвы. Твое требование оскорбительно, и я мог бы отказать тебе, но мое сердце всегда лежало к тебе, поэтому я удовлетворю твое желание. Клянусь святым крестом Холивудским, я не убивал твоего отца.

– Сэр Оливер, – сказал Дик, – еще когда мы прочитали первое послание Джона В-долгу-не-останусь, я был уверен в этом. Но позвольте задать вам два вопроса. Вы не убивали его. Хорошо. Но как-нибудь, каким-либо образом вы причастны к этому?

– Нет, – ответил сэр Оливер и вдруг начал кривить лицо, зашевелил губами и бровями, как человек, который хочет о чем-то предупредить, но не осмеливается произнести это вслух.

Дик удивленно посмотрел на него, потом обвел взглядом пустой зал.

– Что с вами? – поинтересовался он.

– Со мной? Ничего, – ответил священник, и его лицо тут же приобрело прежний вид. – Я ничего не делал. Просто я страдаю. Мне плохо. Я… Я… Прошу тебя, Дик, мне нужно идти. Истинным крестом Холивудским я клянусь, что не повинен ни в убийстве, ни в предательстве. Надеюсь, тебе этого достаточно, славный Дик. Прощай!

И с необычной поспешностью он покинул зал.

Дик остался один. Он стоял неподвижно, точно прирос к месту, и обводил глазами комнату. На лице его стремительно менялись выражения: удивление, сомнение, подозрение и любопытство. Постепенно, по мере того как в голове у него прояснялось, верх взяло подозрение, а за ним последовала уверенность в худшем. Он поднял голову и в тот же миг вздрогнул. На одном из гобеленов вверху, под самым потолком, было выткано изображение охотника со злобным выражением лица. Одной рукой он держал у рта рог, а другой потрясал толстым копьем. Ликом он был черен, как будто должен был изображать африканца.

И вот что изумило Ричарда Шелтона. Солнце к этому времени уже не светило напрямую в окна зала, но огонь ярко полыхал в широком камине, заливая переменчивым заревом потолок и стены. В этом свете чернокожий охотник вдруг подмигнул Дику белым веком. Дик смотрел на этот глаз, не в силах оторваться. В огненном свете он сверкал, точно драгоценный камень. Он был влажным, он был живым. Снова на какую-то долю око закрылось, а потом исчезло. Ошибки быть не могло. Живой глаз, который наблюдал за ним через дыру в гобелене, исчез. Свет от камина уже не отражался от него.

И тут Дик вдруг осознал всю опасность своего положения. Предупреждение Хэтча, немые сигналы священника, глаз, наблюдавший за ним со стены. Он понял, что его подвергли испытанию, что он вновь выдал себя и что отныне, если не произойдет какого-то чуда, он обречен.

«Если мне не удастся выбраться из этого дома, – промелькнуло у него в голове, – мои часы сочтены. А как же несчастный Мэтчем?.. Я привел его в настоящее гнездо василиска».

Он все еще раздумывал, когда появился запыхавшийся слуга и объявил, что послан помочь ему перенести оружие, одежду и книги в другую комнату.

– Другую комнату? – удивленно повторил он. – Зачем? В какую комнату?

– В ту, которая над часовней, – ответил слуга.

Дик задумался.

– Но в ней же давно никто не живет. Что это за комната такая?

– Обычная комната, – ответил слуга и, понизив голос, добавил: – Только говорят, там призрак живет.

– Призрак? – содрогнувшись, промолвил Дик. – Я ничего об этом не слышал. Чей призрак?

Слуга посмотрел по сторонам, а потом едва слышно прошептал:

– Призрак ризничего церкви святого Иоанна. Однажды его пустили туда переночевать, а утром – фьють! – он исчез. Дьявол прибрал его, тогда сказывали. Говорили еще, что он накануне нализался до полусмерти.

Дик последовал за слугой, охваченный недобрыми предчувствиями.

Глава третья

Комната над часовней

С зубчатых стен замка никаких происшествий больше замечено не было. Солнце, совершив путешествие через все небо с востока на запад, уже почти зашло, но глаза бдительных стражей не узрели вокруг замка Мот ни одной живой фигуры.

Когда наконец настала ночь, Трогмортона привели в комнату с окном, выходящим на угол рва. Туда его и спустили на веревках со всеми предосторожностями. Какое-то короткое время, пока он плыл, были слышны тихие всплески, потом темная фигура, цепляясь за склоненные к самой воде ветки ивы, выбралась на противоположный берег и поползла по траве в сторону леса. Около получаса сэр Дэниэл и Хэтч стояли у окна, прислушиваясь, но из чащи не донеслось ни звука. Посыльного не заметили.

Лик сэра Дэниэла просветлел. Он повернулся к Хэтчу.

– Беннет, – сказал он, – видишь, этот Джон В-долгу-не-останусь всего лишь обычный человек. Он тоже спит по ночам. Скоро мы с ним покончим!

Весь день, а потом еще и вечер Дика гоняли из одного конца замка в другой, команда следовала за командой, и в конце концов он даже начал удивляться количеству поручений и той поспешности, с которой они отдавались. Все это время ни сэр Оливер, ни Мэтчем не попадались ему на глаза, хотя в то же время священник и мальчик никак не шли у него из головы. Теперь его главной задачей было сбежать как можно скорее из замка Мот, но сперва ему хотелось поговорить с обоими.

Наконец со светильником в руке он поднялся в свою новую комнату – просторное, но довольно мрачное помещение с низким потолком. Окно, хоть и находилось очень высоко над землей, было перекрыто тяжелой решеткой. Кровать здесь была превосходной, с двумя подушками, одна из которых набита пухом, а вторая – сушеной лавандой, и красным одеялом с узором, вытканным в виде переплетенных роз. Вдоль стен стояли шкафы, закрытые на замки и скрытые от глаз висячими темными коврами. Дик обошел всю комнату, заглядывая под ковры, но ни один из шкафов ему так и не удалось открыть. Потом, надежно заперев дверь на засов и убедившись, что открыть ее снаружи не удастся, он поставил светильник на подставку и снова осмотрелся.

Зачем его переселили сюда? Эта комната была больше и лучше, чем его прежняя. Возможно ли, чтобы она таила в себе какую-либо опасность? Может быть, в нее ведет какой-нибудь потайной лаз? Что, если здесь и впрямь появляется призрак? Сердце Дика сжалось от страха. Наверху, прямо над ним, раздавались тяжелые шаги кого-то из часовых. Под ним, как он знал, находилась сводчатая крыша часовни, а рядом с часовней располагался зал. Наверняка где-то в здании был потайной ход – глаз, наблюдавший за ним из-за гобелена, служил тому доказательством. И более чем вероятно, что этот ход шел через часовню. А если так, может ли из него быть выход в его новую комнату?

Спать в таком месте было бы полным безрассудством, решил он. Приготовив оружие, Дик разместился в углу комнаты за дверью. Если на него нападут, он дорого продаст свою жизнь.

Наверху раздались шаги, послышался вопрос и ответный пароль – это сменился караул.

И сразу после этого раздался тихий стук в дверь. Потом постучали чуть громче и тихий голос прошептал:

– Дик! Дик, это я!

Дик подхватился, отодвинул засов, отворил дверь и впустил в комнату Мэтчема. Он был очень бледен, в одной руке держал светильник, а в другой – обнаженный кинжал.

– Закрой дверь, – зашептал он. – Скорее, Дик! Этот дом полон шпионов. В коридоре я слышу их шаги у себя за спиной, я чувствую их дыхание за коврами на стенах.

– Успокойся, – сказал Дик. – Я запер дверь. Пока что мы в безопасности, если в этих стенах вообще можно быть в безопасности. Но я рад видеть тебя! Черт возьми, приятель, я думал, тебя уже нет в живых! Где ты прятался?

– Неважно, – ответил Мэтчем. – Раз уж мы встретились, это не имеет значения. Но Дик, неужели ты ослеп? Разве тебе не сказали, что должно произойти завтра?

– Нет, – промолвил Дик. – А что должно произойти завтра, Джек?

– Завтра или сегодня ночью, я не знаю, – сказал тот, – они собираются тебя убить. Я это точно знаю, потому что слышал, как они шептались. Мне было все прекрасно слышно.

– Значит, ты слышал своими ушами? – воскликнул Дик. – Эх! Я и сам так думаю.

И он подробно рассказал ему все, что произошло с ним за этот день.

Выслушав рассказ, Мэтчем встал и принялся исследовать комнату.

– Нет, – закончив, произнес он. – Никакого потайного входа не видно. Но он должен быть здесь. Дик, я останусь с тобой. Если ты умрешь, я умру вместе с тобой. И я мог бы помочь… Смотри, я украл кинжал… Я буду биться до последнего! Но… Если ты что-нибудь знаешь, если здесь есть хоть какая-нибудь дверка, которую можно было бы открыть, хотя бы какое-нибудь окно, через которое можно было бы выбраться, я готов сбежать отсюда с тобой, что бы нам при этом ни грозило, и был бы счастлив, если бы у нас это получилось.

– Джек! – воскликнул Дик. – Джек, клянусь Небом, ты – добрейшая душа и самый преданный, самый бесстрашный друг во всей Англии! Дай мне руку, Джек!

Он молча крепко пожал протянутую руку.

– Вот что я тебе скажу, – продолжил он. – В замке есть окно, через которое спустился гонец. Веревка наверняка еще где-то там лежит. Это наша последняя надежда.

– Тише! – Мэтчем поднял к губам палец, и оба прислушались. Из-под пола донесся негромкий звук. Потом он прекратился, но через какое-то время послышался вновь. – Кто-то ходит в комнате под нами, – прошептал Мэтчем.

– Нет, – произнес Дик. – Под нами нет никакой комнаты. Там часовня. Это мой убийца крадется по потайному ходу. Что ж, пусть приходит. Я готов к встрече, – воинственно воскликнул он и даже заскрежетал зубами.

– Давай потушим свет, – посоветовал Мэтчем. – Может, он чем-то выдаст себя.

Они задули оба светильника и неподвижно замерли в ожидании. Шаги, которые доносились снизу, были очень тихими. Несколько раз они приближались и отдалялись, а потом неожиданно громко лязгнул ключ в замке, и снова настала тишина.

Долго ничего не было слышно, но потом опять послышались шаги, и вдруг в дальнем углу комнаты в одной из щелей между половицами показался свет. Светлая полоска стала понемногу расширяться – это открывался люк в полу. Они увидели сильную руку, поднимавшую люк. Дик вскинул арбалет и стал ждать, пока покажется голова.

Но он так и не выстрелил, потому что в эту секунду из какого-то отдаленного уголка замка послышались крики. Сначала один голос выкрикнул какое-то имя, потом другой, а потом еще несколько голосов подхватили их. Эти звуки, должно быть, нарушили планы убийцы, потому что люк тихо опустился на свое место и мальчики снова услышали прямо под собой торопливо удаляющиеся шаги. Наконец они стихли и уже не возвращались.

Мальчики получили отсрочку. Дик глубоко вздохнул и только теперь позволил себе прислушаться к волнению, которое предотвратило вторжение убийцы и которое, похоже, вместо того, чтобы стихнуть, нарастало. Казалось, весь замок наполнился криками, топотом, хлопаньем дверей, но заглушал весь этот шум громовой голос сэра Дэниэла, который выкрикивал одно и то же имя – Джоанна.

– Джоанна! – повторил Дик. – Хм, интересно, кто это такая? В замке нет никакой Джоанны и никогда не было. Что бы это значило?

Мэтчем молчал. Похоже, он о чем-то глубоко задумался. В комнату проникал лишь слабый свет звезд, но он не достигал того дальнего угла, в котором находились мальчики, поэтому там было совсем темно.

– Джек, – продолжил Дик, – я не знаю, где ты весь день прятался, но ты случайно не видел эту Джоанну?

– Нет, – ответил тот. – Не видел.

– Может, что-то слышал про нее? – не отступался Дик.

Топот ног был уже ближе, сэр Дэниэл продолжал взывать к Джоанне со двора.

– Ты слышал о ней? – повторил Дик.

– Слышал, – сказал Мэтчем.

– У тебя дрогнул голос! Что тебя тревожит? – сказал Дик. – Эту Джоанну нам словно само Небо послало! Теперь они на время забудут о нас.

– Дик, – вдруг воскликнул Мэтчем. – Я пропал. Мы оба пропали. Давай убежим отсюда, если у нас еще есть время. Они не успокоятся, пока не найдут меня. Или… давай я уйду. Когда меня найдут, ты сможешь сбежать сам. Я выйду к ним, Дик… Добрый Дик, выпусти меня!

Она уже взялась за засов, когда Дик наконец понял.

– Клянусь Небесами! – ошеломленно вскричал он. – Так ты не Джек! Ты – Джоанна Сэдли, та самая, которая отказывается стать моей женой!

Девушка замерла и стояла молча. Дик тоже какое-то время молчал.

– Джоанна, – наконец заговорил он, – ты спасала мою жизнь, а я спасал твою. На наших глазах проливалась кровь, мы с тобой были друзьями и враждовали… Однажды я даже хотел отхлестать тебя ремнем, и все это время я был уверен, что ты – мальчик. Теперь, когда смерть уже держит меня в своих руках и жить мне осталось недолго, прежде чем я умру, я должен сказать вот что: ты лучшая и самая отважная девушка на всем белом свете, и, если бы мне не суждено было умереть, я был бы счастлив жениться на тебе. Жить мне или умереть, знай, я люблю тебя.

Она не ответила.

– Ну же, – воскликнул он. – Скажи что-нибудь, Джек! Как полагается девушке, скажи, что и ты любишь меня!

– Ох, Дик, – промолвила она. – Если бы я не любила тебя, пришла бы я к тебе?

– Как хорошо, что мы теперь вместе, – горячо произнес Дик. – Это значит, что, если нам удастся сбежать, мы поженимся, если же нет, то и умрем вместе, и всему конец… Но подожди… А как ты нашла эту комнату?

– Спросила у госпожи Хэтч.

– Она на нашей стороне. Значит, у нас есть время.

Но тут, точно специально в опровержение его слов, из коридора послышались приближающиеся шаги, и кто-то громко забарабанил в дверь кулаком.

– Сюда! – раздался голос. – Откройте, мастер Дик! Откройте! – Дик не шелохнулся и не произнес ни звука.

– Все кончено, – сказала девушка и обняла Дика.

Один за другим к двери стали подбегать люди. Потом явился сам сэр Дэниэл и шум за дверью разом стих.

– Дик, – гаркнул рыцарь. – Не будь ослом. От такого шума проснулись бы и семь спящих отроков. Мы знаем, что она с тобой. Открывай!

Дик продолжал молчать.

– Ломайте дверь, ребята, – прозвучал голос сэра Дэниэла, и на дверь тут же обрушились удары рук и ног.

Какой бы прочной она ни была, как бы надежен ни был засов, стало понятно, что такого напора ей долго не выдержать. Еще несколько минут, и дверь была бы высажена, но очередное вмешательство судьбы не дало осуществиться намерениям сэра Дэниэла. Со стены замка послышался крик часового, потом закричал другой голос, а в следующую секунду кричали уже все, кто был на стенах. Кричали и в лесу. В первые минуты можно было решить, что лесные воины пошли на замок Мот штурмом, и сэр Дэниэл вместе со своими людьми, позабыв о Дике и Джоанне, бросился защищать стены.

– Мы спасены! – воскликнул Дик.

Он кинулся к большой старинной кровати, нагнувшись, взялся за ее край и попытался сдвинуть с места, но безуспешно.

– Помоги, Джек! Если тебе дорога жизнь, собери все силы и помоги! – закричал он.

С огромными усилиями им удалось перетащить кровать через всю комнату и придвинуть ее одним концом к двери.

– Но так ты сделал только хуже, – печально промолвила Джоанна. – Теперь он войдет сюда через люк в полу.

– Не думаю, – отозвался Дик. – Вряд ли он захочет открывать кому-нибудь секрет тайного хода. Наоборот, теперь мы можем спастись через этот ход. Но тише! Кажется, нападение прекратилось. Наверное, это было вовсе не нападение.

То, что произошло, действительно не было нападением. Просто в замок вернулась еще одна группа воинов, отколовшаяся от отряда сэра Дэниэла во время битвы при Райзингэме. Под покровом ночи они проехали через лес, их пропустили через большие ворота, и теперь под громкий стук копыт и бряцание сбруи и доспехов воины спешивались во дворе замка.

– Он сейчас вернется, – промолвил Дик. – Скорее к люку!

Он зажег одну из ламп, и они вместе подбежали к тому месту, где открывался люк. Найти щель в полу, через которую все еще пробивался слабый свет, не составило труда. Выбрав из своего небольшого арсенала меч побольше, Дик глубоко вставил его клинок в щель между половицами и налег всем весом на рукоятку. Люк поддался, потом немного приоткрылся. Молодые люди вместе откинули крышку и увидели несколько ступеней, которые вели вниз и на одной из которых стоял непотушенный светильник, оставленный несостоявшимся убийцей.

– Спускайся первой и бери светильник, – сказал Дик. – Я закрою люк.

Они оба спустились, и, как только Дик закрыл крышку у себя над головой, дверь в комнату снова содрогнулась от ударов.

Глава четвертая

Тайный ход

Коридор, в который проникли Дик и Джоанна, оказался узким, грязным и коротким. Оканчивался он дверью, которая была немного приоткрыта. Наверняка это ее отпирал убийца, когда они услышали поворот ключа в замке. С потолка свисала паутина, а каменные плиты пола разносили гулким эхом даже легчайшие шаги.

За дверью ход раздваивался под прямым углом. Дик наугад свернул в один из коридоров, и в считанные секунды они оказались над крышей часовни. В призрачном мерцании светильника они увидели перед собой выпуклую верхушку купола, чем-то напоминавшую громадную, вынырнувшую из воды спину кита. Повсюду здесь были смотровые отверстия для подглядывания, замаскированные с другой стороны стены резьбой карнизов. Заглянув в одну из них, Дик увидел мощенный плитами пол часовни, алтарь с горящими тонкими свечками и спину сэра Оливера, который сидел сгорбившись на ведущих к нему ступенях и молился, воздев руки.

Достигнув конца коридора, они спустились еще по нескольким ступеням. Здесь ход сделался ýже. Теперь стена с одной стороны была деревянной, и через щели в ней в коридор проникали звуки разговора и блики света. Потом им попалось круглое отверстие размером с человеческий глаз, и, прильнув к нему, Дик увидел внутреннее убранство зала и десяток сидевших за столом мужчин в куртках, которые с жадностью поглощали пирог с олениной и запивали его вином. Наверняка это были воины из только что прибывшего отряда.

– Дальше можно не идти, – сказал Дик. – Давай попробуем второй коридор.

– Но ход еще не закончился, – возразила Джоанна.

Она прошла чуть дальше, но через несколько ярдов ход закончился лестницей вниз, и стало понятно, что, пока в зале находятся солдаты, здесь им не выйти.

Они как можно скорее вернулись к развилке и принялись исследовать другое направление. Этот ход оказался чрезвычайно узким, настолько узким, что крупный человек туда просто не прошел бы. Им постоянно приходилось то спускаться, то подниматься по небольшим крутым лестницам, пока наконец даже Дик перестал понимать, в какой части замка они находятся.

Постепенно проход еще больше сузился, лестницы теперь вели только вниз, стены с обеих сторон стали влажными и осклизлыми на ощупь, а где-то впереди они услышали возню и писк крыс.

– Наверное, мы в подземелье, – решил Дик.

– А выхода все нет, – добавила Джоанна.

– Но где-то же он должен быть! – не сдавался Дик.

И действительно, когда они завернули за очередной угол, ход неожиданно закончился несколькими ступеньками вверх, к каменному люку. Они вместе пытались поднять его на плечах, но тот и не шелохнулся.

– Наверное, кто-то его держит, – предположила Джоанна.

– Нет, – возразил Дик, – если бы там даже был человек с силой десятерых, он бы хоть чуть-чуть отступил. Этот камень вообще не поддается, как скала. На люке лежит какой-то груз. Бесполезно и пытаться. Клянусь душой, добрый Джек, мы с тобой тут все равно что узники в кандалах. Давай лучше сядем и поговорим. Потом вернемся в первый ход. Может, там нам повезет. Вдруг их что-то отвлечет, тогда мы сможем незаметно выскользнуть. Или – кто знает? – можно попробовать напасть на них внезапно и пробиться к выходу. Хотя, скажу тебе честно, я думаю, мы пропали.

– О Дик! – воскликнула она. – Будь проклят тот день, когда ты встретил меня. Ведь это я, самая несчастная и неблагодарная девушка в мире, я привела тебя сюда!

– Что за вздор! – ответил Дик. – Так нам на роду было написано. А то, что на роду написано, хочешь не хочешь, сбывается. Расскажи мне лучше, кто ты и как попала в руки сэра Дэниэла. Это все-таки лучше, чем оплакивать себя или меня.

– Я, как и ты, сирота. У меня нет ни отца, ни матери, – ответила Джоанна, – и к моему, а значит, и твоему несчастью, я богатая невеста. Моим опекуном был милорд Фоксхэм, но сэр Дэниэл выкупил у короля право выдать меня замуж и заплатил за это очень большую сумму. Так и оказалось, что я, несчастная, оказалась между двух могущественных и богатых мужчин, каждый из которых хотел выдать меня замуж так, как будет выгодно ему, хотя я в то время была еще совсем ребенком. Потом времена изменились, появился новый канцлер, и сэр Дэниэл перекупил опекунство надо мной через голову лорда Фоксхэма. Но потом мир снова переменился, и уже лорд Фоксхэм выкупил право на мой брак, и с тех пор они с лордом Дэниэлом враждуют. Но до недавних пор я жила у лорда Фоксхэма, и он был добр ко мне. Пока наконец настало время выдать меня замуж… Или продать, если хочешь. Лорд Фоксхэм рассчитывал получить за меня пятьсот фунтов. Жениха звали Хэмли, и уже завтра, Дик, должна была состояться помолвка. Если бы не сэр Дэниэл, меня бы наверняка выдали замуж и я никогда не встретила бы тебя, Дик… Милый Дик!

Тут она взяла его руку и поцеловала ее с величайшей грацией, а Дик взял ее руку и тоже поцеловал.

– Сэр Дэниэл, – продолжила она, – похитил меня, когда я гуляла в саду, и заставил переодеться в эту мужскую одежду, что для женщины – смертный грех. К тому же костюм этот мне совсем не идет. Потом, как ты знаешь, он отвез меня в Кэттли и рассказал, что я должна буду выйти за тебя замуж, но я про себя решила, что назло ему выйду за Хэмли.

– Как! – воскликнул Дик. – Значит, ты любишь этого Хэмли!

– Нет, конечно же, – ответила Джоанна. – Я так решила, потому что ненавидела сэра Дэниэла. Ну а потом, Дик, ты помог мне и ты оказался таким добрым, таким отважным, что мое сердце не выдержало и обратилось к тебе вопреки моему желанию. И теперь, если нам удастся выбраться отсюда живыми, я с радостью выйду за тебя по своему собственному желанию. А если злой судьбе будет угодно сделать так, что этого не случится, я все равно буду любить тебя. Пока будет биться мое сердце, я буду верна тебе.

– А мне, – промолвил Дик, – до сих пор женщины были совершенно безразличны, и с тобой я связался только потому, что думал, будто ты мальчик. Но мне почему-то, сам не знаю почему, стало жалко тебя. Когда я собрался тебя отколотить ремнем, у меня не поднялась рука. Но когда ты, Джек (я тебя все равно буду называть Джеком), призналась, что ты девушка, я вдруг понял, что ты – моя единственная. Тише! – вдруг понизив голос, произнес он. – Кто-то идет.

И действительно, в гулком коридоре послышался звук приближающихся шагов. Крысы, копошащиеся на полу, бросились прятаться по норам.

Дик, оценивая обстановку, осмотрелся по сторонам. То, что коридор заканчивался резким поворотом, давало им определенное преимущество. Он мог бы стрелять из-за угла под прикрытием стены. Единственное, что ему мешало, – это то, что источник света находился слишком близко к нему. Он шагнул за угол, немного пробежался вперед и поставил светильник на пол, после чего поспешно вернулся обратно.

Спустя какое-то время в дальнем конце коридора показалась фигура. Это был Беннет, и, похоже, один. В руке он сжимал горящий факел, что делало его прекрасной мишенью для стрел.

– Стой, Беннет! – выкрикнул Дик. – Еще один шаг – и ты умрешь.

– Вот вы где, – откликнулся Беннет, всматриваясь в темноту. – Но я вас не вижу. Ага! Вы поступили весьма разумно, Дик, оставив светильник в проходе. Хоть вы и собираетесь стрелять в меня, грешного, я рад, что мои уроки не прошли даром. Но скажите, как вы тут оказались? Что вы здесь ищете и почему собираетесь стрелять в старого друга? И еще, юная леди с тобой?

– Нет, Беннет, сейчас я буду задавать вопросы, а ты будешь отвечать, – отозвался Дик. – Почему меня хотят убить? За что ко мне ночью подсылают убийц? Из-за чего в доме своего опекуна я вынужден бежать от своих друзей, которых ничем не обидел?

– Мастер Дик, мастер Дик, – покачал головой Беннет. – Что я вам говорил! Вы отважный юноша, но простодушны, как младенец!

– Может, я и простодушен, – ответил Дик, – но я прекрасно понимаю, что мне уже вынесен приговор. Ну и пусть! Я останусь здесь. И пусть сэр Дэниэл попробует меня отсюда достать, если сможет.

Хэтч помолчал какое-то время.

– Послушайте, мастер Дик, – наконец сказал он, – я сейчас вернусь к сэру Дэниэлу и расскажу ему, где вы прячетесь и что с вами, потому что он меня за тем и послал. Но если вы не дурак, вы уйдете отсюда раньше, чем я вернусь.

– Уйти отсюда? – воскликнул Дик. – Я бы давно уже ушел, если бы мог. Я не могу открыть выход.

– А вы суньте руку в угол и поищите там, – сказал Беннет. – Веревка Трогмортона все еще в коричневой комнате. Прощайте.

Хэтч развернулся и снова исчез во мраке извилистого коридора.

Не теряя времени, Дик сбегал за светильником и, воспользовавшись советом, принялся осматривать стены. В одном углу он заметил нишу. Глубоко засунув в нее руку, он нащупал железный брусок. Дик что было силы нажал на него, что-то щелкнуло, и в ту же секунду каменная плита приподнялась.

Путь был свободен. Приложив лишь немного усилий, Дик легко открыл выход, и они оба выбрались из подземелья и увидели, что находятся в комнате со сводчатыми потолками. Из нее можно было выйти во двор, где несколько человек с закатанными рукавами вытирали лошадей недавно прибывших воинов. Их освещала пара факелов, вставленных в кольца на стенах.

Глава пятая

Как Дик перешел на другую сторону

Потушив свой светильник, чтобы не привлекать внимания, Дик поднялся по лестнице и прошел по коридору. Веревка в коричневой комнате была привязана одним концом к раме очень старой и тяжелой кровати. После спуска гонца ее втащили обратно, смотали, но так и не отвязали. Дик поднял моток, поднес к окну и стал медленно и осторожно спускать ее в темноту ночи. Джоанна стояла рядом, но пока разматывалась веревка, а Дик все продолжал раскручивать моток, ее охватило острое чувство страха.

– Дик, – сказала она. – Неужели мы так высоко? Я не смогу, я обязательно упаду, добрый Дик.

Но получилось так, что заговорила она очень некстати. Услышав ее голос, Дик вздрогнул, конец веревки выскользнул у него из рук, и конец ее со всплеском упал в ров. Тут же со стены раздался голос часового:

– Кто идет?

– Проклятье! – воскликнул Дик. – Нас заметили! Спускайся… Бери веревку.

– Я не могу! – Джоанна в страхе отпрянула от окна.

– Если ты не можешь, то и я не полезу, – сказал Шелтон. – Ведь я не смогу переплыть ров без тебя. Ты меня покидаешь?

– Дик, – задыхаясь, промолвила она. – У меня не хватит сил.

– Клянусь Небом, тогда мы вместе пропадем! – сердито крикнул он и топнул ногой. А потом, услышав шаги, ринулся к двери и попытался ее закрыть.

Но прежде чем он успел задвинуть засов, с противоположной стороны на дверь налегло несколько сильных рук. Какую-то секунду он боролся, но потом почувствовал, что силы не равны, и отбежал обратно к окну. Девушка сидела в оконном проеме, привалившись к стене, почти без чувств. Он попытался поднять ее, но она безвольно повисла у него на руках. Пришлось ее отпустить.

В следующий миг люди, которые помешали ему закрыть дверь, набросились на него. Первого Дик заколол, остальные подались назад в замешательстве, и, воспользовавшись их смятением, он вскочил на подоконник, схватился обеими руками за веревку и прыгнул вниз.

Веревка была перевязана узлами, что значительно облегчало спуск. Но Дик так спешил, и был он настолько неопытен в подобных гимнастических упражнениях, что его стало крутить, как преступника на виселице. Он сильно ударился головой и разбил руки о грубую каменную стену. Ветер загудел у него в ушах, над собой он увидел звезды, а внизу – их отражения, дрожащие, как сухие листья перед бурей. А потом он отпустил веревку, упал и ушел с головой в ледяную воду.

Когда он вынырнул, его руки наткнулись на веревку, которая, освободившись от груза, стала раскачиваться из стороны в сторону. Задрав голову, он в свете ярко пылавших факелов и большого светильника увидел зубцы стены, между которыми бледнели лица. Часовые глядели вниз, пытаясь рассмотреть его, но он был слишком далеко от них, свет не доставал до него, поэтому его никто не замечал.

Тут он понял, что веревка оказалась гораздо длиннее, чем было необходимо, и стал изо всех сил грести к противоположному берегу, держа голову над водой. Таким образом он преодолел большую часть рва. До берега уже оставалось буквально рукой подать, когда он почувствовал, что веревка натянулась и потащила его обратно. Призвав всю свою храбрость, он отпустил веревку и попытался приподняться над водой так, чтобы дотянуться до тонких веток ивы, которые раньше уже помогли выбраться на берег гонцу сэра Дэниэла. Он пошел на дно, снова кое-как всплыл, опять погрузился, а потом одной рукой все же ухватился за кончик ветки и в два счета взобрался на дерево. Там, дрожа всем телом, мокрый и обессиленный, он прижался к толстому стволу, все еще не веря в свое спасение.

Однако все эти действия сопровождались довольно громким плеском, который выдал его место пребывания людям на стене замка. Короткие арбалетные и длинные, выпущенные из луков стрелы посыпались вокруг него частым градом. Неожиданно со стены в его сторону полетел факел. Очертив в ночной мгле дугу, он упал на самый край берега, задержался там на мгновение, ярко, как костер, осветив все вокруг, а потом, к счастью для Дика, соскользнул в ров и тут же погас.

Но он исполнил свое предназначение. Стрелки увидели иву и прилепившегося к ней беглеца. Хоть Дик в ту же секунду спрыгнул с дерева и принялся что было духу взбираться вверх по берегу, от стрел спастись ему не удалось. Одна попала ему в плечо, другая оцарапала голову.

Но боль лишь подстегнула его. Едва выбравшись на ровную землю, он понесся в темноту, не разбирая дороги. Первые несколько секунд стрелы еще пролетали мимо него, но вскоре все стихло. Через какое-то время он остановился и посмотрел назад. Замок Мот остался далеко позади, хотя еще можно было рассмотреть носящиеся вдоль стен горящие точки факелов.

Обливаясь водой и кровью, он прислонился к дереву, избитый, раненый, одинокий и безоружный. Но главное, ему удалось уйти живым из замка. Несмотря на то что Джоанна осталась в руках сэра Дэниэла, он не винил себя, поскольку понимал, что в той ситуации был бессилен что-либо изменить, да и не думал, что жизни девушки что-то угрожает. Сэр Дэниэл был жесток, но вряд ли стал бы проявлять свою жестокость по отношению к юной леди, у которой были другие могущественные защитники, готовые призвать его к ответу. Он скорее поспешит выгодно выдать ее замуж за какого-нибудь из своих друзей.

«Что ж, – подумал Дик, – пока до этого дойдет, я найду способ вывести на чистую воду этого предателя, потому что отныне я имею право считать себя свободным от всех обязательств перед ним. На войне шансы у всех равны».

Однако сейчас дела его были совсем плохи.

Какое-то время он брел по лесу, но из-за боли в ранах, ночной темноты, волнения и полного смятения в голове Дик вскоре перестал понимать, куда движется, и почувствовал, что уже не в силах пробираться через густые заросли. Ему пришлось остановиться, сесть на землю и прислониться к дереву.

Когда он не то пробудился ото сна, не то пришел в сознание, утренняя серость уже начала сменять ночную темень. Между деревьями суетился прохладный ветер, и, поскольку Дик все еще сидел на земле, едва разлепив глаза, он увидел какое-то темное пятно, раскачивающееся между ветками в нескольких сотнях ярдов от него. Небо постепенно становилось светлее, да и чувства начали возвращаться к нему, поэтому вскоре он наконец сумел понять, что же это такое. Это был человек, висевший на суку старого дуба. Голова его низко склонилась на грудь, но при каждом резком порыве ветра тело повешенного начинало вращаться, а руки и ноги раскачивались из стороны в сторону, как у какой-то забавной игрушки.

Дик с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь и опираясь на стволы деревьев, подошел к этому страшному предмету.

Сук был примерно в двадцати футах над землей, и палачи затащили этого несчастного так высоко, что Дик даже не мог дотянуться до его сапог, а поскольку на голову был наброшен капюшон, узнать его было невозможно.

Дик посмотрел по сторонам и увидел, что другой конец веревки привязан к стволу усыпанного цветами молодого боярышника, который вырос под развесистыми ветвями старого дуба. Кинжалом, единственным оружием, которое у него осталось, юный Шелтон перерезал натянутую веревку, мертвое тело с глухим стуком рухнуло на землю и замерло беспорядочной грудой.

Дик поднял капюшон повешенного. Это был Трогмортон, гонец сэра Дэниэла. Недалеко он ушел от замка. Между пуговицами его дублета торчал краешек бумаги, которую, очевидно, не заметили люди «Черной стрелы». Дик вытащил ее и увидел, что это письмо сэра Дэниэла лорду Уэнслидэйлу.

«А ведь если мир снова переменится, – подумал он, – с помощью этого послания я смогу сделать так, что сэр Дэниэл попадет в немилость, или даже смогу отправить его на плаху».

Дик сунул письмо за пазуху, помолился над мертвецом и продолжил путь.

Он потерял много крови, поэтому с каждым шагом усталость его нарастала, в ушах звенело, ноги подкашивались, а мысли то и дело путались. Наверняка он много раз отклонялся от нужного направления, и все же ему удалось выйти на большую дорогу недалеко от Танстолла.

Грубый голос приказал ему остановиться.

– Остановиться? – слабым голосом ответил Дик. – Черт возьми, да мне бы хоть как-то на ногах удержаться.

И точно в подтверждение своих слов он покачнулся и упал на дорогу.

Из придорожных зарослей вышли двое мужчин. Оба были в зеленых куртках, с луками, колчанами и короткими мечами.

– Гляди, Лоулэсс, – сказал младший из двоих, – а ведь это Шелтон.

– Верно. Вот Джон В-долгу-не-останусь обрадуется, – ответил Лоулэсс. – Э, Гриншив, смотри-ка, а он никак в бою побывал? Из такой раны, что у него на голове, наверняка вытекло много крови.

– Да и на плече дырка, – прибавил Гриншив. – Кто это его так, как думаешь? Если кто-то из наших, он может молиться – суд у Эллиса будет короткий, а веревка длинная.

– Ну-ка подними этого щенка, – сказал Лоулэсс. – Давай мне его на спину.

Потом, когда Дика взвалили ему на плечи и он крепко взял его за руки, бывший монах-францисканец прибавил:

– Ты оставайся на посту, брат Гриншив. Я сам с ним управлюсь.

И Гриншив вернулся в придорожную засаду, а Лоулэсс отправился вниз по склону, держа бесчувственного Дика на спине и насвистывая.

Солнце уже встало, когда он вышел из леса и увидел расположившуюся на склоне соседнего холма деревушку Танстолл. Все было тихо, но по обеим сторонам дороги, неподалеку от моста, расположился небольшой отряд лучников, всего человек десять, и, как только часовые заметили Лоулэсса с его ношей, они тут же начали вкладывать в луки стрелы.

– Кто идет? – выкрикнул их командир.

– Уилл Лоулэсс, разрази тебя гром! Ты что, не узнал меня? – недовольно бросил в ответ лесной разбойник.

– Назови пароль, Лоулэсс, – сказал лучник.

– Да чтоб тебе провалиться, дурья твоя башка, – рассердился не на шутку Лоулэсс. – Я ж тебе его сам передавал. Все вы с ума посходили, играете тут в войну. Солдат они из себя изображают! Когда я в лесу, то буду жить по лесным законам. А пароль тебе я назову: «Шиш вам, солдаты ряженые!»

– Лоулэсс, не советую так себя вести. Говори пароль, шут гороховый, – крикнул командир.

– А если я его забыл? – дерзко бросил Уилл Лоулэсс.

– Если ты его забыл (а я знаю, что ты его не забыл, будь ты проклят), я в твое брюхо кабанье сейчас стрелу всажу! – ответил первый.

– Вижу, ты шуток совсем не понимаешь, – сказал Лоулэсс. – Пожалуйста, вот тебе пароль: «Дакуорт и Шелтон». А в придачу еще и сам Шелтон у меня за спиной, и несу я его Дакуорту.

– Проходи, Лоулэсс, – сказал страж.

– А где Джон? – спросил бывший монах.

– Наверное, какой-нибудь очередной суд устроил или подать собирает, – крикнул кто-то из компании. – Он как будто всю жизнь только этим и занимался.

Так и оказалось. Когда Лоулэсс дошел до деревенской харчевни, он увидел Эллиса Дакуорта в окружении подданных сэра Дэниэла. Под присмотром своих лучников он со спокойным видом принимал у них деньги, отдавая взамен письменные расписки. По лицам крестьян было видно, насколько они недовольны, ибо они совершенно верно понимали, чем это для них обернется: от оброка сэру Дэниэлу это их ни в коей мере не освобождает, и теперь им попросту придется платить два оброка.

Едва узнав, что принес ему Лоулэсс, Эллис распустил оставшихся крестьян и с выражением величайшего любопытства и участия велел снести Дика в харчевню. Там юноше промыли и перевязали раны и простыми средствами привели в чувства.

– Славный парень, – сказал Эллис, сжимая его ладонь, – ты попал к другу, который знал и любил твоего отца, поэтому с таким же чувством будет относиться к тебе. Сейчас немного отдохни (я вижу, как несладко тебе пришлось), а потом расскажешь, что с тобой случилось, и, я думаю, мы вдвоем придумаем, как тебе помочь.

Немного позже, когда Дик, хорошо выспавшись, проснулся и почувствовал себя посвежевшим и взбодрившимся, хотя слабость все еще давала о себе знать, Эллис вернулся к нему и, сев у кровати, именем его отца попросил рассказать подробно о его побеге из Танстоллского замка Мот. В крепких плечах Дакуорта, в открытости его загорелого лица, в чистоте и проницательности взгляда было что-то властное, что-то такое, что сразу же заставило Дика повиноваться, и он рассказал от начала до конца все, что произошло с ним за последние два дня.

– Что ж, Дик Шелтон, – произнес Эллис, когда Дик закончил, – тебе нужно подумать, каким святым молиться за то, что они не только уберегли твое тело во время этих многочисленных и смертельно опасных приключений, но и привели к человеку, у которого нет большего желания, чем помочь сыну своего лучшего друга. Будь со мной честен (а я и так вижу, что ты говоришь правду), и мы с тобой сумеем наказать этого коварного изменника. Он умрет.

– Вы возьмете замок приступом? – спросил Дик.

– Это было бы безумием, – ответил Эллис. – Он слишком силен. К нему возвращаются его люди; как тот отряд, который ускользнул от меня вчера, хотя тебе это оказалось на руку… Эти люди спасут его. Нет, Дик, наоборот, ты, я и мои молодцы должны как можно скорее покинуть этот лес и оставить сэра Дэниэла в покое.

– Но я очень волнуюсь о Джеке, – признался парень.

– О Джеке? – удивленно повторил Дакуорт. – А, понимаю, о девушке. Не волнуйся, Дик, если пойдут какие-нибудь разговоры о готовящейся свадьбе, мы тут же начнем действовать. Пока же мы все исчезнем, растворимся, как ночная мгла утром. Сэр Дэниэл посмотрит на восток, посмотрит на запад, не увидит никаких врагов и решит, что все это был дурной сон, а теперь он проснулся. Но наши с тобой глаза будут все это время зорко наблюдать за ним, а наши с тобой руки – да поможет нам все святое воинство! – одолеют предателя.

Спустя два дня гарнизон сэра Дэниэла стал уже настолько силен, что он осмелился на вылазку. Во главе отряда из полусотни всадников он доехал до самого Танстолла. По пути ни одна стрела не полетела в них, ни одна веточка не шелохнулась в придорожных зарослях. Мост тоже оказался свободным со всех сторон. Переехав через реку, он увидел лишь крестьян, которые боязливо поглядывали на него из дверей.

Но потом один из них, собравшись с духом, вышел ему навстречу и, подобострастно поклонившись, вручил письмо.

Лицо рыцаря омрачилось, когда он прочитал его.

«Самому лживому и жестокому джентльмену, – говорилось в нем. – Сэру Дэниэлу Брэкли, рыцарю, следующее:

Теперь я вижу, что вы лгали и злоумышляли с самого начала. На ваших руках – кровь моего отца, и вам ее ничем не смыть. Знайте, настанет тот день, когда моя рука покарает за это вас и вы умрете. Знайте и то, что, если вы попытаетесь выдать замуж благородную даму госпожу Джоанну Сэдли, на которой я дал священный обет жениться, смерть настигнет вас незамедлительно. Первое же ваше действие в этом направлении станет для вас первым шагом в могилу.

Ричард Шелтон».

Книга III

Милорд Фоксхэм

Глава первая

Дом на берегу

Несколько месяцев прошло с того дня, как Ричард Шелтон бежал от своего опекуна. Эти месяцы были богаты судьбоносными для всей Англии событиями. Ланкастерская партия, тогда близкая к краху, снова подняла голову. Армия йоркистов была разбита и рассеяна, а их вождь пал на поле боя и был изрублен на куски. На какое-то короткое время зимой, последовавшей за событиями, описанными выше, стало казаться, что дом Ланкастеров наконец одержал окончательную победу над своими врагами.

Небольшой городок Шорби-на-Тилле был полон ланкастерских вельмож. Граф Райзингэм пребывал там с тремя сотнями воинов, лорд Шорби – с двумя сотнями. Сам сэр Дэниэл, снова попавший в фавор и благодаря конфискациям сторицей вернувший свое былое богатство, находился в своем доме на главной улице в компании с шестью десятками воинов. Мир и в самом деле переменился.

Был темный, холодный вечер первой недели января. Мороз и сильный ветер предвещали к утру снег.

В одном из неприметных трактирчиков на тихой улочке неподалеку от гавани трое мужчин пили эль и ели наспех приготовленную яичницу. Все они были крепкими молодцами с дубленой кожей, крепкими руками и бесстрашными глазами, и, хоть одеты они были просто, как крестьяне, даже пьяный солдат дважды подумал бы перед тем, как затевать ссору с такой компанией.

Немного в стороне, ближе к камину, сидел очень молодой человек, почти мальчик, одетый в такие же одежды, хотя внешность его указывала на то, что он более благороден и, если бы счел нужным, мог бы иметь при себе меч.

– Нет, – произнес один из мужчин за столом. – Не по нутру это мне. Добром это не кончится. Не место здесь для веселых мóлодцев. Веселый молодец любит простор, чтоб укрытие было понадежнее, а враг послабее. А здесь что? Мы заперты в этом городе, где вокруг полно врагов, да еще и снег того и гляди пойдет.

– Мы ведь не просто так, а ради мастера Шелтона, – сказал другой и кивнул головой в сторону парня у камина.

– Я на многое готов ради мастера Шелтона, – ответил первый, – но идти за кого-то на виселицу… Нет, братцы, это не для меня!

Дверь в трактир отворилась, вошел еще один человек и торопливо направился к юноше у камина.

– Мастер Шелтон, – сказал он. – Сэр Дэниэл выехал, с ним пара факельщиков и четверо лучников.

Дик (ибо это был наш друг) тут же встал.

– Лоулэсс, – сказал он, – ты заменишь Джона Кэппера на посту. Гриншив, следуй за мной. Кэппер, веди нас. На этот раз мы последуем за ним хоть и в сам Йорк.

В тот же миг они вышли на темную улицу, и Кэппер – человек, который только что пришел, – указал на факелы, полыхающие на ветру недалеко от них.

Город в это время уже спал. На улицах не было ни души, поэтому следить за небольшим отрядом, оставаясь незамеченными, было очень просто. Первыми шли два факельщика, за ними шествовал человек в развевающемся на ветру плаще, а замыкали процессию четверо солдат с луками в руках. Шагали они быстро, направляясь в сторону берега, но выбирали обходные пути и незаметные переулки, как будто запутывали след.

– Он каждую ночь сюда ходит? – шепотом спросил Дик.

– Третью ночь подряд, мастер Шелтон, – ответил Кэппер. – И каждый раз с одними и теми же людьми, как будто хочет, чтоб никто лишний не узнал о том, что ему здесь нужно.

Сэр Дэниэл к этому времени уже почти вышел из города. Шорби не был защищен крепостными стенами, и, хоть живущие здесь ланкастерские лорды расставили на главных дорогах посты в город, все еще можно было войти или выйти из него по маленьким переулкам или просто по полю.

Неожиданно небольшая процессия остановилась. Перед сэром Дэниэлом раскинулась высокая дюна. Со стороны доносился шум прибоя. Поблизости не было ни одного часового, и нигде не горел свет.

Дик вместе с двумя своими спутниками подобрался чуть ближе к сэру Дэниэлу, и, выйдя за черту города на более открытое пространство, они заметили еще один огонек, приближавшийся к ним с противоположной стороны.

– Ей-ей, – тихо произнес Дик, – тут пахнет изменой.

Сэр Дэниэл тем временем остановился. Факельщики воткнули факелы в песок, и весь небольшой отряд стал дожидаться другой компании.

Те, кого они ждали, приближались быстро. И было их всего четверо: двое лучников, слуга с факелом и джентльмен в плаще, шагавший между ними.

– Это вы, милорд? – крикнул сэр Дэниэл.

– Конечно же, я, – ответил предводитель другого отряда. – Если можно верить слову рыцаря, это я и есть. Потому что кто другой вместо того, чтобы сражаться с великанами, колдунами или варварами, стал бы бродить здесь в такой холод?

– Милорд, – ответил сэр Дэниэл, – поверьте, красавица того стоит. Но не пора ли нам двинуться в путь? Чем скорее мы увидим мой товар, тем скорее сможем разойтись по домам.

– Но почему вы держите ее здесь, добрый рыцарь? – поинтересовался новоприбывший. – Если она действительно так молода, так красива и богата, как вы говорите, почему вы не разрешаете ей выходить в свет? Так вы скоро бы подыскали ей знатного жениха и вам не нужно было бы отмораживать себе пальцы или по ночам выходить за город в такое неподходящее время, рискуя получить стрелу.

– Я уже говорил вам, милорд, – ответил сэр Дэниэл. – Причина этого касается только меня одного. И я не стану обсуждать ее ни с кем. Могу лишь сказать, что, если вам надоел ваш старинный приятель Дэниэл Брэкли, расскажите всем, что собираетесь жениться на Джоанне Сэдли, и, я ручаюсь, очень скоро вас от него избавят. Ему попросту пустят в спину стрелу.

Так переговариваясь, джентльмены торопливо шагали вдоль дюны. Перед ними шли трое факельщиков, сгибаясь перед пронзительным встречным ветром, который срывал с их факелов клубы дыма и языки пламени. Последними шествовали шесть лучников.

Не отставал от них и Дик. Он, конечно же, не мог расслышать ни слова из этого разговора, но во втором вельможе он без труда узнал самого старого лорда Шорби, о котором шла слава настолько дурная, что даже сам сэр Дэниэл не раз порицал его на людях.

Наконец они вышли к берегу. В воздухе запахло солью, шум прибоя усилился. Здесь, посреди просторного сада за высокой стеной, стоял небольшой двухэтажный домик, с конюшнями и другими службами.

Первый факельщик открыл дверь в стене и, пропустив всю компанию внутрь, снова закрыл ее и запер на ключ с другой стороны.

Дику и его людям пришлось остановиться. Теперь оставался только один способ продолжить наблюдение: перелезть через стену, но это была верная гибель. Поэтому они засели в зарослях дрока и стали ждать. Красные отсветы фонарей перемещались вдоль стен, как будто факельщики сторожили сад.

Прошло двадцать пять минут, прежде чем вся компания показалась снова. Сэр Дэниэл и барон чинно раскланялись, после чего разошлись в разных направлениях каждый со своей свитой.

Как только шум ветра поглотил звуки их шагов, Дик вскочил. Он окоченел от холода, и каждое движение доставляло ему боль.

– Кэппер, подсадишь меня, – сказал он.

Все втроем они подошли к стене. Кэппер присел, Дик забрался ему на плечи, а оттуда вскарабкался на стену.

– Теперь ты, Гриншив, – шепнул Дик. – Ложись здесь наверху, чтобы ты был меньше заметен. Если на той стороне что-то пойдет не так – поможешь мне.

И он спрыгнул в сад.

Тьма была кромешная, в саду не горело ни одного огонька. Кроме истошного свиста ветра в голых ветках и рокочущего прибоя, других звуков слышно не было. Дик ощупью пробирался вперед, то и дело натыкаясь на кусты. Наконец хруст гравия под ногами указал на то, что он вышел на аллею.

Здесь он остановился, достал из-под длинного плаща арбалет, приготовил его к стрельбе и уверенно продолжил путь. Дорога привела его к группе строений.

При первом взгляде все здесь казалось заброшенным: окна закрыты огромными иссохшими ставнями, конюшни стояли открытыми и пустовали, на сеновалах – ни стебелька, в закромах – ни зернышка. Любой, увидев это место случайно, решил бы, что оно необитаемо, но у Дика были основательные причины думать иначе, и он продолжил исследование. Прошелся по службам, осмотрел все окна. Наконец, обогнув здание, он вышел к той его стороне, которая была обращена к морю. И вот там, в одном из окон на втором этаже, тускло горел бледный, едва заметный огонек.

Дик немного отошел от дома, и ему показалось, что по стене комнаты промелькнула какая-то тень. Тут он вспомнил, что в темной конюшне, водя вокруг себя руками, нащупал приставную лестницу, и поспешил за ней обратно. Лестница оказалась очень короткой, однако с ее последней перекладины ему все же удалось дотянуться до железной решетки на окне. Ухватившись за нее обеими руками, он подтянулся и заглянул в комнату.

Внутри он увидел двух женщин. В одной он без труда узнал госпожу Хэтч. Вторая – высокая и красивая молодая леди в длинном вышитом платье… Неужели это Джоанна Сэдли? Его старинный лесной приятель, которого он как-то хотел выдрать ремнем?

В некотором смятении Дик опустился на лестницу. Он никогда не думал, что его возлюбленная столь прекрасна, и в тот же миг его охватило какое-то непонятное чувство, что-то сродни неуверенности в себе. Но не успел он собраться с мыслями, как его тихонько окликнули, и ему пришлось как можно скорее спускаться.

– Кто? – шепнул он в темноту.

– Гриншив, – раздался в ответ такой же осторожный шепот.

– Что тебе? – спросил Дик.

– За домом следят, мастер Шелтон. Не одни мы за ним наблюдаем. Я пока лежал там брюхом на стене, заметил в темноте каких-то людей, они пересвистывались.

– Что за черт! – промолвил Дик. – А это ненароком не люди ли сэра Дэниэла?

– Нет, сэр, – ответил Гриншив. – Если у меня еще глаза на месте, у всех этих на шапках был белый значок. Что-то с черными полосками.

– Белый с черными полосками… – Дик на миг задумался. – Нет, такие цвета мне не знакомы. В наших местах таких никто не носит. Ладно, давай, значит, поскорее убираться отсюда, да как можно тише. А то, если что, защищаться нам здесь будет совсем неудобно. Я не сомневаюсь, что в доме есть люди сэра Дэниэла, а оказаться между двух огней – гиблое дело. Бери-ка лестницу, нужно вернуть ее туда, где я ее взял.

Они отнесли лестницу обратно в конюшню и стали ощупью пробираться к тому месту, где они проникли в сад. Вместо Гриншива на стене теперь лежал Кэппер, он протянул руку и помог подняться сначала одному, потом другому.

Осторожно и беззвучно они спрыгнули с другой стороны. Лишь вернувшись в заросли, на свое укромное место, они решились заговорить.

– Теперь, Джон Кэппер, мчись со всех ног в Шорби и срочно веди сюда всех, кого найдешь. Я буду ждать вас здесь, или – если будешь возвращаться, когда начнет светать, – встречаемся у выхода из города. Мы с Гриншивом пока остаемся здесь наблюдать. Спеши, Джон Кэппер, и да помогут тебе святые угодники. Теперь, Гриншив, – продолжил он, как только Кэппер отправился выполнять поручение, – давай обойдем дом кругом. Хочу проверить, не обманули ли тебя глаза.

Держась подальше от стены, используя как укрытие каждый холм и каждую яму, они обошли две стороны, но так ничего и не увидели. На третьей стороне стена вокруг сада подходила к самому берегу, поэтому, чтобы сохранить нужное расстояние от нее, им пришлось идти по песку. Несмотря на то что прилив еще только начинался, он был таким сильным, а берег настолько гладким, что с каждой волной вода и пена окатывали почти всю песчаную ширь. Эту часть пути Дик и Гриншив прошли то по щиколотку, то по колено в холодной соленой воде Немецкого моря.

Внезапно у сероватой садовой стены возникла фигура. Черный, точно картинка в китайском театре теней, силуэт принялся энергично сигналить обеими руками. Как только человек снова упал на землю, чуть дальше поднялась другая фигура и представление повторилось. Так, словно немой пароль, эти знаки обошли всю осажденную стену.

– Плотно обложили. Наблюдают со всех сторон, – шепнул Дик.

– Давайте вернемся, добрый мастер, – ответил Гриншив. – Мы здесь как на ладони. Глядите, когда волны накатывают, они могут легко заметить нас напротив белой пены.

– Ты прав. Скорее на берег, – ответил Дик.

Глава вторая

Бой в темноте

Промокшие и замерзшие, они вернулись в заросли дрока.

– Только бы Кэппера ничто не задержало! – взволнованно произнес Дик. – Я поставлю свечку Марии Шорбийской, если он вернется вовремя!

– Вы торопитесь, мастер Дик? – спросил Гриншив.

– Да, славный друг мой, – ответил Дик. – И как же мне не торопиться, если в доме этом заключена та, которую я люблю больше жизни? И кто может ночью виться скрытно вокруг дома, если не враги?

– Ну, если Господь смилостивится над нами и Джон вернется вовремя, – сказал Гриншив, – мы им зададим жару. Их здесь не больше сорока человек, если судить по расстоянию между ними. Они так лежат, что один отряд в двадцать человек запросто перестреляет их, как куропаток. Но, мастер Дик, если она сейчас находится во власти сэра Дэниэла, так ли хорошо, если она попадет к кому-то другому? И кто бы это мог быть?

– Я подозреваю, что это лорд Шорби, – ответил Дик. – Когда они пришли?

– Они начали собираться, примерно когда вы перелезли через стену, – ответил Гриншив. – Я пролежал там не больше минуты, когда заметил, как первый крадется из-за угла.

Свет в доме погас, когда они еще шли по воде, поэтому невозможно было предугадать, когда окружившие садовую стену люди нанесут удар. Из двух зол Дик выбрал меньшее. Пусть лучше Джоанна останется у сэра Дэниэла, чем попадет в когти лорда Шорби. Он решил, что придет на помощь осажденным, если на дом нападут.

Однако время шло, и ничего не происходило. Каждые четверть часа один и тот же сигнал передавался вдоль садовой стены, как будто какой-то невидимый командир желал убедиться в бдительности своих людей. Но, кроме этого, ничто не тревожило окрестности небольшого дома.

Через какое-то время к Дику начало подтягиваться подкрепление. Задолго до рассвета рядом с ним собралось уже почти два десятка человек.

Разделив их на два отряда, он возглавил меньший, а больший доверил командованию Гриншива.

– Кит, – обратился он к последнему, – бери своих людей и иди к ближайшему углу стены у берега. Там спрячьтесь и ждите, пока не услышите, что я начал нападение с другой стороны. Я хочу напасть с моря, потому что их командир наверняка там. Остальные побегут, их вы не трогайте. И смотрите, ребята, стрел не пускать: можете в своих попасть. Полагайтесь только на мечи. И если мы победим, обещаю, каждый из вас получит по золотому, когда я верну себе свои владения.

Из пестрой компании отчаянных разбойников, воров, убийц и разорившихся крестьян, которых Дакуорт собрал вместе, чтобы осуществить свою месть, кое-кто, самые бесстрашные и самые опытные в военном деле, сами вызвались идти к Ричарду Шелтону, но слежка за передвижениями сэра Дэниэла по городу им с самого начала пришлась не по нраву, и с недавних пор они начали открыто выражать свое неудовольствие и угрожали разойтись. Теперь же, когда запахло кровью, они оживились и стали весело готовиться к битве.

Неудобные длинные плащи были сброшены. Одни воины остались в простых зеленых кафтанах, другие – в куртках из грубой прочной кожи. Под капюшонами у многих были шапки, защищенные железными пластинами. Вооружение отряда состояло из мечей, кинжалов, прочных рогатин, поблескивала даже дюжина алебард, и небольшое воинство это могло противостоять даже хорошо обученным солдатам регулярных частей. Спрятав луки, колчаны и плащи в кустах, обе группы решительно двинулись вперед.

Достигнув противоположной стены дома, Дик разместил шестерых своих человек в линию примерно в двадцати ярдах от садовой стены, сам занял позицию впереди, и затем, разом закричав, они ринулись на врага.

Те до сих пор лежали в своих укрытиях, дрожа от холода, и не подозревали об угрозе. Застигнутые врасплох, они повскакивали и стали озираться, не понимая, что происходит. Прежде чем они опомнились, прежде даже чем они успели осознать, кто на них напал и каково количество нападающих, они услышали такие же крики с противоположной стороны сада. Посчитав, что поражение неизбежно, они обратились в бегство.

Таким образом два небольших отряда воинов «Черной стрелы» сомкнулись у стены, которая тянулась вдоль моря, и отрезали пути к отходу части вражеского войска. Остальные разбежались в разных направлениях и вскоре растворились в темноте.

И все же битва только начиналась. Внезапность нападения для Дика была большим преимуществом, тем не менее окруженный враг намного превосходил его отряд численностью. К этому времени море значительно поднялось, берег превратился в тонкую песчаную полоску, и вот на этом мокром поле брани, между волнами прилива и садовой стеной, и развернулась отчаянная кровавая битва.

Незнакомцы были хорошо вооружены. Они молча ринулись на нападающих, и общая атака разбилась на отдельные стычки. На Дика, который первым оказался среди врагов, накинулись трое. Одного он сразил первым же ударом, но двое оставшихся так стремительно обрушились на него, что перед их натиском ему пришлось отступить. Один из его врагов, парень огромного роста, почти настоящий великан, был вооружен двуручным мечом, которым размахивал, как тростинкой. Дик со своей алебардой был почти беззащитен перед такой силой и длиной клинка, и если бы второй нападавший присоединился к атаке с такой же яростью, то Дик непременно бы погиб. Но второй нападавший (он был много ниже ростом и двигался гораздо медленнее) на какой-то миг задержался, чтобы осмотреться и прислушаться к звукам битвы.

Гигант все продолжал наседать, а Дик все продолжал отступать, выжидая удобного случая, чтобы спасти положение. Потом его противник, видимо, решил покончить с ним одним мощным ударом. Огромный клинок сверкнул в воздухе и обрушился на Дика с неимоверной силой. Но Дик отскочил в сторону, прыгнул вперед и махнул алебардой снизу вверх. Раздался отчаянный рев боли, и, прежде чем раненый смог снова поднять свое устрашающее оружие, Дик, дважды повторив удар, поверг его на землю. В тот же миг на него налетел второй, более равный ему по силе противник. На этот раз большой разницы между сражающимися не было, и, хоть этот воин против его алебарды сражался мечом и кинжалом, орудуя ими очень умело, да к тому же, имея такой перевес в вооружении, отлично защищался, Дик намного превосходил его в ловкости и быстроте движений. Поначалу видимого преимущества не было ни у кого и старший из противников, будучи бойцом более опытным, направлял Дика, куда было выгодно ему. Вскоре Дик заметил, что они прошли вдоль всего берега и теперь уже стоят по колено в пене прибоя. Здесь все его преимущество в скорости свелось на нет и он оказался во власти нападавшего. Товарищи его остались далеко, и более искусный и опытный противник отводил его дальше и дальше.

Дик заскрежетал зубами. Он решил, что нужно заканчивать этот поединок как можно скорее, и, как только очередная волна откатила обратно в море, он бросился вперед, отразил алебардой молниеносный встречный удар меча и, набросившись на противника, вцепился ему в горло. Человек полетел на спину, Дик упал на него сверху, и стремительно накатившая следующая волна накрыла лицо поверженного.

Пока враг был под водой, Дик вырвал из его руки кинжал и поднялся на ноги с видом победителя.

– Сдавайтесь! – крикнул он. – И я оставлю вам жизнь.

– Сдаюсь, – ответил тот и поднялся на колени. – Вы сражались, как мальчишка, безграмотно и рискованно. Но, клянусь всеми святыми, бились вы храбро!

Дик вернулся на берег. Ночное сражение все еще продолжалось, и исход его еще невозможно было предугадать. Сквозь глухой рев прибоя сталь звенела о сталь, слышались вопли раненых и крики дерущихся.

– Отведите меня к вашему командиру, юноша, – сказал поверженный рыцарь. – Эту резню пора прекратить.

– Сэр, – промолвил Дик, – если у этих отважных молодцов и есть командир, то он перед вами.

– Тогда отзовите своих псов, а я прикажу отойти своим слугам, – ответил тот.

В голосе бывшего противника и в его манере держаться чувствовалось благородство, и Дик понял, что его не обманут.

– Ребята, опустите оружие! – крикнул незнакомый рыцарь. – Я сдался, и мне обещана жизнь.

Приказание это было произнесено таким властным тоном, что битва почти сразу утихла.

– Лоулэсс, – крикнул Дик. – Ты цел?

– Да, цел и невредим! – донеслось в ответ.

– Зажги факел, – приказал Дик.

– Сэр Дэниэл где-то рядом? – спросил рыцарь.

– Сэр Дэниэл? – воскликнул Дик. – Надеюсь, что нет. Если бы он был здесь, мне бы туго пришлось.

– Вам пришлось бы туго, благородный сэр? – переспросил сдавшийся. – Если вы не сторонник сэра Дэниэла, в таком случае я должен признаться, что ничего не понимаю. Зачем же тогда вы напали на моих людей? Чем мы вас обидели, мой юный и горячий друг? Что вам нужно? И в конце концов, кто тот добрый джентльмен, перед которым я сложил оружие?

Но прежде чем Дик ответил, откуда-то из темноты раздался голос. Дик смог разглядеть лишь черно-белый значок говорящего и то, с каким почтением он склонил голову, обращаясь к своему господину.

– Милорд, – сказал он, – если эти джентльмены – враги сэра Дэниэла, жаль, что нам пришлось сражаться с ними, но будет в десять раз хуже, если мы или они задержимся здесь. Люди, которые охраняют дом, если они не мертвы и не оглохли, не могли не услышать весь этот звон, который мы издавали последние четверть часа. Наверняка они сразу же подали знак в город, и, если мы не уйдем отсюда как можно скорее, нам всем придется отбиваться от свежего врага.

– Хоксли прав, – заметил лорд. – Итак, что вы скажете, сэр? Куда мы отправимся?

– Нет, милорд, – ответил Дик. – Ведите вы нас. Я начинаю подозревать, что мы с вами можем подружиться, и, если я начал знакомство несколько грубовато, я не хочу быть неучтивым в дальнейшем. Давайте пожмем руки и разойдемся, милорд, чтобы снова встретиться и все обсудить в другом месте, какое вы назовете.

– Ты слишком доверчив, мальчик, – ответил тот. – Но на этот раз твоя доверчивость уместна. Встретимся на рассвете у креста Святой Девы. За мной, ребята! Уходим.

Незнакомцы покинули поле боя с подозрительной поспешностью. И поскольку разбойники занялись привычным для себя делом – грабежом убитых, Дик решил обойти вокруг садовой стены, чтобы еще раз посмотреть на фасад дома. В небольшом оконце, под самой крышей, горел свет. Наверняка в такой кромешной ночи огонек этот был прекрасно виден в городе из окон дома сэра Дэниэла, и Дик не сомневался, что это был тот самый сигнал, о котором говорил Хоксли и что с минуты на минуту сюда прибудут всадники танстоллского рыцаря.

Он приложил ухо к земле, и ему показалось, что он услышал со стороны города глухой стук копыт. Дик бегом вернулся к берегу. С работой было уже покончено. Последний из павших был обезоружен и раздет донага, и четверо разбойников тащили тело в воду, чтобы вверить его милости морских глубин.

Через несколько минут, когда из улиц вылетели сорок всадников и пустили галопом своих скакунов, рядом с домом на берегу было уже тихо и пустынно.

Дик и его люди тем временем вернулись в харчевню «Козел и волынка», чтобы выспаться перед утренней встречей.

Глава третья

Крест Святой Девы

Крест Святой Девы стоял не в самом городе, а неподалеку, на опушке Танстоллского леса. Здесь встречались две дороги: одна из Холивуда, ведущая через лес, а другая – та самая дорога из Райзингэма, по которой бежали с поля боя разрозненные остатки разбитой армии ланкастерцев. В этом месте две дороги соединялись и шли вниз в Шорби. В некотором отдалении отсюда, на вершине небольшого холма, возвышался древний, истертый непогодами крест.

К нему примерно в семь часов утра и прибыл Дик. Было привычно холодно. Земля покрылась серебристо-серым инеем, и небо на востоке окрасилось всеми оттенками багряно-рыжей зари нового дня.

Дик сел на нижнюю ступеньку под крестом, потеплее закутался в плащ и осмотрелся. Ждать ему пришлось недолго. На дорогу из Холивуда на прекрасном коне выехал всадник в сияющих доспехах, поверх которых была накинута мантия из дорогих мехов. За ним, на расстоянии двадцати ярдов, следовал небольшой отряд копьеносцев, но, едва заметив крест, они остановились. Джентльмен в меховом плаще продолжил путь в одиночестве.

Забрало его шлема было поднято, и лицо у всадника было необычайно властным и преисполненным достоинства сообразно богатству его одеяний и оружия. Дик в некотором смущении поднялся и стал спускаться навстречу своему пленнику.

– Благодарю вас, милорд, за то, что вы прибыли вовремя, – сказал он и низко поклонился. – Может быть, ваша светлость спешится?

– Вы здесь один, юноша? – осведомился всадник.

– Я не настолько прост, – ответил Дик. – Я не стану скрывать от вашей светлости, что в этих лесах вокруг скрываются мои люди. Они вооружены и готовы к бою.

– Вы мудро поступили, – сказал лорд. – И это меня очень радует, потому что вчера ночью вы сражались слишком отчаянно, как дикий сарацин, а не как христианский воин. Впрочем, побежденному не стоит так говорить.

– Да, милорд, вы были побеждены, но только потому, что упали, – ответил Дик. – Но если бы мне не помогли волны, то побежденным оказался бы я. Вы кинжалом оставили на моем теле знаки, которые я до сих пор ношу, и, в общем, я думаю, милорд, что на мою долю выпал весь риск, так же как и все выгоды этой небольшой стычки на берегу.

– Я вижу, вы достаточно прозорливы, чтобы не хвалиться своей победой, – ответил незнакомец.

– Нет, милорд, не прозорлив, – ответил Дик. – В том, что я говорю, я не ищу выгоды для себя. Но когда сегодня, при свете дня, я вижу, какой благородный рыцарь потерпел поражение, но не благодаря моему искусству, а только лишь по воле случая и из-за того, что было темно, и из-за прилива… И как легко битва повернулась бы в другую сторону, если бы не обычное везение, сопутствовавшее такому необученному и неопытному воину, как я… Ничего удивительного, милорд, что я не заслуживаю права называться победителем.

– Изъясняетесь вы хорошо, – сказал незнакомец. – Как вас зовут?

– Если вам угодно знать, меня зовут Ричард Шелтон.

– А я лорд Фоксхэм.

– Так вы, милорд, опекун самой милой девушки в Англии, – ответил Дик. – Тогда я знаю, какой выкуп взять мне с вас. Милорд, взывая к вашей благосклонности и к вашему милосердию, я прошу у вас руки моей возлюбленной, Джоанны Сэдли. Взамен вы получите свою свободу, свободу своих слуг, а также (если вы сочтете меня достойным этого) мою признательность и преданность до конца моих дней.

– Но разве сэр Дэниэл не ваш опекун? Если вы – сын Гарри Шелтона, я, кажется, слышал о вас, – молвил лорд Фоксхэм.

– Если вашей светлости будет угодно спешиться, я опишу свое положение, расскажу вам, кто я и почему столь смел в своих просьбах. Прошу вас, давайте сядем рядом на эти ступени, выслушайте мой рассказ и не судите меня строго.

После этих слов Дик подал руку лорду Фоксхэму, помог ему сойти с коня, подвел к ступеням под крестом, усадил на то место, где до этого сидел сам, и, почтительно стоя перед своим знатным пленником, рассказал ему о себе все, с самого начала до вчерашней ночи.

Лорд Фоксхэм выслушал его с серьезным лицом и, когда Дик закончил, сказал:

– Мастер Шелтон, вы одновременно и самый счастливый, и самый несчастный юный джентльмен. Но если счастье свое вы заслужили, то несчастья ваши незаслуженны. Однако возрадуйтесь, потому что приобрели друга, который имеет и власть, и желание помочь вам. Что касается вас, хотя иметь дело с разбойниками человеку вашего рождения и не пристало, я считаю вас храбрым и благородным юношей, опасным в бою и воспитанным в мирной жизни. У вас прекрасные манеры, и вы храбры. Что касается ваших имений, вы не увидите их, пока мир снова не переменится. До тех пор, пока Ланкастер силен, они будут приносить доход сэру Дэниэлу. А что касается моей подопечной, я уже обещал ее другому джентльмену – Хэмли. Он – мой родственник. Обещание это было дано давно и…

– Милорд, а сэр Дэниэл обещал ее милорду Шорби, – прервал его Дик. – И его просьба, хоть и не такая давняя, имеет больше шансов осуществиться.

– Это так, – согласился лорд. – И принимая во внимание то, что я – ваш пленник и обязан вам ни много ни мало своей жизнью, и, более того, то, что девушка, к несчастью, находится в других руках, я даю согласие. Помогите мне со своими воинами и…

– Милорд, – воскликнул Дик. – Мои воины – это те самые люди, обществом которых вы попрекнули меня.

– Что ж, пусть они будут кем угодно, но сражаться умеют, – ответил лорд Фоксхэм. – Так помогите же мне, и, если мы вам вернем девушку, слово рыцаря, она выйдет за вас! – Дик опустился на одно колено перед своим пленником, но тот вскочил, поднял его и обнял, как сына.

– Не нужно, – промолвил он. – Если вы собираетесь жениться на Джоанне, мы с вами должны стать друзьями.

Глава четвертая

«Добрая Надежда»

Через час Дик уже сидел в «Козле и волынке», завтракал и слушал донесения своих посыльных и караульных. Дакуорта все еще не было в Шорби, но такое случалось довольно часто, поскольку у него было очень много дел и самых разных интересов. Он основал братство «Черной стрелы» в самые тяжелые для себя времена, когда у него было лишь два желания: месть и деньги. И все же те, кто знал Дакуорта близко, считали его эмиссаром и представителем великого графа Уорвикского Ричарда, этого великого человека, от которого зависела судьба всего королевства.

По крайней мере, в его отсутствие управлять делами в Шорби приходилось Ричарду Шелтону. Поэтому, когда он сел за стол, голова его была полна важных мыслей, а лицо выражало озабоченность. С лордом Фоксэмом они решили этим вечером нанести решающий удар и освободить Джоанну с помощью грубой силы. Однако сделать это было не так-то просто. И каждый его разведчик, возвращаясь, приносил дурные вести. Сэра Дэниэла встревожило ночное происшествие. Он усилил гарнизон, охраняющий его дом, но, не удовлетворившись этим, расставил вдобавок на всех окрестных дорогах конников, чтобы незамедлительно узнавать о любом движении. Вдобавок к этому у него во дворе теперь постоянно стояли оседланные лошади, и, прекрасно вооруженные, облаченные в доспехи, воины только ждали сигнала, чтобы ринуться в бой.

Исполнение задуманного с каждой минутой начинало казаться все более и более сложным предприятием, но вдруг Дик просиял.

– Лоулэсс! – воскликнул он. – Ты когда-то ходил в море. Ты мог бы украсть для меня корабль?

– Мастер Дик, – ответил Лоулэсс, – с вашей помощью я готов украсть хоть Йоркский собор.

Через какое-то время они вместе вышли из харчевни и направились в гавань. Это был большой залив, среди песчаных дюн и пустырей, усеянных остатками старых гнилых бревен, лодок, сетей, прочего приморского мусора и старыми лачугами. Там было множество палубных судов и открытых лодок: одни стояли на якоре, другие лежали на берегу. Затянувшаяся непогода выгнала их из открытого моря и заставила собраться здесь, где песчаная коса защищала их от ветра и волн своими берегами. Растянувшееся через все небо нагромождение черных туч и следовавшие один за другим ледяные шквалы, приносившие с собой то блестящий сухой снег, то просто порывистый ветер, сулили в самом скором времени не улучшение погоды, а шторм.

Оставшиеся без работы моряки большую часть времени проводили на берегу, спасаясь от холода и ветра в ближайших кабаках, где они пили или горланили песни. Многие суда теперь остались вовсе без присмотра, и, поскольку погода улучшаться не собиралась, таких становилось все больше и больше. Именно на них, и в первую очередь на те, которые покачивались на якорях подальше от берега, и обратил внимание Лоулэсс. Дик же тем временем сидел на старом якоре, наполовину ушедшем в песок, и, прислушиваясь то к мощному, грубому и зловещему завыванию ветра, то к хриплому пению моряков, доносившемуся из ближайшего кабака, вскоре позабыл о более неотложных делах и предался воспоминаниям об обещании лорда Фоксхэма.

Прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть. Это был Лоулэсс. Он указывал на небольшое судно, стоявшее немного в стороне от остальных, почти у самой косы, где оно мерно покачивалось на волнах. В ту же секунду на него упал блеклый отблеск тусклого зимнего солнца, и оно четко вырисовалось на фоне темного горизонта. В этом блеске Дик сумел разглядеть двух моряков, спускавших с борта шлюпку.

– Вот, сэр, – сказал Лоулэсс. – Запомните это судно хорошенько. Это то, что нам нужно.

Через некоторое время люди опустили шлюпку на воду, перебрались на нее с палубы и принялись энергично грести в сторону берега. Лоулэсс повернулся к какому-то прохожему.

– Что это за посудина? – спросил он, указывая на суденышко.

– «Добрая Надежда» из Дартмура, – ответил прохожий. – А вон в шлюпке и капитан ее, Арбластер его зовут.

Лоулэсс узнал все, что ему было нужно. Поблагодарив прохожего, он поспешил к маленькой бухточке, в которую направлялась шлюпка. Там он занял позицию на песчаном берегу и, как только шлюпка приблизилась настолько, что до нее можно было докричаться, пошел в атаку.

– Эгей! – радостно крикнул он. – Да это никак сам старина Арбластер! Вот так встреча, клянусь распятием! А это «Добрая Надежда»! Конечно, я бы ее из тысячи узнал. Какие борта! Какая посадка! Но добро пожаловать на наши берега, приятель. Хочешь выпить? Я угощаю. Я ведь теперь богач – получил все-таки свое наследство. Ты должен помнить, я рассказывал. А я теперь сухопутная крыса, не в море хожу, а все больше по тавернам. Уже и вкус соленой воды позабыл. Ну, давай руку, старый ты морской черт. Пойдем, выпьешь со старым корабельным товарищем!

Шкипер Арбластер, немолодой мужчина с вытянутым, задубелым от солнца и ветра лицом и болтающимся на шее на плетеном ремешке ножом, в общем ничем не отличающийся от своих современных собратьев, заметно удивился и посмотрел на Лоулэсса с подозрением. Однако упоминание наследства и запанибратство, которое так умело изобразил Лоулэсс, быстро усмирили его настороженность. Лицо его расслабилось, он протянул руку и крепко взялся за протянутую ладонь бывшего монаха.

– Что-то не припомню я тебя, старина, – сказал он. – Но не беда. Я всегда готов выпить с добрым человеком. Да и Том, я думаю, будет не прочь. Эй, Том, – обратился он к своему матросу. – Это мой старый друг. Правда, имени его я не припомню, но он славный моряк. Пойдем выпьем с ним и с его сухопутным приятелем.

И вся компания под предводительством Лоулэсса направилась в ближайшую пивную, в которой было не так людно, как в других кабаках, потому что открылась она недавно и стояла в стороне, на окраине порта. Это было даже не здание, а скорее закрытый деревянный павильон, чем-то напоминающий деревянные срубы, которые нынче можно встретить в наших лесах. Вся его грубая обстановка состояла из двух-трех шкафов, нескольких простых деревянных скамеек и досок, уложенных на бочки, вместо столов. Посередине горел раздуваемый бесчисленными немилосердными сквозняками костер, который исходил густым дымом.

– Ну вот, – довольно промолвил Лоулэсс. – Все, что нужно старому моряку, – земля под ногами, добрый огонь и полная кружка, да чтоб непогода была за окном, а в крыше ветер гудел! За «Добрую Надежду»! Легкого плавания ей!

– Это точно, – кивнул шкипер Арбластер. – В такую погоду лучше быть на берегу. Что скажешь, Том? Хорошо ты говоришь, приятель! Имени твоего я, хоть убей, вспомнить не могу, но говоришь ты хорошо. Легкого плавания «Доброй Надежде»! Аминь.

– Дикон, друг, – продолжил Лоулэсс, обращаясь к своему командиру. – Ты говорил, у тебя какое-то дело было? Займись, пожалуй, им сам, потому как я хочу посидеть со старыми друзьями. Не беспокойся, когда вернешься, мы никуда не денемся и, я ручаюсь, будем заниматься тем же самым. Мы, старые просоленные морские волки, не такие слабаки, как сухопутные крысы.

– Верно, ступай себе, парень, – поддержал его шкипер. – Мы с твоим добрым другом раньше вечернего звона отсюда не выйдем… Э, да чего там, клянусь Девой Марией, пожалуй, что можно и до утра задержаться! Понимаешь, когда человек надолго уходит в море да берега не видит, соль морская въедается ему под кожу. Из-за этого ему всегда хочется пить. Дай ты ему хоть целый колодец, и то мало будет!

Провожаемый такими напутствиями, Дик встал, попрощался со всеми, снова вышел на улицу и со всех ног помчался в «Козла и волынку». Оттуда он послал гонца к лорду Фоксхэму с сообщением о том, что к вечеру в их распоряжении будет надежный корабль, на котором они собираются подойти к дому на берегу с моря, а потом, собрав нескольких своих разбойников, бывавших раньше в море, вернулся в бухту на песчаную косу.

Шлюпка «Доброй Надежды» лежала на берегу в окружении множества других лодок и суденышек. Узнать ее было несложно: она была среди них самой маленькой и имела самые тонкие борта. Когда Дик и двое его товарищей стащили ее с берега, заняли места и принялись грести, она погрузилась в воду чуть ли не по самые края и при каждом порыве ветра, от каждой набежавшей волны раскачивалась так, будто вот-вот могла затонуть.

«Добрая Надежда», как мы уже говорили, стояла на якоре далеко от берега, где волны были еще сильнее. Рядом с ней, на расстоянии нескольких кабельтовых, не было ни одного судна, и, когда шлюпка подплыла к ней, кстати потемневшее небо и поваливший густой снег скрыли разбойников от посторонних глаз. Они мигом перебрались на борт, оставив шлюпку плясать на волнах. «Добрая Надежда» была захвачена.

Это было добротное крепкое одномачтовое судно, перекрытое палубой на носу и посередине, но открытое на корме. Оснасткой и парусами оно было чем-то средним между фелюгой и люггером. Похоже, что шкипер Арбластер возвращался из удачного плавания, так как трюм его судна был забит бочками с французским вином, а в маленькой каюте, под образом Девы Марии, свидетельствовавшим о набожности капитана, стояли запертые на замки сундуки и комоды, указывавшие на его богатство и осторожность.

Единственная обитательница судна, собака, принялась яростно лаять и кусать незваных гостей за пятки, но вскоре была отправлена пинком ноги в каюту и заперта там вместе со своим справедливым негодованием. Потом зажгли светильник и повесили его на вантах, чтобы судно было видно с берега. После этого они откупорили одну из бочек и выпили по кубку великолепного гасконского вина за удачу вечернего предприятия. А потом, когда один из бандитов начал готовить лук и стрелы, чтобы защитить судно от любого вторжения, его товарищ подтянул шлюпку к борту и спрыгнул в нее.

– Гляди, Джек, в оба, – сказал их юный командир, собираясь последовать за своим подчиненным. – Надеюсь на тебя.

– Пока мы тут болтаемся, – ответил Джек, – я ничего не боюсь. Как только мы высунем нос этой скорлупки из бухты… Чувствуете, как она трясется? Э-э, бедняжка услышала мои слова, и сердечко ее заколотилось в деревянных ребрах. Но глядите, мастер Дик, как портится погода.

Темнота впереди выглядела действительно угрожающе. Из густой черной пелены к берегу одна за другой неслись громадные волны, и каждая из них то медленно вздымала «Добрую Надежду» носом вверх, то обрушивала вниз с головокружительной скоростью. Клочья снега и пена кружили вокруг маленького судна и оседали на его палубе, и ветер зловеще гудел в его снастях.

– В самом деле выглядит устрашающе, – согласился Дик. – Но ничего, это всего лишь шквал, а шквалы не бывают долгими.

Но, несмотря на его слова, было видно, что его и самого пугают гнетущий вид неба и скорбное завывание ветра. Когда Дик спустился за борт «Доброй Надежды» в шлюпку и принялся изо всех сил грести в сторону берега, он набожно осенил себя крестным знамением и попросил Святые Небеса заступиться за тех, кто находился сейчас в открытом море.

На косе уже собрался десяток разбойников, и им было приказано без промедления переправляться на корабль.

Чуть дальше на берегу Дик увидел спешащего к ним лорда Фоксхэма. Лицо его пряталось в тени капюшона, а сверкающие доспехи были скрыты длинным плащом довольно убогого вида.

– Юный Шелтон! – сказал он. – Так вы в самом деле намерились выйти в море?

– Милорд, – ответил Ричард, – они расставили вокруг дома конников, поэтому теперь по суше незаметно к нему невозможно подобраться. После того как сэру Дэниэлу донесли о нашей ночной стычке, нам не остается ничего другого, кроме как положиться на ветер и попытаться подплыть к дому по воде. Выходя в море в такую погоду, мы бросаем вызов силам природы, но для меня важнее всего то, что это – последний способ добиться своего и спасти девушку.

– Что ж, – промолвил лорд Фоксхэм, – продолжайте. Я на всякий случай последую за вами, хотя, по правде сказать, с бóльшей охотой я лег бы сейчас в теплую постель.

– Идемте, – сказал Дик. – Я представлю вас нашему кормчему.

И он направился в сторону кабачка, рядом с которым назначил встречу своим людям. Кто-то из них дожидался у двери снаружи, некоторые не побоялись и зашли. Увидев там своего товарища, они выбрали места поближе к Лоулэссу и морякам. Эти двое, судя по их затуманенным глазам и неверным движениям, уже давно перешли границы сдержанности. Когда Ричард, а вслед за ним и лорд Фоксхэм переступили порог пивной, все трое тянули старую заунывную морскую песню и ветер вторил им скорбным воем.

Юный предводитель быстро осмотрел помещение. В огонь только что подбросили дров, и теперь из него валили клубы дыма, из-за чего дальних углов почти не было видно. Впрочем, и так не оставалось сомнения, что разбойников здесь намного больше, чем случайных посетителей. Удостоверившись, что его планам ничего не угрожает, Дик занял свое прежнее место на скамье.

– Эй! – воскликнул шкипер заплетающимся языком. – Ты кто такой?

– Я хочу поговорить с вами, мастер Арбластер, – ответил Дик. – Давайте выйдем на пару слов на улицу. И вот о чем мы будем говорить. – И при свете костра в его руке сверкнул золотой нобль[17].

Глаза моряка загорелись, хотя нашего героя он так и не вспомнил.

– Ну, парень, раз так, тогда я весь твой, – сказал он и повернулся к собутыльникам. – Вы посидите пока да выпейте еще, а я скоро вернусь.

И, взяв Дика за руку, он неровной походкой направился к двери кабачка.

Едва он вышел за порог, десять сильных рук схватили и скрутили его. Через две минуты его, связанного по рукам и ногам, с кляпом во рту, бесцеремонно забросили в ближайший открытый сарай. Затем та же участь постигла и его товарища Тома, и парочке предоставили возможность до утра обдумывать свое положение.

А потом, поскольку теперь можно было не таиться, последователи лорда Фоксхэма по заранее условленному сигналу собрались вместе и, без зазрения совести захватив столько лодок, сколько им было нужно, целой флотилией поплыли в сторону огонька, горящего на корабле. Задолго до того, как последний из них перебрался на палубу «Доброй Надежды», с берега донеслись гневные крики, свидетельствовавшие о том, что, по крайней мере, часть моряков обнаружила исчезновение своих шлюпок.

Но было слишком поздно. Ни вернуть похищенное, ни расквитаться с похитителями они уже не могли.

Из сорока воинов, собравшихся на захваченном корабле, восемь что-то смыслили в морском деле и могли управлять судном. С их помощью поставили парус. Подняли якорь. Лоулэсс, с трудом держась на ногах и все еще распевая какую-то морскую песню, взялся за длинный румпель, и «Добрая Надежда» поплыла в открытое море, в ночную темноту навстречу волнам. Дик встал у штормовых снастей. Весь мир вокруг как будто бы утратил свет и сделался черным. Кроме фонаря на самой «Доброй Надежде» да нескольких огоньков в Шорби, которые уже начинали скрываться из виду на подветренной стороне, лишь изредка, когда «Добрая Надежда» проваливалась между волнами, рядом с ней взлетали в воздух огромные клочья белой пены и так же быстро обрушивались вниз, чтобы навсегда исчезнуть.

Многие из пиратов лежали на корме, вцепившись в первое, что попало под руки, и молились вслух. Еще больше страдали от морской болезни. Эти спустились вниз и разлеглись там среди груза. Ярость волн да неумолкающие пьяные песнопения Лоулэсса могли даже самое бесстрашное сердце заставить усомниться в благополучном исходе этого плавания.

Но Лоулэсс, будто руководствуясь каким-то внутренним чутьем, уверенной рукой провел судно вдоль песчаной отмели и причалил к грубому каменному молу, где «Добрую Надежду» наскоро привязали, и она, ударяясь бортами о причал, закачалась на волнах.

Глава пятая

«Добрая Надежда» (продолжение)

Мол находился недалеко от дома, в котором томилась в заточении Джоанна. Теперь оставалось только высадить людей на берег, окружить дом, взломать дверь и забрать с собой пленницу. «Добрая Надежда» им была уже не нужна. Она доставила их в тыл врага, а отступление, независимо от того, добьются ли они успеха или нет, будет направлено, как они надеялись, в сторону леса и владений лорда Фоксхэма.

Однако высадка на берег оказалась не таким уже простым делом. Многих тошнило, все замерзли, на палубе царил беспорядок, да и то, что вместе собралась такая разнородная компания, отнюдь не способствовало дисциплине. Качка и ночная темень лишили их присутствия духа. Все разом ринулись на мол, и лорду пришлось удерживать своих людей обнаженным мечом. Побороть недовольство без крика не удалось, а крик сейчас был очень некстати.

Когда было установлено некоторое подобие порядка, Дик с несколькими избранными людьми выдвинулся вперед. Темнота, скрывавшая берег, была до того густой, что казалась похожей на твердое тело; завывания и свист штормового ветра скрыли более тихие звуки.

Они еще не дошли до конца мола, когда ветер на какое-то мгновение стих и в этом неожиданном затишье стали слышны глухой топот лошадей на берегу и бряцание оружия. Жестом приказав своим людям остановиться, он сам сделал несколько шагов вперед и вышел на песчаную дюну. Только оттуда ему удалось различить силуэты движущихся людей и лошадей. Это открытие его сильно огорчило. Если противник был действительно начеку; если они окружили конец мола, ему и лорду Фоксхэму защищаться будет очень трудно: позади было море, а их воинство столпилось в темноте на узком молу. Он свистнул особым, заранее условленным сигналом.

Однако свист его повлек за собой действия гораздо более активные, чем он рассчитывал. В тот же миг из ночной черноты на мол обрушился ливень стрел. Люди стояли на нем так густо, что многие из стрел попали в цель, послышались крики страха и боли. Первым же залпом был ранен лорд Фоксхэм. Хоксли тут же приказал нести его обратно на борт, из-за чего от его людей, оставшихся без командира, во время последовавшей короткой перестрелки пользы почти не было. Это, возможно, стало главной причиной катастрофы, которая не замедлила разразиться.

На берегу примерно минуту Дик с несколькими своими людьми держал оборону. Несколько человек с обеих сторон были ранены, сталь ударялась о сталь. Поначалу перевеса не было ни у кого, но потом в какое-то мгновение ока счастье отвернулось от обороняющихся. Кто-то крикнул, что все пропало, и защитники мола как будто только того и ждали. Крик подхватили. «На корабль, ребята! Все, кому жизнь дорога!» – крикнул другой голос. Третий же, как настоящий трус, завопил то, с чего начинается любое бегство: «Измена!» И в тот же миг все защитники мола развернулись неприкрытыми спинами к нападавшим и с воплями бросились к кораблю.

Кто-то из трусов уже отталкивал корму корабля, кто-то еще удерживал нос. Беглецы запрыгивали с криками на палубу, одни срывались и падали за борт, исчезая в море, кого-то зарубили на молу преследователи. Многие были ранены на борту, где царили полная сумятица и ужас. Один человек падал на другого, третий – на обоих. То ли случайно, то ли в результате чьих-то целенаправленных действий нос «Доброй Надежды» отделился от каменного причала, и вездесущий Лоулэсс, которому удалось, пуская в ход то свою силу, то холодную сталь, пробиться через толчею к рулю, отвел корабль от причала. «Добрая Надежда» снова отплыла в бурное море; по бортам ее стекала кровь, палуба была завалена убитыми и ранеными.

Тут Лоулэсс вложил в ножны кинжал и произнес, обращаясь к тем, кто находился к нему ближе всех.

– На многих я оставил свою печать, – сказал он. – Жалкие, брехливые псы.

В общей сутолоке никто из бегущих не обращал внимания на то, как грубо и даже жестоко прокладывал себе дорогу Лоулэсс, но теперь либо в головах у них начало проясняться, либо слова рулевого услышал кто-то еще.

После паники порядок медленно восстанавливается, и порой люди, только что запятнавшие себя трусостью, впадают в противоположную крайность неповиновения. Так произошло и на этот раз. Воины, которые только что, бросая оружие, в безотчетном страхе бежали сломя голову на «Добрую Надежду», начали вслух бранить своих командиров и требовать, чтобы кого-нибудь наказали за случившееся.

Гнев толпы обернулся на Лоулэсса.

Чтобы отойти от берега, старый разбойник развернул корабль в сторону открытого моря.

– Глядите! – завопил один из недовольных. – Он ведет нас в море!

– Верно! – выкрикнул кто-то еще. – Как есть измена!

И тут все в один голос закричали о том, что их предали, и с угрозами и проклятиями стали требовать причалить и высадить их тотчас на берег. Лоулэсс заскрежетал зубами, но молча продолжал держать курс, ведя «Добрую Надежду» через огромные волны. На их пустые страхи и позорные угрозы он, побуждаемый чувством собственного достоинства и еще не выветрившимся хмелем, отвечал презрительным молчанием. Бунтовщики, собравшись у мачты на недолгий совет, точно петухи на скотном дворе, для храбрости раззадоривали друг друга. Было видно, что еще немного, и их уже ничто не сдержит, они будут готовы к любому своеволию. Дик ринулся было к трапу, чтобы призвать их к порядку, но тут один из разбойников, бывший матрос, опередил его.

– Эй, ребята, тупые ваши головы! – заорал он. – А ну, за работу, живо, разрази вас гром! Вам что, жить надоело? Старина Лоулэсс…

Кто-то из бунтовщиков ударом кулака заставил его замолчать, и в следующий миг, со скоростью огня, охватывающего сухое сено, трусливые товарищи повалили его на палубу, прошлись по нему ногами и стали бить кинжалами. Тут Лоулэсса прорвало.

– Так ведите корабль сами! – прогремел он, выругался и отпустил кормило, не задумываясь о том, что станет с «Доброй Надеждой» без управления.

Судно в это время дрожало на вершине нарастающей волны. В следующее мгновение оно с головокружительной скоростью скользнуло вниз и врезалось в очередную жидкую гору. Зеленая вода окатила корабль с носа до кормы. Волна, пронесшаяся по палубе, доходила до колена, брызги взлетели выше мачты. «Добрая Надежда» вынырнула с другой стороны вала и замерла на миг, дрожа всем корпусом, словно смертельно раненное животное.

Шесть или семь мятежников смыло за борт, остальные, когда пришли в себя и обрели способность говорить, взывая к святым, стали умолять Лоулэсса снова встать к рулю.

Но Лоулэсса не нужно было упрашивать. Ужасные последствия его необдуманного поступка окончательно отрезвили его. Ему, как никому другому на корабле, было понятно, что они едва не погибли. Он почувствовал, как судно осело, и по тому, насколько медленнее оно стало повиноваться рулю, бывший монах понял, что опасность еще далеко не миновала.

Когда волна прошла по судну, Дик был сбит с ног и едва не захлебнулся. Он встал и по колено в воде подошел к старому рулевому.

– Лоулэсс, – сказал он, – сейчас наша жизнь в твоих руках. Ты бесстрашный, упорный человек, и лишь ты один можешь справиться с управлением. Я поставлю трех проверенных человек тебе в охрану.

– Не стоит, мастер. Не стоит, – ответил кормчий, всматриваясь в темноту. – Мы с каждым мгновением уходим все дальше и дальше от этих песчаных берегов, и море становится все беспокойнее. Эти трусы и плаксы скоро все слягут. Клянусь святыми угодниками, это какая-то загадка, но плохие люди почему-то не бывают хорошими моряками. С такой болтанкой справится только честный и храбрый человек.

– Нет, Лоулэсс, – рассмеялся Дик, – это все матросские сказки. Сам подумай, в этих словах смысла ни на грош. Скажи мне лучше, как наши дела. Мы идем нужным курсом?

– Мастер Шелтон, – ответил Лоулэсс. – Я бывал и монахом, хвала Господу, и лучником, и вором, и моряком. И закончить свои дни мне больше всего хотелось бы, да вы и сами это понимаете, в монашеской рясе, а не в просмоленной матросской куртке. На то у меня есть две прекрасные причины: во-первых, в море смерть может забрать человека неожиданно, а во-вторых, я жутко боюсь умереть в этом соленом зеленом содоме у себя под ногами. – Лоулэсс для убедительности топнул ногой. – Если сегодня, – продолжил он, – я не умру смертью моряка, поставлю длинную свечку Пречистой Деве.

– Неужели наши дела так плохи? – спросил Дик.

– Да, – ответил старый разбойник. – Разве вы сами не чувствуете, как она потяжелела и насколько медленнее стала подниматься на волны? Не слышите, как у нее в трюме переливается вода? Море уже сейчас через борта захлестывает. Потяжелей она еще хоть на малость, мы камнем на дно пойдем или нас выбросит на берег и разобьет в щепки.

– И ты говоришь об этом так спокойно! – воскликнул Дик. – Тебя это не пугает?

– Мастер, – ответил Лоулэсс. – Если кому и приходилось выходить в море с командой, достойной смерти, так это я. Я сам – священник-отступник, вор и все остальное. Вы, может, и удивитесь, но я не теряю надежды. Если уж мне суждено сегодня кончить свои дни, мастер Шелтон, я пойду ко дну с ясным взором и руля не выпущу.

Дик ничего не ответил, но его удивила решительность, которую он услышал в голосе старого бродяги. Опасаясь новой вспышки непокорности, он поспешил на поиски трех надежных человек. Большая часть воинов ушла с палубы, которую постоянно поливало брызгами и где они были открыты пронзительному зимнему ветру. Они спустились в освещенный двумя раскачивающимися светильниками трюм с винными бочками.

Здесь мятеж быстро перерос в попойку. Бунтовщики угощали друг друга гасконским вином Арбластера, но, поскольку «Добрая Надежда» продолжала продираться через волны, то взлетая носом и кормой высоко в воздух, то низвергаясь глубоко в белую пену, количество весельчаков сокращалось с каждой минутой, с каждым креном. Кто-то взялся залечивать раны, кто-то (таких было еще больше) просто лежал, страдая от морской болезни, и стонал.

Гриншив, Каккоу и еще один молодой парень из отряда лорда Фоксхэма, которого Дик еще раньше приметил за его храбрость и сообразительность, все еще были способны понимать и исполнять приказания. Их Дик и назначил охранниками рулевого. Потом, взглянув последний раз на черное небо и море, он развернулся и направился в каюту, куда слуги отнесли раненого лорда Фоксхэма.

Глава шестая

«Добрая Надежда» (окончание)

Стоны раненого барона сливались с воем корабельного пса. Несчастное животное, то ли от тоски по друзьям, то ли действительно почуяв опасность в том, как море играло маленьким судном, выло так громко, что заглушало гул волн и ветра. И человек более суеверный мог бы услышать в этих звуках скорбный плач по «Доброй Надежде».

Лорд Фоксхэм лежал на койке, укрытый меховым плащом. В изголовье под образом Богоматери тускло горела лампадка. В ее свете Дик рассмотрел бледное лицо и ввалившиеся глаза рыцаря.

– Я серьезно ранен, – сказал он. – Подойдите ближе, юный Шелтон. Хочу, чтобы рядом со мной был хотя бы один человек благородного происхождения, ибо мне грустно осознавать, что смертельные раны я получил в какой-то пустяковой заварухе. Прожив всю жизнь в богатстве и знатном окружении, я умираю здесь, в открытом море, на грязном холодном суденышке, набитом ворами и крестьянами.

– Нет, милорд, – ответил Дик. – Я молюсь всем святым, чтобы они помогли вам оправиться от ран и благополучно сойти на берег.

– Благополучно?! – переспросил его светлость. – Выходит, в этом есть сомнение?

– Судно идет с трудом, – ответил юноша. – Море штормит, и погода неблагоприятная. Наш рулевой считает, что нам повезет, если мы сумеем добраться до берега.

– Ха, – мрачно усмехнулся барон. – Вот, значит, с какими муками душе моей суждено расстаться с телом. Сэр, мой вам совет: лучше прожить тяжелую жизнь и легко и спокойно уйти из этого мира, чем всю жизнь прожить припеваючи да под звуки барабана и флейты, но в последний свой час испытывать адские муки! Но хватит об этом. Мне еще нужно совершить одно важное дело. Есть ли на судне священник?

– Нет.

– Значит, займемся моими мирскими делами, – решил лорд Фоксхэм. – Я при жизни знал вас благородным человеком и воином, и я прошу вас остаться мне добрым другом после моей смерти. Я ухожу в недобрый час для себя, для Англии и для всех, кто полагается на меня. Моих людей ведет Хэмли… Тот самый, ваш соперник. Встретиться они должны в Холивуде в большом зале. Вот это кольцо с печатью с моего пальца докажет, что вы выполняете мои указания. Кроме того, я напишу пару слов Хэмли и попрошу его уступить вам девушку. Выполнит ли он мою просьбу? Не знаю.

– Но милорд, что за указания вы хотите дать мне? – спросил Дик.

– Указания, – промолвил барон. – Указания, – повторил он и посмотрел на Дика с сомнением. – Вы стоите за Ланкастеров или за Йорков? – наконец спросил он.

– Мне стыдно признаться, – ответил Дик, – но я не знаю, что ответить. Пожалуй, раз я служу Эллису Дакуорту, выходит, что я за дом Йорков. Если так, стало быть, я стою за Йорков.

– Это хорошо, – ответил рыцарь. – Это очень хорошо! Потому что, если бы вы сказали, что являетесь сторонником Ланкастеров, я бы не знал, как мне поступить. Но раз уж вы за Йорков, слушайте. Я прибыл в эти края для того, чтобы наблюдать за лордами, засевшими в Шорби, пока мой сиятельный молодой господин, Ричард Глостерский[18], собирает силы для удара, который разгромит их. Я узнал, какая сила сосредоточена в их руках, расположение их войска и заградительных отрядов. Эти сведения я должен был передать моему молодому господину в воскресенье, за час до полудня у креста Святой Девы, что возле леса. На эту встречу мне не попасть, но я прошу вас оказать мне любезность и сделать это вместо меня. Но учтите, ничто – ни радость, ни беды, ни буря, ни рана, ни мор, – ничто не должно помешать вам прибыть в назначенное место и назначенное время, ибо судьба Англии зависит от этой встречи.

– Я готов взять на себя эту обязанность, – твердо произнес Дик. – Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ваше задание было выполнено.

– Хорошо, – сказал раненый. – Мой господин, герцог, даст вам дальнейшие указания, и, если вы выполните их охотно и с усердием, будущее ваше будет обеспечено. Поднесите свет ближе ко мне, чтобы я мог писать.

Он написал одно послание своему «высокочтимому родственнику, сэру Джону Хэмли» и еще одно, которое оставил без указания имени того, кому оно адресовалось.

– Это для герцога, – сказал он. – Пароль: «Англия и Эдуард», отзыв: «Англия и Йорк».

– А как же Джоанна, милорд? – спросил Дик.

– Джоанну вам придется освобождать самому, – ответил барон. – Я в обоих письмах указал, что желаю выдать ее за вас, но освободить ее, храбрый юноша, вам придется самому. Как видите, я пытался это сделать и потерял жизнь. Большего сделать ни один человек не в силах.

Раненый к этому времени уже очень ослабел, и Дик, бережно спрятав важные бумаги у себя на груди, пожелав рыцарю не падать духом, ушел, чтобы дать ему возможность отдохнуть.

Начинался новый день, холодный и серый. Сыпались клочья снега. Невдалеке от «Доброй Надежды» то изломанной линией скал, то ровными песчаными бухтами тянулся берег, а дальше над горизонтом вздымались вершины лесистых холмов Танстолла. Море и ветер уже успокоились, но судно погрузилось в воду чуть ли до линии бортов и с трудом поднималось на волнах.

Лоулэсс по-прежнему крепко держал руль. Почти все, кто плыл на корабле, вышли на палубу. Их пустые лица были обращены к суше.

– Идем к земле? – спросил Дик.

– Да, – ответил Лоулэсс. – Если сначала не пойдем на дно.

И в ту же секунду судно так медленно подняло нос навстречу новой волне, и вода в его трюме заклокотала так громко, что Дик невольно схватил рулевого за руку.

– Дьявол! – воскликнул он, когда нос «Доброй Надежды» вынырнул из пены. – Я уже подумал, что мы тонем. Чуть не умер от страха!

Тем временем Гриншив, Хоксли и самые ответственные из обоих отрядов стали разбирать палубу, чтобы из ее досок построить плот. Дик с жаром взялся помогать им, чтобы не думать о грозящей опасности. И все равно каждая волна, ударявшая несчастное судно, каждый жалобный скрип, который оно издавало, пробираясь через волны, напоминали ему о том, что смерть не отходит от них ни на шаг.

Внезапно, оторвавшись от работы, он увидел, что они подплыли близко к какому-то мысу. Старая скала, о подножие которой тяжело разбивались буруны, почти нависала над палубой, за ней виднелся песчаный холм с домом на самой вершине.

Внутри бухты волны клокотали еще яростнее, они, нисколько не считаясь с усилиями рулевого, подняли «Добрую Надежду» на свои усеянные белыми пятнами пены плечи, в следующий миг с силой обрушили ее на песчаную отмель и, перекатываясь через ее палубу, принялись крутить и швырять ее из стороны в сторону. Затем одна гигантская волна снова подняла ее и отнесла еще дальше от моря. За ней последовала третья, которая, перенеся судно над самыми опасными подводными камнями, выбросила его на берег.

– Ребята! – радостно завопил Лоулэсс. – Святые угодники смилостивились над нами! Начинается отлив, теперь можно сесть и выпить по чарке вина. Не пройдет и полчаса, как вы сможете спуститься на берег, как по мосту.

Была откупорена бочка, и, кое-как укрывшись от снега и брызг, потерпевшие кораблекрушение стали передавать из рук в руки чарку вина, которое согрело их и вернуло присутствие духа.

Дик между тем вернулся к лорду Фоксхэму, который в страхе и неведении лежал в каюте, залитой по колено водой. Лампадка, единственный источник света, во время удара о землю сорвалась со стены и погасла.

– Милорд, – радостно воскликнул юный Шелтон, – вам теперь нечего бояться. Святые благоволят к нам! Нас вынесло на песчаную отмель, и, как только вода спадет, мы сможем сойти на берег.

Прошел почти час, прежде чем отступающее море окончательно оставило в покое судно и позволило людям высадиться на видневшийся сквозь пелену снега берег.

На небольшом холмике, ближе к краю бухты, расположилась какая-то компания, с подозрением наблюдавшая за действиями новоприбывших.

– Могли бы постараться хоть чем-нибудь помочь нам, – заметил Дик.

– Если они не сделают этого, мы сами попросим их о помощи, – сказал Хоксли. – Чем раньше мы сможем согреться и найти сухую постель, тем лучше будет для моего бедного хозяина.

Однако им не удалось даже близко подойти к незнакомцам, поскольку, как только они двинулись в сторону холма, люди, собравшиеся там, как по команде вскочили на ноги и с удивительной меткостью обрушили на потерпевших кораблекрушение ливень стрел.

– Назад, назад! – закричал его светлость. – Во имя Всевышнего, только не отвечайте им!

– Мы и не собираемся драться, – воскликнул Гриншив, выдергивая стрелу из кожаной куртки. – Да и куда нам: промокшие до костей, уставшие, как собаки, и замерзшие до полусмерти. Но, во имя старой Англии, скажите, почему они так яростно обстреливают своих несчастных земляков, которым и так пришлось несладко?

– Они приняли нас за французских пиратов, – ответил лорд Фоксхэм. – В эти трудные, позорные дни мы не можем защитить даже наши собственные английские берега. А наши старые враги, которых мы когда-то одолевали и на море, и на суше, теперь процветают, вторгаются на наши земли, безнаказанно грабят, убивают наших людей и сжигают наши дома. Это позор для нашей несчастной державы!

Люди на холме внимательно наблюдали за ними, пока они уходили с берега между песчаными разрозненными холмами. Примерно милю они даже преследовали их, готовые обрушить на лишенных сил и присутствия духа пришельцев новый залп. Лишь после того, как им попалась на пути дорога и Дик принялся выстраивать своих людей в боевом порядке, эти ревностные защитники границ молча скрылись в пелене снега. Они сделали то, что считали необходимым: защитили свои дома и фермы, свои семьи и свой скот, и ни одному из них не было дела до того, что французы предадут огню и зальют кровью все Английское королевство.

Книга IV

Маскарад

Глава первая

Землянка

Место, на котором Дик вышел на дорогу, находилось недалеко от Холивуда – не больше девяти-десяти миль от Шорби-на-Тилле. Здесь, убедившись, что их уже не преследуют, два отряда разделились. Люди лорда Фоксхэма понесли своего раненого хозяина в сторону большого аббатства, за стенами которого его ждали уют и безопасность. После того как последнего из них скрыла густая снежная гардина, Дик остался с десятком бродяг, последними остатками его отряда добровольцев.

Кто-то из них был ранен, все поголовно были недовольны неудачным и затянувшимся странствием. И хоть сейчас эти люди, слишком измотанные, замерзшие и измученные голодом, не решались на что-то большее, они ворчали и бросали яростные взгляды на своих командиров. Дик роздал им все деньги, какие у него были, не оставив себе ни гроша, и поблагодарил их за проявленную храбрость, хотя на самом деле ему больше хотелось наказать их за трусость. Задобрив их хоть таким образом, он отпустил их, предоставив самим решать, куда держать путь, в Шорби или в «Козла и волынку».

Сам же Дик, памятуя о том, что он видел на борту «Доброй Надежды», решил идти с Лоулэссом. Снег продолжал валить безостановочно с прежней силой, как будто на землю опустилось какое-то сплошное снежное облако. Ветер постепенно стих. И казалось, что накрывшее весь мир белоснежное одеяло поглотило все звуки. В этих холмах можно было запросто заблудиться и замерзнуть насмерть, и Лоулэсс, вытянув шею, как идущая по следу охотничья собака, осматривал каждое попавшееся им на пути дерево и прокладывал путь так внимательно, будто вел корабль меж бушующих волн.

Углубившись в лес примерно на милю, они вышли к месту, где под сенью огромных вековых дубов пересекалось несколько дорог. Даже сквозь пелену снегопада это место невозможно было не узнать, и Лоулэсс был явно рад, что нашел его.

– Мастер Ричард, – весело воскликнул он, – если гордость не помешает вам воспользоваться гостеприимством человека, который не джентльмен и даже не добрый христианин, я могу угостить вас чаркой вина и предложить согреть косточки у славного огонька.

– Веди, Уилл, – ответил Дик. – Чарка вина, огонь! Эх, я бы за это сейчас все отдал!

Лоулэсс повернул на одну из дорог под голыми дубовыми ветками и уверенно зашагал вперед. Вскоре они вышли к небольшому провалу в склоне холма, который был на четверть засыпан снегом. Здесь старый бродяга, раздвинув кусты, скрылся под землей.

Прямо над входом в него, выпирая из земли корнями, нависал большой бук. Когда-то могучая буря вывернула из земли дерево так, что корни его поднялись, потянув за собой огромный кусок земли. Под ним и вырыл Лоулэсс свое лесное убежище. Корни заменили ему стропила, из дерна он соорудил крышу, а стенами и полом служила здесь матушка-земля. Хоть это было и неказистое обиталище, наличие почерневшего от огня очага в одном углу и большого дубового, окованного железом сундука в другом указывало на то, что это не берлога какого-то лесного зверя, а землянка, приготовленная для человека.

Несмотря на то что ветер заметал снег в эту земляную пещерку и рассеивал его по песчаному полу, здесь было гораздо теплее, чем снаружи, и, когда Лоулэсс высек из огнива искру и сухие сучья дрока запылали и стали потрескивать, землянка приобрела уютный и даже какой-то домашний вид.

Со вздохом полного удовлетворения Лоулэсс протянул к огню руки и втянул носом дым.

– Вот она, – сказал он, – кроличья нора старика Лоулэсса. Молю Небеса, чтобы ни одна охотничья собака сюда не попала. Поносило меня по свету с тех пор, как первый раз я удрал из аббатства, прихватив золотую цепь ризничего и Писание, которое потом продал за четыре марки. Я повидал Англию и Францию, побывал в Бургундии и Испании, ходил с пилигримами спасать свою несчастную душу, бывал в море, где человеку быть не положено. Но здесь мне лучше всего, мастер Шелтон. Вот моя родная земля, вот эта берлога. Хоть в дождь, хоть в ветер… Будь то апрель, когда птички поют и вокруг цветы распускаются, или зимой, когда я сижу один на один с огнем, своим приятелем закадычным, а в лесу чирикает красногрудая малиновка, – здесь моя церковь и мой рынок, моя жена и мое дитя. Это то место, куда я возвращаюсь, и здесь, будь на то воля Божья, я хочу умереть.

– Уютный здесь уголок, спорить не стану, – согласился Дик. – Тут тепло, и со стороны его сразу не заметишь.

– Он и должен быть незаметным, – сказал Лоулэсс, – потому что, если они найдут его, мастер Шелтон, это разобьет мое сердце. Но погодите, это еще не все, – он запустил пальцы в песок на полу. – Здесь у меня винный погребок. Сейчас я угощу вас превосходным крепким элем.

И действительно, немного порывшись в земле, он выкопал большую кожаную бутыль вместимостью в галлон, почти на три четверти заполненную душистым крепким элем. После того как они выпили за здоровье друг друга, в костер были подброшены сучья и пламя заиграло с новой силой, путешественники растянулись на полу и, исходя паром, стали блаженно греться.

– Мастер Шелтон, – обратился к нему бродяга. – Вы в последнее время дважды пытались вызволить девушку и оба раза неудачно, я правильно понимаю?

– Да! – кивнул Дик.

– Так вот, – продолжил Лоулэсс. – Послушайте старого дурака, который побывал всюду и повидал всякого. Вы слишком много помогаете другим, мастер Дик. Вот вы служите Эллису, но он все больше думает о том, как бы побыстрее отправить на тот свет сэра Дэниэла. Вы встречаете лорда Фоксхэма, да спасут его святые угодники… Ну у этого хотя бы добрые намерения. Но займитесь когда-нибудь и своими делами, добрый Дик. Идите прямиком к ней. Добивайтесь ее, чтобы она вас не забыла. Будьте готовы, а потом, когда подвернется случай, в седло ее – и только вас и видели.

– Но сэр Дэниэл наверняка теперь забрал ее в свой дом, – с сомнением в голосе произнес Дик.

– Значит, туда направимся и мы.

Дик удивленно уставился на товарища.

– Нет, я не шучу, – промолвил тот. – Не верите? Тогда взгляните сюда.

И бродяга, сняв с шеи ключ, отпер дубовый сундук. Порывшись в его содержимом, он достал сначала монашескую рясу, моток веревки, потом большие деревянные четки, настолько тяжелые, что их можно было использовать как оружие.

– Это вам, – сказал он. – Переодевайтесь!

После того как Дик обрядился в церковное одеяния, Лоулэсс достал какие-то краски и карандаш и принялся умело гримировать его лицо. Брови он сделал гуще и длиннее, с усами, которые только начинали пробиваться, поступил так же, а пририсовав к глазам несколько линий, изменил лицо, слегка увеличив возраст молодого монаха.

– Ну вот, – произнес он, удовлетворенно рассматривая свою работу. – Сейчас я сотворю с собой то же самое, и из нас выйдет превосходная парочка монахов. После этого мы можем смело отправляться к сэру Дэниэлу и во имя любви к матери-церкви пользоваться его гостеприимством.

– Как же мне отблагодарить тебя, славный Лоулэсс? – воскликнул юноша.

– Ну-ну, будет, брат мой, – ответил бродяга. – Мне просто по душе заниматься этим. Вы не обо мне думайте, я, клянусь Небом, и сам о себе могу подумать. Ну а если это не получается, у меня длинный язык и голос, точно колокол монастырский. Когда мне что-нибудь нужно, я прошу, а когда просьба не помогает – беру сам.

Старый бродяга скорчил смешную рожицу, и, хоть Дику была неприятна подобная фамильярность со стороны столь неоднозначной личности, он не смог сдержать улыбку.

Потом Лоулэсс снова углубился в сундук и вскоре привел и себя в соответствующий вид. Однако Дик изрядно удивился, когда увидел, что он прячет под рясу несколько черных стрел.

– Зачем это тебе? – поинтересовался юноша. – Для чего стрелы, если нет лука?

– Будет разбито много голов и поломано немало спин, – беспечным тоном ответил Лоулэсс, – прежде чем нам удастся выбраться оттуда, куда мы идем. Если кто-то из нас падет, я хочу, чтобы наше братство поддержало свою честь. Черная стрела, мастер Дик, – это печать нашего аббатства. Она показывает, кто предъявляет счет.

– Раз уж ты так тщательно к этому готовишься, – сказал Дик, – у меня с собой кое-какие бумаги, пусть лучше они останутся здесь. Если их найдут при мне, это погубит и меня, и тех, кто мне доверился. Где мне их спрятать, Уилл?

– Я сейчас выйду в лес спою песню, – ответил Уилл, – а вы пока закопайте их где хотите и место это разгладьте, чтоб заметно не было.

– Нет! – пылко воскликнул юноша. – Я доверяю тебе, приятель. Если бы я не доверял тебе, это было бы подлостью.

Старый бродяга остановился у выхода из землянки и обернулся к Дику.

– Какой же вы еще ребенок, брат мой, – промолвил он. – Я – добрый старый христианин и не предатель. Когда другу грозит опасность, я, не жалея себя, приду на помощь. Но как же вам не понять, глупое дитя, что я – вор по профессии, по рождению и по жизни самой. Если бы у меня в горле пересохло и бутыль моя была бы пуста, я бы и вас ограбил, милое создание, хотя я люблю вас и уважаю. Неужели и сейчас непонятно?

И он вышел, раздвинув кусты руками.

Оставшись один, Дик подивился переменчивости натуры своего спутника, потом быстро достал, просмотрел и спрятал бумаги. Лишь одну оставил при себе, поскольку друзей его скомпрометировать она не могла, зато при необходимости могла помочь ему разделаться с сэром Дэниэлом. Это было письмо лорду Уэнслидэйлу, написанное рукой самого рыцаря, с которым был послан Трогмортон наутро после поражения при Райзингэме. То самое, которое Дик нашел у мертвого гонца на следующий день.

Потом, затоптав огонь, Дик вышел из землянки и подошел к товарищу, который дожидался его под голыми дубами. Его плечи и голову уже порядком припорошил снег. Посмотрев друг на друга, они рассмеялись – таким искусным и необычным был грим.

– Все-таки было бы лучше, – пробурчал, отсмеявшись, бродяга, – если бы сейчас было лето и светлый день, чтобы я мог свое отражение в пруду увидеть. У сэра Дэниэла меня многие знают, и, если нас вдруг раскусят, для вас, братец, у них найдутся слова, а мне – болтаться на веревке, не успею я и «Отче наш» прочитать.

И с этими словами они пошли по дороге в Шорби, которая на этом отрезке тянулась вдоль лесных опушек, время от времени отклоняясь в сторону и проходя мимо маленьких ферм и бедных домов.

Внезапно Лоулэсс остановился рядом с одним из них.

– Брат Мартин, – произнес он каким-то неузнаваемым голосом с интонацией, полностью соответствующей его монашескому облачению, – давай зайдем и попросим у этих несчастных грешников подаяние. Pax vobiscum![19] – негромко добавил он, а потом сказал своим обычным голосом: – Этого я и боялся: отвык я жалостливо блеять по-монашьи. Добрый мастер Шелтон, вы должны позволить мне потренироваться на этих крестьянах, прежде чем я, рискуя своей жирной шеей, сунусь к сэру Дэниэлу. Но смотрите, как выгодно быть мастером на все руки! Если б я не был моряком, вы бы вместе с «Доброй Надеждой» пошли на дно. Если б я не был вором, я бы не смог вам такую красоту на лице нарисовать. Ну а если бы я не был монахом, если бы мне в свое время не доводилось петь в хоре да объедаться за братским столом, я бы не смог носить эту маскировку и первая же собака разнюхала бы в нас обманщиков.

Говорил он это, уже когда подошел к фермерскому дому. Поднявшись на носки, он заглянул в окно.

– Нам везет! – воскликнул он. – Здесь мы испытаем наш маскарад, а заодно и пошутим над братом Кэппером.

Он открыл дверь и вошел в дом.

За деревянным столом сидели трое бродяг из их же братства и с жадностью ели. Их ножи были воткнуты в стол перед ними, а настороженные мрачные взгляды исподлобья, которые они бросали на остальных, кто был в помещении, говорили о том, что находятся они здесь скорее на положении захватчиков, чем друзей. Появление двух монахов, которые со смиренным выражением вошли на фермерскую кухню, явно не вызвало у них радости, скорее даже наоборот, и один из них, а именно сам Джон Кэппер, который, похоже, был у них за главного, тут же велел им убираться.

– Попрошайки нам здесь не нужны! – воскликнул он.

Но один из его товарищей, хоть он тоже не узнал Дика и Лоулэсса, был настроен более дружелюбно.

– Не говори так, – вскликнул он. – Сейчас сила на нашей стороне и мы сами берем то, что хотим, а они слабы и просят, но в судный день они будут выше, а мы ниже. Не обращайте на него внимания, отец мой. Проходите, садитесь, выпейте из моей чарки и благословите меня.

– Вы – легкомысленные нечестивцы! – загремел монах. – Души ваши полны плотских желаний. Святые не позволят мне пить с такими людьми! Но из сострадания, которое я питаю ко всем грешникам, я оставлю вам благословенную реликвию, которую во имя спасения душ своих вам надлежит беречь и целовать каждый день.

Разговаривал Лоулэсс голосом сурового проповедника, но после этих слов он достал из-под рясы черную стрелу, бросил ее на стол перед оторопевшими разбойниками, в тот же миг развернулся, вышел из дома и, подхватив под руку Дика, скрылся за пеленой падающего снега, прежде чем те успели опомниться или пошевелить пальцем.

– Итак, мастер Шелтон, – сказал он, – маскарад прошел проверку. Теперь мне ничего не страшно. Я готов следовать за вами хоть на край белого света.

– Хорошо! – ответил Ричард. – Мне уже не терпится заняться делом. В Шорби!

Глава вторая

В доме врага моего

В Шорби сэр Дэниэл жил в высоком, просторном оштукатуренном доме с резными наличниками и покатой соломенной крышей. За ним простирался сад с множеством фруктовых деревьев, аллей и беседок, оплетенных густой зеленью, и тянулся он до колокольни монастырской церкви.

При надобности дом этот мог вместить свиту и более важного лица, чем сэр Дэниэл, но и при нем в доме царила суета. Во дворе громыхало оружие и лошадиные подковы; кухни гудели, как ульи; из зала неслось пение менестрелей, слышались звуки музыки и восклицания акробатов. Сэр Дэниэл своей расточительностью, веселостью и любезностью соперничал с лордом Шорби и превосходил лорда Райзингэма.

Здесь были рады всем гостям. Менестрели, акробаты, игроки в шахматы, продавцы священных реликвий, целебных снадобий, ароматных жидкостей и талисманов, бродячие проповедники, монахи и пилигримы – все находили здесь приют. Они ели за одними столами со слугами и спали на просторных чердаках или на голом полу в обеденном зале.

На следующий после крушения «Доброй Надежды» день кладовые, кухни, конюшни, крытые сараи, размещавшиеся по обеим сторонам двора, были переполнены расслабленными людьми. Часть их принадлежала дому сэра Дэниэла и носила ливреи его цветов, красного и синего, остальные были проходимцами всех мастей, которых привела в этот город алчность и которых рыцарь принимал у себя частично по политическим соображениям, частично потому, что так в те времена было принято.

Снег, безостановочно сыпавшийся с неба, крепкий мороз и приближение вечера загнали их всех под крышу.

Вино, эль и деньги – всего здесь было в избытке. Многие, устроившись на сене в амбаре, играли в карты или другие азартные игры, немало было и таких, кто еще не протрезвел после полуденного приема пищи. Человеку современному все это могло бы напомнить разграбление города, но, на взгляд современников, это обиталище ничем не отличалось от других богатых и благородных домов в праздничные дни.

Двое монахов – один молодой, другой старый – прибыли поздно и теперь грелись у огня в углу сарая. Окружала их самая разношерстная компания: жонглеры, шуты и солдаты. С последними старший из этой пары вскоре и завел оживленный разговор. Шутки его вызывали столь громогласные взрывы хохота, было в его речах так много простонародной мудрости и остроумия, что очень скоро их окружила толпа.

Младший из монахов, в котором читатель уже узнал Дика Шелтона, напротив, держался замкнуто и постепенно переместился в сторону. Он внимательно ко всему прислушивался, но сам рта почти не открывал, и по его угрюмому выражению лица можно было судить, что до шуток его спутника ему не было дела.

Наконец его взгляд, который не знал покоя и следил за всеми дверьми, упал на небольшую процессию, которая вошла через главные ворота и наискось пересекла весь двор. Первыми шли две дамы, укутанные в густые меха, за ними следовало несколько служанок и четыре рослых воина. В следующий миг они скрылись в доме. Дик, проскользнув сквозь толпу бездельников, сразу устремился за ними.

«Та, которая выше ростом, это леди Брэкли, – подумал он. – Значит, и Джоанна недалеко».

За дверью телохранители остановились, а дамы стали подниматься по лестнице из полированного дуба, сопровождаемые лишь двумя служанками. Дик не отставал. Время было позднее, близился закат, и в доме уже начала сгущаться тьма. На лестничной площадке факелы пылали в железных оправах, в длинных, увешанных гобеленами коридорах у каждой двери горел светильник. И если дверь была открыта, Дик видел стены, оббитые шпалерами, пол, устланный коврами и поблескивающий в свете камина.

Было пройдено два этажа, и на каждой площадке младшая из двух женщин оборачивалась и внимательно всматривалась в монаха. Он же посмотрел на нее лишь однажды, и теперь, опустив взор, скромно, как и подобало человеку его положения, следовал за ними, не догадываясь, что привлек ее внимание. На третьем этаже дамы разошлись: младшая продолжила подъем в одиночестве, а старшая в сопровождении служанок свернула направо.

Дик быстро взбежал на площадку и стал из-за угла наблюдать за тремя женщинами. Не поворачивая головы, они проследовали в глубь коридора.

«Как удачно, – подумал Дик. – Если узнаю, в какой комнате живет миледи Брэкли, я без труда смогу разыскать и госпожу Хэтч».

В этот миг чья-то рука легла ему на плечо. Он, едва сдержав крик, отскочил в сторону и схватил нападавшего. К его удивлению, человеком, которого он так грубо схватил, оказалась невысокая юная леди в меховых одеждах. Та же в свою очередь невыразимо изумилась, испугалась и задрожала всем телом, оказавшись в его руках.

– Сударыня, – смущенно пробормотал он, отпуская ее. – Тысячу раз прошу извинений, но у меня нет глаз на затылке, и, клянусь Небом, я не мог знать, что вы окажетесь девушкой.

Та же продолжала смотреть на него широко раскрытыми глазами, но страх в них сменился удивлением, а за удивлением последовала подозрительность. Дик, от которого не укрылась эта перемена, впервые подумал о том, какая опасность может грозить ему во вражеском доме.

– Прекрасная девушка, – промолвил он, всем видом изображая беззаботность, – позвольте мне поцеловать вашу руку в знак того, что вы простили меня, и я пойду с миром.

– Странный вы монах, молодой сэр, – сказала на это девушка, пристально и уже безо всякого страха всматриваясь в его лицо. – Когда изумление мое немного прошло, я начинаю слышать в каждом вашем слове мирянина. Что вы здесь делаете? Зачем вы переоделись в костюм монаха? Это ведь святотатство! Вы здесь с миром или с войной? И для чего вы, как вор, шпионили за леди Брэкли?

– Сударыня, – молвил в ответ Дик, – во-первых, прошу вас, будьте уверены, что я не вор. И если я пришел сюда с войной – а в этом есть определенная доля правды, – то в намерения мои не входит воевать с прекрасными девицами, а потому я умоляю вас последовать моему примеру и отпустить меня. Поверьте, вам достаточно лишь вскрикнуть, если на то будет ваше желание, вскрикнуть один лишь разочек и рассказать, что вы увидели, и несчастный, который сейчас стоит перед вами, погибнет. Не может быть, чтобы вы оказались столь жестокосердны, – добавил Дик, и, взяв нежно ее ладонь в свои руки, он заглянул ей в лицо с учтивым восхищением.

– Так вы шпион?.. Сторонник Йорков? – спросила девушка.

– Сударыня, – ответил он. – Я действительно сторонник Йорков и в некотором смысле шпион. Но то, что привело меня в этот дом, и то, что наверняка заставит ваше доброе сердце сжалиться надо мной, не имеет никакого отношения ни к Йоркам, ни к Ланкастерам. Я расскажу вам все и доверю вам свою жизнь. Я влюблен, и меня зовут…

Но тут девушка неожиданно накрыла его рот ладонью, быстро посмотрела вверх и вниз, на восток и на запад и, увидев, что горизонт чист, с силой потянула за собой молодого человека вверх по лестнице.

– Молчите! – прошептала она. – И следуйте за мной. Поговорим позже.

Несколько сбитый с толку, Дик позволил увлечь себя наверх, поспешно провести по коридору и неожиданно втолкнуть в комнату, освещенную, как и все остальные, пылающим камином.

– Итак, – промолвила девушка, усаживая его на стул. – Сидите здесь и внимайте моей высочайшей воле. Ваша жизнь и ваша смерть в моих руках, и я воспользуюсь своей властью без колебаний. Смотрите сами: вы жестоко поранили меня. Он, видите ли, не знал, что я девушка! Знай он, что я девушка, он бы, надо полагать, взялся бы за ремень!

С этими словами она выпорхнула из комнаты, предоставив Дику возможность проводить ее изумленным взглядом и задуматься, не спит ли он.

– Взялся бы за ремень! – медленно повторил он. – За ремень… – И воспоминания о том вечере в лесу вмиг заполнили его воображение, и он снова увидел дрожащего Мэтчема и его преисполненный мольбы взгляд.

Но потом ему снова напомнили о том, в каком опасном положении он находится. За стеной он услышал какой-то тихий звук, как будто там кто-то прошелся по комнате. Затем последовал вздох, который прозвучал на удивление близко, и снова раздалось шуршание юбок и звук шагов. Прислушиваясь, он увидел, как по развешанным на стене гобеленам прошла волна, потом скрипнула дверь, раздвинулись портьеры и в комнату со светильником в руке вошла Джоанна Сэдли.

Она была одета в дорогие одежды насыщенных теплых цветов, подходящих для зимы и снега. Волосы ее были собраны наверху и венчали голову, словно корона. И та, которая казалась такой маленькой и нескладной в облике Мэтчема, теперь была высока и стройна, точно молодая ива. Она проплыла по комнате, словно презирала столь низменное занятие, как ходьба.

Не удивившись, не вздрогнув, она подняла светильник и посмотрела на молодого монаха.

– Что вы здесь делаете, добрый брат? – спросила она. – Наверняка вы попали сюда по ошибке. Вы кого-то ищете? – И она поставила лампу на подставку.

– Джоанна, – промолвил он и осекся. – Джоанна, – снова начал он, – ты говорила, что любишь меня, и я, безумец, поверил тебе!

– Дик! – воскликнула она. – Дик!

И тут, к изумлению юноши, эта прекрасная богиня сделала шаг к нему и, крепко обняв, стала покрывать его губы, щеки, подбородок поцелуями.

– О глупый! – пробормотала она, улыбаясь. – Милый Дик, если бы ты видел себя со стороны… Ох! – добавила вдруг она. – Я все испортила, Дик! Я стерла тебе краску… Но ничего, это можно поправить. Но вот чего нельзя поправить – как же я боюсь, что этого нельзя поправить! – моей свадьбы с лордом Шорби.

– Так, значит, все уже решено? – спросил юноша.

– Завтра, в полдень, Дик. В церкви аббатства, – ответила она. – Джона Мэтчема и Джоанну Сэдли ждет печальная участь. Если бы слезами можно было помочь делу, я бы выплакала все глаза. Я молюсь не переставая, но Небеса не слышат моих просьб. И, милый Дик… Добрый Дик, ты не сможешь увести меня из этого дома, поэтому мы должны поцеловать друг друга и сказать «прощай».

– Нет! – твердо молвил юноша. – Это не по мне. Я никогда не скажу этого слова. Это все равно что сдаться! Ведь надежда умирает последней, Джоанна. И я буду надеяться. И, клянусь Небом, добьюсь своего! Вспомни, когда я не знал, что ты это ты, разве я не пошел за тобой? Разве не поднял добрых людей? Разве не рисковал своей жизнью? А теперь, когда я вижу, какая ты на самом деле – самая красивая, самая прекрасная девушка во всей Англии, – ты думаешь, я оставлю тебя? Если бы между нами лежало синее море, я бы, не раздумывая, бросился в него! Если бы на дороге к тебе мне встретилась стая львов, я бы разогнал их, как мышей.

– Ах, Джек, – насмешливо сказала она, – не слишком ли много шума из-за голубого платья?

– Нет, Джоанна! – горячо возразил Дик. – Дело не только в платье. Тогда ты была переодета. А теперь на мне маска. Скажи честно, я смешно выгляжу в этом костюме? Не правда ли, дурацкий наряд?

– Да, Дик, выглядишь ты и впрямь смешно, – ответила она с улыбкой.

– Так вот, несчастный Мэтчем! – воскликнул он торжествующе. – Так же смешно и ты выглядел в лесу. По правде сказать, на тебя без смеха вообще смотреть нельзя было. Не то что сейчас!

Так они продолжали ворковать, взявшись за руки, глядя друг другу в глаза и не замечая времени. И так они могли проговорить всю ночь. Но вдруг со стороны раздался шум, и, повернувшись, они увидели невысокую девушку, которая держала палец у губ.

– Святые угодники! – воскликнула она. – Что вы так расшумелись? Вы можете говорить тише? И, Джоанна, прекрасная дева лесная, что ты дашь своей подруге за то, что она привела твоего милого?

Вместо ответа Джоанна подбежала к ней и от всей души крепко обняла.

– А вы, сэр? – добавила девушка. – Как вы отблагодарите меня?

– Сударыня, – ответил Дик. – Я не решаюсь просить вас позволить мне отплатить вам той же монетой.

– Отчего же? – улыбнулась девушка. – Я вам разрешаю.

Но Дик, краснея, как пион, лишь поцеловал ей руку.

– Вас чем-то смущает мое лицо? – спросила она, приседая до самого пола. А потом, когда Дик все-таки робко обнял ее, сказала: – Джоанна, твой милый пред тобой так робок, но уверяю тебя, когда он первый раз увидел меня, он был куда решительнее. Я вся в ссадинах и синяках! Можешь мне никогда больше не верить, если я лгу! Ну а теперь, – продолжила она, – вы уже наговорились? Ибо я должна скоро удалить верного рыцаря.

Но на это они вместе воскликнули, что вовсе не поговорили, что еще совсем рано и что еще не время разлучаться.

– А как же ужин? – спросила девушка. – Мы ведь должны спуститься к ужину.

– Ах! – воскликнула Джоанна. – Об этом я совсем забыла.

– Тогда спрячьте меня, – сказал Дик. – Спрячьте за занавеску, заприте в сундуке или где угодно, чтобы я мог дождаться здесь вашего возвращения. Помните, прекрасная леди, – добавил он, – в каком отчаянном положении мы находимся и что можем никогда больше не увидеться до самой смерти.

Как видно, это тронуло юную леди, и, когда чуть позже звон колокола созвал обитателей дома сэра Дэниэла на ужин, Дик был крепко вжат в стену за гобеленом в том месте, где разделение в ткани позволяло ему свободно дышать и даже давало возможность обозревать комнату.

Совсем недолго Дик пробыл в этом тайнике, когда был неожиданно потревожен довольно необычным образом. Тишина, царившая на этом, самом верхнем, этаже здания, нарушалась лишь потрескиванием камина и шипением в дымоходе, но вдруг напряженный слух Дика уловил звук крадущихся шагов, и через какое-то время дверь в комнату приоткрылась, и в ней показалась голова черноликого карлика, а потом и все его уродливое тело в одеждах цветов лорда Шорби. Рот его был приоткрыт, как будто для того, чтобы лучше слышать, а удивительно яркие глаза метались быстро и беспокойно. Он несколько раз прошелся по комнате, ударяя время от времени по коврам на стенах, но каким-то чудом Дику удалось остаться незамеченным. Потом карлик заглянул под мебель и осмотрел светильник. После этого с видом величайшего разочарования на лице так же беззвучно, как и появился, направился было к двери, но вдруг свалился на колени, поднял что-то с покрывавших пол камышей, осмотрел находку и обрадованно спрятал ее в сумку у себя на ремне.

Сердце Дика так и сжалось, ибо обнаруженный предмет был не чем иным, как кисточкой от его собственного пояса, и он не сомневался, что этот крошечный шпион, упивавшийся своими кознями, поспешит отнести находку хозяину, барону. Первым его желанием было рвануть в сторону занавесь, наброситься на негодяя и с риском для жизни отнять у него улику, но, пока он колебался, произошло еще одно событие, которое заставило его волноваться еще больше. Громкий грубый голос, охрипший от выпивки, раздался на лестнице, а потом из коридора донеслись неровные тяжелые шаги.

«Неужто любо вам скитаться по лесам? – пропел голос. – Пьянчуги, любо ль вам?..» – прибавил он и разразился пьяным хохотом. А потом он снова запел:

Отец мой Джок-брюхо-с-мешок,

Вино если любишь ты,

Коль я буду есть, а ты будешь пить,

Кому же молебен служить?

Увы! Это был Лоулэсс. Наверняка он напился и пошел бродить по дому в поисках места, где можно спокойно отоспаться. Дик вознегодовал. Шпион, который сперва пришел в ужас, теперь приободрился, когда понял, что ему придется иметь дело с пьяным. С кошачьей скоростью и ловкостью он выскользнул из комнаты и исчез с глаз Ричарда.

Что делать? Ведь без Лоулэсса он словно без рук. Без его помощи он не сможет вызволить Джоанну. С другой стороны, может статься, что шпион все еще находится где-то поблизости, и, если осмелиться окликнуть захмелевшего разбойника, это может привести к гибельным последствиям.

И все же Дик решился на последнее. Выскользнув из-за гобелена, он встал у двери и поднял руку предупреждающим жестом. Лоулэсс, багровый, с налитыми глазами, качаясь из стороны в сторону, неверной походкой приближался по коридору. Наконец его мутный взгляд упал на командира, и он, не обращая внимания на отчаянные знаки Дика, радостно и громко приветствовал его по имени.

Дик выпрыгнул в коридор и с силой встряхнул бражника.

– Ты – животное, – зашипел Дик. – Скотина, а не человек. Быть таким тупоголовым – это хуже, чем предательство. Из-за твоего пьянства мы можем погибнуть!

Но Лоулэсс лишь рассмеялся и, пошатнувшись, попытался хлопнуть юного Шелтона по спине.

В ту же секунду настороженный слух Дика уловил быстрое шуршание за ковром. Он подскочил к тому месту, откуда послышался этот звук. Полог полетел со стены. Дик и карлик, запутавшись в его складках, упали на пол. Молчаливые в своей смертоносной ярости, они, сцепившись, катались по полу, пытаясь схватить друг друга за горло. И все же Дик был намного сильнее. Вскоре шпион уже лежал, придавленный его коленом к полу. Блеснувший в воздухе длинный кинжал оборвал его дыхание.

Глава третья

Мертвый шпион

Пока длилась эта яростная и стремительная схватка, Лоулэсс продолжал стоять рядом, тупо глядя на дерущихся, и, даже когда все было кончено и Дик снова поднялся на ноги и стал напряженно прислушиваться к звукам, доносившимся с нижних этажей, старый бродяга, раскачиваясь, как камыш на ветру, продолжал смотреть на лицо мертвеца.

– Хвала святым, нас никто не услышал! – наконец сказал Дик. – Только что теперь делать с этим несчастным шпионом? Хотя бы заберу свою кисточку.

Дик раскрыл сумку и нашел внутри несколько монет, кисточку и письмо, адресованное лорду Уэнслидэйлу и запечатанное личной печатью милорда Шорби. Имя было знакомо Дику, и он, не задумываясь, взломал воск и прочитал письмо. Оно было коротким, но, к удовольствию Дика, неопровержимо свидетельствовало о том, что лорд Шорби вел тайную переписку с домом Йорков.

Юноша обычно носил с собой письменные принадлежности, и теперь, опустившись на колено рядом с телом убитого шпиона, он написал на уголке послания такие слова:

«Милорд Шорби, вы, написавший это письмо, знаете ли вы, почему был убит ваш человек? Предупреждаю вас: не женитесь.

Джон В-долгу-не-останусь».

Он положил бумагу на грудь трупа, и тут Лоулэсс, к которому уже начали возвращаться какие-то обрывки сознания, достал из-под рясы черную стрелу и приколол ею письмо к мертвому телу. Столь неуважительное или даже жестокое отношение к мертвецу заставило юного Шелтона вскрикнуть в ужасе. Но старый бродяга лишь рассмеялся.

– Я должен поддержать доброе имя своего братства, – сказал он, икая. – Мои веселые братья должны получить и свою часть… Доброе имя, брат мой! – И тут, зажмурив глаза и раскрыв рот, как певчий церковного хора, он забасил: – «Коль я буду есть, а ты будешь пить…»

– Тише ты, пьяный дурень! – воскликнул Шелтон и с силой прижал его к стене. – Я объясню тебе в двух словах, если человек, в котором больше вина, чем мозгов, способен понять хоть два слова. Именем Пречистой Девы, уходи из этого дома. Если ты будешь продолжать буянить, то погубишь не только себя, но и меня. Убирайся отсюда, да поживее, или, клянусь Небесами, я забуду, что я – твой командир и должник. Ну! Иди!

В голове ряженого монаха постепенно прояснялось, и гнев в голосе Дика и сверкание его глаз помогли ему уразуметь сказанное.

– Клянусь Священным Писанием, – взревел он, – если моя помощь не нужна, я могу и уйти! – Он, шатаясь, прошел по коридору и стал спускаться по лестнице, придерживаясь за стену.

Как только он скрылся из вида, Дик вернулся в свой тайник с твердым намерением узнать, чем все это закончится. Здравый смысл убеждал его уйти, но любовь и любопытство перевесили.

Время текло медленно для молодого человека, прижавшегося спиной к стене за гобеленом. Огонь в камине горел уже не так ярко, светильник потухал и начал коптить. Но обитатели верхних этажей все не возвращались. Снизу по-прежнему доносились голоса пирующих и звон посуды, и по-прежнему все было тихо в засыпаемом снегом Шорби.

Но наконец настало время, когда с лестницы послышались приближающиеся шаги и голоса, несколько гостей сэра Дэниэла поднялись на третий этаж, завернули за угол коридора и увидели сорванный полог и тело шпиона.

Кто-то побежал вперед, кто-то бросился назад, все закричали.

В ответ на эти крики гости, охранники, дамы, слуги, – короче говоря, все, кто был в доме, стали сбегаться со всех сторон и присоединять свои голоса к всеобщему переполоху.

Вскоре толпа расступилась, пропуская самого сэра Дэниэла и следовавшего за ним жениха милорда Шорби.

– Милорд, – сказал сэр Дэниэл, – я, кажется, рассказывал вам об этом сборище мерзавцев, о «Черной стреле? Вот вам доказательство. Возьмите ее в руки. И смотрите, она воткнута в одного из ваших людей, если он не украл вашу ливрею.

– Да, это мой человек, – ответил лорд Шорби, отступив на шаг. – И он был одним из лучших. Нюх у него был, как у гончей, и язык он умел держать на замке.

– В самом деле? – насторожился сэр Дэниэл. – И зачем же ему понадобилось подниматься сюда, наверх? Что он вынюхивал в моем доме? Но он об этом уже не расскажет.

– С вашего позволения, сэр Дэниэл, – сказал тут кто-то, – у него на груди какая-то бумага.

– Подайте. Вместе со стрелой, – приказал рыцарь. Когда ему передали стрелу, он некоторое время смотрел на нее, хмуро сдвинув брови. – Меня, – сказал он, обращаясь к лорду Шорби, – давно преследуют ненавистники. Эта черная стрела или ее близнец когда-нибудь сразит и меня. Позвольте мне предостеречь вас от повторения моих ошибок: если когда-либо кто-то из этих псов пойдет по вашему следу, бегите! Это как неизлечимая болезнь – она преследует тебя, тяготит день ото дня, не переставая. Но давайте посмотрим, что они написали… Как я и думал, они уже отметили вас, как старый дуб лесорубом. Завтра или на следующий день топор падет. Но что написано в письме?

Лорд Шорби снял со стрелы бумагу, прочитал ее, потом скомкал и, преодолевая отвращение, которое до сих пор держало его в стороне от трупа, бухнулся перед ним на колени и стал нетерпеливо шарить в его сумке.

Поднялся он с неопределенным выражением на лице.

– У меня и в самом деле пропало одно очень важное письмо, – сказал он. – Попадись мне тот мерзавец, который взял его, я его своими руками вздерну. Но давайте сперва перекроем все выходы из дома. Клянусь святым Георгием, зла и так совершено слишком много.

Вокруг дома и сада было расставлено плотное кольцо охраны. На каждой лестничной площадке стоял страж, целый отряд охранял главный вход в здание, еще один стоял во дворе у костра. В помощь воинам сэра Дэниэла были призваны воины лорда Шорби. Людей и оружия было более чем достаточно для защиты дома или для того, чтобы изловить врага, если он затаился внутри.

Тело шпиона снесли под падающим снегом в аббатскую церковь.

И только после того, как вся эта суматоха закончилась и дом погрузился в настороженную тишину, две девушки вытащили Ричарда Шелтона из его укрытия и объяснили ему, что случилось. Он же в свою очередь рассказал, что произошло с ним.

Джоанна сильно побледнела и прислонилась к стене.

– Все это ничего не изменит, – промолвила она упавшим голосом. – Меня все-таки выдадут завтра утром замуж!

– Нет! – воскликнула ее подруга. – Вот же паладин, который разгоняет львов, точно мышей! Вам не хватает веры. Теперь вы, мой друг, гроза львов, успокойте нас. Скажите что-нибудь мужественное, дайте мудрый совет.

Дик смутился, когда была повторена его собственная несдержанная похвальба, но, хоть юноша и покраснел, голос его не дрогнул.

– Это верно, – промолвил он. – Мы в отчаянном положении. И все же я не сомневаюсь, что, если я покину этот дом на полчаса, все будет по-нашему. А венчание… Венчание будет предотвращено.

– А львы будут разогнаны, – произнесла девушка, повторяя его интонацию.

– Прошу меня простить, – сказал Дик, – но я сейчас не хвастаю, а прошу у вас помощи и совета, поскольку, если я не смогу выйти из дома и пройти через стражей, я ничего не смогу сделать. Молю вас, поймите меня правильно.

– Почему ты говорила, что он простоват, Джоанна? – поинтересовалась девушка. – Он прекрасно говорит: когда нужно – храбро, когда нужно – мягко или мило. Чего тебе еще нужно?

– Не знаю, – с улыбкой вздохнула Джоанна. – Наверняка моего друга Джона подменили. Когда я проводила с ним время, он был достаточно груб. Но это не важно. Мне, несчастной, все равно суждено быть леди Шорби!

– Не бывать этому! – воскликнул Дик. – Я попытаюсь выйти. На монахов обращают меньше внимания, и, если я нашел добрую фею, которая привела меня наверх, я найду и ту, которая поможет мне спуститься. Как они этого шпиона называли?

– Раттер Крыса, – ответила юная леди. – И очень подходящее имя. Но что вы задумали, укротитель львов? Что у вас на уме?

– Я хочу просто выйти у всех на виду. А если кто-нибудь остановит меня, я с невозмутимым видом скажу, что иду молиться за Раттера Крысу. Наверняка в церкви уже о нем молятся.

– Хитрость невелика, – сказала девушка. – Но может и сойти.

– Это не хитрость, – возразил юный Шелтон, – это дерзость. Когда другого выхода нет, она помогает даже лучше.

– Вы правы, – согласилась юная леди. – Что ж, именем Пречистой Девы, ступайте. И да хранят вас Небеса. Вы оставляете бедную девушку, которая всем сердцем любит вас, а также другую, которая вам предана как другу. Будьте осторожны ради них и не рискуйте понапрасну головой.

– Да, – добавила Джоанна, – ступай, Дик. Что оставаться, что попытаться уйти – для тебя одинаково опасно. Ступай, Дик. Ты забираешь с собой мое сердце. Пусть святые угодники сохранят тебя!

Первого стража Дик прошел с таким уверенным видом, что тот только провел его изумленным взглядом. Но на следующей лестничной площадке часовой перегородил ему путь копьем и спросил, куда он идет и по какому делу.

– Pax vobiscum, – ответил Дик. – Я направляюсь в церковь, помолиться над телом несчастного Раттера.

– Хорошо, – сказал часовой, – но одному не разрешается. – Он перегнулся через дубовые перила лестницы и пронзительно свистнул. – Идет один человек! – крикнул он и жестом велел Дику проходить.

Внизу лестницы его уже ждали с тем же вопросом. Когда он повторил свой ответ, начальник стражи выделил четверых воинов, которые должны были сопроводить его до церкви.

– Смотрите, чтобы он не улизнул, ребята, – сказал он. – Отведите его к сэру Оливеру. Головой отвечаете!

После этого открылась дверь, двое стражников взяли его под руки, третий пошел вперед с факелом, а четвертый, держа наготове лук, замыкал процессию. В таком порядке они прошествовали через сад, укрытый густой ночной темнотой и толстой снежной шубой, и подошли к тускло освещенному окну церкви. Рядом с западным порталом стоял пикет запорошенных снегом лучников, которые прятались от ветра в арке. Только после того, как проводники Дика перебросились с ними парой слов, им было позволено пройти в неф святилища.

Тонкие свечи на большом алтаре и пара ламп, свисавших со сводчатого потолка перед капеллами знатных фамилий, едва ли освещали просторное помещение. Посреди зала лежал мертвый шпион с набожно сложенными на груди руками. Над рядами скамеек струилось торопливое бормотание молящихся, на клиросе стояли коленопреклоненные монахи, а на алтарных ступенях священник в епископском облачении служил мессу.

Когда небольшая процессия ступила в храм, поднялся один из одетых в рясу мужчин. Спустившись с клироса, он подошел к вошедшим и поинтересовался у первого из солдат, что привело их в дом Божий. Из уважения к службе и мертвому разговаривали они вполголоса, но гулкое церковное эхо подхватило их слова и несколько раз пронесло над рядами скамеек.

– Монах! – произнес сэр Оливер (ибо это был он), когда услышал ответ воина. – Брат мой, я не ожидал вашего прихода, – прибавил он, повернувшись к юному Шелтону. – Кто вы? И по чьей просьбе присоединяете свои мольбы к нашим?

Дик, не снимая капюшона, движением руки предложил сэру Оливеру отойти на пару шагов от воинов и, когда священник выполнил его просьбу, тихо произнес:

– Я знаю, что провести вас мне не удастся. Моя жизнь в ваших руках.

Сэр Оливер резко вздрогнул. Его пухлые щеки побледнели.

– Ричард, – после долгого молчания заговорил он, – я не знаю, что привело тебя сюда, хотя почти не сомневаюсь, что это какое-то зло. Во имя нашей былой дружбы я не выдам тебя. Ты всю ночь просидишь рядом со мной, на клиросе. Ты останешься там, пока не закончится венчание милорда Шорби, и, если церемония пройдет спокойно, все вернутся домой невредимыми и я увижу, что у тебя на уме нет ничего дурного, после этого ты сможешь уйти, куда тебе заблагорассудится. Но если ты замыслил какое-нибудь кровавое дело, твои замыслы обернутся против тебя. Аминь!

Священник энергично перекрестился, развернулся и поклонился алтарю.

После этого он сказал пару слов воинам и, взяв Дика за руку, повел его к клиросу. Там он усадил его рядом с собой на скамью, где юноша, чтобы не выделяться, тут же склонился и стал делать вид, что молится.

Однако разум его в это время напряженно работал, а взор без устали блуждал по сторонам.

Трое из воинов, заметил он, вместо того чтобы уйти, расположились в боковом притворе, и Дик не сомневался, что сделали они это по указанию сэра Оливера. Он оказался в ловушке. Теперь он должен будет провести ночь в церкви среди призрачных церковных огней и теней, глядя на бледное лицо убитого им человека. А утром ему придется наблюдать за тем, как его любимая будет обвенчана с другим.

И все же он заставил себя собраться с мыслями и приготовился ждать.

Глава четвертая

В церкви

В церкви Шорбийского аббатства молитвы читались всю ночь, не переставая, то под пение псалмов, то под колокольный звон.

Шпиона Раттера поминали торжественно. Он лежал так, как его положили: мертвые руки скрещены на груди, мертвые глаза устремлены в потолок, а рядом с ним, на скамье, юноша, его убивший, дожидался в тревоге наступления утра.

Лишь раз за прошедшие несколько часов сэр Оливер склонился к уху своего пленника.

– Ричард, сын мой, – прошептал он, – если ты хочешь мне зла, я клянусь тебе благоденствием своей души, что ты злоумышляешь против невинного. Грешен я в глазах Господних, признаю, но перед тобой у меня нет греха, и никогда не было.

– Отец мой, – так же тихо ответил Дик, – верьте мне, против вас я ничего не замышляю. А что до вашей невинности – я помню, как нескладно вы оправдывались.

– Человек может быть виновным, но оставаться безгрешным, – ответил священник. – Он может вершить зло, не сознавая истинного значения своего поступка. Так было и со мной. Я действительно завлек твоего отца в смертельную ловушку, но перед ликом Всевышнего, в его храме, я клянусь, что не понимал истинного значения своего поступка.

– Возможно, – ответил Дик. – Но посмотрите, какую запутанную паутину сплели вы: сейчас мне приходится быть одновременно и вашим пленником, и вашим судьей, а вы одновременно и грозите мне, и просите усмирить гнев. Я думаю, что, если бы вы были честным человеком и хорошим священником, у вас сейчас не было бы причин ни бояться, ни ненавидеть меня. Теперь возвращайтесь к своим молитвам. Я подчиняюсь вам, поскольку должен, но общество ваше мне неприятно.

Священник вздохнул так тяжко, что это даже чуть не тронуло струны жалости в душе юноши, и опустил голову на руки, как человек, сломленный бременем забот. После этого его голос уже не различался в хоре читающих псалмы, но Дик слышал, как он перебирает четки и бормочет сквозь зубы молитвы.

Мало-помалу утренняя серость начала пробиваться сквозь разноцветие церковных окон и гасить мерцание тонких свечей. Свет постепенно делался ярче, и вдруг на стене вспыхнул розовый солнечный блик, проникший внутрь храма через верхний ряд окон над хорами с юго-восточной стороны. Буря кончилась, огромные тучи избавились от своей ноши и поплыли дальше. Зарождающийся день весело озарил укрытую белым покрывалом землю.

В церкви началось движение; гроб отнесли в покойницкую, пятна крови смыли с изразцов, чтобы такое зловещее зрелище не омрачило свадьбу лорда Шорби. Между тем лица тех самых священнослужителей, которые всю ночь правили такие скорбные обряды, в преддверии более радостной церемонии повеселели. Приближение дня возвещало и появление в храме первых благочестивых прихожан, которые склоняли в мольбе головы перед любимыми святынями или дожидались своей очереди у исповедальни.

Вся эта суета, конечно же, давала возможность обойти бдительность стражей сэра Дэниэла, к тому же Дик, в который раз устало осматривая храм, неожиданно увидел не кого иного, как Уилла Лоулэсса, который до сих пор был в одежде монаха.

Бродяга сразу узнал своего предводителя, подал ему незаметный знак и подмигнул.

Дик вовсе не собирался прощать старому пройдохе его несвоевременное пьянство, но и не хотел втягивать его в свои неприятности, поэтому в ответ украдкой попытался дать ему понять, чтобы он уходил.

Лоулэсс, как будто уразумев смысл его жеста, тут же скрылся за колонной, и Дик облегченно вздохнул.

Каково же было его удивление, когда он почувствовал, что кто-то дергает его за рукав, и увидел рядом с собой старого разбойника, занятого усердной молитвой!

В тот же миг сэр Оливер поднялся со своего места и, проскользнув мимо скамеек, направился к воинам, стоявшим в боковом приделе. Если священник что-то заподозрил, это было плохо, потому что тогда Лоулэсс оказывался в ловушке.

– Сиди и не шевелись, – шепнул Дик. – Мы в отчаянном положении, и в первую очередь из-за твоего вчерашнего свинства. Как ты мог, увидев меня здесь, где мне быть не положено и совершенно нечего делать, не почуять опасности и приблизиться? Почему ты не убрался отсюда?

– Я решил, – ответил Лоулэсс, – что это Эллис направил вас сюда.

– Эллис! – повторил Дик. – Значит, Эллис вернулся?

– Ну да, – ответил бродяга. – Он вчера вечером приехал да еще отчихвостил меня за то, что я выпил немного… Так что тут вы отомщены, мастер Дик. Этот Эллис Дакуорт не человек, а огонь какой-то. Он примчался сюда из самого Кравена, чтобы расстроить эту свадьбу. Мастер Дик, вы же знаете, какой он… Если уж что решил, так своего добьется.

– Для нас это уже неважно, – спокойно ответил Дик. – Мы с тобой, бедный брат, обречены на смерть, потому что я здесь сижу на правах заключенного под подозрением и шеей отвечаю за то, чтобы свадьба состоялась. Клянусь распятием, хороший у меня выбор: либо потерять любимую, либо расстаться с жизнью. Но я уже решил. Я выбираю последнее.

– О Господи! – воскликнул Лоулэсс, приподнимаясь. – Тогда я пошел…

Но Дик положил ему руку на плечо.

– Сиди спокойно, друг Лоулэсс, – сказал он. – Если у тебя есть глаза, раскрой их и посмотри вон туда, в угол, рядом с аркой алтаря. Ты только шелохнулся, а эти вооруженные люди уже приготовились перехватить тебя. Покорись, друг мой. На корабле ты был смел, когда думал, что погибнешь в море. Будь мужественным и сейчас, когда тебя ждет виселица.

– Мастер Дик, – задыхаясь, проговорил Лоулэсс, – для меня это как-то неожиданно. Но дайте перевести дух, и я буду таким же смельчаком, как и вы.

– Ну вот, узнаю своего храбреца! – сказал на это Дик. – И все-таки признаюсь тебе, Лоулэсс, мне совсем не хочется умирать. Но, если слезами горю не поможешь, зачем их лить?

– Верно! – согласился Лоулэсс. – Что толку печалиться о смерти, мастер? Все равно рано или поздно умирать. А веревка – она добрая. Умирать на виселице легко. Хотя я не слышал, чтобы кто-нибудь вернулся с того света, чтоб подтвердить это.

После этих слов старый толстяк уселся на скамье поудобнее, сложил руки и стал глазеть по сторонам с самым дерзким и безразличным видом.

– И кстати, – добавил Дик, – для нас сейчас выгоднее всего сидеть смирно. Мы не знаем, что задумал Дакуорт. И даже если случится худшее, мы еще можем попытаться спастись.

Прекратив разговор, они услышали отдаленные звуки веселой музыки, которые, приближаясь, становились все громче и веселее. Затрезвонили колокола, и церковь стала стремительно наполняться людьми, которые, входя, обивали с ног снег, растирали руки и дышали в кулаки. Потом распахнулась западная дверь, открыв взору уголок залитой солнцем заснеженной улицы, и в зал влетел порыв морозного утреннего ветра. Все это говорило о том, что лорд Шорби пожелал венчаться как можно раньше и что с минуты на минуту свадебная процессия войдет в церковь.

Несколько слуг лорда Шорби расчистили проход между рядами, оттесняя людей копьями, потом показались музыканты, приближающиеся по замерзшему снегу. Флейтисты и трубачи изо всех сил раздували раскрасневшиеся щеки, барабанщики и цимбалисты колотили так, будто хотели заглушить друг друга.

Подойдя к двери святилища, музыканты остановились и расступились в два ряда, отбивая ногами по снегу такт своей бойкой музыке. А потом из-за них вышли и главные действующие лица этого благородного торжества. И такими пышными и яркими были их костюмы, блистали они таким изобилием шелка и бархата, меха и атласа, вышивки и кружев, что вся церемония походила на цветочную клумбу посреди двора или разноцветный витраж на голой стене.

Первой шла невеста, печальная и бледная, как сама зима. Она опиралась на руку сэра Дэниэла. Ее сопровождала подружка, та самая невысокая девушка, с которой Дик познакомился накануне. Сразу за ней показался жених в наипышнейшем одеянии. Когда он, прихрамывая на подагрическую ногу, вошел в храм и снял шляпу, стало видно, как порозовела от волнения его лысина.

И после этого настал час Эллиса Дакуорта.

Дик, которого раздирали противоположные чувства, сидел как на иголках. Он вцепился в спинку скамьи перед собой, когда вдруг заметил, как по толпе прошло волнение, люди как будто разом подались назад, задирая головы и указывая руками куда-то вверх. Следуя этим указаниям, он увидел трех-четырех мужчин с луками на хорах под верхним рядом окон. В тот же миг они спустили тетивы и, прежде чем церковь огласилась изумленными криками и поднялся неимоверный шум, лучники стремительно покинули свое убежище, точно птицы, спорхнувшие с ветки, и исчезли.

Все, кто был в нефе, завертели головами и закричали, священники в страхе бросились врассыпную, музыка стихла, и, хоть колокола наверху еще несколько секунд продолжали звонить, какой-то отголосок беды, похоже, долетел и до колокольни, где звонари, раскачивавшиеся на веревках, тоже прекратили свою веселую работу.

Прямо посреди церкви на полу лежал жених, пронзенный двумя черными стрелами. Невеста потеряла сознание. Над толпой возвышался сэр Дэниэл, одновременно удивленный и разгневанный. В его левом предплечье торчала, покачиваясь, стрела, вторая стрела оцарапала ему лоб, и все лицо его было залито кровью. Задолго до того, как люди спохватились и вспомнили, что нужно задержать неведомых убийц, столь трагически прервавших праздничную церемонию, те прогрохотали по винтовой лестнице вниз и скрылись через боковую дверь.

Однако случившееся не помогло Дику и Лоулэссу. Как только поднялся переполох, они вскочили со скамьи, чтобы бежать, но проходы между рядами были до того узкими, и мечущиеся от ужаса монахи и певчие создали такую давку, что пробиться к двери было немыслимо, поэтому они стоически вернулись на свои места.

Внезапно сэр Оливер, бледный как полотно от ужаса, поднялся и, воззвав к сэру Дэниэлу, указал дрожащей рукой на Дика.

– Это – Ричард Шелтон! – завопил он. – Будь проклято его имя! Это он виновен в пролитой крови! Хватайте его!.. Ради спасения всех нас! Прикажите его схватить и связать покрепче! Он поклялся истребить нас.

Сэр Дэниэл, ослепленный гневом и горячей кровью, все еще струившейся по его лицу, взревел.

– Где? Тащите его сюда! Клянусь крестом Холивудским, он проклянет этот час!

Толпа расступилась, несколько воинов взбежали на клирос, грубо схватили Дика, сорвали его со скамьи и, держа под руки, поволокли вниз по ступеням алтаря. Лоулэсс сидел при этом тихо, как мышь.

Сэр Дэниэл, вытирая с лица кровь, устремил на пленника бешеный взгляд.

– Наглый предатель! – процедил он. – Наконец-то ты в моих руках. Клянусь всеми существующими клятвами, что за каждую каплю крови, которая сейчас заливает мои глаза, я вырву кусок из твоего тела. Убрать его! – добавил он. – Здесь не место для него. Отведите его в мой дом. Я пыточными клещами выверну каждый твой сустав!

Но Дик неожиданно вырвался из цепких рук.

– Убежища! – закричал он. – Убежища! Сюда, отцы мои! Меня хотят вытащить из храма!..

– Из храма, который ты осквернил кровью, мальчишка, – произнес какой-то высокий человек в дорогих одеждах.

– А доказательства? – воскликнул Дик. – Меня обвиняют, мне уже вынесли приговор, но ведь ничего еще не доказано. Да, я просил руки этой госпожи, и она, беру на себя смелость утверждать это, ответила мне благосклонностью. Ну и что? Любить девушку – не преступление. И добиваться ее любви тоже. А больше я ни в чем не виновен.

По толпе прошел ропот одобрения – такими пылкими словами Дик заявлял о своей невиновности. Однако в то же время послышались и проклятия вспомнивших о том, что он был найден накануне в доме сэра Дэниэла святотатственно переодетым в монашью рясу. Среди всего этого шума сэр Оливер внезапно указал на Лоулэсса, назвав его сообщником. Несчастного тоже сорвали с места и поставили рядом с его командиром. Страсти накалялись с обеих сторон. Если одни тянули обвиненных к двери, чтобы отпустить, другие проклинали их и осыпали ударами. В ушах Дика уже звенело, мысли шли кругом, точно он угодил в водоворот на бешеной реке.

Однако высокий мужчина, который уже говорил с Диком, необычайно громким голосом установил тишину и порядок в толпе.

– Обыщите их, – приказал он. – Если у них найдется оружие, по нему мы сможем судить об их намерениях.

У Дика обнаружили только длинный кинжал, и это говорило в его пользу до тех пор, пока кто-то не достал его из ножен и не увидел на нем еще не высохшую кровь Раттера. Видя это, сторонники сэра Дэниэла разом завопили, но высокий человек прервал этот ропот жестом и властным взглядом. Однако, когда очередь дошла до Лоулэсса, у него под рясой был найден пучок стрел, точно таких, которыми только что убили жениха.

– Что вы теперь скажете? – нахмурившись, спросил Дика высокий человек.

– Сэр, – ответил Дик, – здесь я нахожусь под защитой церкви, верно? Я вижу по вам, что вы важный человек, добродетельный и справедливый. Поэтому я отказываюсь от права пользоваться защитой этого священного места и сдаюсь вам. Но, не желая быть переданным во власть этого человека, которого я во всеуслышание обвиняю в убийстве моего родного отца и незаконном присвоении моих земель и доходов, я прошу вас оказать мне честь и судить меня прямо здесь. Вы сами слышали, как он еще до того, как была доказана моя виновность, угрожал мне пытками. Я не сомневаюсь, что честь ваша не позволит вам передать меня в руки моего злейшего врага и давнего притеснителя и что вы будете судить меня соответственно законам и по справедливости. Если же я буду признан виновным, предайте меня милосердной казни.

– Милорд, – закричал сэр Дэниэл, – неужели вы слушаете этот волчий вой? Кровь на его кинжале лучше всяких доказательств свидетельствует о том, что он лжец.

– Но ваша горячность, добрый рыцарь, – ответил высокий незнакомец, – говорит не в вашу пользу.

В этот миг невеста, очнувшаяся несколько минут назад и теперь с ужасом в глазах наблюдавшая за происходящим, вырвалась из удерживавших ее рук и бросилась на колени перед последним из говоривших.

– Милорд Райзингэм, – воскликнула она, – выслушайте меня и будьте справедливы! Этот человек удерживает меня силой, похитив у родных. С того дня я не видела ни жалости, ни добра, ни сострадания ни от кого… кроме него, Ричарда Шелтона, которого сейчас обвиняют в том, чего он не совершал. Милорд, если он вчера вечером оказался в доме сэра Дэниэла, в том моя вина. Это я привела его туда. Он был там лишь потому, что я просила его об этом, и не собирался причинять никакого зла. Пока сэр Дэниэл был добр к нему, он вместе с ним сражался против «Черной стрелы», но, после того как его бесчестный опекун попытался убить его и ему пришлось ради спасения жизни ночью бежать из дома этого кровожадного человека, куда ему – беззащитному, без гроша – было идти? Где искать пристанища? Если бы он попал в дурную компанию, кого вы бы стали в этом винить? Юношу, с которым несправедливо обошлись, или его опекуна, который хотел воспользоваться его доверием ради своих черных целей?

Тут невысокая юная леди пала на колени рядом с Джоанной.

– А я, мой добрый лорд и дядя, – добавила она, – свидетельствую своею честью и перед лицом всех, что эта девушка говорит истинную правду. Это я, недостойная, провела его в дом.

Граф Райзингэм слушал молча и, когда голоса стихли, еще какое-то время продолжал молчать. Потом подал Джоанне руку и помог ей встать, хотя той, которая назвала себя его племянницей, подобной чести не оказал.

– Сэр Дэниэл, – сказал он, – положение довольно запутанное. Я, с вашего позволения, беру в свои руки его расследование. Будьте покойны, ваше дело в надежных руках и вы можете рассчитывать на справедливость. Пока же отправляйтесь домой и займитесь своими ранами. При таком пронизывающем ветре их можно и застудить.

Он подал рукой знак, который был тут же передан по цепочке исполнительных слуг, зорко наблюдавших за малейшим его движением. В следующий миг на церковном дворе раздался резкий звук фанфары и через открытый портал в церковь строем начали входить воины, одетые в форму цветов лорда Райзингэма. Они отстранили тех, кто удерживал Дика и Лоулэсса, и затем, окружив последних кольцом, двинулись в обратном направлении и скрылись.

Когда они проходили мимо Джоанны, она протянула к Дику руки и выкрикнула слова прощания, а подружка невесты, не обращая внимания на недовольство дяди, послала заключенному воздушный поцелуй, сопроводив его словами: «Не падайте духом, укротитель львов», и впервые после случившегося лица в толпе посветлели.

Глава пятая

Граф Райзингэм

Несмотря на то что граф Райзингэм был самым важным человеком в Шорби, жил он в простом доме обычного джентльмена на окраине города. Ничто, кроме вооруженной охраны у дверей и конных гонцов, то приезжающих, то уезжающих, не указывало на временное присутствие здесь могущественного лорда. И лишь из-за нехватки места Дика и Лоулэсса поместили в то же самое здание.

– Складно вы говорили, мастер Ричард, – сказал старый разбойник. – Ох, и складно. И я от себя хочу вас поблагодарить. Мы здесь в хороших, надежных руках. Теперь нас подвергнут справедливому суду и вечерком любезно повесят на одном дереве.

– Да, несчастный мой друг, не стану с этим спорить, – ответил Дик.

– Но ничего, нашей тетивой еще можно натянуть лук, – промолвил Лоулэсс. – Эллис Дакуорт – человек, каких мало, и в вас души не чает, и из-за вас, и из-за родителя вашего. Он ведь знает, что в этом деле вашей вины нет, поэтому перевернет все с ног на голову, чтобы с вас сняли обвинение.

– Кто знает? – усомнился Дик. – В конце концов, что он может сделать со своей горсткой? Эх, если бы все это случилось на пару дней позже!.. Если бы завтра за час до полудня я успел явиться на одну встречу… Я думаю, все было бы иначе. Но теперь помощи нам ждать не от кого.

– Что ж, – подытожил Лоулэсс, – значит, вы будете отстаивать мою невиновность, а я – вашу, на том и порешим. Это, понятно, не поможет нам, но если уж меня повесят, то не из-за того, что я мало поминал Господа.

Дик предался размышлениям, а старый пройдоха улегся поудобнее в углу, натянул на лицо капюшон монашеской рясы и заснул. Вскоре он уже громко храпел – настолько долгая, полная трудностей и приключений жизнь притупила его чувство страха.

Полдень давно миновал, солнце уже клонилось к закату, когда открылась дверь и Дика повели по лестнице наверх, в теплый кабинет, в котором у камина сидел погруженный в мысли граф Райзингэм.

Когда пленника ввели, он поднял глаза.

– Сэр, – промолвил граф, – я был знаком с вашим отцом. Это был человек чести, поэтому я отнесся к вам снисходительно. Но я не стану скрывать, что обвинения в ваш адрес очень серьезны. Вы водите компанию с убийцами и грабителями, есть доказательства, что вы нарушали закон о мире. Вас подозревают в захвате корабля, вы были задержаны в доме вашего врага, куда проникли незаконно и в чужом обличье. В тот же день там было совершено убийство…

– Если позволите, милорд, – перебил его Дик, – я сразу признаю свою вину. Я убил этого человека, Раттера, и в качестве доказательства… – Он запустил руку себе за пазуху. – Вот письмо из его сумки.

Лорд Райзингэм принял письмо, раскрыл и перечитал два раза.

– Вы читали это?

– Читал, – ответил Дик.

– Вы на чьей стороне? Йорков или Ланкастеров? – осведомился граф.

– Милорд, совсем недавно мне уже задавали этот вопрос, и я не знал, как на него ответить, – сказал Дик. – И все же тогда я дал ответ и на этот раз менять его стану. Я стою за Йорков.

Граф одобрительно кивнул головой.

– Это честный ответ, – заметил он. – Но в таком случае зачем вы показали мне это письмо?

– А разве хоть в одной партии мирятся с изменниками? – воскликнул Дик.

– Как бы мне хотелось, чтобы так и было, – вздохнул граф. – По крайней мере я согласен с вами. Я вижу, что в вас больше юношеского пыла, чем коварства, и будь сэр Дэниэл не таким влиятельным нашим сторонником, я бы, возможно, даже стал защищать вас, ибо я собрал кое-какие сведения и знаю, что с вами поступили жестоко, и это во многом оправдывает вас. Но я в первую очередь защищаю интересы королевы и, хоть по натуре я человек, надеюсь, справедливый и даже склонный к жалости, все же обязан поступки свои соизмерять с интересами своей партии. Поэтому сейчас для меня важнее удержать сэра Дэниэла в числе наших союзников.

– Милорд, – сказал Дик, – с моей стороны будет непростительной наглостью давать вам совет, но неужели вы рассчитываете на преданность сэра Дэниэла? Он переходил с одной стороны на другую бессчетное количество раз.

– Что поделать, так уж заведено в Англии, – ответил граф. – Но вы несправедливы к танстоллскому рыцарю. Считается, что в последнее время он достаточно долго оставался верен нам, ланкастерцам. И, насколько вообще можно судить о верности в наш вероломный век, даже после наших последних неудач он не изменил нам.

– Сэр, – сказал на это Дик, – если вы пожелаете взглянуть еще на одно письмо, возможно, вы измените свое мнение о нем. – И он вручил графу послание сэра Дэниэла лорду Уэнслидэйлу.

Едва заглянув в бумагу, граф переменился в лице. Он весь подобрался, как разъяренный лев, рука его непроизвольно метнулась к кинжалу.

– Вы и это читали? – спросил он.

– Да, это письмо я тоже читал, – ответил Дик. – Он предлагает лорду Уэнслидэйлу ваше собственное поместье, не так ли?

– Да, вы правы, мое собственное поместье! – вскричал граф. – Отныне я ваш должник. Вы указали мне лисью нору. Командуйте мной, мастер Шелтон. Я не поскуплюсь на благодарности. И начну я вот с чего. Будь вы хоть за Йорков, хоть за Ланкастеров, честный вы человек или вор, я освобождаю вас сию же секунду. Именем Пресвятой Девы Марии, уходите, вы свободны! Но надеюсь, вы понимаете, что я не могу отпустить вместе с вами и вашего друга Лоулэсса. Он будет повешен. Преступление было совершено на глазах многих, поэтому будет только справедливо, если последует публичная казнь.

– Милорд, пусть это станет моей первой просьбой. Освободите и его, – промолвил Дик.

– Этот человек – отпетый негодяй, вор и бродяга, мастер Шелтон, – воскликнул граф. – Он давно уже созрел для виселицы. Его все равно повесят, не сегодня, так завтра. Есть ли разница, когда это случится?

– И все же, милорд, он оказался здесь из любви ко мне, и я буду неблагодарным подлецом, если оставлю его в беде.

– А вы строптивы, мастер Шелтон, – строго ответил граф. – Это не лучший способ чего-то добиться в этом мире. Однако, чтобы избежать слишком долгих разговоров, я выполню вашу просьбу. Уходите вместе. Только не теряйте бдительности и покиньте Шорби как можно скорее, поскольку этот сэр Дэниэл (да проклянут его святые!) слишком сильно жаждет вашей крови.

– Благодарю вас, милорд. И позвольте вас заверить, я надеюсь, что когда-нибудь смогу выразить свою признательность не только на словах, но и на деле.

С этими словами Дик развернулся и вышел из кабинета.

Глава шестая

Снова Арбластер

Когда Дик и Лоулэсс через боковую дверь незаметно покинули дом, в котором лорд Райзингэм жил вместе со своим гарнизоном, день уже почти закончился.

В тени садовой стены они остановились, чтобы решить, куда идти. Опасность была огромной. Если кто-нибудь из людей сэра Дэниэла увидит их и поднимет шум, их тут же схватят и убьют на месте. В Шорби их на каждом шагу подстерегала опасность, более того, появляться на открытых пространствах за его пределами тоже было рискованно, потому что город был окружен патрулями.

Немного в отдалении они увидели одиноко стоящую мельницу с огромным амбаром.

– Что, если нам до темноты отлежаться там? – предложил Дик.

Поскольку Лоулэсс не мог предложить ничего лучшего, они бегом припустили к амбару и спрятались внутри за какой-то кучей соломы, благо, двери амбара оказались незапертыми. Солнечный свет торопливо покинул небо, и вскоре замерзший снег посеребрила луна. Это была последняя возможность вернуться в «Козла и волынку», чтобы снять с себя выдававшие их с головой рясы и переодеться во что-нибудь другое. Сейчас или никогда, решили они, и из соображений безопасности пошли вокруг города, минуя рыночную площадь, где из-за скопления людей их легко могли узнать и казнить.

Путь был неблизкий. По дороге они прошли и мимо знакомого дома на берегу моря, который теперь стоял совсем темным. Наконец они вышли к окраине залива. В чистом лунном свете они увидели, что многие из кораблей снимаются с якоря, чтобы, воспользовавшись спокойной погодой, уплыть в неведомые дали. Соответственно и в кабачках, разбросанных вдоль всего берега (в которых вопреки закону о гашении огней горели камины и свечи), уже не было такого скопления посетителей, и пьяные глотки уже не распевали хором старые морские песни.

Высоко подняв полы ряс, они торопливо, чуть ли не бегом, шли по глубокому снегу через лабиринт прибрежных домиков, и, когда позади осталась уже большая часть гавани, дверь одного из кабаков внезапно распахнулась и озарила ярким светом их бегущие фигуры.

Они тут же остановились и сделали вид, будто заняты оживленным разговором.

Три человека один за другим вышли из кабака, последний закрыл за собой дверь. Все трое едва держались на ногах, будто весь день провели в обильных возлияниях. Они стояли, пошатываясь, в лунном месте, похоже не зная, чем заняться дальше. Первым заговорил самый высокий из троих:

– Семь бочек лучшего гасконского вина, – произнес он громким, плаксивым голосом. – Лучшее судно во всем Дартмуре… Золоченая Дева Мария на носу… Тринадцать добрых золотых фунтов…

– У меня тоже большой убыток, – пожаловался другой. – Я тоже своего добра лишился, приятель Арбластер. На Мартынов день ограбили меня, забрали пять шиллингов и новую кожаную сумку… Девять пенсов за нее отдал!

Сердце Дика сжалось от услышанного. Раньше он и не задумался бы о судьбе бедного шкипера, которого пустило по миру крушение «Доброй Надежды», – столь безразличным в те времена было отношение дворян к имуществу и жизни тех, кто не имел родового герба. Но эта неожиданная встреча остро напомнила ему о том, как незаконно он завладел судном и насколько печальной оказалась его судьба, поэтому они с Лоулэссом быстро отвернулись, чтобы не быть узнанными.

Судовая собака, как видно, во время кораблекрушения уцелела и после этого вернулась обратно в Шорби. Теперь она стояла у ног Арбластера. Неожиданно она насторожилась, стала принюхиваться и вдруг сорвалась с места и со злобным лаем бросилась на ряженых священников.

Ее хозяин заплетающимися шагами пошел за ней.

– Эй, приятели! – крикнул он. – Не найдется у вас пенни для старого моряка, ограбленного пиратами? Еще в четверг я мог бы вас сам напоить, а теперь на дворе суббота, и я должен просить на кружку эля! Не верите? Спросите у Тома, приятеля моего. Семь бочек доброго гасконского, судно, которое принадлежало мне, а до меня – моему отцу. Дева Мария из позолоченного полированного дерева и тринадцать фунтов золотом и серебром. Эй, что говоришь?.. Да, верно! Я же ко всему еще и с французами воевал. Я в море перерезал больше французских глоток, чем любой морской пес во всем Дартмуре… Дайте хотя бы пенни.

Ни Дик, ни Лоулэсс не осмеливались произнести ни слова, боясь, что он может узнать их по голосу. Они беспомощно стояли на месте, как корабль на берегу, не понимая, что делать или на что надеяться.

– Ты что, немой, приятель? – спросил шкипер. – Ребята, они немые, – икнув, сообщил он своим товарищам. – Мне такая неучтивость не по душе. Если даже человек немой, он все равно отвечает, когда его спрашивают, я так думаю.

К этому времени моряк, которого он назвал Томом, а это был необычайно крепкий мужчина, похоже, что-то начал подозревать. Был он трезвее своего капитана, поэтому быстро шагнул вперед, грубо схватил Лоулэсса за плечо и спросил его, снабдив свой вопрос ругательством, что это он молчит, точно язык проглотил. Тут старый бродяга, решив, что все кончено, вместо ответа ударом кулака отправил моряка на песок и, крикнув Дику, чтобы тот бежал за ним, помчался по берегу.

Все произошло за какую-то секунду. Но не успел Дик и шагу ступить, как Арбластер накинулся на него и заключил в цепкие объятия. Том же, не вставая с песка, схватил его за ногу. А третий моряк замахнулся абордажной саблей.

Сердце юного Шелтона сжалось. Но не от опасности, которая нависла над ним в ту секунду. Ему стало ужасно досадно, что он, сумевший спастись от сэра Дэниэла и убедить лорда Райзингэма, оказался беспомощен перед старым пьяным моряком, тем более что был он не только беспомощен, но и действительно виновен, о чем громко, но, увы, слишком поздно говорила его совесть. Ведь в самом деле он украл и потерял корабль этого человека.

– Тащите его в кабак, хочу рожу его рассмотреть, – распорядился Арбластер.

– Ну уж нет, – возразил Том. – Нужно сначала в сумку его заглянуть, чтоб делиться ни с кем не пришлось.

Его обыскали с головы до пят, но поживиться оказалось нечем. Единственной стоящей вещью, которую у него нашли, оказалась печатка лорда Фоксхэма, которую они грубо сорвали у него с пальца.

– Ну-ка, поверните его к луне, – сказал шкипер и, взяв Дика за подбородок, грубо вздернул его лицо. – Дева Мария! – вскричал он. – Это же тот самый пират!

– А ведь верно! – воскликнул Том.

– Клянусь святой Девой Бордоской, это он и есть! – повторил Арбластер. – Ну что, морской ворюга, попался? – сказал он. – Где мой корабль? Где мое вино? Попался, злодей, теперь не уйдешь. Том, дай веревку, сейчас я свяжу ворюгу этого… Руки к ногам, как жареную индейку… Ох, и свяжу… А потом я его так отколочу!.. Так бока нагрею…

Так он продолжал приговаривать, скручивая руки Дика веревкой с быстротой моряка. Каждый моток он проверял сильным рывком и скреплял прочным морским узлом.

Когда он закончил, молодой человек уже походил на тюк и был совершенно беспомощен. Осмотрев пленника, шкипер радостно рассмеялся. А потом с размаху влепил ему оплеуху. После этого шкипер развернул Дика к себе спиной и, придерживая одной рукой, размахнулся и пнул его ногой. Потом еще раз и еще. Ярость взыграла в сердце Шелтона. Безумная, как шторм, ярость сдавила его горло, и он подумал, что умер, но, когда моряк, устав от своей жестокой забавы, бросил его плашмя на песок и повернулся к товарищам, самообладание мгновенно вернулось к нему. Это была минутная передышка. Прежде чем они снова начнут его пытать, может быть, он сумеет найти способ спастись, выпутаться из этого унизительного и фатального положения.

Тем временем, пока моряки держали совет, как поступить с пленником, Дик собрался с духом и довольно ровным голосом обратился к ним:

– Судари, – начал он, – вы совсем одурели? Небеса дают вам в руки возможность сделаться такими богачами, каких еще не бывало среди морской братии… Такую возможность, что сплавайте вы хоть за тридевять морей, а другой такой не сыщете… Но что, клянусь морским дьяволом, что делаете вы? Вы бьете меня?.. Как сопливые мальчишки? Но вы же бывалые моряки! Пропахшие солью и ветром, прокопченные смолой морские волки, которые не боятся ни огня, ни воды, которые золото любят не меньше, чем добрый окорок! Нет, я думал, вы будете умнее.

– Конечно, – сказал Том, – когда ты связан, ты будешь дурачить нас, куда ж тебе деваться!

– Дурачить вас? – повторил Дик. – Если вы олухи, это совсем нетрудно. Но если вы – ребята смекалистые (а я думаю, так и есть), то и сами поймете, где тут выгода. Когда я отнял у вас корабль, нас было много, мы были хорошо вооружены и защищены. Ну-ка, подумайте, кто может собрать такой отряд? Только тот, у кого золота полные карманы. И если тот, кто и так богат, выходит в море, не испугавшись шторма, подумайте еще раз хорошенько зачем? Не может ли случиться, что где-то припрятано какое-нибудь сокровище, а?

– О чем он толкует? – спросил один из моряков.

– Если вы потеряли старую посудину да несколько кружек кислого вина, – продолжил Дик, – забудьте про них, потому что этот мусор яйца выеденного не стоит, а лучше приготовьтесь к настоящему приключению, которое в двенадцать часов либо сделает вас богачами, либо погубит окончательно. Но поднимите меня и давайте зайдем куда-нибудь поблизости и выпьем по кружке, потому что мне больно и я замерз. У меня снега полон рот.

– Он старается нас одурачить, – презрительно произнес Том.

– Одурачить? – воскликнул третий. – Хотел бы я видеть того, кто смог бы меня одурачить. Тоже мне, хитрец выискался. Я не вчера родился. Уж я церковь по колокольне узнаю, но знаете что, приятель Арбластер, кажется мне, этот парень дело говорит. Может, и правда, пойдем послушаем его, а? Вдруг из этого что путевое выйдет?

– Я бы не прочь промочить горло крепким пивом, добрый мастер Пиррет, – ответил Арбластер. – А ты что скажешь, Том? Только вот в кармане ни гроша.

– Я заплачу, – вставил Пиррет. – Я заплачу. Хочется все-таки разобраться с этим делом. Я носом чувствую, тут пахнет золотишком!

– Нет! Если вы опять начнете пьянствовать, дела не будет! – воскликнул Том.

– Приятель Арбластер, слишком большую волю вы даете своему человеку, – промолвил мастер Пиррет. – Неужели вы позволите, чтобы вами командовал ваш слуга? Фи!

– Успокойся, приятель, – это Арбластер сказал Тому. – Суши весла. Хорошо идет тот корабль, в котором команда слушает шкипера.

– Ну тогда вы и командуйте, – сказал Том. – А я умываю руки.

– Давайте поставим его на ноги, – сказал мастер Пиррет. – Я знаю неподалеку одно тихое заведеньице, где мы можем выпить и поговорить.

– Если нужно куда-то идти, друзья мои, вам придется развязать мне ноги, – сказал Дик, когда его подняли и поставили, как колонну.

– Это верно, – рассмеялся Пиррет. – Далеко он так не уйдет. Разрежь ему веревки… Достань нож и разрежь веревки, приятель.

Даже Арбластер усомнился, когда услышал это предложение. Но поскольку его компаньон продолжал настаивать, а Дику хватило ума сохранять совершенно безразличное выражение лица и лишь пожимать плечами, шкипер наконец согласился и перерезал путы на ногах пленного. Это не только дало Дику возможность ходить, но ослабило натяжение всей остальной веревки. Он почувствовал, что руки за спиной получили бóльшую свободу, и у него забрезжила надежда, что со временем, если он приложит к этому силы, ему удастся полностью развязаться. И всем этим он был обязан тупости и жадности мастера Пиррета.

Этот достопочтенный господин, взяв на себя обязанности проводника, привел их в ту самую грязную пивнушку, в которую Лоулэсс привел Арбластера в день шторма.

Теперь здесь почти никого не было. Огонь в очаге потух, лишь куча тлеющих углей излучала приятное тепло. Когда они заняли места, кабатчик поставил перед ними меру подогретого пива с пряностями. Пиррет и Арбластер вытянули ноги и скрестили руки, как люди, приготовившиеся приятно провести время.

Стол, за который они сели, как и остальные в этом заведении, представлял собой тяжелую квадратную доску, уложенную на два бочонка, и каждый из этой странной компании занял по одной стороне квадрата. Пиррет сел напротив Арбластера, а Дик – напротив второго моряка.

– Ну а теперь, юноша, – сказал Пиррет, – излагайте свою историю. Вы, похоже, чем-то насолили нашему приятелю Арбластеру, но что из этого? Восполните его потери, научите, как разбогатеть, и, я думаю, он вас простит.

До сих пор Дик говорил в основном первое, что приходило в голову, не задумываясь. Теперь же под наблюдением трех пар глаз ему предстояло сочинить какую-то чудесную историю, при этом еще и попытаться по возможности вернуть важную печатку. Сейчас главное – тянуть время. Чем дольше он будет говорить, тем больше выпьют его стражи и тем больше шансов будет у него на спасение.

Что ж, Дик был не первым, перед кем ставилась такая задача, и рассказ его очень напоминал историю Али-Бабы, с той лишь разницей, что Восток заменили Шорби и Танстоллский лес, а размер сокровищ пещеры был значительно преувеличен, а не приуменьшен. Читателю наверняка известно, до чего занимательна эта история и что страдает она лишь одним недостатком – полным отсутствием правды, и теперь, когда трое простых моряков услышали ее впервые, глаза их поползли на лоб, а рты открылись, как у трески на прилавке торговца рыбой.

Вскоре была заказана вторая мера пива и, пока Дик искусно разворачивал сюжет захватывающего повествования, последовала и третья.

Вот в каком положении находились стороны, когда история подошла к концу: Арбластер, на три четверти пьяный и наполовину заснувший, едва держался на своем табурете; даже Том был в величайшем восторге от рассказа, и бдительность его уменьшилась в той же степени. Сам Дик тем временем уже освободил правую руку и был готов рискнуть и попытаться вырваться.

– И что? – спросил Пиррет. – Ты один из них?

– Меня заставили, – ответил Дик, – хотя я этого совсем не хотел. Но если бы мне удалось заполучить мешок-другой золота, я был бы круглым дураком, если бы остался в грязной пещере и рисковал головой, как простой солдат. Вот нас тут четверо. Прекрасно! Давайте же завтра на рассвете отправимся в лес. Если бы удалось осла достать, было бы еще лучше, но, если осла заполучить не можем, остаются наши сильные спины, и обещаю, что возвращаться мы будем, сгибаясь под тяжестью золота.

Пиррет облизнул губы.

– А это волшебное слово… Этот пароль, которым пещера открывается? Ты его знаешь? – спросил он.

– Нет, никто не знает его, кроме трех командиров, – ответил Дик. – Но в этом-то и состоит ваша удача, потому что этой ночью именно мне передадут это заклинание, чтобы я мог открыть пещеру. Мой капитан лишь раз в году достает эту штуку из своей сумки.

– Заклинание! – воскликнул Арбластер, просыпаясь и косясь на Дика единственным глазом. – Чур меня! Никаких заклинаний. Я – добрый христианин. Спроси моего Тома.

– Да, но это белая магия, – сказал Дик. – Это никак не связано с дьяволом. Здесь участвуют только силы чисел, растений и планет.

– Да, да, – закивал головой Пиррет. – Только белая магия, приятель. Тут нет никакого греха, уверяю тебя. Но рассказывай дальше, добрый юноша. Заклинание. Из чего оно состоит?

– Сейчас все расскажу, – ответил Дик. – Кольцо, которое вы сняли с моего пальца, у вас? Хорошо. Итак. Возьмите его кончиками пальцев. Вытяните перед собой руку и направьте вот на эти уголья. Вот так, правильно. А заклинание такое…

Украдкой скосив глаза, Дик убедился, что путь к двери открыт. Помолившись про себя, Дик выбросил руку, схватил кольцо, в тот же миг схватил заменяющую стол доску и обрушил ее на моряка Тома. Тот, несчастная душа, повалился на пол вместе с обломками, и, прежде чем Арбластер понял, что происходит что-то неправильное, а Пиррет пришел в себя от изумления, Дик выбежал через дверь и скрылся в лунной ночи.

Из-за луны, которая уже поднялась к самой середине неба, и совершенно белого снега в гавани было светло как днем. Молодой Шелтон, бежавший по берегу среди старых куч мусора, подоткнув рясу, был заметен издалека.

Том и Пиррет с криками преследовали его. Из каждого кабака привлеченные их криками выскакивали люди и присоединялись к погоне, и вскоре уже целая толпа матросов преследовала молодого человека. Но моряк на суше – неважный бегун, так было даже в пятнадцатом веке, да и у Дика с самого начала было преимущество, которое он стремительно увеличивал. Наконец, подбежав ко входу на какую-то узкую улочку, он остановился и обернулся с насмешливой ухмылкой.

Похоже, что все моряки Шорби чернильной массой надвигались на него по белоснежному полю. Каждый из преследователей что-то кричал или просто голосил. Каждый размахивал руками. Кто-то постоянно падал, и на упавшего сразу валились те, кто бежал следом за ним.

Но создаваемый их криками гул, долетавший чуть ли не до самой луны, не только рассмешил, но и испугал беглеца. Сама по себе погоня ничем страшным для него обернуться не могла, поскольку он не сомневался, что ни одному моряку в порту не сравниться с ним в скорости, но эти дикие вопли должны были переполошить весь Шорби и разбудить всю стражу, а это для него было уже действительно опасно. Поэтому, забежав за угол и увидев в каком-то из домов черный провал двери, он нырнул в него и стал ждать, пока толпа безумцев, раскрасневшихся от погони и вывалянных в снегу, продолжая кричать и улюлюкать, пронесется мимо и все успокоится.

Однако не скоро улеглось в городе волнение, вызванное этим великим вторжением с моря, и это случилось задолго до того, как Шорби снова погрузится в тишину, поскольку долго еще заблудившиеся моряки бродили по городу, оглашая его улицы криками. Случались и беспорядки. Иногда моряки дрались между собой, иногда противостояли стражникам. Не раз были пущены в ход ножи, и не одно мертвое тело осталось лежать на снегу.

Когда спустя целый час последний моряк, ворча, вернулся в гавань в свой любимый кабак, его, конечно, можно было спросить, знал ли он вообще, кого они преследовали, но можно было не сомневаться, что он ответил бы, что забыл. На следующее утро по гавани и городу разлетелось множество самых невероятных историй, и через какое-то время все в Шорби уже верили в легенду о том, что их город той ночью посетил дьявол.

Однако возвращение того моряка отнюдь не означало, что Шелтон наконец мог покинуть свое холодное убежище.

Еще какое-то время по улицам сновали патрули и отряды, специально собранные для успокоения того или иного могущественного лорда, чей сон был потревожен таким необычным образом.

Ночь уже давно вступила в свои права, когда Дик наконец покинул убежище. Покрытый синяками и озябший, но живой и здоровый, он наконец вернулся в «Козла и волынку». Как и велел закон о гашении огней, в доме не горели ни камин, ни свечи, но он ощупью нашел путь в угол промерзшей комнаты для гостей, нащупал край покрывала, обернул им свои плечи, подобрался к ближайшему спавшему, лег и быстро заснул.

Книга V

Горбун

Глава первая

Зов трубы

На следующее утро, чуть свет, Дик встал, переоделся, снова вооружился как подобает джентльмену и отправился в лес к пещере Лоулэсса. Там, стоит напомнить, он оставил бумаги лорда Фоксхэма, и, чтобы забрать их оттуда и не опоздать на встречу с герцогом Глостерским, нужно было выйти как можно раньше и идти очень быстро.

Мороз усилился, от безветренного и сухого воздуха слипались ноздри. Луна уже опустилась, но звезд на небе было много, и яркий свет их заливал и снег под ногами. Для прогулки не требовался светильник, а звонкий мороз заставлял идти быстрее.

Дик пересек большую часть открытого пространства между Шорби и лесом и уже подошел к основанию небольшого холма в нескольких сотнях ярдов от креста Святой Девы, когда утреннюю тишину прорезал голос трубы, такой пронзительный, высокий и чистый, ничего подобного которому Джон еще никогда в жизни не слышал. Он прозвучал один раз, потом, более резко, будто торопливо, второй, и после этого раздался лязг железа.

Молодой Шелтон прислушался, а потом, обнажив меч, побежал к холму.

Наконец он вышел к кресту, и его взору предстала яростная схватка, разворачивавшаяся на дороге. Семи-восьми нападавшим противостоял один-единственный человек, но он был таким подвижным и ловким, так отчаянно бросался на врагов, так крепко держался на льду, что еще до того, как Дик успел вмешаться, пронзил мечом одного нападавшего, ранил другого и даже начал теснить остальных.

И все же было истинным чудом, что он продолжал отбиваться, ибо в любой миг малейшее неверное движение руки или ноги, если бы он просто поскользнулся, его участь была бы решена.

– Держитесь, сэр! Помощь идет! – крикнул Дик, а потом, позабыв, что он один, закричал: – Ребята, за «Стрелу»! За «Стрелу»! – и обрушился на тыл нападавших.

Но это были крепкие и решительные воины, неожиданный удар не заставил их дрогнуть. Они развернулись и яростно накинулись на Дика. Четверо против одного. Сталь сверкала над ним в свете звезд, разлетались яркие искры. Один из четырех упал (в пылу боя Дик даже не стал задумываться почему). Потом он сам получил сильный удар по голове, и, несмотря на стальной шлем под капюшоном, спасший его, настолько мощный, что Дик упал на колени и в голове у него все закружилось, как крылья ветряной мельницы.

Тем временем человек, которому он пришел на помощь, вместо того чтобы присоединиться к битве, при первой передышке отскочил в сторону и снова затрубил, на этот раз еще громче и тревожнее. В следующий миг его противники опять набросились на него, и он снова начал разить и отбивать, прыгать и увертываться, припадать на колено, пускать в ход то меч, то кинжал, то руку, то ногу, и все это с бешеным напором и скоростью.

Но пронзительные призывы наконец были услышаны. Раздался приглушенный снегом топот копыт, и в счастливую для Дика минуту, ибо он уже видел, как сверкнули занесенные над ним мечи, из леса с обеих сторон беспорядочным потоком хлынули всадники, закованные в броню, с опущенными забралами, с устремленными вперед копьями или воздетыми мечами. И каждый из них вез с собой, так сказать, пассажира в облике лучника или пажа, которые начали спрыгивать один за другим с лошадей, удвоив армию.

Первые нападавшие, увидев такое превосходство противника и поняв, что окружены, молча побросали оружие.

– Свяжите их, – велел воин-трубач и, когда его приказание было исполнено, подошел к Дику, всматриваясь в его лицо.

Дик, ответив тем же, изумился, увидев в том, кто проявил такую силу, такую ловкость и такой напор, молодого мужчину, ненамного старше себя, неправильного телосложения (одно плечо его было немного выше другого), с лицом бледным, болезненным и безобразным[20]. Только глаза его были очень ясными и мужественными.

– Сэр, – сказал юноша, – вы подоспели как раз вовремя.

– Милорд, – ответил Дик, смутно догадываясь, что находится рядом с какой-то очень влиятельной особой, – вы настолько искусно владеете мечом, что я не сомневаюсь: вы и без моей помощи справились бы с ними одной рукой. Но вот для меня было поистине спасением, что ваши люди не задержались ни на секунду.

– Как вы узнали, что я это я?

– Даже сейчас, милорд – ответил Дик, – я не знаю, с кем имею честь разговаривать.

– В самом деле? – спросил другой. – И все же ввязались, не задумываясь, в эту неравную схватку?

– Я увидел, что один человек отбивается от нескольких, – ответил Дик, – и для меня было делом чести помочь ему.

Презрительная усмешка появилась на губах молодого аристократа.

– Ответ храбреца! Но сейчас важнее: вы за Ланкастеров или за Йорков?

– Милорд, я не делаю из этого тайны. Я стою за Йорков, – ответил Дик.

– Клянусь Небом, – ответил вельможный юноша. – Для вас это большая удача. – С этими словами он повернулся к одному из своих людей. – Давайте пока разберемся с этими храбрыми джентльменами, – продолжил он все тем же насмешливым и жестоким тоном. – Повесить их.

Из первых нападавших в живых осталось пятеро. Лучники схватили их за руки, пленников торопливо отвели к лесной опушке и расставили под крепкими деревьями. Потом принесли веревку. Один из лучников, держа ее конец в руке, быстро вскарабкался на дерево, и не прошло и минуты, как пять человек были повешены. При этом ни с одной из сторон не было произнесено ни слова.

– А теперь, – воскликнул уродливый предводитель, – возвращайтесь на посты и, когда я буду вызывать вас в следующий раз, будьте проворнее.

– Милорд герцог, – сказал один из воинов, – умоляю вас, не гуляйте здесь в одиночку. Пусть рядом с вами будет хотя бы горстка воинов.

– Любезный, – сказал герцог, – я не стал бранить вас за медлительность, так что не перечьте мне. Я доверяю своей руке и своему оружию, хоть и ношу горб. Когда прозвучал сигнал, вы замешкались, зато теперь спешите давать советы. Пикой – последний, языком – первый. Пусть будет наоборот.

И жестом, не лишенным грозного благородства, он велел им оставить его.

Пехотинцы снова заняли свои места позади всадников, и весь отряд под прикрытием леса медленно разъехался в разных направлениях.

К этому времени небо уже начало светлеть, звезды стали медленно угасать. Первые проблески утра осветили лица двух молодых людей, которые снова встали лицом к лицу.

– Итак, – сказал герцог, – вы только что видели мою месть, которая, как и мой меч, беспощадна и быстра. Но, во имя всего христианского мира, я не хочу, чтобы вы считали меня неблагодарным. Вы отважно поспешили мне на помощь со славным мечом и пришлись мне по душе. Если вам не противно мое уродство, обнимите меня.

И с этими словами юный вождь раскрыл объятия.

Где-то в глубине души Дик уже чувствовал страх и ненависть к человеку, которого только что спас, но приглашение это было произнесено такими словами, что было бы не только невежливо, но и жестоко не принять его или даже просто замешкаться, поэтому он поспешил сделать то, о чем его просили.

– А теперь, милорд герцог, – сказал он, когда вновь обрел свободу. – Я не ошибаюсь? Вы – герцог Глостерский?

– Я – Ричард Глостерский, – ответил тот. – А вы? Как вас зовут?

Дик назвал ему свое имя и показал печатку лорда Фоксхэма, которую герцог немедленно узнал.

– Вы прибыли раньше назначенного времени, – сказал он. – Но стоит ли мне жаловаться? Вы похожи на меня: я тоже явился сюда за два часа до назначенной встречи. Но это первый поход моей армии. В этой кампании, мастер Шелтон, я либо стяжаю славу, либо опозорю свое имя. Вражеским войском руководят два старых опытных полководца – Райзингэм и Брэкли, давно известные своей силой. Но они зажаты с двух сторон, у них нет пути к отступлению, они окружены морем, заливом и рекой. Я думаю, юный Шелтон, главный удар будет нанесен здесь и мы можем ударить бесшумно и неожиданно.

– Я согласен с вами, – воодушевленно воскликнул Дик.

– Бумаги милорда Фоксхэма при вас? – осведомился герцог.

И Дик, объяснив, почему бумаг сейчас при нем не оказалось, набрался смелости и предложил поделиться своими собственными знаниями.

– И, с вашего позволения, милорд герцог, – добавил он, – если у вас достаточно людей, я бы нанес удар немедленно. Потому что рано утром ночные караулы снимаются, а днем они не расставляют ни караулов, ни патрулей, только несколько всадников объезжают пригороды. Поэтому именно сейчас, когда ночные караулы уже разоружились, а остальные только просыпаются, именно сейчас можно застать их врасплох.

– Сколько у них людей, по-вашему? – спросил герцог.

– Двух тысяч не наберется, – сообщил Дик.

– У меня в этих лесах семь сотен, – сказал герцог. – Еще семьсот на подходе из Кэттли. За ними идут еще четыре сотни, и у лорда Фоксхэма пятьсот воинов, но до них полдня пути. Лучше дождаться их или наступать?

– Милорд, – сказал Дик, – повесив этих пятерых несчастных, вы решили этот вопрос. Хоть это и были простые крестьяне, сейчас такие времена, что их хватятся и станут искать, поднимется тревога. Поэтому, милорд, по моему скромному разумению, если вы рассчитываете получить преимущество неожиданностью удара, наступление нужно начинать немедленно. Нельзя медлить ни минуты.

– Я тоже так думаю, – ответил Горбун. – Что ж, еще час – и быть нам иль на щите, иль со щитом. Отправить одного гонца в Холивуд с кольцом лорда Фоксэма, другого – по дороге, чтоб поторопил моих увальней… Эй, Шелтон, клянусь распятием, а это действительно может сработать!

Он снова поднес трубу к губам и протрубил.

На этот раз ему долго ждать не пришлось. Вмиг поляна перед лесом заполнилась конными воинами и пехотинцами. Ричард Глостер поднялся на ступени подле креста и стал раздавать приказы и рассылать гонцов, которые должны были собрать воедино все семь сотен воинов, скрытых в чаще леса. Не прошло и четверти часа, как все его приказы были выполнены, войско собралось и он занял место во главе. Армия двинулась на Шорби.

План герцога Глостера был прост. Он намеревался занять ту четверть Шорби, которая лежала по правую сторону от дороги, укрепиться там, чтобы продержаться до прихода подкрепления.

Если лорд Райзингэм решит отступать, Ричард последует за ним и тот окажется между двух огней. Если же он попытается удержать город, то сам себя загонит в ловушку, потому что к городу постепенно будут стягиваться все новые и новые силы.

Существовала лишь одна опасность, но очень серьезная. Глостерские семь сотен при первой же атаке могли быть отброшены и разбиты. Чтобы избежать этого, было совершенно необходимо подойти к городу настолько незаметно, насколько это было возможно. Поэтому пехотинцы снова уселись позади всадников, и Дику выпала особая честь сесть за спиной самого Глостера. Находясь под защитой деревьев, они медленно продвигались вперед, пока не дошли до края холма, под которым раскинулся город, где остановились, чтобы передохнуть и осмотреть позиции.

Окруженное желтоватым сиянием, солнце уже полностью взошло и теперь освещало морозным прозрачным светом Шорби – поле заснеженных крыш с красноватыми фронтонами, над которыми поднимались первые столбы утреннего дыма. Глостер обернулся к Дику.

– В этом несчастном городишке, – сказал он, – где люди сами себе готовят завтрак, либо вы заработаете себе рыцарские шпоры, а я добуду великую славу и начну жизнь, полную почестей, либо мы оба падем, и память о нас сотрется. Мы с вами оба Ричарды. Что ж, Ричард Шелтон, об этих Ричардах еще услышат. Мечи их будут звенеть о шлемы врагов, но имена их будут греметь еще громче.

Дик был потрясен подобной жаждой славы и страстностью, которая прозвучала в этих словах. Он ответил очень благоразумно и сдержанно, что со своей стороны обещает исполнить свой долг и не сомневается в победе, если все остальные поступят так же.

К этому времени лошади отдохнули, и, когда предводитель воздел меч и отпустил поводья, кони с грохотом галопом понесли двойной груз воинов вниз по склону и дальше через покрытое снегом поле, которое все еще отделяло их от Шорби.

Глава вторая

Битва за Шорби

Все расстояние, которое нужно было преодолеть, не превышало четверти мили. Но едва они выдвинулись из-за скрывавших их деревьев, как заметили людей, с криками несущихся со всех ног через заснеженную долину в сторону города, и в считанные секунды великое волнение начало зарождаться и стремительно наполнять город. Конница герцога еще не преодолела и половины пути до ближайших домов, когда на церковной колокольне ударили в колокола.

Юный герцог заскрежетал зубами. Их заметили слишком рано, эти сигналы тревоги дадут врагу возможность подготовиться, и, если они не успеют с ходу пробиться в город, его небольшое войско быстро оттеснят на открытое место и уничтожат.

Однако в самом городе дела у ланкастерцев складывались далеко не так хорошо. Все было, как и говорил Дик. Ночные патрули уже разоружились и переоделись, дневные еще и не готовились выезжать. Остальные воины, квартировавшие по всему городу, еще не собрались, ни доспехи, ни оружие к битве подготовлены не были. В общем, во всем Шорби не насчиталось бы и пятидесяти полностью снаряженных воинов, готовых к встрече с врагом, и не больше пятидесяти лошадей, полностью подготовленных к бою.

Колокольный набат, призывы людей, бегавших по улицам, кричавших и барабанивших в двери, за невероятно короткое время донесли весть о приближении врага по меньшей мере до сорока из этой полусотни. Они в спешном порядке сели на лошадей и, поскольку тревожные сигналы раздавались отовсюду, понять что-либо было трудно, поскакали в разных направлениях.

Случилось так, что, когда Ричард Глостерский достиг первых домов Шорби, его встретила лишь горстка воинов с пиками, которых он смел, как ураган.

Когда они углубились в город на сто шагов, Дик Шелтон прикоснулся к руке герцога, и тот в ответ натянул поводья, поднес трубу к губам, протрубил сигнал и свернул с прямого въезда направо. Следовавший за ним отряд, как один человек, повторил его маневр и полным боевым галопом пронесся по боковой улице. Лишь последние двадцать всадников остановились и развернулись у поворота. В ту же секунду пехотинцы, которых они доставили, спрыгнули на землю, и часть их принялась натягивать луки, а остальные стали ломать двери и занимать здания с обеих сторон.

Удивленные неожиданным поворотом отряда герцога и устрашенные решительными действиями его арьергарда, несколько ланкастерцев после секундного совещания развернулись и поскакали в глубь города искать подкрепления.

Та часть города, которую по совету Дика занял Ричард Глостер, состояла из пяти небольших улочек бедных, малонаселенных домов, расположенных на небольшом возвышении, за которым начиналось поле.

На всех пяти улицах были расставлены надежные заслоны, таким образом, резерв мог занять центр, где оставался бы недосягаем для стрел и в то же время мог при необходимости посылать помощь в любом направлении.

Бедность в этой части города царила такая, что лишь несколько слуг ланкастерских лордов поселились на этих улицах, ни один из самих лордов здесь не жил. Обитатели здешних домов при появлении йоркцев, не сговариваясь, стали выбегать из домов и с воплями разбегаться кто куда.

В центре, где встречались пять дорог, стоял жалкий кабачок с вывеской, на которой изображалась шахматная доска; в нем Глостер и расположил свой штаб.

Дику он поручил охранять одну из улиц.

– Ступай, – сказал он. – Добудь свои золотые шпоры. Один Ричард за другого. Обещаю, если я поднимусь, ты поднимешься вместе со мной. Ступай, – добавил он и протянул руку.

Однако, как только Дик ушел, он повернулся к невысокому незаметному лучнику.

– Иди за ним, Даттон, да поживее. Если увидишь, что ему можно доверять, ты головой отвечаешь за его жизнь. Горе тебе, если вернешься без него! Если окажется, что он лазутчик, или ты усомнишься в его честности… Нож ему в спину.

Дик же тем временем поспешил занять свой пост. Улица, которую ему предстояло защищать, была очень узкой, но тесно застроенной. Верхние этажи зданий, выступая, нависали над мостовой. Впрочем, как бы ни была узка и темна эта улочка, выходила она на городской рынок, где, очевидно, должен был решиться исход битвы.

Рынок был полон охваченных паникой горожан, но ни одного вражеского воина Дик среди них не увидел, поэтому решил, что у него есть время укрепить свои позиции и приготовиться к защите.

Оба крайних угловых дома по улице были пустыми, с открытыми настежь дверями, как их оставили бежавшие жильцы. Дик поспешил вытащить из них мебель и соорудил посреди улицы завал, перегородивший въезд. Под его начало было определено сто человек. Большую часть он отправил в дома, откуда они, находясь в укрытии, могли пускать стрелы из окон, с остальными занял оборону на баррикаде.

В городе тем временем не прекращались шум и сумбур. Набат колоколов, зов труб, быстрое движение лошадей, крики командиров, истошные женские вопли – вся эта какофония оглушала. Но через какое-то время суматоха пошла на спад. Шеренги пехотинцев и отряды лучников стали собираться и выстраиваться в боевые порядки на рыночной площади.

Большая часть этих соединений носила красные и синие цвета, и в рыцаре, который, не слезая с лошади, командовал ими, Дик узнал сэра Дэниэла Брэкли.

Потом наступило долгое затишье, за которым последовали четыре почти одновременных сигнала труб, донесшиеся с четырех концов города. Пятый сигнал ответил им с рыночной площади, и в тот же миг отряды двинулись в атаку. Тучи стрел обрушились на баррикаду и застучали по стенам домов.

Атака началась после общего сигнала на все пять улиц. Глостера окружили со всех сторон, и Дик понял: для того чтобы удержать свой пост, ему нужно надеяться только на свою сотню.

Семь туч стрел опустилось на баррикаду. В самую гущу событий Дик вдруг почувствовал, что кто-то сзади прикоснулся к его руке, и увидел пажа, который протягивал ему плотную кожаную куртку, укрепленную железными пластинами.

– Это от лорда Глостера, – сказал паж. – Он заметил, сэр Ричард, что вы ушли без защиты.

Дик, сердце которого взыграло от такого внимания, встал и с помощью пажа надел защитное одеяние. Как только он это сделал, две стрелы ударили в защитную куртку, не причинив ему вреда. Третья стрела сразила пажа, и он упал замертво у его ног.

Тем временем неприятель приближался через площадь. Он подошел уже так близко, что Дик отдал приказ стрелять в ответ. И сразу же из-за баррикады и из окон домов вылетела смертоносная туча стрел. Но ланкастерцы будто того и ждали, вдруг все разом закричали и побежали к завалу. Их конные воины с закрытыми забралами по-прежнему держались позади.

Завязалась жестокая и кровавая рукопашная. Нападающие, орудуя мечами, пытались разобрать баррикаду, растащить ее по кусочкам. С другой стороны, наоборот, всеми силами старались удержать загромождение. Защитники, словно обезумев, яростно отстаивали свой нехитрый бастион. Несколько минут это перетягивание длилось под лязг железа, раздавались резкие вскрики, сраженный друг падал на поверженного врага. Но разрушать всегда легче, чем защищать, и, когда единственная нота фанфары заставила нападающих прекратить свое отчаянное занятие и отступить, большая часть баррикады оказалась растаскана и разбита, и все нагромождение уменьшилось наполовину, а то, что осталось, грозило рухнуть в любую секунду.

Когда пехотинцы ланкастерцев разбежались в стороны, всадники, все это время стоявшие на площади в два ряда, неожиданно перестроились в колонну, превратив свой арьергард в авангард, и со скоростью атакующей кобры длинной, закованной в сталь колонной устремилась на руины баррикады. Из первых двух всадников один упал вместе с лошадью и был растоптан своими товарищами, второй запрыгнул на руины бастиона и пронзил пикой одного из лучников. Почти в ту же секунду его вытащили из седла, а лошадь убили.

А после этого колонна всей своей мощью врезалась в баррикаду и разметала ее защитников. Пехотинцы карабкались по телам своих павших товарищей, гонимые вперед неистовой жаждой крови, оттеснили нарушенную линию защиты и с грохотом потока, прорвавшего плотину, устремились на улицу.

И все же битва еще не была окончена. В узком уличном проходе Дик и несколько уцелевших защитников, орудуя алебардами, как топорами, в считанные минуты воздвигли новый, еще более высокий и еще более надежный завал во всю ширину улицы, стащив на него тела павших воинов и выпотрошенных лошадей, бьющихся в предсмертных муках. Челюсти улицы сомкнулись.

Сбитые с толку этим новым препятствием, остатки кавалерии ринулись назад. При виде этого движения вдвое больше стрел посыпалось на них из окон. Их отход едва не превратился в бегство.

Почти в то же самое время те, кто пересек баррикаду и устремился дальше по улице, у двери «Шахматной доски» встретили на своем пути грозного Горбуна и всю мощь резерва йоркширцев. Устрашившись, они беспорядочно бросились обратно.

Дик и его люди на баррикаде развернулись, из домов вышли свежие воины. Навстречу бегущим полетел рой стрел, а сзади их настиг Глостер, и уже через полторы минуты на улице не осталось ни одного живого ланкастерца.

Лишь тогда Дик поднял над собой окровавленный меч и издал победный клич.

Глостер слез с коня и стал осматривать пост.

– Добейте лошадей, – сказал он. – Они мешают вам, Ричард Шелтон, – прибавил он, – я доволен вами. Преклоните колено.

В это время ланкастерцы вновь открыли стрельбу из луков, и в улицу густо полетели стрелы. Но герцог, не обращая на них ни малейшего внимания, торжественно поднял меч и посвятил Ричарда в рыцари.

– Теперь, сэр Ричард, – продолжил он, – если встретите лорда Райзингэма, тотчас шлите мне гонца. Пусть даже это будет ваш последний человек, я должен буду узнать об этом незамедлительно. Я лучше потеряю пост, чем упущу возможность поквитаться с ним. И запомните все, – прибавил он, повысив голос, – если граф Райзингэм падет не от моей руки, я буду считать эту победу поражением.

– Милорд герцог, – молвил тут один из его приближенных. – Ваша милость еще не устали подвергать свою жизнь опасности, когда в этом нет необходимости? Зачем нам здесь задерживаться?

– Кэтсби, – сказал герцог, – исход битвы решится здесь. В других местах идет просто бойня. Важнее всего победить здесь. Ну а насчет опасности… Если бы вы были уродливым горбуном, над которым дети смеются на улице, вы бы не так дорожили своим телом, а час победы стоил бы для вас больше, чем жизнь. Хобайт, едем на другие посты. Сэр Ричард остается здесь. Мой тезка будет держать эту улицу, даже стоя по колено в крови. Он не подведет. Но помните, сэр Ричард, до победы еще далеко. Самое страшное еще впереди. Будьте начеку.

Он сделал шаг к юному Шелтону, решительно посмотрел ему в глаза и, взяв его руку в свои, сжал ее так сильно, что из-под ногтей чуть не выступила кровь. Дик смутился под его взглядом. Это безумное возбуждение, эта отвага и эта жестокость, которые он прочитал в его глазах, вселили в него тревогу о будущем. Молодой герцог был отважным воином, и на поле брани на него можно было положиться. Но потом, когда битва закончится, когда настанут мирные дни, в кругу друзей этот разум, казалось, будет продолжать нести смерть.

Глава третья

Битва за Шорби (окончание)

Дик, оставшись вновь наедине со своими мыслями, осмотрелся. Обмен стрелами поутих. Враг со всех сторон отошел, и большая часть рыночной площади теперь пустовала. Снег в одних местах превратился в розовую кашу, в других покрылся пятнами крови. Повсюду лежали мертвые люди и лошади, ощетинившиеся стрелами.

Их сторона понесла жестокие потери. Вход в узкую улочку и остатки баррикады были завалены мертвыми и умирающими. Из ста человек, с которыми он начал битву, лишь семьдесят все еще могли держать в руках оружие.

Но время шло, и с минуты на минуту могло прибыть подкрепление. Ланкастерцы, потрясенные исходом своей отчаянной, но безуспешной атаки, явно не были готовы к встрече со свежими вражескими силами.

Солнечные часы на стене одного из угловых зданий в морозном зимнем свете солнца показывали десять часов.

Дик повернулся к сидевшему неподалеку от него воину, невысокому и неприметному лучнику, который перевязывал рану на руке.

– Славная была битва, – сказал он. – Верой клянусь, они больше сюда и носа не сунут.

– Сэр, – ответил маленький лучник, – своей победой вы принесли большую пользу Йоркам. Но еще больше пользы она принесла вам! Никому еще не удавалось за такой короткий срок добиться такого его расположения. Просто удивительно, что он доверил такой важный пост человеку, которого совсем не знает. Но берегите свою голову, сэр Ричард! Если вы будете побеждены… Да что там, если отступите хотя бы на полшага, вас ждет топор или веревка. Я честно скажу: меня к вам приставили для того, чтобы прикончить ударом в спину, если вы хотя бы дрогнете.

Дик посмотрел на неприметного человечка в изумлении.

– Тебя! – вскричал он. – В спину!

– Да, – сказал лучник. – Мне это не понравилось, поэтому я вам и признался. Что бы ни было, сэр Ричард, вам нужно удержать пост. О, наш Горбун – великий воин, но, какое бы ни было у него настроение, все должно быть только так, как он скажет. Если кто-то не выполнит его приказа или замешкается, того ждет смерть.

– Святые угодники! – изумился Ричард. – И люди идут за таким вождем?

– С радостью, – ответил лучник. – Потому что он не только строг в наказании, но и щедр в награде. И если он не щадит крови и пота других, то и сам стрелам не кланяется. В бою он всегда впереди, а спать ложится последним. Горбуна Дика Глостера ждет великое будущее!

После этого разговора бдительность и отвага юного рыцаря возросли вдвое. Он начал понимать, что неожиданная благосклонность герцога таила в себе и опасность. Он отошел от лучника и еще раз внимательно осмотрел площадь. Как и прежде, она была пуста.

– Не нравится мне эта тишина, – произнес он. – Наверняка они что-то готовят.

И точно в ответ на его замечание вражеская пехота вновь пошла на баррикаду, и в их сторону снова полетели стрелы. Однако в этой атаке не чувствовалось решимости. Воины как будто дожидались какого-то сигнала.

Дик с беспокойством осмотрелся в надежде разглядеть затаившуюся опасность. И правильно сделал, ибо в глубине улицы, примерно посередине, в одном из домов неожиданно открылась дверь, и здание изрыгнуло целый отряд ланкастерских лучников. Несколько секунд они выбегали через дверь и выпрыгивали из окон, потом поспешно выстроились в боевой порядок, натянули луки и стали с тыла осыпать стрелами отряд Дика.

В то же время туча стрел, летящих с площади, сделалась еще гуще.

Дик вывел всех своих людей из дома, призвал их к храбрости, и отряд стал отстреливаться от летящих с обеих сторон стрел.

Тем временем стали открываться дом за домом, улица наполнилась ланкастерцами и огласилась их победоносными криками. В конце концов в тылу Ричарда врагов оказалось почти столько же, сколько на передовой. Стало понятно, что пост ему не удержать. Хуже того, если бы даже это ему удалось, теперь в этом не было смысла, и вся армия йоркистов оказалась перед лицом полного и окончательного разгрома.

Главную опасность представляли люди, нападавшие с тыла, к ним и развернул свои силы Дик. Став во главе отряда, он пошел на передовой отряд неприятеля. Столь стремительной была его атака, что ланкастерцы дрогнули и даже стали прятаться в дома, из которых только что выскочили.

Тем временем те, кто наступал с площади, перебрались через баррикаду и ударили с другой стороны. Дику вновь пришлось разворачиваться и вытеснять врага со своих позиций. И на этот раз боевой дух его людей восторжествовал. Улицу они очистили одним победоносным броском, но сразу после этого из окон и дверей снова посыпались вражеские лучники и в третий раз нанесли им удар в тыл.

Войско йоркистов постепенно редело. Не раз Дик сам оказывался в гуще врага и вынужден был спасать свою жизнь мечом. Несколько раз он чувствовал горячую боль. А битва все продолжалась то с одной, то с другой стороны, без решительного исхода.

Неожиданно Дик услышал громкие звуки трубы, долетевшие откуда-то с городских окраин. К небу взлетел боевой клич йоркистов, его подхватило множество радостных голосов, и в то же время люди перед ним начали стремительно отступать по улице и дальше на площадь. Кто-то крикнул: «Бежим!» Трубы запели вразнобой, кто-то трубил атаку, кто-то отступление. Стало понятно, что по врагу был нанесен сильный удар и что ланкастерцы, по крайней мере на время, отброшены и смяты.

А потом, точно в театре, разыгралась последняя сцена битвы за Шорби. Неприятельское войско перед Ричардом развернулось, как собака, которой дали приказ возвращаться, и началось лихорадочное отступление. В ту же секунду на рыночную площадь, как ураган, вылетел отряд всадников и стал преследовать их. Ланкастерцы на ходу оборачивались и отбивались, йоркисты разили их пиками.

Неожиданно в самой гуще битвы Дик увидел Горбуна. Он уже в то время выказывал задатки того героизма и боевой доблести, которые годы спустя, в сражении при Босуорте, когда он уже запятнал себя преступлениями, едва не изменили ход истории и не решили судьбу английского престола. Уклоняясь от ударов, топча павших, он настолько умело управлял своим могучим конем, так искусно защищался и так щедро дарил смерть неприятелю, что оказался в гуще противника вдалеке от своих рыцарей. Пробивая себе дорогу кровавым мечом, он приближался к тому месту, где вокруг себя собрал самых доблестных воинов лорд Райзингэм. Еще мгновение, и они бы встретились: высокий, блистательный и знаменитый воин и уродливый, невзрачный и болезненный мальчишка.

И все же Шелтон ни на секунду не усомнился в исходе этого поединка. Когда битва на миг расступилась в следующий раз, он увидел, что фигура графа исчезла, но Горбун Дик, по-прежнему размахивая мечом, направляет своего коня в самую гущу боя.

Так, благодаря бесстрашию Шелтона, удержавшего вход в улицу во время первой атаки, и благодаря столь своевременному прибытию подкрепления из семисот человек, юноша, который впоследствии вошел в историю под проклятым именем Ричада III, одержал свою первую значительную победу.

Глава четвертая

Разгром Шорби

Когда в пределах досягаемости не осталось ни одного врага, Дик, печально посмотрев на остатки своего доблестного войска, принялся подсчитывать цену победы. Теперь, когда опасность миновала, Дик вдруг осознал, что сам он до того поломан, разбит и обессилен, на нем столько ран и кровоподтеков и, самое главное, бой настолько измотал и иссушил его, что он уже попросту не способен к новому напряжению.

И все же время для отдыха еще не настало. Город был взят приступом, и, хотя жителей его никак нельзя было обвинить в сопротивлении, было очевидно, что эти грубые воины будут не менее грубы и тогда, когда бой закончился, и что вскоре откроется еще одна, еще более страшная страница войны. Ричард Глостер не был тем вождем, который стал бы защищать мирное население от своих разъяренных солдат. Даже будь у него такое желание, неизвестно, оказалось бы это в его власти.

Поэтому Дику предстояло как можно скорее разыскать и защитить Джоанну. С мыслью об этом он всмотрелся в лица своих воинов. Трех или четырех из них, которые показались ему наиболее послушными и трезвыми, он отвел в сторону и, посулив им щедрую награду и особую рекомендацию герцогу, повел их через площадь, на которой уже не осталось всадников, к улицам на противоположной ее стороне.

Кое-где еще продолжались яростные стычки, в которых принимало участие от двух человек до дюжины, кое-где шли бои за отдельные дома и осажденные бросали на головы нападающих стулья и столы. Снег был усеян оружием и трупами. Но, кроме этих разрозненных боев, улицы были пустынны, и из домов, как стоявших открытыми, так и запертых и забаррикадированных, почти нигде не шел дым.

Дик, обходя стороной дерущихся, быстро повел своих спутников по направлению к аббатской церкви, но, когда он подошел к главной улице, крик ужаса сорвался с его уст. Великолепный дом сэра Дэниэла был захвачен. Остатки его разбитых в щепки дверей кое-как болтались на петлях. Люди вбегали в него с пустыми руками и тут же выбегали с добычей. На верхних этажах мародерам, как видно, все еще оказывалось сопротивление, потому что, когда Дик подходил к дому, одно из окон распахнулось и какого-то бедолагу в красно-синей ливрее, как он ни упирался и ни кричал, выбросили прямо на улицу.

Дику стало нехорошо от самых недобрых предчувствий. Он бросился бежать как одержимый, ворвался в дом и, не останавливаясь, взлетел вверх по лестнице на третий этаж в комнату, где они расстались с Джоанной. Теперь она представляла собой печальное зрелище: мебель перевернута, сундуки взломаны и раскрыты, рядом с камином лежал на полу сорванный гобелен, один угол которого тлел на угольях.

Дик машинально затоптал начинающийся пожар и задумался. Сэр Дэниэл, сэр Оливер, Джоанна – все они покинули дом, но кто мог сказать, удалось ли им уйти или их убили по дороге?

Он схватил случайно проходившего мимо лучника за рукав.

– Парень, – сказал он, – ты был здесь, когда дом взяли?

– Отпусти, – закричал лучник. – Черт, отпусти, а не то ударю.

– Молчать, – гаркнул Ричард. – Смотри, я ведь тоже могу ударить. Стой на месте и говори.

Но тот, разгоряченный вином и битвой, ударил Дика одной рукой в плечо, а другой схватил за плащ и сорвал его. Тут молодой командир не выдержал, и весь его гнев вырвался наружу. Он схватил человека в свои стальные объятия и, как ребенка, прижал к закованной в броню груди. Потом поставил перед собой и приказал отвечать, если ему дорога жизнь.

– Пощадите! – взмолился лучник. – Если б я знал, какой вы сердитый, стал бы я так отвечать? Да, я был здесь.

– Сэра Дэниэла знаешь? – продолжил Дик.

– Прекрасно знаю, – последовал ответ.

– Он был здесь, в доме?

– Да, сэр, был, – ответил лучник. – Когда мы входили во двор через калитку, он скакал по саду.

– Один?

– С ним был отряд пикинеров, – ответил лучник.

– Пикинеров! Значит, женщин с ним не было? – спросил Шелтон.

– Честное слово, не видел, – сказал лучник. – Но в доме женщин не было, если вы их ищете.

– Благодарю тебя, – сказал Дик. – Держи за беспокойство. – Но, порывшись у себя в сумке, Дик ничего не нашел. – Завтра разыщешь меня, – сказал он. – Ричард Шел… Сэр Ричард Шелтон, – поправил он себя. – Я хорошо тебя вознагражу.

Тут ему пришла идея. Дик бросился во двор, во весь дух помчался через сад и выбежал к церкви. Огромная дверь ее была открыта. Внутри церковь была забита горожанами и их пожитками. У алтаря священники в полном облачении молили Бога о спасении. Когда Дик вошел, под сводчатой крышей раздалось пение хора.

Он быстро прошел через толпу беженцев и направился к двери, ведущей на колокольню, но тут дорогу ему преградил высокий священник.

– Куда ты направляешься, сын мой? – строго спросил он.

– Отец мой, – ответил Дик, – меня послали сюда с заданием. Не останавливайте меня. Я здесь по приказанию лорда Глостера.

– Лорда Глостера? – повторил священник. – Неужели битва закончилась так неудачно?

– Битва уже почти закончилась. Ланкастерцы разбиты, и милорд Райзингэм (упокой Господи его душу!) пал на поле брани. Теперь, с вашего позволения, я займусь своим делом. – И, отстранив священника, которого, похоже, ошеломили новости, Дик открыл дверь, погромыхал наверх, перескакивая через четыре ступеньки, и остановился, только когда оказался на маленькой площадке на самом верху.

С колокольни предстал перед ним, как на ладони, не только весь Шорби. Он увидел и все его окрестности, и море, и сушу. Близился полдень, морозный воздух был чист, сверкал снег. Посмотрев по сторонам, Дик смог оценить последствия битвы. С улиц до него доносился неясный, глухой гул, кое-где еще слышался звон металла о металл. В гавани не осталось ни корабля, ни даже шлюпки. Но море было усеяно парусами и гребными лодками, забитыми беженцами. То же было и на суше. Поверхность заснеженных полей пересекали цепочки всадников; одни срезали дорогу и ехали к лесу, другие, явно йоркисты, останавливали их и гнали обратно в город. По всему открытому пространству в огромном количестве лежали трупы людей и лошадей, отчетливо различимых на фоне белого снега.

Дополняли картину пехотинцы, которые, не найдя места на кораблях, продолжали отстреливаться с границ порта или из пивных. В той части города тоже не обошлось без пожаров, и дым от нескольких домов поднимался высоко в холодное небо, откуда уносило большими клубами в море.

Особое внимание юного наблюдателя на колокольне привлекла одна группа всадников, уже приблизившаяся к Холивудскому лесу. Их было довольно много. Ни в одном другом месте не было такого крупного отряда ланкастерцев. На снегу они оставили хорошо заметный след, по которому Дик сумел проследить шаг за шагом их передвижение с того места, где они вышли из города.

Пока Дик наблюдал за ними, отряд беспрепятственно добрался до опушки оголенного леса и немного свернул в сторону. Солнце на какой-то миг озарило их.

– Красно-синие! – воскликнул Дик. – Клянусь, красный и синий!

В следующий миг он уже спускался по лестнице. Теперь предстояло разыскать герцога Глостера – он был единственным, кто в этом всеобщем беспорядке мог дать ему в сопровождение нужное количество воинов. Военные действия в городе уже практически прекратились. Бегая по улицам в поисках командира, Дик то и дело наталкивался на воинов-победителей, которые гнулись под грузом награбленного или горланили пьяные песни. Ни один из них не имел представления о том, где находится их командир. Лишь случайность помогла Дику наконец разыскать его. Герцог сидел на коне и руководил операцией по освобождению порта от лучников.

– Сэр Ричард Шелтон, рад видеть вас, – сказал он. – Я обязан вам одной мелочью, которую ценю меньше всего, своей жизнью, и тем, за что никогда не смогу расплатиться с вами, – этой победой! Кэтсби, если бы у меня был десяток таких командиров, как сэр Ричард, я бы пошел на Лондон. Чем же мне отблагодарить вас, сэр?

– У меня готов ответ, милорд, – сказал Дик. – И я готов дать его прямо сейчас. Из города сбежал один человек, с которым у меня давние счеты. Он забрал с собой ту, которую я люблю и которой служу. Дайте мне пятьдесят пикинеров, чтобы я мог догнать его, и ваша милость может считать себя полностью освобожденным от каких-либо обязательств передо мной.

– Назовите имя этого человека, – велел герцог.

– Сэр Дэниэл Брэкли, – произнес Ричард.

– Отправляйтесь за этим предателем! – вскричал Глостер. – И это не вознаграждение, сэр Ричард. Это новое поручение. И если вы привезете мне его голову, я буду снова перед вами в долгу. Кэтсби, дай ему всадников. Вы же сэр, подумайте тем временем, какое удовольствие, какую честь или выгоду могу я доставить вам.

Как раз в эту секунду йоркистские стрелки захватили один из прибрежных кабачков, окружив его с трех сторон, и стали выводить оттуда плененных защитников. Горбун Дик, ликуя, подъехал к ним чуть ближе и потребовал показать ему пленных.

Их было четверо: двое людей милорда Шорби, один человек – лорда Райзингэма и еще один (для Дика он был наиболее важным) – высокий и нескладный седоватый старый моряк. Он был полупьян, и у ног его, поскуливая и подпрыгивая, вилась собака.

Молодой герцог окинул их суровым взглядом.

– Повесить их, – только и сказал он.

И отвернулся, чтобы наблюдать за ходом битвы.

– Милорд, – произнес Дик. – Если позволите, я нашел вознаграждение для себя. Я прошу у вас жизнь и свободу этого старого моряка!

Глостер развернулся и обжег его взглядом.

– Сэр Ричард, – сказал он, – я воюю не павлиньими перьями, а стальными стрелами. Врагов я убиваю, без исключений и без пощады. Или вы думаете, что в Английском королевстве, которое сейчас разрывается на части, ни у одного из моих людей нет на вражеской стороне брата или друга? Если бы я начал раздавать помилования, я мог бы вложить меч в ножны.

– Возможно, это так, милорд, и все же, рискуя навлечь на себя ваше нерасположение, я возьму на себя дерзость напомнить вам об обещании, которое вы дали мне, – ответил Дик.

Ричард Глостер побагровел.

– Запомните хорошенько, – стальным голосом бросил он. – Я не люблю жалость и еще больше не люблю торговцев жалостью. Сегодня вы положили начало хорошей карьере. Если вы сейчас начнете настаивать на том, чтобы я сдержал слово, я уступлю. Но, клянусь Славой Небесной, на этом мое расположение к вам закончится.

– Пусть будет хуже мне, – сказал Дик.

– Дайте ему его моряка, – сказал герцог и, развернув коня, повернулся к юному Шелтону спиной.

Дик не почувствовал ни радости, ни сожаления. Он уже достаточно много знал о молодом герцоге, чтобы возлагать большие надежды на его благосклонность, которая была слишком скороспелой, чтобы внушать доверие. Боялся он лишь одного: мстительный вождь может отменить свое решение выделить ему всадников. Но тут он был несправедлив ни к чести Глостера (какова бы она ни была), ни, что самое главное, к твердости его слова. Если однажды он посчитал, что Дика можно отправить в погоню за сэром Дэниэлом, мнения своего он бы менять не стал. И вскоре герцог доказал это, когда приказал Кэтсби поторопиться, потому что рыцарь ждет.

Пока же Дик повернулся к старому моряку. Приговор и последовавшее помилование, похоже, оставили того совершенно равнодушным.

– Арбластер, – сказал Дик, – я плохо поступил с вами, но сейчас, клянусь распятием, искупил свою вину.

Но старый шкипер только молча посмотрел на него.

– Ну же, – продолжил Дик, – жизнь есть жизнь, старый ворчун, и она больше, чем корабли или вино. Скажи, что простил меня, потому что, может, для тебя твоя жизнь ничего не значит, но я ради нее пожертвовал своим будущим благополучием. Ну же, не упрямься. Я дорого заплатил.

– Если бы у меня был мой корабль, – сказал Арбластер, – я бы вышел в море и спасся. Я и мой матрос Том. Но ты отнял его у меня, приятель. И теперь я нищий… А мой матрос Том – какой-то негодяй застрелил его. «Чтоб тебя!» – только и сказал он, и никогда уж больше ничего не скажет. «Чтоб тебя!» – были его последние слова, и бедная душа его отошла. Никогда мне уже не выйти в море с моим Томом.

Сильнейшее чувство жалости, жалости и раскаяния захлестнуло Дика. Он хотел взять шкипера за руку, но шкипер уклонился от его прикосновения.

– Нет, – промолвил он. – Не надо. Ты меня погубил и будь доволен этим.

Слова, которые хотел произнести Ричард, так и не были высказаны. Сердце его сжалось, а на глазах выступили слезы, когда он проводил взглядом несчастного старика, раздавленного горем и вином, который побрел прочь по снегу, понуро опустив голову, и его собаку, которая, поскуливая, пошла рядом с ним. И в тот миг он впервые начал понимать, какой отчаянной игрой является наша жизнь и что сделанное один раз нельзя ни исправить, ни отменить никакой властью.

Однако у него не было времени предаваться бесполезному раскаянию.

Кэтсби прискакал вместе со всадниками и, подъехав к Дику, выпрыгнул из седла.

– Сегодня утром, – сказал он, передавая Дику поводья, – я, признаться, позавидовал вашему успеху. Но он оказался недолгим. А теперь, сэр Ричард, я с добрым сердцем отдаю вам своего коня.

– Могу ли я спросить вас, – сказал Дик, – чем была вызвана его благосклонность ко мне?

– Вашим именем, – пояснил Кэтсби. – Милорд верит в приметы. Если бы меня звали Ричард, я бы уже давно был графом.

– Что ж, благодарю вас, – сказал Дик. – И поскольку вряд ли уже когда-либо я обрету все эти милости, я скажу: прощайте. Я не стану объяснять, что мне было неприятно думать о славе и богатстве, но и притворяться, что я страшно жалею о том, что это не сбудется, тоже не стану. Власть, богатство – все это славные штуки, спору нет, но я шепну вам на ухо: этот ваш герцог – страшный человек.

Кэтсби рассмеялся.

– Нет, – сказал он. – Тот, кто едет за Горбуном Диком, может далеко уехать. Ну да хранит Бог нас всех от зла! Торопитесь!

Дик сел на коня, выехал перед своими людьми и, отдав указания, отправился в путь.

Он скакал через город по тому пути, который, как ему казалось, мог избрать сэр Дэниэл, и зорко посматривал по сторонам в поисках возможных доказательств того, что не ошибся.

Улицы были переполнены убитыми и ранеными, чья судьба в такой мороз была достойна еще большей жалости. Шайки победителей бродили из дома в дом, грабили и убивали, а выходя на улицу, орали песни.

Где бы Шелтон ни проезжал, со всех сторон до него доносились звуки насилия и произвола: то он слышал удары молота в забаррикадированную дверь, то горестные вопли женщин.

Сердце Дика только что пробудилось. Он впервые увидел жестокие последствия своих собственных поступков, и мысль о том общем горе, которое сейчас переполняло Шорби, наполнила его отчаянием.

Наконец он выехал на окраину города и, как и ожидал, увидел перед собой хорошо утоптанный широкий след на снегу, который заметил с церковной колокольни. Отсюда он поехал быстрее. Тем не менее он не переставал вглядываться в трупы людей и лошадей, лежавших в снегу вдоль тропы. На многих убитых были цвета сэра Дэниэла, и он даже узнавал некоторых из тех, кто лежал лицом вверх.

Примерно на полпути между городом и лесом те, кого он преследовал, были явно обстреляны лучниками, потому что здесь трупы лежали близко друг другу и в теле каждого торчала стрела. Неожиданно среди нагромождения тел он заметил одного очень молодого паренька, лицо которого ему показалось отдаленно знакомым.

Он скомандовал остановиться, слез с коня и приподнял голову молодого человека. Капюшон его соскользнул, и из-под него хлынула волна длинных каштановых волос. В тот же миг его глаза открылись.

– А! Укротитель львов! – произнес слабый голос. – Она там… Едет… Скачи за ней… Скачи быстрее!

И юная леди снова потеряла сознание.

У одного из людей Дика с собой была фляга с каким-то очень крепким вином. С его помощью Дику удалось вернуть девушку из забытья. После этого он посадил подругу Джоанны к себе на седло, и они поскакали дальше.

– Зачем вы подобрали меня? – произнесла девушка. – Только скорость потеряли.

– Нет, госпожа Райзингэм, – ответил Дик. – В Шорби сейчас слишком много крови, пьяных солдат и насилия. Здесь вы в безопасности. Довольствуйтесь этим.

– Я не хочу быть обязанной никому из вашей партии! – воскликнула она. – Спустите меня на землю.

– Сударыня, вы не понимаете, о чем просите, – возразил Дик. – Вы ранены.

– Нет, это убили мою лошадь.

– Это не имеет никакого значения, – ответил Дик. – Посмотрите, вокруг сплошной снег. Вы в окружении врагов. Хотите вы того или нет, я повезу вас с собой. И я рад, что так получилось, потому что так я заплачу часть моего долга.

Какое-то время она молчала. Потом неожиданно произнесла:

– А мой дядя?

– Милорд Райзингэм? – переспросил Дик. – Я бы и хотел вас обрадовать хорошими вестями, сударыня, но у меня таких лет. Я лишь раз видел его в битве. Давайте надеяться на лучшее.

Глава пятая

Ночь в лесу. Алисия Райзингэм

Сомнений почти не было: сэр Дэниэл направлялся в замок Мот. Но глубокий снег, поздний час и необходимость обходить стороной большие дороги – все это говорило о том, что до утра ему туда не попасть.

Перед Диком встал выбор: либо продолжать погоню по следу рыцаря и, если получится, напасть на его лагерь уже этой ночью, либо поехать своей дорогой и встретить сэра Дэниэла до того, как тот попадет в замок.

Оба варианта имели серьезные недостатки, и Дик, которому не хотелось, чтобы Джоанна присутствовала при схватке, был все еще в раздумьях, когда они подъехали к лесу.

В этом месте сэр Дэниэл немного свернул налево и нырнул в рощу старых дубов с толстыми стволами. Там его отряд выстроился в цепочку, поэтому след на снегу стал намного глубже. Его было прекрасно видно среди лысых деревьев, он шел прямо и прямо, под узловатыми безлистыми ветвями. Здесь не было слышно ни человека, ни животного. Даже птицы сюда не залетали. А над снежным полем среди переплетения теней просматривалось желтое зимнее солнце.

– Как считаешь, – спросил Дик у одного из своих спутников, – что лучше: ехать по следу или наперерез до Танстолла?

– Сэр Ричард, – ответил воин, – я бы ехал по следу, пока они не разъедутся.

– Да, ты прав, – сказал Дик. – Но мы-то выехали без подготовки. Здесь нет домов, так что ни еды, ни крыши над головой мы не найдем и к утру нам обеспечены отмороженные пальцы и пустые животы. Что скажете, братцы, согласны вы потерпеть немного ради успеха затеи или сворачиваем в Холивуд и поужинаем там за счет святой церкви? Вопрос непростой, и я никого на веревке не потащу. Но если вы доверите мне решать, я выберу первый вариант.

Воины в один голос ответили, что пойдут за сэром Ричардом.

И Дик, пришпорив коня, поехал прямо.

Снег в колее был очень плотно утоптан, что давало преследователям большое преимущество. Они мчались вперед крупной рысью, и перестук двух сотен копыт по снежной мостовой, бряцание оружия и храп лошадей наполняли довольно воинственным шумом молчаливый лес.

Через некоторое время широкая колея, оставленная преследуемыми, вывела на большую наезженную дорогу из Холивуда. Там на какое-то время след пропал из виду, а когда через какое-то расстояние он снова показался на другой стороне, Дик удивился, заметив, что колея сделалась несколько ýже и не такой глубокой. Это означало, что отряд сэра Дэниэла разделился.

Рискуя сделать неправильный выбор, поскольку шансы были одинаковы, Дик продолжил ехать по прямому следу. Проехав по нему примерно час, он оказался в самой гуще леса. И тут след неожиданно разделился на две дюжины разных следов, которые распустившимся цветком расходились в разных направлениях.

В отчаянии Дик натянул поводья. Короткий зимний день подходил к концу, тусклое красно-оранжевое солнце плавало за голыми ветвями деревьев почти над самой землей, тени стелились по снегу чуть ли не на милю, мороз жестоко впивался в кончики пальцев, а дыхание вместе с паром лошадей облаком поднималось вверх.

– Что ж, они перехитрили нас, – признался Дик. – Придется, значит, все-таки ехать в Холивуд, все равно к нему все еще ближе, чем к Танстоллу… По крайней мере, если судить по солнцу.

Итак, они свернули налево, повернувшись спинами к красному солнечному щиту, и направились к аббатству. Но передвигаться было не так легко, как прежде, ибо теперь им приходилось самим прокладывать дорогу. Они шли по глубокому снегу, то и дело утопая в сугробах, и часто останавливались, чтобы обсудить направление. Постепенно солнце скрылось окончательно, зарево над западом угасло, и вскоре они уже брели в полной темноте под морозными звездами.

Каждый неверный шаг в полнейшей темноте мог привести к тому, что они собьются с выбранного направления, поэтому оставалось одно – остановиться, разбить лагерь и ждать появления луны.

Они расставили часовых, очистили от снега небольшую площадку, и вскоре посередине, после нескольких неудачных попыток, загорелся славный костер. Воины уселись вокруг костра и стали делиться провизией. Пошла по кругу и фляга с вином. Дик, отобрав лучшие куски из грубого и скудного воинского харча, принес их племяннице лорда Райзингэма, которая сидела одна в стороне от солдат, прислонившись к дереву.

Укутавшись в попону, она смотрела прямо перед собой на освещенную огнем площадку. Когда Дик предложил ей еду, она вздрогнула, точно пробудившись ото сна, и молча отвернулась.

– Сударыня, – сказал Дик, – умоляю вас, не будьте со мной столь жестоки. Я не знаю, чем обидел вас. Да, я увез вас, но только лишь ради вашего блага. Если я заставляю вас ночевать в лесу, то поверьте, только из-за того, что в основе моей спешки лежит спасение той, которая так же, как и вы, хрупка и тоже страдает от неприятного ей общества. Сударыня, по крайней мере, пожалейте себя. Поешьте, хотя бы не из-за голода, а чтобы набраться сил.

– Я не приму ничего из рук убийцы моего родственника, – ответила она.

– Сударыня! – воскликнул Дик. – Я клянусь распятием, что пальцем его не трогал!

– Поклянитесь, что он еще жив, – потребовала она.

– Я не собираюсь выкручиваться, – ответил Дик. – Сострадание заставляет меня огорчить вас. Я считаю, что он мертв.

– И вы предлагаете мне еду! – вскричала она. – И вас еще называют «сэр»! Вы заслужили свои рыцарские шпоры убийством моего дяди. Если бы я не была дурой и предательницей и не спасла вас в доме вашего врага, вы бы сами умерли, а он… он, который стоил десяти таких, как вы, был бы сейчас жив.

– Я, как и ваш родственник, все делаю в интересах своей партии, – ответил Дик. – Если бы он был еще жив, – как бы я хотел, чтобы это было так, клянусь Небом! – он убедил бы вас не винить меня.

– Сэр Дэниэл сказал мне, – ответила она, – что заметил вас на баррикаде. Благодаря вам их партия победила. Это вы одержали победу в битве, и, значит, вы виновны в смерти моего доброго лорда Райзингэма не меньше, чем если бы задушили его своими собственными руками! И вы хотите, чтобы я разделила с вами еду… когда на ваших руках еще не остыла кровь? Но сэр Дэниэл поклялся, что убьет вас. Он отомстит за меня!

Несчастный Дик погрузился в мрачные раздумья. Ему снова вспомнился старик Арбластер, и он громко застонал.

– Неужели вы действительно считаете меня виновным? – произнес он. – Вы, которая защищала меня… Вы, подруга Джоанны!

– Каким образом вы оказались на той баррикаде? – с упреком спросила она. – Вы не стоите ни за одну партию… Вы всего лишь мальчишка… Всего только тело, руки и ноги, не управляемые разумом. Зачем вы сражались? Может, вам нравится насилие?

– Не знаю, – воскликнул Дик. – Но в Английском королевстве заведено так, что если джентльмен не сражается за одну сторону, значит, он должен сражаться за другую. Он не может быть сам по себе и стоять в стороне. Это неестественно.

– Те, кто не имеют своих убеждений, не должны обнажать меч, – ответила юная леди. – Если вы убиваете ни за что, чем вы отличаетесь от мясника? Война благородна, если имеет причину, вы же обесчестили ее.

– Сударыня, – промолвил несчастный Дик. – Я признаю, что в чем-то ошибался. Я слишком поторопился. В моем возрасте, может быть, еще рано жить такой жизнью. Я уже украл корабль (но, клянусь, был убежден, что поступаю так во имя добра), и это стало причиной гибели множества невинных людей и сделало несчастным бедного старика, чей горестный лик до сих пор режет мое сердце и душу. Еще только сегодня утром я решил добиваться победы и славы только для того, чтобы жениться. И я стал причиной гибели вашего дорогого родственника, который был добр ко мне. Что еще? Я не знаю. Потому что – увы! – помогая посадить на трон Йорка, я могу поступать неправильно, ибо это может обернуться злом для Англии. О, сударыня, я вижу, в чем мой грех. Я не создан для этой жизни. Я попытаюсь избежать еще большего зла. Когда все это закончится, я уйду в монастырь. Я отрекусь от Джоанны и от военного дела! Я уйду в монахи и буду молиться за вашего доброго дядю до конца своих дней.

В этот миг наивысшего унижения и покаяния Дику вдруг показалось, что юная леди рассмеялась.

Подняв голову, в свете костра он увидел, что она смотрит на него с каким-то непонятным, но не лишенным доброты выражением.

– Сударыня! – воскликнул он, думая, что смех девушки ему почудился, но ее переменившийся взгляд позволил ему надеяться, что он тронул ее сердце. – Сударыня, это удовлетворит вас? Я откажусь от всего, чтобы исправить свои ошибки. Я своими молитвами открою лорду Райзингэму ворота в рай. Что же за день, когда я заслужил рыцарские шпоры и считал себя самым счастливым человеком в мире!

– О мальчик, – промолвила она. – Добрый мальчик!

А потом, к неимоверному удивлению Дика, она очень нежно вытерла слезы на его щеках и вдруг, точно поддавшись какому-то порыву, обвила обеими руками его шею, притянула его к себе и поцеловала.

– Но погодите, – весело сказала она, – ведь вы же командир. Вы должны есть. Отчего вы ничего не едите?

– Дорогая госпожа Райзингэм, – ответил Дик. – Я сначала хотел накормить мою пленницу, но, сказать по правде, раскаяние мешает мне смотреть на пищу. Отныне мне больше подобает поститься и молиться.

– Зовите меня Алисией, – сказала она. – Мы ведь старые друзья! А теперь давайте поедим вместе, разделим пополам каждый кусочек. И если вы не будете есть, то и я не стану, но если вы съедите много, то и я наемся, как пахарь.

Не мешкая более ни секунды, она принялась за принесенную Диком снедь, и сам Дик, у которого был прекрасный аппетит, присоединился к ней сначала с неохотой, а потом, постепенно войдя во вкус, с усердием и большим удовольствием, пока наконец, даже позабыв о той, которая служила ему примером, не восстановил все силы, потраченные за день, полный трудов и волнений.

– Укротитель львов, – со смехом произнесла она, – разве вам не нравятся девицы в мужском облачении?

Луна поднялась. И теперь они лишь дожидались, пока отдохнут усталые лошади. В лунном свете все еще кающийся, но уже сытый Ричард заметил, что Алисия смотрит на него с некоторым кокетством.

– Сударыня… – твердым тоном произнес он, немного удивленный неожиданной переменой в ее настроении.

– Нет-нет, – прервала она его. – Не отпирайтесь. Джоанна рассказала мне. Но посмотрите на меня, сэр укротитель львов. Я некрасивая?

Ее глаза лукаво загорелись.

– Ну, вы не очень вышли ростом… – неуверенно произнес Дик.

И она снова прервала его, на этот раз звонким смехом, который окончательно сбил его с толку и озадачил.

– Не вышла ростом! – продолжая смеяться, сказала она. – Ну нет, будьте откровенны так же, как храбры. Да я настоящая карлица! Ну, или почти. И все-таки… несмотря на это… я хоть чуточку красивая? Хоть чуть-чуть?

– Сударыня, вы настоящая красавица, – произнес совсем стушевавшийся рыцарь, отчаянно пытаясь скрыть свою робость.

– И любой мужчина может захотеть жениться на мне?

– О сударыня, любой мужчина был бы счастлив иметь такую супругу, как вы! – согласился он.

– Зовите меня Алисией, – снова сказала она.

– Алисия, – повторил сэр Ричард.

– Что ж, хорошо, укротитель львов, – продолжила она. – Поскольку вы убили моего дядю и оставили меня без дома, честь должна велеть вам возместить это, не так ли?

– Совершенно верно, сударыня, – сказал Дик. – Хотя я все же продолжаю считать, что на моей совести лишь часть вины в смерти этого благородного рыцаря.

– Вы увиливаете! – воскликнула она.

– Нет, сударыня. Я уже говорил: если вы желаете, я даже готов стать монахом.

– Тогда по чести вы принадлежите мне, – заключила она.

– По чести, сударыня, я думаю… – начал молодой человек.

– Перестаньте! – не дала ему договорить она. – У вас все сплошные отговорки. По чести вы принадлежите мне, пока не отплатите зло, верно?

– По чести да, – согласился Дик.

– Так слушайте, – продолжила она. – Я думаю, из вас вышел бы плохой монах. И поскольку я вольна располагать вами по своему усмотрению, я желаю, чтобы вы стали моим супругом. Нет, ничего не говорите! – воскликнула она. – Слова вам не помогут. Ведь подумайте, насколько это справедливо. Вы лишили меня дома, значит, должны дать мне другой дом. А что до Джоанны, поверьте мне, она будет только рада этой перемене, поскольку, в конце концов, раз мы с ней близкие подруги, какая разница, на ком из нас вы женитесь? Никакой!

– Сударыня, – промолвил Дик. – Только прикажите, и я уйду в монастырь. Но жениться ни на ком другом в этом мире, кроме Джоанны Сэдли, меня не заставит ни мужская сила, ни желание угодить даме. Простите, если я свои простые мысли высказываю слишком простым языком, но, когда девушка смела, бедному мужчине приходится быть еще смелее.

– Дик, – сказала она, – милый мальчик. Вы должны подойти и поцеловать меня за эти слова. Нет, не бойтесь, целуя меня, вы будете целовать Джоанну. Когда мы с ней встретимся, я передам ей ваш поцелуй и скажу, что выманила его у вас. Что же касается того, чего вы лишили меня… В той великой битве не вы один участвовали, и, даже если Йорк окажется на троне, не вы посадите его туда. Но у вас доброе, милое, честное сердце, Дик. И если я когда-нибудь смогла бы в чем-то позавидовать Джоанне, я позавидовала бы вашей любви к ней.

Глава шестая

В лесу. Дик и Джоанна (окончание)

К этому времени лошади уже покончили со скудным запасом корма и отдохнули. По команде Дика костер забросали снегом, и, когда его люди устало уселись в седла, он, вспомнив, хоть и несколько поздно, о предосторожностях, которые следует соблюдать в лесу, выбрал дуб повыше и ловко вскарабкался на верхнюю ветку. Оттуда ему открылся широкий вид на залитый луной и заснеженный лес. На юго-западе на фоне горизонта темнел покрытый вереском холм, на котором они с Джоанной пережили жуткую встречу с «прокаженным». И на нем внимание Дика привлекло какое-то яркое красноватое пятнышко, размером с игольное ушко.

Он посетовал на свою непредусмотрительность. Если это действительно то, что кажется, – костер в лагере сэра Дэниэла, ему давно уже следовало было заметить его и отправиться к нему. Но еще хуже то, что им ни в коем случае нельзя выдавать свое присутствие, разжигая свой костер. Нет, он больше не станет тратить драгоценное время. Напрямую до холма было мили две, но путь этот проходил через очень глубокие, обрывистые лощины, непроходимые для всадников. Поэтому, чтобы не терять скорости, Дику показалось разумным оставить лошадей и отправиться туда пешком.

Десять человек они оставили охранять лошадей и, договорившись об условных сигналах, с помощью которых при необходимости можно будет общаться, выступили. Дик возглавил отряд, Алисия Райзингэм мужественно держалась рядом.

Воины сняли с себя тяжелые доспехи и оставили пики. Теперь они весело вышагивали по замерзшему снегу под бодрящим сиянием луны. Молча и не нарушая строя, они спустились в овраг, на дне которого через снег и лед с трудом пробивался ручеек. На другой стороне, откуда до того места, где Дик увидел мерцание костра, оставалось около полумили, решено было остановиться, чтобы передохнуть перед атакой.

В лесной глуши любой, даже самый тихий звук был слышен очень далеко, и Алисия, обладавшая прекрасным слухом, предостерегающе поднесла палец к губам и внимательно прислушалась. Все последовали ее примеру, но, кроме шума задыхающегося ручья в соседней лощине и отдаленного лая лисицы, пробегавшей по лесу в нескольких милях от них, никто ничего не услышал.

– Но я точно слышала лязг оружия, – прошептала Алисия.

– Сударыня, – сказал Дик, который этой маленькой девушки боялся больше, чем десяти рослых воинов, – я не хочу сказать, что вы ошиблись, но звук этот вполне мог прийти из нашего или из их лагеря.

– Нет, звук донесся с запада, – заявила она.

– Пусть это будет что угодно, – сказал Дик. – Как Небо решит, так и будет. Но нам нельзя терять время. Поспешим. Встаем, ребята, хватит отдыхать!

И они продолжили путь. На снегу встречалось все больше и больше следов копыт, и стало понятно, что они приближаются к лагерю крупного отряда всадников. Наконец они увидели красноватый снизу дым, поднимающийся в ночное небо из деревьев в окружении ярких мятущихся искр.

Здесь по сигналу Дика его люди начали беззвучно расходиться, чтобы окружить со всех сторон лагерь противников. Сам он, укрыв Алисию за стволом, стал подкрадываться прямо к костру.

Наконец между стволами деревьев он увидел вражеский стан. Языки неистового пламени большого костра, сооруженного на покрытом вереском и окруженном с трех сторон чащей земляном холме, с ревом поднимались вверх. Вокруг костра сидело около дюжины тепло одетых людей, однако, несмотря на то что снег по соседству с лагерем был весь истоптан подкованными копытами, как будто здесь стоял целый полк кавалерии, самих лошадей Дик так и не заметил. У него появилось страшное подозрение, что его перехитрили. В то же время в высоком человеке в стальном шлеме, гревшем руки у огня, он узнал своего старого друга и все еще доброго врага Беннета Хэтча. А в двух других, сидевших чуть дальше, он, хоть они и были в мужском облачении, узнал Джоанну Сэдли и супругу сэра Дэниэла.

«Что ж, – подумал он, – пусть даже я потеряю лошадей, зато я получу свою Джоанну. Так на что же мне жаловаться?»

И тут с противоположной стороны лагеря послышался тихий свист, означавший, что его человек увидел соседа, то есть линия окружения замкнулась.

Услышав свист, Беннет вскочил, но не успел и рукой пошевелить, как Дик окликнул его.

– Беннет, – сказал он. – Беннет, старый друг, сдавайся. Ты только погубишь человеческие жизни, если будешь сопротивляться.

– А это никак мастер Шелтон, клянусь святой Варварой! – воскликнул Хэтч. – Мне сдаваться? Вы слишком много просите. Какие у вас силы?

– Поверь, нас гораздо больше, чем вас, и вы окружены, – сказал Дик. – Цезарь и Карл Великий на твоем месте молили бы о пощаде. Мне стоит только свистнуть, и отзовутся сорок человек. Нам достаточно одного залпа стрел, чтобы перестрелять вас всех.

– Мастер Дик, – сказал Беннет. – Мне это не по душе, но я обязан выполнить свой долг. Да помогут нам святые! – с этими словами он поднес к губам небольшой рожок и затрубил.

После этого наступило некоторое замешательство, потому что Дик, боясь зацепить стрелами женщин, все не давал команду стрелять, и небольшой отряд Хэтча вскочил, взялся за оружие и выстроил круговую оборону, приготовившись отчаянно защищаться. В суматохе Джоанна вскочила с места и помчалась, как стрела, к своему возлюбленному.

– Дик! – воскликнула он, хватая его за руки.

Но Дик все так же стоял в нерешительности. Он был еще слишком молод и не привык еще к жестоким неизбежностям войны, и мысль о леди Брэкли не давала команде слететь с его языка. Его люди начали проявлять беспокойство. Кто-то стал звать его по имени, кто-то выстрелил без команды, и после первого же выстрела бедный Беннет упал замертво, пронзенный стрелой. И тут Дик точно проснулся.

– Стреляйте, стреляйте, ребята! И оставайтесь в укрытии. Англия и Йорк!

Но тут в ночной тиши неожиданно раздался глухой стук множества копыт. С невероятной скоростью он приблизился и стал почти оглушительным. Одновременно с этим сигнал Дика повторился несколько раз при помощи фанфар.

– Все ко мне! Сюда! – закричал Дик.

Но его люди, застигнутые врасплох, когда они уже расслабились, рассчитывая на легкую победу, начали отступать и либо стояли на месте, либо исчезали в лесу. И когда первые всадники ринулись в атаку, несколько оставшихся полетели на снег, несколько – в кусты. Впрочем, большая часть отряда Дика, едва послышался топот копыт, предпочла раствориться в лесу.

Дик какой-то миг стоял, с горечью осознавая последствия своего необдуманного героизма. Сэр Дэниэл, конечно же, заметил его костер. Он выдвинул свои основные силы, чтобы атаковать преследователей или ударить в тыл, если они решатся напасть на лагерь. Это был план опытного командира, а Дик повел себя как мальчишка. Теперь у юного рыцаря не осталось ничего, только его возлюбленная, которая крепко держала его за руку. Его воины и лошади разбежались и затерялись в лесу, как иголки в стогу сена.

«Святые угодники, где вы? – подумал он. – Хорошо, что я рыцарем стал сегодня утром. Эта битва делает мне мало чести».

И с этой мыслью он, продолжая держать Джоанну за руку, бросился бежать.

Тишина ночи была нарушена криками людей танстоллского рыцаря, ринувшихся в погоню. Дик отважно продирался через густые кусты и бежал прямо вперед. Серебряная чистота лунного света на открытых заснеженных пространствах усилила темень и непроглядность кустов. Побежденные разбежались по лесу в разных направлениях и увлекли за собой преследователей. Дик и Джоанна на какое-то время остановились и укрылись в зарослях. Там со всех сторон до них доносились звуки погони, но постепенно они стали удаляться.

– Эх! А ведь нужно было всего лишь оставить резерв! – горько воскликнул Дик. – И все могло бы сложиться совершенно иначе! Что ж, мы учимся на своих ошибках. В следующий раз получится лучше, клянусь распятием!

– Но, Дик, – произнесла Джоанна. – Какая разница? Мы снова вместе.

Он посмотрел на нее. Она была точно такой, как прежде. Джон Мэтчем, в мужской одежде. Но теперь он узнал ее. Даже в этом уродливом облачении. Она улыбнулась. Лицо ее светилось от любви, и сердце его переполнилось счастьем.

– Любимая, – произнес он, – если ты прощаешь этого растяпу, то какое мне до него дело? Нам нужно идти в Холивуд. Там нас встретит твой опекун и мой друг лорд Фоксхэм. Там нас поженят, будь мы хоть бедными, хоть богатыми, хоть прославленными, хоть безвестными, какая разница? Сегодня, моя дорогая, я заслужил рыцарские шпоры, за свой героизм я удостоился похвалы великих вельмож. Я считал себя лучшим воином во всей Англии. А потом я утратил расположение вельмож, меня разгромили, и я лишился своих солдат. От тщеславия у меня не осталось ни следа! Но, знаешь, мне все равно. Дорогая, если ты все еще любишь меня и готова стать моей супругой, я сложу с себя рыцарское звание и позабуду о нем.

– Мой Дик! – воскликнула она. – Неужели тебя посвятили в рыцари?

– Любимая, ты теперь миледи, – ласково ответил он. – Вернее, станешь ею завтра утром. Ты согласна?

– Да, Дик. Со счастливым сердцем.

– Сэр? А я думала, вы собирались стать монахом! – раздался внезапно чей-то голос совсем рядом.

– Алисия! – воскликнула Джоанна.

– Она самая, – ответила, выходя из укрытия юная леди. – Алисия, которую ты оставила, посчитав мертвой, которую твой укротитель львов подобрал и оживил и с которой даже любезничал, если хочешь знать!

– Я не верю! – выкрикнула Джоанна. – Дик!

– Дик! – передразнила ее Алисия. – Да, твой Дик. А вы, сэр, тоже хороши! Бросаете бедную девушку в беде, – продолжила она, повернувшись к юному рыцарю: – Оставляете ее за дубом. Нет, все-таки правду говорят, что век рыцарства минул.

– Сударыня! – в отчаянии воскликнул Дик. – Душой своей клянусь, я совершенно забыл о вас. Сударыня, я умоляю меня простить! Понимаете, я нашел Джоанну…

– Я не думаю, что вы это сделали нарочно, – ответила она. – Но я жестоко отомщу вам. Я раскрою секрет миледи Шелтон… То есть будущей миледи Шелтон, – добавила она, приседая. – Джоанна, – продолжила она, – твой возлюбленный, возможно, и храбрец в бою, но, позволь мне сказать откровенно, величайший простофиля во всей Англии. Бери его на здоровье. А теперь, глупые детишки, сначала поцелуйте меня по очереди, на удачу, а потом целуйте друг друга ровно одну минуту, по часам, и ни секундой дольше. А потом мы втроем пойдем в Холивуд, да как можно скорее, потому что в лесах этих полным-полно опасностей и еще ужасно холодно.

– Но неужели Дик любезничал с тобой? – спросила Джоанна, прижимаясь к своему возлюбленному.

– Нет, глупая девочка! – ответила Алисия. – Это я любезничала с ним. Я предложила ему жениться на мне, но он не захотел. Поищи, говорит, кого-нибудь попроще. Да-да, так и сказал! Нет, я не хочу сказать, что он совсем уж простак. Но теперь, дети мои, будем благоразумны, давайте же отправимся в путь. Опять через овраг пойдем или напрямик в Холивуд?

– Но я хотел бы ехать верхом, – сказал Дик. – Я в последние дни так страдал! Меня били и кололи, рубили и резали, живого места не осталось. Не тело, а сплошной синяк. Впрочем, если люди, которые охраняли лошадей, разбежались, мы можем зря потратить время. Отсюда до Холивуда три мили пути, если напрямик. Девять еще не пробило, снег твердый, под ногами не проваливается, луна светит ярко. Как думаете, может, все-таки пешком пойдем?

– Я согласна! – воскликнула Алисия, а Джоанна только крепче прижалась к его плечу.

И они пошли пешком. Через оголенные рощи, по заснеженным тропинкам под белым ликом зимней луны. Дик и Джоанна шли, держась за руки, и счастливо смеялись, радуясь близости друг друга, а их легкомысленная спутница, позабыв о собственных горестях, шла за ними, то призывая их к тишине, то живописуя их счастливое совместное будущее.

Однако в лесу все еще были слышны отголоски погони танстоллских рыцарей, и время от времени доносились крики людей и звон стали, – должно быть, стычки еще продолжались. Но в душах этих молодых людей, выросших среди военных тревог и только что избегнувших множество опасностей, пробудить страх или сожаление было не так-то просто. Довольные тем, что эти звуки все больше отдалялись, они продолжали идти вперед, предавшись всепоглощающему счастью, думая о том, что поход этот (как назвала его Алисия) станет их свадебной процессией, и ни неприветливое безлюдье леса, ни холод морозной ночи не могли омрачить их счастье.

Наконец с высоты холма им открылась широкая лощина Холивуда. Высокие окна лесного аббатства сияли факелами и свечами, башни и шпили отчетливо и безмолвно высились чуть не до неба, и золоченое распятие на самой высокой башне ярко сияло в лунном свете. Повсюду вокруг Холивуда на широких полянах пылали костры лагерей и теснились деревянные фермерские домики, и прямо через всю эту картину, посередине, проходила скованная льдом река.

– Небом клянусь! – воскликнул Ричард. – Ребята лорда Фоксхэма все еще стоят здесь лагерем. Видно, посыльный так и не добрался до них. Что ж, так даже лучше. Значит, у нас есть армия и нам будет чем встретить сэра Дэниэла.

Но если люди лорда Фоксхэма все еще бездельничали у холивудского холма, то не по той причине, которая пришла в голову Дику. В действительности они шли в Шорби, но на полпути их встретил второй посыльный с приказом вернуться туда, откуда они вышли утром, чтобы преградить путь бегущим ланкастерцам и чтобы быть ближе к основным частям Йорка. Ричард Глостер, закончив битву и отбросив противника в этом направлении, уже шел на соединение к своему брату. Вскоре после возвращения войска милорда Фоксхэма Горбун и сам остановился у дверей аббатства. Окна здесь ярко горели в честь визита столь высокородной особы, и, когда к аббатству подошли Дик со своей возлюбленной и ее подругой, герцог вместе со свитой своих приближенных пировал в трапезной со всем великолепием и роскошью этого монастыря.

Дика, который не был рад этой встрече, привели к ним. Разбитый усталостью герцог сидел, подперев одной рукой свое бледное и уродливое чело. Лорд Фоксхэм, уже наполовину оправившийся от раны, сидел рядом с ним на почетном месте – по левую руку.

– Итак, сэр, – произнес Ричард. – Вы принесли мне голову сэра Дэниэла?

– Милорд герцог, – ответил Дик, внешне сохраняя спокойствие, но чувствуя неприятную дрожь сердца. – Мне не повезло, и я даже потерял свой отряд. Меня, если угодно вашей милости, разгромили.

Взгляд Глостера сделался грозен.

– Я дал вам пятьдесят пикинеров[21], сэр, – сказал он.

– Милорд герцог, у меня было всего лишь пятьдесят всадников, – ответил юный рыцарь.

– Как это понимать? – осведомился Глостер. – Он просил у меня пятьдесят пикинеров.

– Если позволите, ваша честь, – вкрадчивым тоном ответил Кэтсби. – Для ускорения погони мы дали ему только всадников.

– Хорошо, – сказал Ричард и добавил: – Шелтон, вы можете идти.

– Подождите! – сказал лорд Фоксхэм. – Этот юноша выполнял и мое поручение. Может быть, с ним он справился лучше? Скажите, мастер Шелтон, вы нашли девушку?

– Хвала святым, милорд, – ответил Дик. – Она сейчас здесь, в этом здании.

– В самом деле? Что ж, милорд герцог, – произнес лорд Фоксхэм, – если будет на то ваша воля, завтра, перед отправлением армии, я предлагаю сыграть свадьбу. Этот юный сквайр…

– Юный рыцарь, – уточнил Кэтсби.

– Что он говорит, сэр Уильям? – воскликнул лорд Фоксхэм.

– Я сам посвятил его в рыцари, и вполне заслуженно, – ответил Глостер. – Он дважды спас мне жизнь. Он доблестный воин, но ему не хватает жесткости мужчины. Он не возвысится, лорд Фоксхэм. Этот парень в бою незаменим, но у него сердце каплуна. Поэтому, если вам угодно его женить, жените его, во имя Девы Марии, и займемся делами!

– Нет, он – отважный малый, мне это хорошо известно, – сказал лорд Фоксхэм. – Радуйтесь, сэр Ричард. С мастером Хэмли я все уладил. Завтра вас обвенчают.

Дик, решив, что теперь самое время удалиться, направился к выходу. Но не успел он дойти до двери, как человек, только что выпрыгнувший из седла у ворот аббатства, вбежал в трапезную и, растолкав слуг, бросился на одно колено перед герцогом.

– Победа, милорд! – воскликнул он.

И прежде чем Дик успел дойти до выделенной ему, как гостю лорда Фоксхэма, комнаты, как воины, сидевшие вокруг костров, возликовали, ибо в тот же самый день второй, еще один сокрушительный удар был нанесен власти Ланкастеров.

Глава седьмая

Месть Дика

На следующее утро Дик встал засветло и, нарядившись в лучшие одежды из гардероба лорда Фоксхэма и справившись о Джоанне, отправился погулять, чтобы унять волнение.

Он побродил среди солдат, готовившихся к выступлению в зимних сумерках рассвета и красном огненном сиянии факелов, но постепенно стал уходить все дальше и дальше в поле, пока наконец не минул аванпосты и не углубился в лес в ожидании восхода.

На душе у него было спокойно, он чувствовал себя счастливым. Он вовсе не жалел о том, что потерял скоротечную благосклонность герцога. У него есть другой покровитель, лорд Фоксхэм, а сегодня Джоанна станет его женой, что еще нужно для счастья? Да и в прошлом своем он не видел ничего такого, о чем можно было бы жалеть.

Пока он предавался подобным мыслям, утренняя заря разгоралась все ярче и ярче, а несильный ветер подымал с земли снежную пыль. Наконец Дик решил, что пора возвращаться. Он развернулся и увидел за одним из деревьев человеческую фигуру.

– Стой! – воскликнул он. – Кто идет?

Человек вышел из-за дерева и помахал руками, как глухой. Одет человек был как пилигрим, капюшон скрывал его лицо, но Дик узнал его сразу. Это был сэр Дэниэл.

Он направился к нему, выхватив меч, пока рыцарь, сунув руку за пазуху, словно для того, чтобы вытащить спрятанное там оружие, стоял на месте и ждал.

– Что ж, Дикон, – сказал сэр Дэниэл. – Как же нам быть? Ты станешь сражаться с поверженным?

– Не я начал войну между нами, – ответил юноша. – Я был вашим искренним другом, пока вы не посягнули на мою жизнь. И причиной этого была жадность.

– Нет. Только самозащита, – ответил рыцарь. – А теперь, мальчик, весть об этой битве и присутствие вашего кривого дьявола здесь, в моем собственном лесу, сломили меня окончательно. В Холивуд я пришел, ища приюта, и после собираюсь отправиться за море, не имея ничего, кроме того, что сейчас при мне. Я хочу начать новую жизнь в Бургундии или Франции.

– В Холивуд вы можете не идти, – сказал Дик.

– Это почему? – спросил рыцарь.

– Послушайте, сэр Дэниэл. Сегодня – день моей свадьбы, и солнце, которое сейчас всходит, озарит самый счастливый день в моей жизни. Вы мне должны, дважды должны. Один раз вы должны мне жизнь за смерть моего отца, а второй раз – за попытку убить меня. Но я и сам натворил достаточно. Я отнимал жизни. В этот радостный день я не буду ни судьей, ни палачом. Будь вы самим дьяволом, я бы не поднял на вас руки, я отпустил бы вас на все четыре стороны. Просите прощения у Господа, мое вы получили. Но в Холивуд вы не попадете. Я служу Йоркам и не позволю шпиону проникнуть в наш лагерь. Стоит вам сделать хоть шаг, и я кликну ближайших часовых, которые схватят вас.

– Ты меня разыгрываешь, – сказал сэр Дэниэл. – Находиться вне стен Холивуда для меня опасно.

– Мне все равно, – ответил Ричард. – Вы можете отправляться на восток, на запад или на юг. Но на север я вас не пущу. Холивуд для вас закрыт. Идите и попытайтесь никогда сюда не возвращаться, потому что, как только вы уйдете, я предупрежу все посты этой армии и на всех пилигримов часовые будут обращать такое внимание, что, опять же, будь вы самим дьяволом, у вас не получится их обойти.

– Ты обрекаешь меня на смерть, – мрачно сказал сэр Дэниэл.

– Нет, – возразил Ричард. – Если вам хочется сравнить свою воинскую доблесть с моей, прошу вас, я готов. И хоть, боюсь, что ожидающим меня я покажусь неучтивым, я готов открыто и честно сразиться с вами здесь и сейчас. И это будет месть за моего отца.

– Но у тебя меч, а у меня всего лишь кинжал, – сказал сэр Дэниэл.

– Я полагаюсь только на милость Небесную, – ответил Дик и отбросил свой меч в сторону. – А теперь, если злой рок приказывает вам, подходите. И, да поможет мне Всевышний, я скормлю ваши кости лисам.

– Я всего лишь испытывал тебя, Дикон, – ответил сэр Дэниэл, заставив себя засмеяться. – Я не пролью твоей крови.

– Тогда уходите, пока не поздно, – ответил Шелтон. – Через пять минут я позову караул. Я и так уже слишком долго жду. Если бы я сейчас был на вашем месте, а вы на моем, я бы уже давно лежал, связанный по рукам и ногам.

– Хорошо, Дикон, я уйду, – ответил сэр Дэниэл. – Когда мы встретимся в следующий раз, ты пожалеешь, что был со мной так жесток.

С этими словами рыцарь развернулся и пошел прочь под деревьями. Дик провожал его взглядом с непонятным чувством в груди. Сэр Дэниэл шел быстро и устало, то и дело поворачиваясь и бросая злые взгляды на человека, который подарил ему свободу и которому он все еще не верил.

Он подошел к чаще, которая была густо оплетена зеленым плющом и через которую даже зимой не проникал взгляд. И совершенно неожиданно из нее с тугим звуком спустившейся тетивы вылетела стрела. Танстоллский рыцарь, издав громкий, сдавленный крик боли и ярости, взмахнул руками и упал лицом на снег.

Дик подбежал к нему и поднял его голову. Лицо его исказилось, тело корчилось в предсмертной судороге.

– Стрела черная? – прохрипел он.

– Черная, – серьезно ответил Дик.

И тут, прежде чем он смог добавить еще хоть одно слово, отчаянная судорога пробежала через все тело поверженного, так что тело его изогнулось и чуть не выпало из рук Дика, и на острие этой боли его душа молчаливо отлетела.

Молодой человек осторожно положил его на снег и помолился за эту нераскаявшуюся, грешную душу. И пока он молился, солнце поднялось над горизонтом, птицы запели в плюще.

Поднявшись на ноги, он увидел другого человека, который стоял на коленях в нескольких шагах от него и тоже молился с обнаженной головой. Дик стал дожидаться конца его молитвы. Человек молился долго. Опустив голову и закрыв лицо руками, он молился так, как молится тот, у кого неспокойно на душе. Рядом с ним лежал лук, поэтому Дик понял, что это тот, кто убил сэра Дэниэла.

Наконец он встал и открыл лицо. Это был Эллис Дакуорт.

– Ричард, – произнес он глухим голосом. – Я слышал ваш разговор. Ты избрал лучшую долю и простил. Я выбрал худшую, и вот передо мной тело моего врага. Помолись за меня.

И он крепко сжал его руку.

– Сэр, – сказал Ричард, – я помолюсь за вас, но я не знаю, как слова моей молитвы помогут вам. Но если вы так долго ждали часа мести и, когда он пришел, вы так сожалеете, не стоит ли простить остальных? Хэтч… Он мертв, старый ворчун, хотя я вовсе не хотел его смерти. Сэр Дэниэл – вот его тело. Если для вас мое слово хоть что-то значит, пожалейте хотя бы священника.

Глаза Эллиса Дакуорта сверкнули.

– Нет, – сказал он. – Дьявольский огонь еще слишком горячо горит во мне. Но будь спокоен, черная стрела никогда больше не будет выпущена. Братство распущено. Те, кто еще жив, доживут свою жизнь мирно и умрут в отведенный судьбой срок. А теперь уходи и никогда больше не думай об Эллисе.

Глава восьмая

Заключение

Примерно в девять часов утра, когда лорд Фоксхэм вел свою воспитанницу, снова одетую соответственно ее полу и сопровождаемую Алисией Райзингэм, в церковь Холивуда, Горбун Ричард встал на их пути. Лицо его уже было неспокойно от забот.

– Это невеста? – спросил он и, когда лорд Фоксхэм ответил утвердительно, произнес: – Невеста, поднимите лицо, чтобы я мог узреть вашу красоту.

Несколько секунд он угрюмо смотрел на нее.

– Вы красивы, – наконец сказал он, – и, как мне сказали, богаты. Что, если я предложу вам брак, более соответственный вашему лицу и происхождению?

– Милорд герцог, – ответила Джоанна, – с вашего позволения, я предпочту брак с сэром Ричардом.

– Почему? – грубым голосом произнес он. – Если вы выйдете за того, кого я предложу, уже сегодня он станет милордом, а вы станете миледи. Сэр Ричард, позвольте мне сказать вам откровенно, так и умрет сэром Ричардом.

– Я не прошу большего у Неба, милорд, чем умереть женой сэра Ричарда, – ответила Джоанна.

– Посмотрите, милорд, – сказал Глостер, поворачиваясь к лорду Фоксхэму. – Вот странная пара. Когда я в награду за заслуги предложил ему свою благосклонность, он променял ее на жизнь старого пьяного моряка. Я предостерег его, но он упорствовал в своем безумстве. «На этом мое расположение к вам закончится», – предостерег я его, но он ответил: «Пусть будет хуже мне». Что ж. Значит, так и будет, клянусь распятием!

– Он так сказал? – воскликнула Алисия. – Прекрасные слова, укротитель львов.

– А это кто? – спросил герцог.

– Пленница сэра Ричарда, – ответил лорд Фоксхэм. – Мисс Алисия Райзингэм.

– Выдайте ее замуж за достойного человека, – сказал герцог.

– Я уже думал о своем родственнике, Хэмли, если позволит ваша милость, – ответил лорд Фоксхэм. – Он очень подходит.

– Я не возражаю, – сказал Ричард. – Пусть их скоро обвенчают. Скажите, прекрасная девушка, вы хотите выйти замуж?

– Милорд герцог, – сказала Алисия, – если этот мужчина строен и не урод… – Слова замерли на ее устах.

– Он строен, – спокойно произнес Ричард. – Я – единственный горбун в нашей партии. Все остальные сложены хорошо. Сударыни и вы, милорд, – произнес он, и голос его вдруг зазвучал строго и торжественно. – Не судите меня строго за то, что я покидаю вас слишком скоро. Человек военный во время войны не располагает своим временем.

И с очень изящным поклоном он удалился.

– Ох! – воскликнула Алисия. – Я погибла.

– Вы не знаете его, – ответил лорд Фоксхэм. – Это пустые слова, он их уже забыл.

– В таком случае он цвет нашей нации, – ответила Алисия.

– Нет, просто его занимают другие вещи, – ответил лорд Фоксхэм. – Но не будем больше тратить время.

В церкви их уже ждал Дик, которому прислуживали несколько молодых людей. Там их с Джоанной и обвенчали. Когда они, счастливые и все еще серьезные, снова вышли на морозный, проникнутый зимним солнцем воздух, армия уже удалялась по дороге. Знамя герцога Глостера было развернуто и развевалось среди поднятых кверху копий, а за ним высокий, окруженный закованными в латы рыцарями, бесстрашный и жестокосердый Горбун скакал вперед, навстречу своему недолгому владычеству и вечному бесчестию. Но свадебная процессия повернула в другую сторону и приступила к веселому, но сдержанному пиршеству. Отец-эконом, угощавший гостей, сидел за столом вместе с ними. Хэмли, позабыв о ревности, начал оказывать галантные знаки внимания Алисии, чему она была рада. Под пение труб, лязг оружия и воинских доспехов лошади продолжали скакать, а Дик и Джоанна в это время сидели рядом, нежно взявшись за руки, и смотрели друг другу в глаза. Любовь их росла с каждой минутой.

С тех пор грязь и кровь той бурной эпохи обходила их. Жили они в тихом зеленом лесу, где началась их любовь.

А тем временем в деревушке Танстолл двое пожилых людей жили на пенсию, наслаждаясь покоем, довольством и, возможно излишне, элем и вином. Один всю свою жизнь был моряком и до конца дней своих вспоминал со слезами на глазах матроса Тома. Второй же, который был мастером на все руки, под конец сделался набожным и скончался благочестивой смертью под именем брата Хонестуса в аббатстве неподалеку. Как и хотелось Лоулэссу, он умер монахом.

Сноски

1

Была не была! (Фр.)

2

Олений парк (фр.) – особняк в окрестностях Версаля, в котором французский король Людовик XV встречался со своими фаворитками. Здесь это название употребляется как имя нарицательное.

3

Кварта, четвертая позиция в фехтовании (фр.).

4

Слава Дижона (фр.).

5

Город в Австралии.

6

Порт в Шри-Ланке.

7

Упоминавшееся чуть выше имя Джек – уменьшительная форма имени Джон.

8

Экспресс Лондон – Эдинбург.

9

Гвозди, шипы и куски битого стекла на гребне стены (фр.).

10

Санкция (лат.).

11

Дик – краткая форма имени Ричард.

12

Округ, на котором проживает сто семей.

13

Азенкур – деревушка в Северной Франции, возле которой 25 октября 1415 года английский король Генрих V разгромил французскую армию.

14

Дик, Том и Гарри – распространенные английские имена. Следует здесь понимать – простой народ.

15

Джек – краткая форма имени Джон.

16

Английская мера длины, 1 фатом = 182 см.

17

Старинная английская монета.

18

Во время описываемых событий Ричард Горбун еще не мог называться герцогом Глостерским, но для ясности, с позволения читателя, он будет именоваться таковым. (Прим. авт.)

19

Мир вам (лат.).

20

В действительности Горбун Ричард во время описываемых событий был намного младше. (Прим. авт.)

21

Технически термин «пикинер» включал в себя и некоторое количество пехотинцев, прикрепленных к всаднику. (Прим. авт.)

Content

Роберт Стивенсон
Клуб самоубийц. Черная стрела (сборник)

Факты, даты, цитаты

Клуб самоубийц

Новые арабские ночи

Рассказ о молодом человеке с пирожными

Рассказ о докторе и дорожном сундуке

Приключения лондонского хэнсома

Алмаз раджи

Рассказ о шляпной картонке

Рассказ о молодом человеке духовного звания

Рассказ о доме с зелеными ставнями

Приключение принца Флоризеля и сыщика

Черная стрела Повесть о двух розах

Критику, сидящему у камина

Пролог Джон В-долгу-не-останусь

Книга I Два мальчика

Глава первая Под вывеской «Солнце» в Кэттли

Глава вторая На болотах

Глава третья На переправе

Глава четвертая Гринвудская братия

Глава пятая Кровожадная охота

Глава шестая К концу дня

Глава седьмая Лицо под капюшоном

Книга II Замок Мот

Глава первая Дик задает вопросы

Глава вторая Две клятвы

Глава третья Комната над часовней

Глава четвертая Тайный ход

Глава пятая Как Дик перешел на другую сторону

Книга III Милорд Фоксхэм

Глава первая Дом на берегу

Глава вторая Бой в темноте

Глава третья Крест Святой Девы

Глава четвертая «Добрая Надежда»

Глава пятая «Добрая Надежда» (продолжение)

Глава шестая «Добрая Надежда» (окончание)

Книга IV Маскарад

Глава первая Землянка

Глава вторая В доме врага моего

Глава третья Мертвый шпион

Глава четвертая В церкви

Глава пятая Граф Райзингэм

Глава шестая Снова Арбластер

Книга V Горбун

Глава первая Зов трубы

Глава вторая Битва за Шорби

Глава третья Битва за Шорби (окончание)

Глава четвертая Разгром Шорби

Глава пятая Ночь в лесу. Алисия Райзингэм

Глава шестая В лесу. Дик и Джоанна (окончание)

Глава седьмая Месть Дика

Глава восьмая Заключение

Сноски