Роберт Льюис Стивенсон

Алмаз раджи (сборник)

© DepositРhotos.com /Jean Leon Gerome Ferris, обложка, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод, 2014

В оформлении обложки использована картина Жана Леона Жерома «Capture of the Pirate, Blackdeard», 1718

* * *

Остров сокровищ

Часть первая

Старый пират

Глава 1

Старый морской волк в таверне «Адмирал Бенбоу»

Сквайр[1] Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены убедительно просили меня рассказать все без утайки об Острове Сокровищ. Кроме, конечно же, географических координат острова, поскольку оттуда не вывезена еще часть клада. Уступая их просьбам, я берусь за перо в нынешнем 17… году и мысленно переношусь в то время, когда мои отец и мать содержали таверну «Адмирал Бенбоу»[2] и когда старый моряк со шрамом на лице неожиданно появился в нашем доме.

Я помню все, как будто это случилось только вчера. Тяжело ступая, он подошел к дверям таверны. За ним катили тачку с его морским сундуком. Незнакомец был здоровенным малым с загорелым и обветренным лицом. Длинные волосы косицами падали на воротник его грязной куртки. На заскорузлых, покрытых ссадинами руках темнели грязные обломанные ногти. Поперек одной щеки тянулся багровый сабельный шрам. Помню, как он оглянулся на залив, насвистывая под нос, а затем вдруг заорал старую морскую песню, которую потом так часто распевал:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Пел он высоким, по-стариковски хриплым и надтреснутым голосом, напоминавшим скрипение вымбовки[3].

Затем он постучал в нашу дверь своей палкой, похожей на ганшпуг[4], и грубо потребовал у моего отца стакан рому. Когда ром был подан, он стал медленно потягивать его, смакуя с видом знатока и поглядывая то на берег, то на нашу вывеску.

– Недурная бухта, – пробормотал он наконец. – И неплохое место для таверны. А много ль народу у вас, хозяин?

Отец ответил, что, к сожалению, немного.

– Отлично, – сказал моряк. – Подходящее место для стоянки. Эй, малый, поди сюда! – окрикнул он человека, который катил за ним тачку. – Подъезжай поближе и помоги мне втащить сундук. Я здесь остановлюсь ненадолго. Я человек покладистый, – продолжал он. – Ром, свиная грудинка и яйца – вот все, что мне нужно, да еще этот утес в придачу, чтобы следить за проходящими судами. Как звать меня? Вы можете называть меня просто капитаном. Ах да, еще вот это!

И он швырнул на порог три или четыре золотых монеты.

– Скажете, когда потребуется доплатить, – прибавил он с надменным видом.

И в самом деле, несмотря на поношенную одежду и грубость в обращении, он все же не походил на простого матроса. Его скорее можно было принять за штурмана или шкипера, привыкшего командовать и раздавать зуботычины.

Человек, привезший на тачке сундук, сообщил нам, что моряк прибыл накануне утром с почтовым дилижансом в таверну «Король Георг» и расспрашивал там, какие есть еще в округе таверны поближе к морю. Услышав добрые отзывы о нашей таверне и выяснив, что она находится на отшибе, он, как я полагаю, выбрал именно ее. Вот и все, что нам удалось узнать о нашем постояльце.

Обычно он бывал молчалив. Целый день слонялся с медной подзорной трубой у моря или среди скал, по вечерам же сидел в столовой в углу и потягивал ром. Когда с ним заговаривали, он, как правило, не отвечал – лишь свирепо поглядывал да посапывал носом, словно фаготом[5]. Вскоре все привыкли к нему и оставили в покое. Каждый день, возвращаясь с прогулки, он неизменно спрашивал, не проходил ли по дороге какой-нибудь моряк? Сначала мы думали, что он ищет собутыльников, но вскоре заметили, что он, наоборот, старается избегать моряков. Если один из них, пробираясь береговой дорогой в Бристоль, заворачивал в таверну «Адмирал Бенбоу», то капитан сначала разглядывал его из-за портьеры и только потом входил, при этом он становился нем как рыба.

Я отметил для себя поведение капитана, а вскоре узнал и о его опасениях. Однажды он отвел меня в сторону и обещал вручать первого числа каждого месяца четыре пенса серебром, если я стану «смотреть в оба за моряком на одной ноге», а увидев такого человека, немедленно сообщу ему. Не раз, бывало, когда наступало первое число и я являлся к нему за деньгами, он только сопел и глядел на меня со злобой. Однако уже к концу недели сменял гнев на милость и выплачивал мне мои четыре пенса, снова приказывая «смотреть в оба за одноногим».

Признаюсь, что этот таинственный моряк мучил меня в ночных кошмарах. По ночам, особенно во время штормов, когда ветер сотрясал весь дом и прибой ревел, разбиваясь об утесы, он являлся мне во сне в самых дьявольских образах. То с ногой, отрезанной до колена, то с ногой, оттяпанной по самое бедро, то вообще в виде ужасного одноногого чудища. Страшнее всего был сон, в котором он гнался за мной, перепрыгивая через изгороди и канавы. Как видите, мне приходилось дорого расплачиваться за свои ежемесячные четыре пенса.

Но хоть одноногий моряк и приводил меня в ужас, самого капитана я боялся гораздо меньше, чем наши постояльцы. Иногда по вечерам он надирался сверх всякой меры и начинал буйствовать и горланить свои проклятые морские песни, не обращая ни на кого внимания. Порой он требовал, чтобы и остальные пили вместе с ним, и заставлял трепещущих от страха посетителей выслушивать его нескончаемые рассказы или подпевать хором. Частенько стены нашего дома содрогались от «Йо-хо-хо, и бутылка рому», поскольку бедолаги попросту боялись старого дебошира и орали во все горло, лишь бы только не разозлить его. Во хмелю капитан становился страшен и неукротим. Он то грохал кулаком по столу, требуя тишины, то приходил в ярость, если к нему обращались с вопросом, то, наоборот, свирепел, если его ни о чем не спрашивали. Он не позволял никому из посетителей уйти из трактира до тех пор, пока сам не напивался до чертиков и, пошатываясь, отправлялся спать.

Его рассказы отчаянно пугали наших постояльцев. Это были жуткие истории о висельниках, об отчаянных храбрецах, о тропических штормах, о пустынях, о пиратских рейдах к берегам испанских владений. По его словам выходило, что он провел всю жизнь среди самых отъявленных негодяев, какие только ступали по земле или плавали по морю. Затейливая брань, которой он обильно приправлял свои россказни, пугала слушателей не меньше, чем описываемые им злодеяния.

Мой отец не раз говаривал, что наша таверна вскоре разорится, ибо посетители перестанут к нам заглядывать, чтобы не подвергаться издевательствам и не возвращаться домой, трясясь от страха. Но я придерживался иного мнения. Пребывание капитана явно приносило нам выгоду. Поначалу посетители пугались, но потом с удовольствием вспоминали страшные истории нашего капитана – они будоражили воображение и вносили разнообразие в унылую деревенскую жизнь. Кое-кто из них называл нашего капитана «истинным морским волком», утверждая, что благодаря таким людям Англия и стала грозой морей.

Впрочем, в одном отношении капитан вполне мог содействовать нашему разорению. Он жил у нас неделю за неделей, месяц за месяцем. Деньги, которые он дал поначалу, давно закончились, а мой отец больше не мог выжать из него ни гроша. Стоило ему только намекнуть об этом, как капитан начинал свирепо сопеть, и мой бедный отец тут же улетучивался. Я видел, как он после такого отпора в отчаянии ломал руки, и уверен, что испытанное им при этом волнение во многом приблизило его преждевременную кончину.

За все время пребывания у нас капитан ни разу не сменил и не обновил своей одежды, только купил несколько пар чулок у разносчика. Поля его шляпы истрепались и обвисли, куртка покрылась пестрыми заплатами, так как он сам чинил ее в своей комнате наверху. Капитан никогда не писал и не получал писем и ни с кем не заговаривал, кроме соседей по столу, да и то лишь будучи в подпитии. И никто из нас ни разу не видел, чтобы он открывал свой сундук.

Только однажды этот грубиян получил достойный отпор. Это случилось незадолго до смерти моего отца. Как-то после полудня нас навестил доктор Ливси, осмотрел своего пациента, перекусил и спустился в общую столовую выкурить трубку и дождаться, пока приведут лошадь, которую он оставил в соседней деревне, поскольку в нашей старой таверне не было конюшни.

Я последовал за ним и помню, какое впечатление производил доктор – приветливый, подтянутый, в завитом парике, осыпанном белоснежной пудрой, – по сравнению с угрюмыми деревенскими пьяницами. Но особенно разительным был контраст между доктором и нашим мрачным, грязным капитаном, который сидел за столом, развалившись и потягивая, по обыкновению, ром. Внезапно он хриплым и оглушительным голосом заорал свою любимую песню:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Пей, и дьявол тебя доведет до конца.

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Поначалу я решил было, что «сундук мертвеца» – это и есть тот сундук, который стоял в комнате капитана. В моих страшных снах он нередко являлся мне в компании с одноногим моряком. Но потом мы так привыкли к этой песне, что перестали обращать на нее внимание. В тот вечер она явилась новостью только для доктора, и, как я заметил, он был явно не в восторге от услышанного. Сердито взглянув на крикуна, он продолжил разговор со стариком садовником Тэйлором о новом способе лечения ревматизма. Капитан, насупившись, вдруг грохнул кулаком по столу, призывая к молчанию. Все моментально умолкли, один только доктор Ливси продолжал добродушно и весело беседовать, попыхивая трубкой. Капитан грозно взглянул на него, снова грохнул кулаком по столу и прогремел:

– Эй там, на нижней палубе, потише!

– Вы ко мне обращаетесь, сэр? – осведомился доктор.

Грубиян ответил утвердительно, добавив пару ругательств.

– В таком случае, сэр, – невозмутимо продолжал доктор, – могу сказать вам только одно: если вы будете продолжать увлекаться ромом, то вскоре избавите мир от одного из самых отъявленных мерзавцев.

Капитан жутко рассвирепел. Он вскочил, выхватил свой складной матросский нож и начал махать им, грозя пригвоздить доктора к стене. Но тот спокойно продолжал сидеть. Слегка повернувшись к капитану, он негромко, но так, чтобы все посетители могли расслышать, сказал:

– Если вы немедленно не спрячете свой нож, то, клянусь честью, вам придется иметь дело с судом.

Взгляды их скрестились, словно шпаги. Неожиданно капитан сдался, спрятал нож и уселся на прежнее место, как побитая собака.

– А теперь, сэр, – продолжал доктор, – я должен вас предупредить. Поскольку на моем участке завелся такой молодчик, то можете быть уверены, что я буду следить за вами в оба. Я ведь не только доктор, а и должностное лицо, и при первой жалобе на вас – хотя бы за грубость вроде сегодняшней, – я приму все меры, чтобы немедленно выселить вас отсюда. Помните об этом!

Доктору Ливси подали лошадь, и он уехал. С тех пор капитан попритих и стал вести себя сдержаннее.

Глава 2

Черный Пес приходит и уходит

Вскоре благодаря одному загадочному происшествию мы наконец-то избавились от нашего капитана, но, как выяснилось позже, не от его наследия. Стояла суровая зима с сильными морозами и штормами, и было очевидно, что мой бедный отец не дотянет до весны. Он слабел и чахнул с каждым днем, управляться с таверной приходилось мне и моей матушке.

Мы были заняты своими делами и почти не обращали внимания на нашего постояльца.

Случилось это рано утром в январе. На улице было довольно холодно, прибрежные скалы казались седыми от инея. Солнце только что показалось над вершинами холмов и осветило равнину моря. Капитан поднялся раньше обычного и направился к бухте. Кортик[6] болтался у него на боку, под мышкой он держал медную подзорную трубу. Заломив шляпу на затылок, он брел к берегу, тяжело дыша и отдуваясь. Вдруг я услышал, как он, уже почти скрывшись за прибрежной скалой, сердито выругался. Должно быть, вспомнил недавний разговор с доктором Ливси, подумал я.

Мать была наверху, у отца, а я накрывал стол для завтрака к возвращению капитана. Неожиданно входная дверь распахнулась, и в столовую вступил незнакомец. Он был бледен, на его левой руке не хватало двух пальцев. И хотя за поясом у него торчал кортик, вид у него был вовсе не воинственный. Пришелец привел меня в некоторое замешательство. Хоть он и не походил на моряка, тем не менее чувствовалось, что он имеет какое-то отношение к мореплаванию.

Я спросил, что ему угодно, и он заказал стакан рому. Не успел я вернуться, как он уселся за стол и дал мне знак подойти поближе. Я остановился рядом с салфеткой в руке.

– Подойди еще ближе, приятель, – сказал он, – подойди ближе!

Я подошел.

– Этот прибор поставлен для штурмана Билли? – спросил он меня, подмигнув при этом.

Я ответил, что не знаю никакого штурмана Билли, а стол этот накрыт для нашего постояльца, которого мы зовем капитаном.

– Отлично, – проговорил он, – штурман Билли может назваться капитаном, это не меняет сути дела. У него шрам на щеке и весьма приятные манеры, особенно когда выпьет. Да, он таков, штурман Билли… Думаю, и у вашего капитана имеется шрам на одной щеке, допустим, на правой. Не так ли? Выходит, штурман Билли сейчас здесь?

Я ответил, что капитан вышел прогуляться.

– А куда он пошел, приятель? По какой дороге?

Когда я сообщил, куда и по какой дороге отправился капитан, незнакомец воскликнул:

– Отлично! Билли обрадуется мне больше, чем бесплатной выпивке!

Однако выражение его лица при этих словах осталось довольно мрачным, и я подумал, что, наверно, незнакомец ошибся. Однако я решил, что меня все это не касается, тем более что и не знал, как поступить в подобных обстоятельствах.

Незнакомец пристально следил за входной дверью, словно кошка, караулящая мышь у норки. Я попытался было выйти на крыльцо, но он тотчас позвал меня назад. Я послушался не сразу, и внезапно его лицо исказилось таким гневом, и он так бешено заорал на меня, что я в страхе отпрянул.

Но стоило мне вернуться, как он взял прежний тон, не то льстивый, не то насмешливый, потрепал меня по плечу и сказал, что я славный паренек.

– У меня есть сынишка, – сказал он, – и ты очень на него похож. Я им горжусь. Но для мальчиков главное – послушание. Да-да, сынок, послушание. Вот если бы ты поплавал с Билли на одном судне, тебя не пришлось бы окликать дважды. Билли никогда не повторял приказаний… А вот и он, мой штурман, с подзорной трубой под мышкой, да благословит его Бог! Давай-ка пойдем в столовую, спрячемся за дверью и устроим Билли сюрприз. Ох и обрадуется же он, разрази меня гром!

Мы вернулись в столовую, и незнакомец спрятался вместе со мной за открытой настежь дверью. Признаться, я порядком струхнул, да и незнакомец, как я заметил, похоже, сам трусил. Он то и дело хватался за рукоятку кортика, не вынимая его, впрочем, из ножен. Все время, пока мы стояли за дверью, он судорожно глотал слюну, словно у него что-то застряло в горле. Наконец в комнату ввалился наш капитан и, захлопнув за собой дверь, направился прямиком к столу, где его ждал завтрак.

– Билли! – окликнул его незнакомец, стараясь, как мне почудилось, придать своему голосу побольше решительности.

Капитан мгновенно обернулся и оказался прямо перед нами. Он заметно побледнел, словно с его лица мигом сошел весь загар, и теперь походил на человека, увидевшего перед собой привидение, а то и самого дьявола. Честное слово, мне даже жалко стало его в ту минуту, до того он постарел и осунулся.

– Подойди сюда, Билли! – продолжал незнакомец. – Разве ты не узнаешь меня? Не узнаешь своего старого товарища?

Капитан глубоко вздохнул и вдруг ссутулился.

– Черный Пес! – прохрипел он.

– Кто же еще, если не он? – отвечал незнакомец, заметно приободрившись. – Черный Пес явился проведать своего старого штурмана в таверну «Адмирал Бенбоу». Эх, Билли, Билли! Много воды утекло с тех пор, как я лишился этих двух когтей! – При этих словах он показал искалеченную руку.

– Что ж, – проворчал капитан, – тебе удалось взять мой след. Вот он я, перед тобой! Говори, зачем пришел и чего тебе надобно?

– Узнаю тебя, Билли! – отвечал Черный Пес. – А впрочем, ты прав. Я хочу, чтобы этот мальчуган подал мне стаканчик рому. Мы сядем, если тебе угодно, здесь и поговорим по душам как два старых товарища.

Когда я принес ром, они уже сидели друг напротив друга за столом, накрытым для капитана. Черный Пес сидел ближе к двери, несколько боком, чтобы, как мне показалось, удобней наблюдать за собеседником и быть наготове удрать в любую минуту. Он велел мне удалиться и оставить дверь открытой настежь.

– Чтобы никто не подслушал через замочную скважину, – пояснил он мне.

Я оставил их вдвоем и вернулся к стойке.

Некоторое время я, несмотря на все мои усилия, ничего не мог расслышать. Сначала они говорили шепотом, потом разговор стал громче и до меня начали долетать отдельные слова.

– Нет, нет и нет! И довольно об этом! – вдруг прогремел капитан. – Уж если дело дойдет до виселицы, то пусть болтаются на ней все!

Вдруг послышались отчаянная брань и страшный грохот. Опрокинутые стол и стулья полетели на пол, зазвенели клинки и раздался чей-то глухой стон. Вслед за тем я увидел Черного Пса, убегающего прочь, капитан преследовал его. У обоих в руках были обнаженные кортики, из левого плеча Черного Пса хлестала кровь. Прямо у наружной двери капитан замахнулся на него кортиком и, наверное, рассек бы своего гостя пополам, если бы ему не помешала вывеска над таверной. Вы и сейчас у ее нижнего края можете увидеть эту отметину.

Этим ударом схватка и закончилась.

Выскочив на дорогу, Черный Пес, несмотря на ранение, бросился бежать с такой скоростью, что через минуту скрылся за соседним холмом. Капитан же стоял в оцепенении и смотрел на поврежденную вывеску. Затем он несколько раз провел ладонью по глазам и вернулся в комнату.

– Джим! – сказал он мне. – Рому!

При этих словах он слегка пошатнулся и оперся рукой о стену.

– Вы не ранены? – спросил я.

– Рому! – повторил он. – Мне пора выметаться отсюда! Рому! Рому!!!

Я помчался за ромом, но был так взволнован всем происшедшим, что разбил стакан и разлил напиток. Вдруг из столовой раздался грохот, словно рухнуло что-то очень тяжелое. Вбежав туда, я увидел капитана, растянувшегося во весь свой огромный рост на полу. В ту же минуту сверху прибежала моя матушка, напуганная криками и шумом. Вдвоем мы приподняли капитана. Он дышал тяжело, с огромным трудом. Глаза его были закрыты, лицо побагровело и раздулось.

– Боже мой, боже мой! – воскликнула моя матушка. – Что за проклятье тяготеет над нашим домом! И бедный твой отец лежит совсем больной…

Мы не знали, как помочь капитану, и были уверены, что он получил смертельную рану в схватке с незнакомцем. Я принес рому и попытался влить ему в рот, но его зубы были крепко стиснуты, а челюсти сжаты, как стальной капкан.

На наше счастье в дверях показался доктор Ливси, приехавший навестить моего отца.

– Доктор! – кинулись мы к нему. – Что делать? Капитан ранен!

– Ранен? – удивленно переспросил доктор. – Ничего подобного, он не больше ранен, чем мы с вами. Просто его хватил удар, о чем я его и предупреждал. А теперь, миссис Хокинс, отправляйтесь-ка наверх к своему супругу и не говорите ему ни слова о случившемся. А я сделаю все, чтобы спасти никчемную жизнь этого негодяя. Пусть Джим принесет сюда таз.

Когда я принес таз, доктор засучил рукав капитана и обнажил его огромную жилистую руку, покрытую татуировками. Там было очень четко и красиво выведено: «Пусть будет удача!», «Попутного ветра!», «Пусть сбудутся мечты Билли Бонса». У самого плеча красовалась виселица с болтающимся в петле висельником.

– Пророческая картинка! – буркнул доктор, потрогав пальцем изображение виселицы. – А теперь, мистер Билли Бонс, если вас так действительно величают, посмотрим, какого цвета у вас кровь. Ты ведь не боишься вида крови, Джим? – обратился он ко мне.

– Нет, сэр, – отвечал я.

– И прекрасно. Тогда подержи таз.

Он взял ланцет и вскрыл вену. Пришлось выпустить немало крови, прежде чем капитан открыл глаза и обвел комнату мутным взором. Сначала он узнал доктора и нахмурился, потом увидел меня и слегка успокоился. Вдруг его лицо снова налилось кровью, и он попробовал приподняться с воплем:

– Где Черный Пес?

– Здесь нет никакого пса, – отвечал доктор, – кроме того, что сидит за вашей спиной. Вы выпили слишком много рому, и вас хватил удар, как я и предсказывал. Мне пришлось помочь вам выкарабкаться из могилы. А теперь, мистер Бонс…

– Меня зовут не Бонс, – перебил капитан.

– Это не важно, – отвечал доктор. – Это имя одного морского разбойника, которого я знаю, и я зову вас так просто ради удобства. Вот что я вам скажу: один стаканчик рому вас не убьет сразу, но если вы не бросите пить, то умрете. Это понятно? Умрете и отправитесь в то местечко, которое по вам давно плачет. А теперь постарайтесь встать. Я помогу вам добраться до постели.

С огромным трудом мы втащили капитана наверх и уложили в постель. Голова его в изнеможении упала на подушку, точно он лишился чувств.

– Итак, запомните как следует, – сказал ему доктор. – Ром для вас – это смерть.

С этими словами он подхватил меня под руку и направился к моему отцу.

– Это пустяки, – заметил он, прикрыв дверь. – Я выпустил ему порядочно крови, и он с недельку проваляется в постели. Так будет лучше и для него, и для вас. Но второго удара он не переживет.

Глава 3

Черная метка

Около полудня я принес капитану прохладительное питье и лекарство. Он лежал неподвижно в том же положении, в котором мы его оставили, и казался одновременно ослабевшим и возбужденным.

– Джим, – сказал он. – Ты один здесь добрый малый. Я всегда хорошо относился к тебе и давал каждый месяц четыре пенса серебром. Ты видишь, парень, как мне скверно. Никто за мной не ухаживает. Будь же добр, Джим, принеси мне стаканчик рому. Принесешь?

– Доктор… – начал было я.

Но тут он принялся злобно ругать доктора.

– Все доктора – олухи! – объявил он. – Что твой доктор понимает в моряках! Я бывал в таких местах, где жарко, как в котле с кипящей смолой, где люди дохнут как мухи от желтой лихорадки и где земля, словно море, колышется от землетрясений. Много знает твой доктор о таких вещах? И жив я остался только благодаря рому: он заменял мне пищу, питье, жену и детей. И если я сейчас не глотну рому, то буду чувствовать себя, как дряхлая посудина, выброшенная шквалом на берег. Моя смерть останется на твоей совести, Джим, и на совести этого олуха доктора.

Он снова выругался и продолжал умоляюще:

– Смотри, Джим, как трясутся мои пальцы. Я не могу даже сжать их в кулак. Ведь я не выпил ни глотка за весь день. Говорю тебе, этот доктор – болван! Если я не выпью рому, Джим, то мне начнут мерещиться ужасы – мне и без того уже привиделось кое-что. Я видел старого Флинта вон там в углу – так ясно, как живого. Если я снова увижу такой кошмар, то окончательно озверею. Доктор и сам сказал, что один стаканчик мне не повредит. Я дам тебе золотую гинею[7], Джим, за одну маленькую кружечку рому.

Он становился все более настойчивым, и я уже опасался, как бы его голос не услышал мой отец, который был совсем плох и нуждался в покое.

– Мне ваши деньги не нужны, – ответил я. – Уплатите только то, что вы задолжали моему отцу. Я принесу вам стакан рому, но только один, не больше.

Я принес рому, и капитан с жадностью осушил стакан.

– Ого! – воскликнул он. – Теперь мне стало куда лучше! Не говорил ли тебе доктор, сколько времени мне придется проваляться на этой койке?

– По крайней мере, неделю, – отвечал я.

– Проклятье! – вскричал он. – Целая неделя! Я не могу лежать так долго – они успеют прислать мне черную метку! Негодяи уже пронюхали, где моя стоянка. Не сумели сберечь свое, а теперь гоняются за чужим. Разве это достойно настоящих моряков, скажи на милость? Но я стреляный воробей, и меня не проведешь. Я никогда не сорил своими деньгами и не намерен их терять. Я сумею обвести этих негодяев вокруг пальца и не боюсь их. Я справлюсь с ними, говорю тебе, дружок!..

При этих словах он приподнялся на постели, схватив меня за плечо с такой силой, что я чуть не закричал. Затем он тяжело, как две колоды, спустил на пол ноги. В его угрозы, произнесенные едва слышным голосом, верилось с трудом. У него не хватило сил, чтобы встать, и капитан присел, тяжело дыша, на край кровати.

– Твой доктор прикончил меня, – пробормотал он. – В ушах у меня звенит, в глазах темно. Помоги мне лечь…

Но не успел я протянуть руку, как капитан повалился навзничь. Некоторое время он лежал молча, а потом спросил:

– Джим, видел ты этого моряка, что явился сегодня?

– Черного Пса? – спросил я.

– Да, Черного Пса, – ответил он. – Он очень плохой человек, но тот, кто послал его сюда, еще хуже. А теперь слушай сюда. Если мне не удастся выкарабкаться, знай – им нужен мой сундук. Тогда мигом садись на лошадь и скачи как можно быстрей… Все равно, раз ничего не поделаешь… Скачи к этому доктору и скажи ему, чтобы он собрал как можно больше людей и перехватил бы здесь, в таверне, всю шайку старого Флинта. Я был первым штурманом у старика Флинта… И я один знаю это место… Он сам сказал мне об этом в Саванне, когда лежал при смерти, как вот я сейчас. Но ты ничего не предпринимай, Джим, пока они не пришлют мне черную метку или покуда ты снова не увидишь Черного Пса или одноногого моряка.

– А что за черная метка, капитан? – спросил я.

– Это обвинение, парень. Я все расскажу тебе, если они ее пришлют. Ты только смотри в оба, Джим, и клянусь, я разделю все, что осталось, с тобой поровну.

Он начал заговариваться, голос его становился все слабее. Я дал ему лекарство, и он проглотил его покорно, как ребенок, со словами: «Если какой-нибудь моряк и нуждается в лекарстве, так это я».

Вскоре он забылся тяжелым сном, и я вышел. Не знаю, как бы я поступил, если бы все шло благополучно. Вероятно, сообщил бы обо всем доктору, так как ужасно боялся, что капитан потом пожалеет о своей внезапной откровенности и прикончит меня. Но обстоятельства сложились иначе – вечером скончался мой отец, и я позабыл обо всем на свете. Я был так поглощен нашим горем, похоронами и прочими хлопотами, что даже не вспоминал о капитане.

На следующее утро капитан спустился вниз и отобедал, как обычно. Ел он немного, зато много пил. Я думаю, что он выпил рому даже больше своей нормы, так как самостоятельно хозяйничал у стойки и при этом так сердито сопел, что никто не решился ему помешать. В ночь накануне похорон он был совершенно пьян. Ужасно и отвратительно было слышать его дикое пение в доме, где лежал покойник. Но, несмотря на болезнь капитана, мы по-прежнему опасались его. Доктора, который бы мог заткнуть ему глотку, не было поблизости, его вызвали к одному больному за несколько миль, и после смерти моего отца он не заглядывал в наши края.

Я уже говорил, что капитан был слаб. Силы его стремительно убывали. Он с трудом взбирался на лестницу, подходил, пошатываясь, к стойке, и лишь изредка высовывал нос за дверь, чтобы глотнуть свежего морского воздуха. При этом он хватался за стену и дышал тяжело, как человек, одолевший высокую гору. Он почти не разговаривал со мной и, очевидно, забыл о своей недавней откровенности.

Характер его сделался еще более вспыльчивым, он раздражался из-за малейшего пустяка. У него появилась дурная привычка, напиваясь, класть на стол рядом с собой кортик. Впрочем, на посетителей он почти не обращал внимания и казался полностью погруженным в свои мысли. Однажды, к нашему крайнему удивлению, он даже начал насвистывать какую-то деревенскую песенку, которую запомнил, вероятно, в юности, еще до того, как стал моряком.

На следующий день после похорон я вышел около трех часов пополудни из таверны и остановился перед входом. Я с грустью думал о своем отце. День выдался пасмурный, холодный и туманный.

Внезапно я заметил человека, который медленно тащился по дороге. Очевидно, это был слепой, так как дорогу перед собой он нащупывал палкой, а глаза его прятались под зеленым козырьком. Закутанный в рваный матросский плащ с капюшоном, он казался скрюченным от старости или слабости. Мне никогда не доводилось видеть более отвратительного и пугающего лица. Остановившись перед таверной, он громко обратился куда-то в пространство:

– Не скажет ли какой-нибудь добрый человек несчастному слепцу, потерявшему зрение, защищая нашу родину Англию, где и в какой местности он сейчас находится?

– Возле таверны «Адмирал Бенбоу», у бухты Черного Холма, – ответил я.

– Я слышу голос, – проговорил слепой. – Совсем молодой голос. Не могли бы вы, мой юный друг, подать мне руку и проводить меня в дом?

Я протянул ему руку, и этот жуткий слепой горбун вцепился в нее, точно клещами. Я испугался и хотел освободиться, но незнакомец притянул меня к себе.

– А теперь, мальчуган, – сказал он, – веди меня к капитану!

– Сэр, – запротестовал я, – честное слово, я не могу.

– Не можешь? – засмеялся он. – Вот как? Веди сейчас же, а не то я сломаю тебе запястье!

И он так крепко сжал мою руку, что я вскрикнул от боли.

– Сэр, – начал я, – ведь я опасаюсь не за себя, а за вас. Наш капитан теперь сильно изменился. Он даже за стол садится с обнаженным кортиком…

– Прекрати болтать и веди меня к нему! – приказал слепец.

Я еще никогда в жизни не слышал такого скрипучего и отвратительного голоса, он напугал меня даже больше, чем угроза сломать руку. Я повиновался и повел слепца прямо в столовую, где сидел больной и уже довольно пьяный капитан. Слепец вцепился в меня своей железной клешней и навалился так, что я едва удерживался на ногах.

– Веди прямо к нему и, как только мы войдем, кричи: «Билли, а вот и ваш старый друг!». Если ты этого не сделаешь, я сделаю вот что…

Он снова стиснул мою руку, да так, что я едва не упал в обморок. Напуганный до смерти, я позабыл про свой страх перед капитаном и, распахнув дверь в столовую, выкрикнул дрожащим голосом то, что мне было приказано.

Бедолага капитан только взглянул на нас, и весь хмель разом вылетел у него из головы. На его лице отразилась мучительная боль. Он попытался было встать, но, видимо, сил ему не хватило.

– Ничего, Билли, не беспокойся, сиди, где сидишь. Хотя я и не вижу, зато все слышу. Но сначала дело. Подай-ка сюда свою правую руку! А ты, парень, поднеси ее к моей правой руке.

Мы оба повиновались слепцу, и я увидел, как он переложил что-то из своей правой руки, в которой держал палку, в ладонь капитана, а та мигом сжалась в кулак.

– Дело сделано! – твердо сказал слепой.

Он выпустил мою руку и с невероятной скоростью выскочил из столовой. Я не успел и слова вымолвить, как с дороги послышался удаляющийся стук его палки.

Мы с капитаном не сразу пришли в себя. Я выпустил его руку, которую все еще держал, и он взглянул на то, что в ней было зажато.

– В десять вечера! – вскричал он. – У нас еще целых шесть часов в запасе! Используем их с толком!

Он вскочил на ноги, но вдруг пошатнулся, схватился за горло и, издав какой-то странный звук, рухнул на пол.

Я бросился к нему, призывая на помощь свою матушку. Но спешить уже было некуда: капитан скончался от апоплексического удара. И странное дело – как только я понял, что он мертв окончательно и бесповоротно, я заплакал, хотя не любил его и лишь изредка жалел. Но это была вторая смерть, случившаяся на моих глазах за последние дни, к тому же рана в моей душе, нанесенная потерей отца, еще не зажила.

Глава 4

Матросский сундук

Не теряя времени, я вкратце поведал матушке обо всем, что знал. Мы поняли, что попали в очень сложное и опасное положение. Часть денег капитана (если они у него только имелись), несомненно, должна была бы принадлежать нам. Но его товарищи вроде Черного Пса и слепого старика вряд ли согласились бы уплатить долги покойного из того, что считали своей добычей. Я не мог выполнить просьбу капитана и скакать за доктором Ливси, оставив матушку без всякой защиты. С другой стороны, мы больше не могли находиться в доме. Мы вздрагивали от каждого звука, даже от треска поленьев в кухонном камине или боя часов. Нам казалось, что мы слышим за окнами чьи-то крадущиеся шаги.

Распростертое на полу тело капитана и мысль о том, что страшный слепец бродит где-то неподалеку и в любую минуту может вернуться, приводили меня в ужас. Надо было немедленно что-то предпринять, и мы решили, что лучше всего отправиться за помощью в соседнее селение. Сказано – сделано. Не раздумывая, в чем были, мы выскочили наружу и бросились бежать сквозь холодный туман и сгущающиеся сумерки.

Селения от нас не было видно, оно находилось у соседнего залива, причем в направлении, совершенно противоположном тому, откуда появился и куда направился слепец. Мы бежали недолго, временами останавливаясь и прислушиваясь. Но ничего подозрительного не услышали, кроме плеска воды и карканья ворон.

Огни в окнах уже зажигались, когда мы добрались до селения, и я никогда не забуду, как обрадовался этому свету. Но никакой помощи мы тут не получили. Ни один мужчина не решился отправиться вместе с нами в таверну «Адмирал Бенбоу».

Напрасно мы уговаривали их: мужчины, женщины, дети – все в страхе жались к семейным очагам. Имя капитана Флинта, совсем незнакомое мне, оказалось здесь до того известным, что внушало леденящий страх. Некоторые из тех, кто работал в полях близ нашей таверны, вспомнили, что видели на дороге каких-то подозрительных людей. Они приняли их за контрабандистов, так как те поспешно скрылись. Кто-то даже заметил небольшое судно в бухте, носящей название Логово Китта. Все местные жители были так запуганы капитаном, что всякий, кто имел к нему хоть малейшее отношение, пугал их до дрожи. Некоторые готовы были поехать к доктору Ливси, жившему в противоположной стороне, но никто не пожелал помочь нам защитить таверну.

Говорят, трусость заразительна. Но, с другой стороны, она порой толкает людей на отчаянные поступки. Выслушав всех, матушка моя вдруг объявила, что не намерена оставлять без гроша своего сына, бедного сироту.

– Если никто из вас не решается пойти с нами, – сказала она, – мы с Джимом идем одни! Благодарю вас, мужчины с цыплячьими душами! Хотя и ценою жизни, но мы откроем этот сундук! И я буду признательна вам, миссис Кроссли, если вы позволите мне прихватить вашу сумочку, чтобы принести в ней деньги, принадлежащие нам по праву и по закону.

Я заявил, что иду с матерью. Все начали нас отговаривать, называя это безумием, но никто из мужчин не решился нас проводить. Помощь их ограничилась тем, что они дали мне заряженный пистолет на случай нападения злодеев и обещали держать наготове оседланных лошадей, если нам придется спасаться бегством. Один молодой человек вызвался съездить к доктору за вооруженным подкреплением.

Когда мы, набравшись смелости, уже в полной темноте возвращались домой, мое сердце колотилось как бешеное.

Полная луна уже выглянула из-за окутанного туманом горизонта. Надо было спешить – скоро станет светло как днем, и нас могут заметить. Крадучись, мы с матушкой осторожно пробрались вдоль изгороди, но не увидели и не услышали ничего подозрительного. Наконец, к огромному нашему облегчению, мы очутились за дверью нашей таверны.

Я тотчас задвинул засов, и мы наконец перевели дух, оставшись одни в темном пустом доме, где лежало мертвое тело. Матушка взяла со стойки свечу, зажгла ее, и мы, крепко держась за руки, прошли в столовую.

Капитан лежал в том же положении, в каком мы его оставили, – на спине, с открытыми мертвыми глазами и вытянутой рукой.

– Закрой ставни, Джим, – шепнула мать. – Нас могут увидеть снаружи.

Я исполнил то, что мне велели.

– А теперь, – продолжала она, – нам надо найти ключ от сундука. Да только кто же решится дотронуться до покойника! – прибавила она с тяжелым вздохом.

Я наклонился к телу капитана. На полу у его вытянутой руки лежал вырезанный из бумаги кружок, измазанный с одной стороны чем-то черным. Я не сомневался, что это и есть пресловутая черная метка. Подняв ее, я увидел на чистой стороне выведенные четким красивым почерком слова: «Сроку тебе – до десяти вечера».

– Ему дали время до десяти вечера, матушка! – воскликнул я, и ровно в эту минуту начали бить наши старые стенные часы. Неожиданный звук заставил нас вздрогнуть, но, к счастью, часы пробили всего шесть раз.

– Джим, дорогой, ищи же ключ! – торопила мать.

Я обшарил карманы капитана. Несколько мелких монет, наперсток, нитки и сапожная игла, кусок прессованного табаку, нож с кривой рукоятью, карманный компас и огниво – вот и все, что я там обнаружил. Я уже потерял надежду найти ключ, когда мать сказала:

– Может, он у него на шее?

Преодолев страх и отвращение, я разорвал ворот рубашки капитана. Действительно, у него на шее на просмоленном шнурке болтался ключ. Шнурок я перерезал найденным в кармане моряка ножом.

Обнадеженные находкой, мы, не теряя ни минуты, бросились наверх в маленькую комнату, где обитал капитан и где со дня его прибытия в нашу таверну стоял сундук.

С виду он ничем не отличался от обычных матросских сундуков. На верхней крышке была выжжена раскаленным железом буква «Б». Углы были сбиты и поцарапаны, словно этот сундук отслужил долгую и нелегкую службу.

– Дай-ка ключ! – сказала матушка.

Несмотря на тугой замок, она мигом отперла сундук и подняла крышку.

Изнутри ударил крепкий запах табака и дегтя. Сверху лежал новый, старательно вычищенный и отутюженный костюм, с виду ни разу еще не надеванный. Под ним обнаружились всевозможные вещи: квадрант[8], жестяная кружка, несколько пачек табаку, пара великолепных пистолетов, слиток серебра, старые испанские часы и несколько других вещиц, не представляющих ценности, два компаса в медных оправах и пять-шесть причудливых вест-индских раковин. Я часто думал потом: зачем капитан таскал с собой эти раковины в своих опасных разбойничьих скитаниях?

Ничего по-настоящему ценного, кроме серебра и нескольких побрякушек, мы не нашли. В самом низу обнаружился старый морской плащ, выцветший от времени и соленой воды. Моя мать поспешно отбросила его в сторону, и мы увидели то, что лежало на дне сундука: обернутый непромокаемой клеенкой бумажный свиток и увесистый холщовый мешок, в котором что-то позвякивало.

– Я покажу этим негодяям, что я честная женщина, – пробормотала матушка. – Я возьму ровно столько, сколько он нам задолжал, и ни пенни больше. Подержи сумку миссис Кроссли, Джим!

И она начала отсчитывать деньги из мешка капитана.

Дело двигалось медленно и не без труда, так как монеты там были самые разнообразные – дублоны, луидоры, гинеи, пиастры, – и все они были беспорядочно перемешаны. Гиней было меньше всего, а матушка только их и знала.

В самый разгар подсчета я вдруг схватил ее за руку, различив в тихом морозном воздухе за окном звук, от которого у меня заледенела кровь. Это было постукиванье палки слепого по дороге. Мы затаили дыхание. Стук приближался. Потом послышался удар рукоятью палки в дверь таверны, кто-то подергал снаружи дверную ручку, пытаясь войти, а потом навалился на дверь, и засов затрещал. Затем все замерло. Снаружи стало так же тихо, как и внутри. Потом опять раздалось постукивание палки.

К нашей неописуемой радости, стук начал медленно удаляться и наконец замер вдали.

– Матушка, – прошептал я, – бери деньги и бежим поскорее!

Я не сомневался, что закрытая изнутри дверь показалась слепому подозрительной, и он удалился только затем, чтобы созвать остальную шайку.

Какое счастье, что я догадался запереть дверь на засов! Моих чувств никогда не понять тому, кто не видел этого ужасного слепца.

Но моя матушка, несмотря на страх, ни за что не соглашалась взять больше того, что ей следовало, и в то же время не желала взять и меньше.

– Еще нет семи, – проговорила она, – и мы наверняка успеем сосчитать свои деньги.

Она все еще спорила со мной, когда с вершины холма донесся тихий свист. Этого было достаточно, чтобы мы испуганно переглянулись.

– Я возьму только то, что успела отсчитать, – сказала матушка, поднимаясь.

– А я прихвачу еще и это для ровного счета, – добавил я, пряча в карман сверток в клеенке.

В один дух мы сбежали вниз по лестнице, оставив свечу у опустевшего сундука, и выскочили наружу. Нельзя было терять ни секунды. Туман быстро рассеивался, и луна поднялась уже довольно высоко. Только в глубине лощины и вокруг таверны висела сырая мгла, скрывавшая наше бегство. Но уже на полпути к селению мы должны были неизбежно оказаться в полосе яркого лунного света. Вдобавок издалека послышался звук шагов. Мы обернулись и увидели быстро приближающийся и колеблющийся свет – должно быть, кто-то из разбойников нес фонарь.

– Мой дорогой Джим, – простонала в отчаянии мать, – бери деньги и беги со всех ног! Мне дурно!

«Мы оба погибли», – подумал я. О, как проклинал я в эту минуту трусость наших соседей и осуждал свою собственную мать одновременно за честность и жадность, за прежнюю отчаянную решимость и нынешнюю слабость!

К счастью, мы оказались у какого-то мостика. Я помог спотыкающейся матери спуститься к берегу ручья. Там она вдруг лишилась чувств и склонилась на мое плечо. Уж и не знаю, откуда у меня взялись силы, но мне удалось затащить ее под мостик, хотя, боюсь, действовал я довольно грубо. Мостик оказался настолько низким, что забраться под него можно было только на четвереньках.

Так мы и спрятались неподалеку от нашей таверны.

Глава 5

Конец слепца

Однако любопытство мое оказалось сильнее страха. Я выполз из-под мостика в ложбину по соседству и укрылся за кустом ракитника. Оттуда хорошо был виден участок дороги перед нашим домом.

Едва я успел занять эту позицию, как появились враги. Их было человек семь-восемь, и они очень спешили. Шаги их гулко отдавались в тишине. Впереди шел мужчина с фонарем, за ним следовали еще трое, держась за руки. Несмотря на туман, я сумел разглядеть, что посреди этой троицы находился тот самый слепец. А через несколько мгновений до меня явственно донесся его голос.

– Ломайте дверь, парни! – гаркнул он.

– Есть, сэр! – разом ответили несколько голосов.

Злодеи бросились к дому, за ними последовал человек с фонарем. У двери они остановились и начали совещаться, удивленные тем, что дверь оказалась не запертой. Замешательство продолжалось недолго, и слепец снова начал зычно отдавать приказания. В его голосе слышались нетерпение и бешенство.

– Скорее в дом! – орал он, досадуя на медлительность спутников.

Четверо или пятеро ворвались в дом, двое остались на дороге со слепцом. Несколько минут стояла тишина, потом раздался возглас удивления и чей-то голос крикнул изнутри:

– Билли окочурился!

Слепец снова выругался.

– Обыщите его, бездельники! – скомандовал он. – Остальные бегом наверх и тащите сюда сундук!

Я слышал, как скрипели под их тяжелыми шагами ступени нашей старой лестницы, и мне казалось, что содрогается весь дом. Затем снова послышались крики изумления. Окно в комнате капитана распахнулось, посыпалось битое стекло, и в оконный проем высунулся до пояса человек, крича слепцу, поджидавшему на дороге:

– Пью, здесь успели побывать до нас! Кто-то вскрыл сундук и перерыл его сверху донизу.

– А они там? – проревел в ответ Пью.

– Деньги на месте.

– К дьяволу деньги! Я толкую о бумагах Флинта!

– Никаких бумаг не видать.

– Эй вы, там, внизу! Живо обыщите Билли! – снова заорал слепец.

Один из тех, что оставались внизу около тела капитана, появился в дверях таверны и сообщил:

– Мы обыскали его с головы до пят, но ничего не нашли.

– Проклятье! Нас ограбили хозяева таверны! Это тот чертов мальчишка! Жаль, что я сразу не выколол ему глаза, – взревел слепой Пью. – Они только что были здесь! Это они заперлись на засов, когда я пытался открыть дверь. Ищите как следует, парни, и вы найдете их.

– Ясно, что хозяева! Они и свечу здесь оставили! – сообщил тот, что высовывался из окна.

– Ищите хорошенько! Переройте весь дом! – орал Пью, колотя палкой о мерзлую землю.

В таверне поднялись такая суматоха и такой грохот, что эхо проснулось в скалах на берегу. Гремели тяжелые шаги, хлопали двери, падала мебель. Наконец разбойники стали один за другим выползать наружу, докладывая, что ничего не обнаружено.

Издалека снова послышался чей-то свист – тот самый, который так напугал меня и мою матушку, когда мы пересчитывали деньги капитана. Он повторился дважды. Я-то думал, что этим свистом слепец созывает своих пособников на штурм. Но теперь я понял, что это был сигнал со стороны селения, предупреждающий разбойников о надвигающейся опасности.

– Это Дерк, – сказал один из них. – Два сигнала! Надо убираться отсюда, парни!

– Убираться? Проклятые олухи! – закричал Пью. – Дерк всегда был дураком и трусом, нечего обращать на него внимание. Ведь они не могли уйти далеко! Они где-то рядом, почти у нас в руках… Ищите же их живее, псы! О, проклятье! Если б только у меня были глаза!..

Призыв слепца подстегнул злодеев. Двое из них принялись рыскать вокруг таверны, но делали они это, как мне почудилось, без особой охоты. Остальные в нерешительности торчали посреди дороги.

– Дурачье! У вас в руках бочонки с золотыми дублонами, а вы топчетесь! Вы можете стать богатыми, как королевские особы, если найдете эти бумаги, и они наверняка здесь, а вы стоите, развесив уши. Ни один из вас не решился встретиться с Билли, и только я один пошел к нему! Я не намерен потерять из-за вас удачу, остаться нищим и дальше попрошайничать, когда мог бы разъезжать в карете!

– Да черт с ними, с бумагами, Пью! Дублоны-то у нас! – ворчливо отозвался один из разбойников.

– Они, видно, припрятали бумагу, – сказал другой. – Бери золото, Пью, и прекращай выть!

От этих слов слепой Пью окончательно взбеленился и начал молотить своей палкой направо и налево, при этом кое-кому изрядно досталось. Но и они не остались в долгу, осыпая слепого отборными ругательствами и тщетно пытаясь выхватить у него из рук палку.

Эта ссора спасла нам с матушкой жизнь.

В самый ее разгар со стороны селения послышался топот копыт скачущих лошадей. В ту же минуту прогремел пистолетный выстрел и под изгородью блеснул огонек. Очевидно, это был сигнал, предупреждавший о самой крайней опасности. Разбойники бросились врассыпную – кто к берегу залива, кто напрямик через холмы. Через полминуты из всей шайки на дороге остался только Пью. Его бросили, то ли позабыв в панике, то ли в отместку за его грязную брань и побои – не берусь сказать. Оставшись в одиночестве, он в бешенстве застучал палкой по дороге, призывая на помощь, но никто не откликался. Наконец, окончательно потеряв ориентацию, слепец, вместо того, чтобы броситься к морю, помчался по направлению к селению.

– Джонни, Черный Пес, Дерк! – выкрикивал он, проносясь через мостик. – Ведь вы не покинете старого Пью! Парни, не бросайте одинокого слепца!

С вершины холма уже совсем близко доносился конский топот. В блеске лунного диска возникли четверо или пятеро всадников, которые во весь опор неслись к таверне.

Пью, осознав свою ошибку, с воплем бросился обратно и рухнул в канаву. Выбравшись из нее, он метнулся прямо под копыта лошадей.

Всадник, скакавший впереди, попытался осадить коня, но тщетно: Пью, угодив под копыта разгоряченного скакуна, пронзительно завопил. Смяв его, конь понесся дальше. Пью упал сначала на бок, потом перевернулся, уткнулся лицом в мерзлую пыль и застыл неподвижно.

Я выскочил из своей засады и окликнул всадников. Напуганные случившимся, они тотчас остановились, и я узнал их. Одним из них был молодой человек из селения, вызвавшийся съездить к доктору Ливси. Остальные оказались стражниками береговой охраны, которых он встретил по пути и догадался позвать на помощь. Слухи о каком-то подозрительном судне в Логове Китта дошли до начальника охраны мистера Данса, и он отправился туда ночью с дозором. Только благодаря этому мы с матушкой избежали неминуемой гибели.

Пью был мертв. Мою матушку отнесли в поселок, обрызгали холодной водой, дали понюхать ароматических солей, и она пришла в себя. Несмотря на перенесенный кошмар, она продолжала сетовать на то, что так и не успела отсчитать необходимую сумму. Между тем, начальник охраны со своим отрядом помчался к Логову Китта. В конце пути им пришлось спешиться и, спускаясь с крутого берегового откоса, вести лошадей под уздцы. К тому же, они опасались засады. Поэтому неудивительно, что, когда стражники добрались до бухты, разбойничье судно успело уже поднять якорь, хоть и находилось еще невдалеке от берега.

Начальник охраны окликнул шкипера и в ответ услышал голос, посоветовавший ему получше укрыться, чтобы не получить добрую порцию свинца. В ту же минуту у его плеча просвистела пуля. Судно обогнуло мыс и вскоре исчезло из виду. Мистер Данс, по его словам, остался на берегу, словно рыба, выброшенная из воды. Все, что он мог сделать, это послать гонца в город за быстроходным катером.

– Но это все равно бесполезно, – безнадежно заметил он. – Их уже не догнать. Единственное, чему я рад, – прибавил он, выслушав мой рассказ, – это тому, что мистер Пью получил по заслугам.

Вместе с ним я вернулся в таверну. Вы и вообразить не можете, какой разгром мы там застали. Даже стенные часы валялись на полу. И хотя разбойники ничего не унесли, кроме денежного мешка капитана и мелкой монеты из ящика за стойкой, я тотчас же понял, что мы разорены. Мистер Данс долго не мог ничего понять.

– Вы говорите, Хокинс, они взяли деньги покойного моряка? Ну хорошо, но что еще они тут искали? Может, еще какие-то деньги?

– Нет, сэр. Я полагаю, что вовсе не деньги им были нужны, – отвечал я. – Вероятно, они искали свиток, который все это время находился у меня в кармане. Говоря по правде, я бы хотел подыскать для него более безопасное место.

– Это верно, мой мальчик, – согласился он. – Я могу взять его и сохранить для тебя, если ты не против.

– Но я хотел бы отдать его доктору Ливси, – сказал я.

– И прекрасно! – подхватил мистер Данс. – Самое правильное решение. Доктор – джентльмен и к тому же должностное лицо. Я, пожалуй, сам поеду к нему или к нашему сквайру и расскажу обо всем, что случилось. Ведь с какой стороны ни посмотри, но ваш капитан и мистер Пью умерли. Не то чтобы я особенно жалел об этом, но могут найтись люди, которые обвинят меня, начальника береговой стражи, в его гибели. Если вам угодно, Хокинс, могу прихватить вас с собой.

Я поблагодарил его за любезное предложение, и мы пошли обратно в селение, где остались лошади.

Пока я сообщал о своем намерении матери, стражники уже были в седлах.

– Доггер, – сказал мистер Данс, – у вас крепкая кобылка. Посадите-ка к себе этого паренька.

Как только я уселся позади Доггера, крепко держась за его пояс, начальник охраны подал команду, и отряд на рысях двинулся к дому доктора Ливси.

Глава 6

Бумаги капитана

Так мы скакали всю дорогу, пока не оказались перед домом доктора Ливси. Ни в одном из окон не было света. Мистер Данс велел мне спешиться и постучать, а Доггер подставил мне стремя, чтобы легче было спрыгнуть. Дверь тут же открыла служанка.

– Дома ли доктор Ливси? – спросил я.

Служанка ответила, что доктора нет, что он вернулся от больного после полудня, но отправился провести вечер к сквайру Трелони.

– Скорее туда, парни! – велел мистер Данс.

На этот раз я не стал садиться в седло, а побежал, держась за стремя, рядом с лошадью к воротам парка.

Голая, озаренная луной аллея вела к видневшемуся в ее конце помещичьему дому, окруженному старым садом. У дома мистер Данс спрыгнул с седла, и мы вместе с ним направились к главному входу. Нас тотчас впустили. Слуга провел нас по устланному ковром коридору в библиотеку, обставленную книжными шкафами и бюстами классиков. У камина сидели, покуривая трубки, доктор Ливси и местный сквайр.

Я никогда не видел сквайра Трелони вблизи. Это был высокий и широкоплечий человек с багровым лицом, обветренным и покрытым морщинами от долгих странствий. Подвижные темные брови свидетельствовали, что хоть характер у него не злой, но отчасти высокомерный и вспыльчивый.

– Входите же, мистер Данс, – проговорил сквайр покровительственно.

– Добрый вечер, Данс, – приветствовал нас доктор кивком головы. – Здравствуй, Джим! Каким ветром вас обоих сюда занесло?

Начальник стражи вытянулся по-армейски и рассказал обо всем случившемся так, словно рапортовал начальству. Видели бы вы, с каким любопытством выслушали его оба джентльмена, какими удивленными взглядами они обменивались, позабыв про свои трубки! Когда же они услыхали о том, как моя мать вместе со мной отправилась ночью обратно в таверну, доктор Ливси в знак одобрения хлопнул себя по бедру, а сквайр гаркнул «Браво!» и так энергично выбил о каминную решетку свою длинную трубку, что она переломилась. В середине рассказа мистер Трелони вскочил с места и принялся расхаживать по комнате, а доктор Ливси снял свой напудренный парик, чтобы лучше слышать. Признаюсь, странно было видеть его без парика с коротко остриженными черными волосами!

Наконец начальник стражи окончил свое сообщение.

– Мистер Данс, – воскликнул сквайр, – вы поступили как благородный человек! А насчет того, что вы прикончили этого кровожадного мерзавца, то, право же, это вам зачтется. Ведь это почти то же самое, что раздавить ядовитое насекомое. Хокинс, по-моему, тоже держался молодцом. Позвоните-ка, пожалуйста, Хокинс, в этот звонок – мистер Данс, я думаю, не откажется пропустить кружечку эля.

– Итак, Джим, – сказал доктор. – Значит, у тебя находится то, что эти люди искали?

– Вот оно, – отвечал я, протягивая доктору сверток, обернутый клеенкой.

Доктор осмотрел его со всех сторон; должно быть, ему очень хотелось открыть его. Но он справился с собой и спокойно положил сверток в карман.

– Сквайр, – сказал он, – после того, как Данс покончит с элем, ему придется вернуться к исполнению своих служебных обязанностей. Джим Хокинс переночует у меня, и, с вашего позволения, я попрошу прислугу подать ему кусок паштета на ужин.

– Разумеется, Ливси, – ответил сквайр. – Хокинс, вне всякого сомнения, заслуживает большего.

Мне тотчас подали на отдельном маленьком столике тарелку паштета из дичи, и я не стал с ним особенно церемониться, потому что был голоден как волк.

Данс, выслушав еще несколько похвал в свой адрес, откланялся и вышел.

– Итак, сквайр! – воскликнул доктор.

– Итак, Ливси! – тут же отозвался сквайр.

– Мы оба подумали об одном и том же, – засмеялся доктор. – Вы, конечно, слышали об этом капитане Флинте?

– Слышал ли я о нем? – воскликнул сквайр. – Еще бы! Это же был самый кровожадный из всех пиратов, какие только плавали в водах Вест-Индии! Черная Борода был сущим младенцем в сравнении с ним! Испанцы до того боялись его, что, признаюсь откровенно, я порой даже гордился тем, что Флинт мой соотечественник. Я собственными глазами видел его флагман на горизонте – мы как раз выходили из бухты Тринидада, но наш капитан струсил и мгновенно повернул обратно.

– Да, и я слышал о нем, но уже здесь, в Англии, – заметил доктор. – Но главный вопрос заключается в следующем: были ли у него деньги?

– Деньги? – вскричал сквайр. – Но ведь вы же слышали о том, что случилось. Что еще могли искать эти негодяи, если не золото? Стали бы они рисковать своей шкурой ради чего-либо иного?

– Это мы сейчас и узнаем, – ответил доктор. – Но вы так горячитесь, что не даете мне слова сказать. Я бы хотел выяснить следующее: допустим, что в кармане моего камзола находится ключ, с помощью которого можно определить, где Флинт спрятал свои сокровища. Сумеем ли мы до него добраться?

– Разумеется, сэр! – воскликнул сквайр. – Игра стоит свеч. Если действительно в наших руках находится ключ, о котором вы говорите, я немедленно зафрахтую судно в Бристоле, прихвачу с собой вас и Хокинса и добуду этот клад, хотя бы нам пришлось потратить на его поиски целый год!

– Превосходно, – кивнул доктор. – А теперь, если Джим не возражает, мы вскроем сверток.

Он положил его на стол, но клеенка была так крепко зашита, что доктору пришлось открыть свой ящик с медицинскими инструментами и разрезать суровые нитки хирургическими ножницами. В свертке мы обнаружили два предмета – тетрадь и запечатанный сургучом пакет.

– Прежде всего заглянем в тетрадь, – предложил доктор.

Сквайр и я с жгучим любопытством следили за тем, как доктор перелистывает страницу за страницей. На первой были записи, сделанные как будто для пробы пера. Между прочим, была здесь и та, которую наш покойный моряк вытатуировал у себя на руке: «Пусть сбудутся мечты Билли Бонса», и другие в том же роде, например: «Мистер Б. Бонс, штурман», «Довольно рома!», «У Палм-Ки[9] он получил все, что ему причиталось». Много было и других отрывочных записей, неразборчивых и непонятных. Я даже задумался над вопросом – кто таков был этот «он», который получил «все, что ему причиталось»? Может, речь шла просто об ударе ножом в спину?

– Ну, здесь для нас больше нет ничего интересного, – сказал доктор.

Следующие десять или двенадцать страниц были заполнены своего рода бухгалтерией. В начале строки стояла дата, в конце – сумма, как в обычных конторских книгах. Но вместо статей прихода между датой и суммой располагалось только разное количество крестиков. Так, 12 июня 1745 года в приход были внесены шестьдесят фунтов стерлингов, а в качестве пояснения стояли шесть крестиков. Изредка, впрочем, к крестикам прибавлялось название местности – например, «под Каракасом», или же долгота и широта.

Подобные записи охватывали почти два десятка лет, а суммы поступлений становились все солиднее и солиднее. В самом же конце, после многочисленных выкладок и подсчетов, был подведен итог, который сопровождала надпись «Вклад Бонса».

– Я тут совершенно ничего не понимаю, – сказал доктор Ливси.

– А между тем все ясно как день! – воскликнул сквайр. – Это приходная книга негодяев. Крестики стоят вместо названий пущенных ими на дно судов или разграбленных прибрежных городов, а цифры обозначают долю этого негодяя в общей добыче. Там, где он опасался неточности, капитан вставлял пояснения вроде «под Каракасом». Там, очевидно, какое-то несчастное судно подверглось их нападению. Да упокоятся души его команды и пассажиров!

– Думаю, вы правы, – согласился доктор. – Вот что значит постранствовать по свету! И суммы прихода, я полагаю, росли по мере того, как наш приятель повышался в должности и ранге.

Больше никаких записей в тетради не было, кроме названий каких-то местностей, выписанных на отдельной странице в конце, и таблицы перевода стоимости французских и испанских монет в английские фунты.

– Ловкий парень! – воскликнул доктор. – Его, очевидно, не так-то просто было надуть!

– А теперь посмотрим, что здесь, – сказал сквайр.

Пакет оказался запечатанным сургучом в нескольких местах. Печатью, должно быть, служил наперсток, может и тот, который я обнаружил в кармане капитана. Доктор осторожно вскрыл пакет и оттуда выпала карта какого-то острова с обозначениями его долготы, широты, глубины моря у берега, а также с названиями бухт, мысов и заливов. Там было указано вообще все, что нужно штурману, чтобы подвести судно к берегу и встать на якорную стоянку. Остров имел девять миль в длину и пять миль в ширину и формой напоминал вставшего на дыбы разжиревшего дракона. На карте также были обозначены две закрытые от штормов гавани и холм в центре острова, носивший название «Подзорная Труба».

Кроме того, имелись дополнительные обозначения, сделанные, очевидно, позже. Сразу бросались в глаза три креста, начертанные красными чернилами: два в северной части острова и один в юго-западной. Около последнего теми же красными чернилами мелким и разборчивым почерком, совершенно не похожим на каракули капитана, было написано: «Главная часть клада здесь».

На оборотной стороне карты тем же почерком значилось:

«Высокое дерево на плече Подзорной Трубы по направлению к С. от С.-С.-В.

Остров Скелета В.-Ю.-В. и на В.

Десять футов.

Слитки серебра в яме на севере. Ее можно найти, следуя по опушке с восточной стороны, в десяти саженях к югу от черной скалы, прямо напротив нее.

Оружие в песчаном холме на северной оконечности Северного мыса, держась на В. и на четверть румба к С.

Д. Ф.»

Хотя записи эти и показались мне маловразумительными, они привели в восторг сквайра и доктора Ливси.

– Ливси! – вскричал сквайр. – Вы должны немедленно бросить эту вашу несчастную практику. Завтра я еду в Бристоль. Через две-три недели, а если повезет, то и через десять дней в нашем распоряжении окажется самое лучшее судно и самая отборная команда. Хокинс отправится с нами в качестве юнги. Ты, Джим, я верю, будешь превосходным юнгой! Вы, Ливси, станете судовым врачом, а я – адмиралом. Мы обязательно возьмем с собой Редрута, Джойса и Хантера. При попутном ветре мы легко отыщем и остров, и сокровища. Мы будем купаться в деньгах, клянусь вам!

– Трелони, – невозмутимо ответил доктор. – Я готов отправиться с вами. Ручаюсь, что мы – и я, и Джим, – оба оправдаем доверие. Но есть один человек, которому я не могу доверять.

– Кто же он? Назовите имя этого негодяя, сэр!

– Это вы, – со вздохом проговорил доктор, – потому что вы не умеете держать язык за зубами. Помните – не нам одним известно об этой карте. Те злодеи, которые ночью напали на таверну, и те, что остались на борту их судна, тоже знают о ней. Больше того – они во что бы то ни стало попытаются добраться до этих сокровищ. Значит, мы постоянно должны быть начеку и не выходить в одиночку из дома. Поэтому я останусь здесь с Джимом, а вы, отправляясь в Бристоль, возьмете с собой Джойса и Хантера. Но самое главное – никому ни слова о нашей находке!

– Ливси, – отвечал сквайр, – вы абсолютно правы. Клянусь, я буду нем как могила!

Часть вторая

Судовой повар

Глава 7

Я отбываю в Бристоль

Чтобы подготовится к отплытию, потребовалось гораздо больше времени, чем предполагал сквайр. Не осуществились и другие наши планы. Доктору Ливси пришлось расстаться со мной и отправиться в Лондон, чтобы найти врача, который подменил бы его на время отсутствия. Сквайр пребывал в Бристоле, а я жил в его доме под охраной старого егеря[10] Редрута, никуда не отлучаясь и уже предвкушая необыкновенные приключения, которые ждут нас на таинственном острове.

Часами просиживая над картой, я изучил остров в мельчайших подробностях. В мечтах я обследовал каждый его уголок, тысячу раз взбирался на возвышенность, которую пираты назвали Подзорной Трубой, и любовался открывавшимся оттуда великолепным видом. Я представлял, как мы сражаемся с обитающими на острове дикарями, как на нас нападают хищники и ядовитые змеи. Но на самом деле наши приключения оказались куда более необычными и опасными, чем все мои фантазии.

Неделя проходила за неделей. Наконец прибыло письмо, адресованное доктору Ливси, с припиской: «В случае отсутствия доктора, разрешается вскрыть Тому Редруту или Джиму Хокинсу».

Следуя этому указанию, мы открыли пакет и прочитали (вернее, я прочитал, так как егерь с грехом пополам разбирал только печатные буквы) следующее сообщение:

«Таверна “Старый Якорь”, Бристоль, 1 марта 17… г.

Дорогой Ливси! Я не знаю, где вы сейчас находитесь, в моем поместье или в Лондоне, поэтому одновременно пишу в оба адреса.

Судно куплено и снаряжено. Оно стоит на якоре, готовое к отплытию. Вы не можете себе представить, какая это превосходная шхуна – даже ребенок может с нею управиться в море. Она носит имя «Эспаньола», а ее водоизмещение – двести тонн. Я раздобыл ее лишь благодаря помощи моего старинного приятеля Блендли, который оказался на удивление ловким дельцом. Ради меня он трудился, как каторжник. Впрочем, помогали мне и другие бристольцы, узнав о том, что мы отправляемся за сокровищами…»

– Редрут, – сказал я, прервав чтение. – Боюсь, доктору Ливси это сильно не понравится. Сквайр, оказывается, все разболтал.

– Ну так что же? – проворчал егерь. – Значит, он счел необходимым так поступить, вот и все!

Я не стал с ним спорить и продолжил читать дальше:

«…Блендли нашел для нас “Эспаньолу” и приобрел ее, благодаря своей ловкости, чуть ли не даром. В Бристоле очень многие его недолюбливают и болтают, что Блендли на все готов ради денег, а “Эспаньола”, дескать, прежде принадлежала ему самому, и он продал мне ее за баснословную цену. Гнусная клевета! Впрочем, никто из болтунов не отрицает достоинств шхуны. Таким образом, судно у нас есть. Но больше всего хлопот доставил мне подбор экипажа. Я решил, что нам нужны не менее двадцати человек – на случай нападения туземцев, пиратов или французов. С невероятным трудом мне удалось набрать с полдюжины людей, пока по счастливой случайности я не наткнулся как раз на такого человека, который все устроил.

Я без всякой особой цели заговорил с ним на набережной. Оказалось, что он старый мореплаватель, владелец таверны. Он хорошо знает всех моряков в Бристоле, но скверно переносит жизнь на суше и теперь хочет наняться хотя бы поваром на какое-нибудь судно. На набережную он вышел, по его словам, только затем, чтобы подышать морским воздухом.

Я был растроган такой любовью к морю и из чистого сострадания предложил ему место повара на нашем судне. Зовут его Долговязый Джон Сильвер, у него нет одной ноги, но я считаю это лучшей рекомендацией, так как ноги он лишился, сражаясь за родину под командованием бессмертного Хоука[11]. Вообразите, он не получает даже скромной пенсии. Что за несправедливость, что за ужасные времена!

Но вместе с поваром я получил в придачу целую команду! С помощью Сильвера я в несколько дней сколотил экипаж из настоящих морских волков, не слишком привлекательных с виду, но, судя по их лицам, отчаянных храбрецов. С такой командой мы сможем взять на абордаж даже тридцатипушечный фрегат!

Сильвер посоветовал мне также рассчитать двоих нанятых раньше матросов, доказав, что они годятся только драить палубу и станут помехой в нашем опасном плавании.

Я чувствую себя и телесно, и духовно превосходно, ем, как волк, сплю, как бревно. Жду не дождусь того момента, когда наконец мои морячки кое-что подлатают и заштопают на судне. Море, только оно манит меня! К дьяволу сокровища! Не они, а дальние странствия кружат мне голову! Одним словом, Ливси, приезжайте скорее, не тратя ни минуты лишней, если вы меня уважаете.

Пусть Хокинс в сопровождении Редрута немедленно отправляется проститься со своей матерью, а затем пусть оба немедленно выезжают в Бристоль.

Джон Трелони.

Р. S. Я забыл сообщить вам, что Блэндли, который, кстати сказать, обещал отправить нам на помощь другое судно, если мы не вернемся в конце августа, подыскал нам отличного капитана. Это человек чертовски упрямый, но превосходный во всех остальных отношениях. Долговязый Джон Сильвер нашел отменного штурмана по имени Эрроу. А у меня уже есть на примете боцман, который умеет играть на боцманской дудке. Словом, у нас на “Эспаньоле” все будет, как на заправском военном корабле.

Я забыл также упомянуть, что Джон Сильвер – вполне состоятельный человек. У него, по моим сведениям, текущий счет в банке, и немалый. Хозяйничать в таверне он оставляет жену. Она не принадлежит к белой расе, и я как старый холостяк подозреваю, что именно она, а не пошатнувшееся здоровье, гонит его в открытое море.

Д. Т.

Р. Р. S. Хокинс может провести один вечер вместе со своей матерью.

Д. Т.»

Вы и представить не можете, как взбудоражило меня это письмо. Я был вне себя от восторга и всей душой презирал старого Тома Редрута, который только и знал, что ворчать да жаловаться. Любой из его подручных согласился бы отправиться вместо него, но таково было повеление самого сквайра, и никто не решился его нарушить.

На следующее утро мы оба пешком отправились в таверну «Адмирал Бенбоу», и я наконец-то увиделся с матушкой. Она была здорова и весела, так как с кончиной капитана завершились и наши неприятности. Сквайр велел отремонтировать за свой счет нашу таверну и даже прибавил кое-что из мебели. Теперь за стойкой стояло удобное кресло, в котором посиживала моя матушка. В подмогу ей он нанял мальчишку, который должен был исполнять те же обязанности по хозяйству, которые прежде исполнял я.

Только увидев этого паренька, я окончательно осознал, что надолго расстаюсь с родным домом. До этой минуты я помышлял только о предстоящих приключениях и совсем забыл о доме. При виде неуклюжего подростка, занявшего мое место, я даже прослезился.

На следующий день после обеда мы с Редрутом пустились в обратный путь. Я простился с матерью и с заливом, даже с добрым старым «Адмиралом Бенбоу», который после ремонта казался мне слегка чужим. Невольно вспомнил я и о капитане, бродившем по берегу в своей потертой треуголке, с медной подзорной трубой под мышкой. Но вскоре мы перевалили через холм, и наш дом исчез из виду.

Уже смеркалось, когда мы с Редрутом сели в почтовый дилижанс, который останавливался у «Таверны короля Георга». Меня втиснули между егерем и каким-то пожилым толстяком. Несмотря на тряску и холодную ночь, вскоре я заснул как убитый, проспав все остановки. Когда я наконец очнулся от толчка в бок и открыл глаза, карета стояла перед большим зданием на городской улице. Уже давно рассвело.

– Где мы? – спросил я.

– В Бристоле, – отвечал Том. – Пора выходить.

Мистер Трелони поселился в таверне неподалеку от доков, чтобы следить за ходом работ на шхуне. Нам пришлось довольно долго идти пешком по причалам мимо кораблей самых различных видов, оснастки и национальности. На одном судне матросы слаженно распевали за работой, на другом висели в снастях, как пауки в паутине. И хоть я всю жизнь прожил на берегу, море в порту показалось мне таинственным и удивительным, словно я увидел его впервые. Воздух был словно пропитан дегтем и солью. Я видел резные форштевни кораблей, побывавших за океаном, старых морских волков с походкой вразвалку, серьгами в ушах, рыжими бакенбардами и косичками. Я впадал в восторг от одной мысли, что и сам скоро выйду в море, услышу свист боцманской дудки и голоса матросов и устремлюсь к таинственному острову в поисках невиданных сокровищ.

Погрузившись в эти мечты, я и не заметил, как мы добрались до большой таверны и предстали перед сквайром Трелони. На нем был синий суконный мундир, какие обычно носят морские офицеры, вдобавок он вышел нам навстречу, довольно ловко подражая качающейся походке моряков.

– А, вот и вы! – воскликнул он. – Доктор накануне уже прибыл из Лондона. Отлично! Теперь вся команда в сборе!

– О сэр, – вскричал я, – когда же мы отчаливаем?

– Как когда? – отвечал он. – Разумеется, завтра!

Глава 8

Под вывеской с подзорной трубой

После того как мы позавтракали, сквайр дал мне записку, чтобы я отнес ее Джону Сильверу в таверну «Подзорная Труба». Он сказал, что я легко найду ее, если буду идти прямо по набережной, пока не увижу большую медную подзорную трубу на вывеске. Я отправился в путь, радуясь возможности снова поглазеть на корабли и моряков. С трудом пробираясь между людьми, толпившимися между повозок и тюков с товарами, я наконец разыскал таверну. Это было довольно чистое и уютное заведение с новенькой вывеской, красными занавесками на окнах и полом, посыпанным песком. Таверна располагалась на углу и выходила на две улицы. Обе ее двери были распахнуты настежь, и в просторной столовой с низким потолком было довольно светло, несмотря на клубы табачного дыма.

Таверна была полна моряков. Сидя за столиками, они так громко беседовали, что я остановился на пороге, не решаясь войти.

Из боковой комнаты вышел человек, и я сразу понял, что это и есть Долговязый Джон Сильвер. Его левая нога отсутствовала по самое бедро. Он опирался на костыль, с которым управлялся с невероятной ловкостью, подпрыгивая на ходу, словно птица. Он был высок и широкоплеч, с широким и плоским, как окорок, бледным, но умным и оживленным лицом. Настроение у него, по-видимому, было отменное. Насвистывая, он разгуливал между столиками, шутил и дружески хлопал по плечам завсегдатаев.

Правду говоря, когда сквайр упомянул в своем письме одноногого моряка, я с ужасом подумал, уж не тот ли это одноногий, которого я так долго караулил в нашей таверне по просьбе покойного капитана. Но при первом же взгляде на Сильвера мои подозрения рассеялись. Я видел капитана, Черного Пса и слепца Пью, и этого мне хватило, чтобы составить представление о том, как должен выглядеть морской разбойник. Ничего похожего не было в этом веселом и приветливом трактирщике.

Набравшись духу, я переступил, наконец, порог и направился прямо к Сильверу, который, опираясь на костыль, беседовал с каким-то посетителем.

– Это вы мистер Сильвер? – спросил я, протягивая записку.

– Именно, мой мальчик! – ответил он. – Конечно, это я. Но ты-то кто такой?

Но при виде записки сквайра он необыкновенно оживился.

– О! – воскликнул он, протягивая мне руку. – Понимаю… Значит, ты наш новый юнга? Рад познакомиться!

И он крепко пожал мне руку своей огромной лапищей.

В это время один из посетителей, сидевший в дальнем углу, вдруг вскочил и поспешно выбежал на улицу. Его торопливость привлекла мое внимание, и я успел узнать его. Это был тот самый трехпалый человек с одутловатым лицом, который приходил к капитану в таверну «Адмирал Бенбоу».

– Эй! – закричал я. – Держите его! Это же Черный Пес!

– Мне наплевать, как его зовут! – взревел Сильвер. – Но он удрал, не заплатив за выпивку. Гарри, догони его!

Один из сидевших у двери тотчас вскочил и бросился вдогонку за Черным Псом.

– Если бы даже он был сам адмирал Хоук, и то я заставил бы его заплатить, – продолжал Сильвер. – Как его зовут? Ты назвал его Черный… как там дальше?

– Черный Пес, сэр! – ответил я. – Разве мистер Трелони не рассказывал вам о пиратах? Это один из них.

– В самом деле? – встревожился Сильвер. – И это в моей таверне! Бен, беги и помоги Гарри изловить его. Значит, это один из тех негодяев? Морган, ты сидел рядом с ним за одним столом. Поди-ка сюда!

Посетитель, которого назвали Морганом, – старый седой моряк с обветренным лицом, опасливо приблизился, жуя табачную жвачку.

– Скажи-ка, Морган, – сурово спросил его Долговязый Джон. – Ты никогда прежде не встречался с этим… как его… Черным Псом?

– Нет, сэр! – с поклоном ответил Морган.

– И ты даже не знал, как его зовут?

– Нет, сэр!

– Ну, твое счастье, Морган! – воскликнул Сильвер. – Если б ты водил дружбу с подобными людьми, ноги б твоей здесь не было! О чем он говорил?

– Уж и не помню, сэр! – отвечал моряк.

– Что у тебя на плечах: голова или пивной котел? – снова вскричал Сильвер. – А ну-ка, постарайся припомнить, о чем он болтал – о плаваньях, о капитанах, о судах? Живо выкладывай!

– Мы толковали о том, как преступников под килем протаскивают…[12]

– Под килем? Ох и разговорчики у вас! Ну, вали на место, Морган!

Когда моряк удалился, Сильвер шепнул мне:

– Честнейший малый этот Том Морган, но глуповат. А теперь, – прибавил он уже громко, – давай-ка припомню и я. Черный Пес? Нет, не знаю такого имени. Но все же я где-то видел этого негодяя. Он, кажется, не раз заглядывал сюда вместе со старым слепым нищим.

– Точно, – вскричал я, – это был Слепой Пью!

– Вот-вот! – снова заволновался Сильвер. – Пью! Так его и звали! Он выглядел отъявленным негодяем! Эх, если бы нам изловить этого Черного Пса, капитан Трелони был бы доволен! Бен – превосходный бегун, никто из моряков с ним не сравнится. Кого хочешь изловит! Значит, Черный Пес болтал тут о том, как моряков под килем протягивают? Мы покажем-таки ему киль!

Сильвер прыгал на костыле по таверне, громыхал кулаком по столам и так искренне возмущался, что даже лондонский полицейский поверил бы в его полнейшую непричастность к делу.

Однако встреча с Черным Псом в таверне «Подзорная Труба» пробудила мои прежние опасения, и я стал пристально наблюдать за Сильвером, хотя и не заметил ничего особенно подозрительного. Вскоре вернулись запыхавшиеся Гарри и Бен и объявили, что Черному Псу удалось затеряться в толпе. Сильвер обрушился на них с таким негодованием, что я сам был готов за них заступиться.

– Знаешь, Хокинс, – наконец проговорил он, – для меня эта история может иметь очень неприятные последствия. Что подумает обо мне капитан Трелони? Этот негодяй преспокойно пил ром у меня в таверне! А потом приходишь ты и сообщаешь, кто он такой. И все-таки этому проклятому псу удается ускользнуть! Ты, Хокинс, должен поддержать меня перед капитаном. Ты еще молод, но я чувствую, что сообразителен не по летам. Я сразу это заметил, едва ты вошел. Но что мог поделать старый калека на деревяшке? Будь я о двух ногах, как прежде, пират не отделался бы так легко…

Он вдруг остановился и разинул рот, словно что-то вспомнив.

– А деньги-то! – вскричал он. – За три кружки рому! Дьявол меня раздери, о них-то я даже не вспомнил!

И, повалившись на скамью, он принялся так неудержимо хохотать, что из его глаз потекли слезы. Смеялся он так заразительно, что и я не мог удержаться от смеха, глядя на него. Теперь мы оба хохотали на всю таверну.

– Вот какого морского теленка я свалял! – сказал он наконец, вытирая глаза. – Мы, наверно, неплохая пара с тобой, Хокинс! Из меня тоже когда-то вышел бы, клянусь честью, юнга! Однако нам пора, парни! Я только нацеплю свою старую треуголку, и мы вместе с молодым человеком отправимся к капитану Трелони, чтобы поведать о случившемся. Дело-то серьезное, Хокинс, и, надо признаться, не делает чести ни мне, ни тебе. Мы оба угодили впросак – верно? Черт побери, ловко же он меня надул с этими тремя кружками рому!

И он снова захохотал так открыто, что я опять присоединился к нему, хоть и не понимал, что, собственно, тут смешного.

Мы зашагали по набережной. Сильвер оказался отменным собеседником. О каждом корабле, мимо которых мы проходили, он сообщал кучу подробностей: какой они грузоподъемности, что у них за такелаж, под флагом какой страны они плавают. Он объяснял, что происходит в порту, какие суда стоят на разгрузке, какие грузы принимают на борт, как готовятся к отплытию. Речь свою он пересыпал морскими байками и словечками, которые я иной раз просил повторить, чтобы запомнить. В конце концов я пришел к выводу, что лучшего спутника в дальнем плавании, чем Сильвер, пожалуй, не найти.

Наконец мы добрались до таверны. В номере сквайр и доктор Ливси пили пиво, закусывая поджаренными ломтиками белого хлеба. Они как раз собирались пойти взглянуть на шхуну.

Долговязый Джон подробно, ничего не утаив, выложил всю историю с Черным Псом. «Верно, Хокинс?» – то и дело обращался он ко мне, и я только утвердительно кивал.

Оба джентльмена жалели, что Черному Псу удалось сбежать, но согласились с нами, что ничего нельзя было поделать. Они даже похвалили Долговязого Джона за рвение, и он, простившись и прихватив свой костыль, направился к двери.

– Завтра в четыре пополудни полный сбор экипажа, – крикнул ему вдогонку сквайр.

– Есть, сэр! – ответил Сильвер.

– Ну, сквайр, – сказал доктор, когда Долговязый Джон удалился, – хоть я и не все одобряю в ваших действиях, но этот Джон Сильвер мне пришелся по душе.

– Да, это превосходный малый! – подтвердил сквайр.

– Джим сейчас отправится с нами на шхуну, не так ли? – спросил доктор.

– Разумеется, – отвечал сквайр. – Бери шляпу, Джим, и следуй за нами.

Глава 9

Порох и оружие

«Эспаньола» стояла на якоре невдалеке от берега, и нам пришлось добираться к ней на шлюпке, лавируя между стоящими чуть ли не вплотную судами. Наконец мы причалили к шхуне и поднялись на борт, где нас встретил штурман Эрроу – старый морской волк, косоглазый и загорелый, с серьгами в обоих ушах. Похоже, что между ним и сквайром установились самые дружеские отношения, тогда как с капитаном судна Трелони явно не ладил.

Капитан Смоллетт выглядел человеком суровым и постоянно чем-то недовольным. Причины этого вскоре выяснились. Как только мы спустились в каюту, к нам вошел матрос и объявил:

– Сэр, капитан желает побеседовать с вами.

– Я всегда к его услугам, – ответил сквайр. – Просите его сюда.

Капитан тут же возник на пороге и плотно прикрыл за собой дверь.

– Что скажете, капитан Смоллетт? Надеюсь, на судне все в порядке?

– Сэр, я хочу поговорить с вами откровенно, хотя вам, быть может, не слишком понравится то, что я скажу. Мне совсем не нравится ни эта ваша затея с экспедицией, ни набранная вами команда, ни мой помощник.

– Может быть, сэр, вам не нравится и сама шхуна? – раздраженно поинтересовался сквайр.

– Я ничего не могу сказать о ней, сэр, пока не испытаю ее на ходу, – отвечал капитан. – С виду она неплоха.

– Тогда, может быть, сэр, вам не нравится и хозяин судна? – язвительно заметил сквайр.

Но тут вмешался доктор Ливси.

– Погодите! – сказал он. – Погодите, джентльмены. Не стоит ссориться. Капитан сказал нам или слишком много, или слишком мало, чтобы делать выводы. Поэтому я считаю, что мы вправе попросить более подробных пояснений. Вы сказали, вам не нравится наша экспедиция? Но почему?

– Меня пригласили, сэр, чтобы я вел это судно туда, куда пожелает этот джентльмен. Отлично. Но вскоре я убедился, что даже последний матрос на судне знает о цели плавания больше, чем я. По-моему, это неправильно. А вы как считаете?

– Согласен, – кивнул доктор Ливси.

– Затем я узнаю, – продолжал капитан, – что мы отправляемся на поиски сокровищ; заметьте – от собственных подчиненных. Поиски сокровищ – дело щекотливое, тут нужна особая осторожность. Я не одобрил бы такую экспедицию даже при условии соблюдения глубокой тайны, и тем более не одобряю ее, когда все секреты, как говорится, известны даже попугаю.

– Вы имеете в виду попугая Джона Сильвера? – перебил сквайр.

– Нет, это просто поговорка, которая означает, что секрет уже ни для кого не секрет. Я думаю, никто из вас не представляет себе, на что вы решились. Вы должны быть готовы бороться не на жизнь, а на смерть.

– Вы правы, капитан, – согласился доктор. – Риск действительно велик, но и мы не так уж неопытны, как вы думаете. Вы сказали, вам не нравится команда? Разве она состоит из неопытных моряков?

– Мне она просто не нравится, – повторил капитан Смоллетт. – И я думаю, что набор экипажа следовало бы поручить мне.

– Возможно, вы и правы, – отвечал доктор. – Моему другу Трелони следовало бы советоваться с вами. Но это промах совершенно случайный. Затем вы сказали, что вам не нравится мистер Эрроу. Это действительно так?

– Совершенно верно, сэр. Он неплохой моряк, но распустил команду. Штурман не должен пьянствовать с матросами, он должен держать дистанцию.

– Разве он пьяница? – возмутился сквайр.

– Нет, сэр, – возразил капитан. – Но с командой он держится панибратски.

– Скажите прямо, капитан, чего вы хотите? – спросил доктор.

– Вы окончательно приняли решение отправиться в это путешествие?

– Окончательно и бесповоротно, – отрезал сквайр.

– Отлично, – сказал капитан. – Если уж вы терпеливо выслушали все, что я сказал до того, то выслушайте и остальное. Порох и оружие складывают в носовой части судна, где размещаются матросы. Между тем, есть подходящее трюмное помещение под вашей каютой – почему бы не сложить их туда? Далее: вы берете с собой четырех слуг. Их тоже хотят поселить в носовой части. Почему бы не разместить их рядом с вашей каютой?

– Что еще? – спросил Трелони.

– А еще, – ответил капитан, – на шхуне слишком много болтают.

– Это так, – согласился доктор.

– Сообщу вам только то, что слышал собственными ушами, – продолжал капитан. – Говорят, у вас есть карта какого-то острова и что на ней красными крестиками обозначены места, где зарыты сокровища. И этот остров лежит на…

Капитан точно назвал долготу и широту острова.

– Клянусь, я никому ни слова не говорил об этом, – вскричал сквайр.

– Вся команда знает об этом, сэр, – возразил капитан.

– Может, это вы проговорились, Ливси, – оправдывался сквайр, – или Хокинс?

– Теперь уже не важно, кто разболтал, – буркнул доктор.

Я заметил, что ни он, ни капитан не поверили сквайру, несмотря на все его усилия оправдаться. И я тоже не поверил, потому что Трелони в самом деле был отчаянный болтун. Но теперь-то думаю, что он говорил правду: команда и без нас знала местоположение острова.

– Я продолжаю, джентльмены, – сказал капитан. – Я не знаю, у кого из вас хранится карта, но я требую, чтобы ее держали в тайне и от меня, и от мистера Эрроу. В противном случае я буду просить вас уволить меня.

– Понимаю, – кивнул доктор, – вы хотите скрыть карту и разместить надежных людей в кормовой части судна, рядом со складом оружия и пороха. Вы опасаетесь бунта?

– Сэр, – возразил капитан, – я не обижаюсь, но вам не следовало бы приписывать мне слова, которых я не произносил. Ни один капитан не выйдет в море, если он подозревает возможность бунта на своем судне. Я думаю, что мистер Эрроу вполне порядочный человек, то же самое я могу сказать и о прочих, кого я хотя бы отчасти знаю. Но я отвечаю за безопасность и жизнь каждого человека на корабле. Когда я вижу, что что-то идет не так, я принимаю все возможные меры. Если вас это не устраивает, можете меня уволить. У меня все.

– Капитан Смоллетт, – улыбнулся доктор, – приходилось ли вам слышать басню о горе, которая родила мышь? Простите, но вы мне ее невольно напомнили. Когда вы вошли, то я готов был биться об заклад на мой собственный парик, что вы потребуете большего!

– Вы очень догадливы, доктор, – отвечал капитан. – Действительно, явившись сюда, я хотел требовать расчета и не надеялся, что мистер Трелони пожелает меня выслушать.

– Я бы и не стал слушать, – взвился сквайр, – не будь здесь доктора! Я просто послал бы вас ко всем чертям. Но теперь я поступлю так, как вы предлагаете. Однако мнение мое о вас изменилось к худшему.

– Это как вам будет угодно, сэр, – ответил капитан. – Я только исполнил свой долг.

С этими словами он повернулся и вышел.

– Трелони, – внезапно проговорил доктор. – К своему изумлению я убедился, что у вас в команде всего два надежных человека – это капитан Смоллетт и Джон Сильвер.

– Относительно Сильвера я с вами совершенно согласен; что же касается этого несносного враля, то я считаю его поведение недостойным мужчины, моряка и англичанина.

– Ладно, – усмехнулся доктор, – увидим!

Когда мы вышли на палубу, то увидели, что матросы уже взялись перетаскивать оружие и порох на корму. За ними присматривали штурман Эрроу и капитан.

Мне очень понравилось, как мы разместились по-новому. На корме, ближе к середине, было устроено шесть кают, которые соединялись проходом со стороны левого борта с камбузом[13] и баком[14]. Сначала предполагалось, что эти помещения займут капитан, штурман, Хантер, Джойс, доктор и сквайр. Но теперь в двух из них поселили меня и Редрута, а капитан и Эрроу устроились на палубе в тамбуре над трапом, который так расширили, что он мог сойти за каюту. Там оказалось достаточно места, чтобы повесить два гамака. Штурман Эрроу, кажется, остался доволен таким размещением. Возможно, у него тоже были сомнения насчет команды, но это всего лишь предположение, так как он очень недолго пробыл на нашем судне.

Мы все усердно трудились, перетаскивая бочонки с порохом и устраивая наши каюты, когда на судно прибыли в шлюпке последние матросы, а с ними и Долговязый Джон Сильвер.

Он взобрался на палубу с обезьяньей ловкостью и, как только заметил нас, закричал во всю глотку:

– Эй, парни! Что это вы затеяли?

– Мы перемещаем на ют[15] порох и оружие, Джон, – ответил один из матросов.

– Зачем, черт побери?! – занервничал Долговязый Джон. – Ведь этак мы прозеваем утренний отлив!

– Это мой приказ, – сухо отрезал капитан. – Ступайте-ка лучше вниз, Сильвер, и позаботьтесь об ужине.

– Есть, сэр, – ответил Сильвер и, прикоснувшись ладонью к треуголке, резво запрыгал по направлению к камбузу.

– Сильвер – славный человек, капитан, – заметил доктор.

– Вполне возможно, сэр, – ответил капитан Смоллетт. – Осторожней, парни! – крикнул он матросам, которые катили бочонок с порохом. И тут же, заметив, что я стою без дела, накинулся на меня:

– Эй, юнга! – крикнул он. – Прочь с палубы! Ступай к повару, он найдет тебе дело.

Спускаясь на камбуз, я слышал, как он громко сказал, обращаясь к доктору:

– Я не потерплю никаких любимчиков на судне!

Уверяю вас, в ту минуту я совершенно согласился со сквайром и возненавидел капитана от всей души.

Глава 10

Плавание

Суматоха на шхуне продолжалась целую ночь – нужно было все привести в порядок. С берега то и дело прибывали на шлюпках друзья и знакомые сквайра вроде мистера Блендли, чтобы проститься и пожелать ему счастливого плавания и благополучного возвращения. В «Адмирале Бенбоу» мне никогда не приходилось столько работать, и я едва таскал ноги от усталости.

Наконец, на рассвете боцман засвистал отплытие, и команда кинулась поднимать якорь. Если бы я устал и вдвое сильнее, и тогда бы не ушел с палубы – настолько было интересным все вокруг: отрывистые команды капитана, резкий звук боцманской дудки, матросы, суетящиеся в тусклом свете судовых фонарей.

– Эй, Окорок, затяни-ка песню! – крикнул один из матросов.

– Только старую, – поддержал другой.

– Ладно, парни! – отозвался Долговязый Джон, стоявший на палубе с костылем под мышкой. И вдруг затянул ту, что была мне хорошо знакома:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца…

Вся команда тотчас грянула хором:

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

С последним «хо» якорь был поднят на палубу, а вымбовки выдернуты из кабестана.

В ту минуту я невольно вспомнил нашу старую гостиницу, и мне даже почудился в матросском хоре хриплый голос покойного капитана. Затем якорь был укреплен на носу, ветер наполнил паруса, и берег начал удаляться. Еще до того, как я спустился в каюту, чтобы вздремнуть часок, «Эспаньола» вышла из Бристольского залива в открытое море и взяла курс на Остров Сокровищ.

Я не стану описывать подробности нашего плавания. Все обстояло благополучно. Мореходные качества шхуны были выше всяких похвал, команда оказалась опытной, а капитан хорошо знал свое дело. Но прежде чем мы достигли Острова Сокровищ, произошли некоторые события, о которых я считаю своим долгом рассказать.

Прежде всего, штурман Эрроу оказался даже хуже, чем думал о нем капитан. Он не пользовался никаким авторитетом, матросы ему не подчинялись. А через несколько дней после отплытия он начал появляться на палубе в явно нетрезвом виде: глаза его блуждали, щеки горели, а язык заплетался. Капитану в таких случаях приходилось с позором отправлять его в каюту. Иногда мистер Эрроу падал и расшибался, после чего целый день валялся в каюте. Иногда он протрезвлялся на день-другой и тогда более-менее справлялся со своими обязанностями.

Мы никак не могли понять, где он добывает выпивку. Сколько мы его ни выслеживали, это оставалось тайной. Когда мы в лоб спрашивали его об этом, он, будучи пьяным, только хихикал, а в трезвом виде клятвенно заверял, что не берет в рот ничего крепче воды.

В общем, Эрроу был не только совершенно бесполезен, но и оказывал разлагающее влияние на команду. Долго так продолжаться не могло, и никто особенно не удивился, когда однажды ночью во время сильной качки наш штурман бесследно исчез.

– Ясное дело – свалился за борт! – подвел итог капитан. – Это, джентльмены, избавило нас от необходимости заковать его в кандалы.

Так мы остались без штурмана. Надо было заменить его кем-нибудь из состава команды, и выбор пал на боцмана Джоба Эндерсона. Так он и остался на двух должностях – боцмана и штурмана. Сквайр Трелони, немало путешествовавший и имевший некоторые познания в морском деле, тоже пригодился и, случалось, становился на вахту в хорошую погоду. Наш второй боцман, Израэль Хендс, был опытным старым моряком, и ему можно было доверить любую работу на судне. Он, между прочим, дружил с Долговязым Джоном Сильвером, а раз уж я упомянул это имя, придется рассказать о нем поподробнее.

Нашего кока матросы почему-то называли Окороком. На шхуне он привязывал костыль веревкой к шее, чтобы освободить руки, и очень забавно было следить за тем, как он, упираясь костылем в переборки, приспосабливался к качке и возился со стряпней так же ловко, как на суше. Еще любопытней было видеть, с какой ловкостью и быстротой он пересекал палубу во время шторма, цепляясь за специально протянутые для него канаты, которые матросы называли «серьгами Долговязого Джона». Все, кому доводилось знавать его раньше, очень сожалели, что Сильвер уже не таков, как был в молодости.

– Окорок – не простой человек, – говорил мне боцман, – он учился в школе и может говорить как по книге, когда захочет. А отважен он, как сущий лев! Я однажды видел, как он без оружия расправился с четверыми молодчиками!

Вся команда относилась к Сильверу с почтением и прислушивалась к его словам. Он умел найти подход к каждому и нужное слово. Ко мне он относился дружелюбно и всегда радовался, когда я навещал его на камбузе, который содержался в образцовом порядке. Надраенная до блеска и аккуратно развешанная на переборках посуда сверкала, а в углу стояла клетка со старым попугаем.

– Входи, Хокинс, поболтай со старым Джоном! – зазывал он меня. – Я никому не рад так, как тебе, сынок. Садись и послушай новости. Вот, Капитан Флинт – так я назвал своего попугая в память знаменитого пирата – предсказывает нам удачное плаванье. Верно, Капитан?

Попугай в ответ на его слова начинал с невероятной быстротой выкрикивать: «Пиастры! Пиастры! Пиастры!», и так до тех пор, пока не выбивался из сил или пока Джон не накрывал клетку платком.

– Этой пташке, – говаривал он, – должно быть, лет двести. Ведь попугаи живут дьявольски долго. И только сам дьявол повидал больше зла, чем он. Он плавал еще с Инглендом, с прославленным капитаном Инглендом, прожженным пиратом. Бывал он и на Мадагаскаре, и на Малабарских островах, и в Суринаме, и на острове Провидения, и в Портобелло. Он видел, как вылавливают груз с затонувших испанских галеонов, – там-то он и выучился кричать «Пиастры!». И нечему тут удивляться – ведь тогда было поднято со дна целых триста пятьдесят тысяч пиастров серебром, Хокинс! Он был свидетелем взятия на абордаж флагмана вице-короля Индии близ берегов Гоа… А ведь если посмотреть на него, так эта птица выглядит совсем молодой. Но ты, Капитан Флинт, немало понюхал пороху, верно?

– Пр-риготовиться! – проскрипел в ответ попугай. – Меняем галс!

– О, он у меня превосходный моряк! – похвалил птицу кок, угощая попугая кусочком сахару. Вместо благодарности тот принялся грызть клювом прутья клетки и грязно ругаться.

– Да, сынок, сам видишь: поживешь среди дегтя – поневоле измажешься. Так и эта бедная старая птица выучилась браниться как целое скопище чертей, сама не зная, что произносит. Мой Капитан готов сквернословить даже в присутствии священника!

При этих словах Джон подмигивал мне с такой ужимкой, что казался самым добродушным человеком на свете.

Между тем сквайр Трелони и капитан Смоллетт по-прежнему относились друг к другу холодно. Сквайр отзывался о капитане с презрением. Тот, в свою очередь, никогда не заговаривал со сквайром, а когда приходилось докладывать, излагал дело кратко, отрывисто и сухо. Смоллетту пришлось признать свою ошибку насчет состава команды – большинство моряков оказались людьми толковыми и вели себя сдержанно. Что касается шхуны, то она не раз удостаивалась капитанской похвалы.

– «Эспаньола» слушается руля, как добрая жена своего мужа, сэр, – говорил он. – Но до тех пор, пока мы не вернемся в Бристоль, я буду стоять на том, что это плавание мне не нравится!

Сквайр при этом обычно поворачивался спиной к капитану Смоллетту и принимался расхаживать по палубе, бормоча под нос:

– Еще немного, и этот человек окончательно выведет меня из терпения…

Вскоре нам пришлось пережить бурю, которая только подтвердила достоинства нашей шхуны. Команда выглядела довольной, и в этом не было ничего удивительного: со времен Ноева ковчега нигде так не баловали экипаж, как на нашем судне. Двойная порция грога[16] выдавалась по праздничным дням и всякий раз, когда сквайр узнавал о дне рождения кого-нибудь из матросов. На палубе всегда стояла бочка с яблоками, чтобы каждый желающий мог полакомиться, когда вздумается.

– Из этого не выйдет ничего хорошего, – ворчал капитан. – Такие поблажки только развращают команду, уж вы мне поверьте.

Однако бочка с яблоками, как вы вскоре убедитесь, сослужила нам добрую службу. Только благодаря ей мы вовремя узнали о грозящей нам опасности и не погибли от рук предателей и негодяев.

Вот как это случилось.

Благодаря попутному ветру, мы быстро приближались к острову, местоположение которого я пока не вправе вам открыть. Днем и ночью мы всматривались в горизонт, надеясь увидеть землю. Согласно штурманским вычислениям, до цели оставалось менее суток ходу. Этой ночью или, при самом неблагоприятном ветре, завтра до наступления полудня мы должны были увидеть Остров Сокровищ. Ветер держался ровный, море было спокойным, «Эспаньола» стремительно неслась вперед. Экипаж работал слаженно, и все были в отличном расположении духа, радуясь окончанию первой половины плавания.

Вскоре после захода солнца, покончив с повседневными обязанностями, я отправился было к себе, но вдруг мне отчаянно захотелось яблок, и я снова поднялся на палубу. Вахтенные продолжали следить, не покажется ли остров, рулевой, поглядывая на наветренный[17] край парусов, негромко насвистывал. Тишину нарушал только шум волн, разбивавшихся о форштевень[18] судна.

На дне бочки валялось всего одно яблоко, и мне пришлось забраться внутрь, чтобы выудить его оттуда. Усевшись в темноте, убаюкиваемый плеском воды и мерным покачиванием судна, я сгрыз яблоко, а потом чуть было не заснул. Вдруг бочка дрогнула – кто-то навалился на нее широкой спиной и тяжело опустился на палубу. Я хотел уже выбраться наружу, так как узнал голос Джона Сильвера. Но первые же слова, которые он произнес, заставили меня в ужасе скорчиться в соломе на дне бочки. Я тотчас понял, что жизнь всех честных людей на этом судне сейчас находится в моих руках.

Глава 11

Что я услышал, сидя в бочке из-под яблок

– …Нет, капитаном был не я, – произнес Сильвер, – а сам Флинт. Я из-за своей деревяшки занимал должность квартирмейстера[19]. Ногу свою я, кстати, потерял в той же стычке, в которой старый Пью лишился зрения. Мне отнял ее один ученый хирург из колледжа, знавший наизусть всю латынь. Потом, правда, его повесили как собаку вместе со всеми остальными. Это были люди Робертса, и погибли они из-за того, что взяли моду менять названия своих судов. Сегодня корабль называется «Королевское счастье», а завтра уже как-нибудь иначе. А по-нашему – как окрестили судно, так оно и должно зваться. Так было и с «Кассандрой», которая благополучно доставила нас домой с Малабара после того, как Ингленд захватил вице-короля Индии, и со старым судном Флинта – «Моржом», который весь был пропитан кровью и нагружен золотом так, что едва держался на плаву.

– Эх! – послышался восторженный голос одного из молодых матросов. – Ну и молодчага же был этот Флинт!

– Дэвис, говорят, был не хуже, – продолжал Сильвер. – Но мне не довелось плавать с ним. Сначала я был у Ингленда, а потом у Флинта – вот и вся моя служба. Теперь я отправился в плавание, так сказать, вполне самостоятельно. У Ингленда я заработал девятсот фунтов, а у Флинта две тысячи. Неплохой капитал для простого матроса! И все мои денежки лежат в банке и приносят неплохой процент, будьте уверены!

– А куда подевались люди Ингленда?

– Не знаю.

– А экипаж Флинта?

– Большинство уцелевших – здесь, на шхуне. Они рады, что пристроились, ведь некоторые из них нищенствовали. Старый Пью, потеряв зрение, ухитрился спустить за пяток лет двенадцать тысяч фунтов, точно какой-нибудь лорд.

– А что с ним теперь?

– Ну, теперь-то он помер, бедняга. Но последние два года и голодал, и нищенствовал, и воровал, а при случае и резал глотки. И все равно чуть не подыхал с голоду!

– Видно, деньги не пошли ему впрок, – заметил молодой матрос.

– Дуракам вообще ничто не впрок, ты прав! – воскликнул Сильвер. – Ни деньги, ни что иное. Ты еще молод, правда, но не глуп. Я сразу это смекнул, как увидел тебя в первый раз. Потому-то и хочу поговорить с тобой, как мужчина с мужчиной.

Можете себе представить, что я чувствовал, услышав, как этот висельник охмуряет другого, помоложе, теми же льстивыми словами, какие он говорил и мне. Я готов был выскочить из бочки и уложить его на месте. Не подозревая, что его слышат, Сильвер продолжал:

– Это обычная судьба всех джентльменов удачи! Жизнь их нелегка, и они постоянно рискуют угодить на рею, но зато едят и пьют до отвала, а после удачного плавания медяки в их карманах превращаются в гинеи. Впрочем, как правило, вся добыча пропивается и проигрывается в кости, и им опять приходится выходить в море ни с чем. Я поступаю иначе. Вкладываю все свои деньги частями в разные банки, чтобы не возбуждать подозрений. Ведь мне уже полсотни лет. Вернувшись из этого плаванья, я стану настоящим джентльменом и больше никуда носа не высуну из Бристоля. Хватит с меня, говорю тебе. И все-таки я пожил неплохо и не отказывал себе ни в чем: мягко спал и сладко ел, разумеется, за исключением того времени, что находился в море. А с чего я начинал? Был таким же матросом, как и ты.

– А ведь ваши деньги теперь пропадут, – заметил матрос. – Как вы сможете показаться в Бристоле после этого плавания?

– А где, по-твоему, сейчас мои деньги? – насмешливо спросил Сильвер.

– В Бристоле, лежат себе в разных банках, – ответил его собеседник.

– Лежали, когда мы снимались с якоря. А теперь моя старуха забрала их оттуда. И «Подзорная Труба» продана с потрохами, и старуха выехала и теперь станет ждать меня в условленном месте. Я бы сказал тебе где, потому что доверяю тебе, да, боюсь, остальные обидятся, что я им не говорю.

– А своей старухе вы доверяете?

– Джентльмены удачи редко доверяют друг другу. И они правы, можешь поверить. Но меня провести нелегко. Если б кто-нибудь вздумал облапошить старого Джона Сильвера, недолго бы он прожил на этом свете. Многие боялись Пью, многие – Флинта, а меня побаивался даже сам Флинт. И даже гордился мною. Команда у него была донельзя разнузданная – сам дьявол не решился бы выйти с ней в море. Но могу поклясться, когда я был квартирмейстером, все пираты Флинта слушались меня, как овечки.

– Скажу по совести, – признался молодой матрос. – Поначалу ваша затея мне совсем не нравилась, но теперь, когда я поговорил с вами, я согласен. Вот моя рука!

– Ты славный малый, и очень неглуп! – повторил Сильвер, с такой силой встряхивая руку матроса, что даже бочка покачнулась. – Из тебя выйдет отменный джентльмен удачи!

Мало-помалу до меня начал доходить смысл их беседы. Под «джентльменами удачи» они подразумевали пиратов, а сцена, невольным свидетелем которой я оказался, была не чем иным, как совращением честного малого, может, последнего из всей команды. И вскоре я в этом убедился. Сильвер негромко свистнул, и к ним присоединился еще один матрос.

– Дик согласен, – сообщил ему Сильвер.

– Я так и знал, – донесся до меня голос боцмана Израэля Хендса. – Он ведь не последний дурак, этот Дик.

Хендс сплюнул табачную жвачку и снова заговорил:

– Ты лучше вот что скажи мне, Окорок. Сколько мы еще будем вилять и топтаться на месте? Мне уже осточертел этот капитан Смоллетт. Он стоит у меня поперек глотки, будь он проклят! Я хочу жить в его каюте, пить его вина и есть разносолы, которые ты ему подаешь.

– Израэль, – сказал Сильвер, – у тебя всегда было неважно с мозгами. Но слышать-то ты в состоянии – уши у тебя в порядке. И вот что я тебе скажу: ты будешь спать в кубрике и усердно работать, будешь трезвым и исполнительным до тех пор, пока я не скажу заветное слово. Ты должен слушаться меня, сынок.

– Так разве я отказываюсь, – проворчал боцман. – Я только спрашиваю – когда? Только и всего!

– Когда? Дьявол! – разозлился Сильвер. – Если хочешь знать, я скажу. Это случится, когда все будет готово – и не раньше! Капитан Смоллетт – первоклассный моряк и отлично ведет судно. У кого находится карта, у сквайра или у доктора, и где именно она хранится – я не знаю. Ты ведь тоже не знаешь, верно? Так вот: нам нужно, чтобы сквайр и доктор отыскали сокровища и помогли нам погрузить их на корабль. Вот тогда я и скажу слово. Если б я был уверен в таком проклятом голландском отродье, как ты, я бы предоставил капитану Смоллету вести судно и обратно – по крайней мере, до половины пути, и только тогда начал бы действовать.

– Но разве мы не моряки и не справимся сами с «Эспаньолой»? – запальчиво перебил Дик.

– Моряки? Наверно, ты хотел сказать – матросы, – огрызнулся Сильвер. – Мы умеем стоять у руля, но кто из нас сможет правильно проложить курс? Определить положение судна? Ты первый запутался бы, как младенец. Если б все зависело от меня, то я дал бы капитану Смоллету довести нас хотя бы до зоны пассатов[20]. Тогда бы мы уже не сбились с пути и не выдавали бы пресную воду по столовой ложке. Но я-то вашего брата знаю! Поэтому с ними придется покончить прямо на острове, как только сокровища окажутся в трюме. И это меня огорчает, так как все вы только и ждете, чтобы дорваться до выпивки! По правде сказать, у меня сердце начинает болеть при мысли, что придется возвращаться обратно с такими людьми!

– Полегче, полегче, Долговязый Джон! – возмутился Израэль. – Разве кто-нибудь спорит с тобой?

– Что, мало я видел кораблей, взятых на абордаж? А сколько молодцов угодило на виселицу? – горячился Сильвер. – И все оттого, что они спешили, спешили, спешили. Послушайте меня, я кое-что повидал в жизни. Если бы вы умели держать верный курс и управляться с парусами, вы бы давно уже разъезжали в каретах. Но куда там! Налакаетесь рому – и на виселицу.

– Всем известно, что ты горазд поговорить, Джон! Но ведь были и такие, кто не хуже тебя умел командовать, – проговорил Израэль. – Да, они любили выпить и держались не так заносчиво, но свое дело знали и другим не препятствовали.

– Да неужто? – ухмыльнулся Сильвер. – А где они теперь, позволь тебя спросить? Пью был из таких – и умер нищим. И Флинт был таким же – и умер от рома в Саванне. Да, они были веселые парни, любители покутить и позабавиться, да только где они теперь?

– Так что же мы сделаем с ними, когда они окажутся в наших руках? – вдруг спросил Дик.

– Молодец! – с одобрением воскликнул Сильвер. – Вот это мне по душе! Ну а как по-вашему? Высадить их на необитаемый остров, как поступал Ингленд, или перерезать, как свиней, – так обычно действовали Флинт и Билли Бонс.

– Да, у Билли была такая привычка, – подтвердил Израэль. – «Мертвые не кусаются», – говаривал он. Только теперь он тоже мертв, и проверил все это на себе. Вот кто умел расправляться быстро и без всякой пощады.

– Верно, – согласился Сильвер. – Быстро и без пощады. Я, заметьте, мягкий человек, почти джентльмен, но тут дело непростое. Долг в первую очередь, парни! И поэтому я двумя руками за смерть. Не хотел бы я, чтобы ко мне, когда я стану членом парламента, ввалился бы, как черт к монаху, один из этих болтунов. Но надо уметь ждать и начинать действовать только тогда, когда плод созреет!

– Молодчина, Джон! – одобрительно хохотнул боцман.

– Ты увидишь меня в деле, Израэль! – продолжал Сильвер. – Я потребую только одного: отдать мне Трелони. С каким наслаждением я сверну его баранью башку! Дик, – обратился он вдруг к молодому матросу, – будь добр, слазай в бочку и добудь мне яблочко – освежить глотку.

Можете представить мой ужас! Я хотел было выскочить из бочки и пуститься наутек, но не смог – так сильно колотилось мое сердце и тряслись ноги. Дик уже поднялся со своего места, но его остановил Израэль Хендс:

– Погоди! Что за охота жевать эту гниль, Джон? Выдай-ка лучше нам по доброму глотку рому!

– Дик, – окликнул Сильвер. – Ты знаешь, я тебе доверяю. На камбузе у меня припрятан бочонок рому. Нацеди кувшин и тащи сюда.

Несмотря на испуг, я невольно вспомнил штурмана Эрроу и наконец-то понял, откуда он добывал погубивший его ром.

Как только Дик ушел, Израэль начал что-то тихо говорить на ухо Сильверу. Я успел уловить только несколько отрывочных слов, но и этого было достаточно: я ясно расслышал фразу: «Никто из остальных не соглашается». Выходит, среди экипажа еще оставались верные нам люди.

Когда Дик вернулся, все трое пустили кувшин вкруговую. Один провозгласил тост: «За удачу», другой: «За старика Флинта», а Сильвер даже пропел вполголоса:

За ветер добычи, за ветер удачи!

Чтоб зажили мы веселей и богаче!

Неожиданно в бочке посветлело. Взглянув вверх, я увидел, что луна поднялась уже высоко и серебрит верхушку бизань-мачты[21]. И в тот же миг с марсовой площадки раздался крик вахтенного:

– Земля!..

Глава 12

Военный совет

На палубе поднялась суматоха. Матросы опрометью выскакивали из кубрика. Выбравшись из бочки, я прошмыгнул на корму, а уже оттуда вышел на бак, где стояли Хантер и доктор Ливси.

Вся команда высыпала на палубу. Туман с появлением луны рассеялся. В нескольких милях к юго-западу виднелись два небольших холма, а за ними третий, более высокий, все еще окутанный туманом. Все три холма имели правильную конусообразную форму. Однако я смотрел на все это будто сквозь сон, так как еще не вполне оправился от пережитого ужаса. В моих ушах смутно прозвучала команда капитана Смоллетта. «Эспаньола» взяла на несколько румбов круче к ветру и начала приближаться к острову с восточной стороны.

– А теперь, парни, ответьте: видел ли кто-нибудь из вас этот остров раньше? – спросил капитан, когда все его приказания были выполнены.

– Так точно, сэр, – ответил Сильвер. – Торговое судно, на котором я служил коком, заходило сюда за пресной водой.

– Если не ошибаюсь, с южной стороны, за тем маленьким островком, есть удобная якорная стоянка, – проговорил капитан.

– Так точно, сэр. Этот островок называется Остров Скелета. Раньше там было становище пиратов, и один матрос с нашего судна знал все эти названия. Вон тот холм на севере они называли Фок-мачтой. А два других, лежащих южнее, – Грот-мачта и Бизань-мачта. Самую высокую гору, ту, что закрыта туманом, они называли Подзорной Трубой, потому что там пираты устраивали наблюдательный пункт, когда становились на якорь и ремонтировали свои потрепанные морем суда.

– У меня есть карта, – сказал капитан Смоллетт. – Взгляните, обозначено ли на ней место якорной стоянки?

У Долговязого Джона глаза заблестели от радости, когда он взял в руки карту. Но я знал, что, едва взглянув на нее, он будет глубоко разочарован. Это была не та карта, что лежала в сундуке Билли Бонса, а ее детальная копия, за исключением красных крестиков и рукописных указаний. Однако, несмотря на сильнейшую досаду, Сильвер сумел сдержаться и не подал виду.

– Да, сэр, – наконец проговорил он. – Вот и стоянка, и обозначена она совершенно точно. Удивляюсь, кто сумел вычертить эту карту? Не пираты же, для этого они слишком невежественны. Место это мой приятель называл Стоянка капитана Кидда. Вдоль западного берега проходит сильное течение, идущее на юг, а затем поворачивающее к северу. Вы верно взяли курс, сэр. Если желаете бросить якорь, лучшего места для стоянки здесь не найти.

– Спасибо, дружище, – поблагодарил капитан Смоллетт. – Если мне снова понадобится ваш совет, я позову вас. А теперь можете идти.

Я невольно поразился, с каким самообладанием Сильвер обнаружил свое знакомство с островом. Когда же он приблизился ко мне, я испугался. Разумеется, он не знал, что я подслушал их разговор, но он внушал мне самый настоящий ужас своими жестокостью, двуличием и хладнокровием. Поэтому я невольно вздрогнул, когда он опустил руку мне на плечо.

– Да, Джим, – задумчиво проговорил он. – Славное местечко этот остров, в особенности для такого парнишки, как ты. Там можно купаться, лазать по деревьям и охотиться за дикими козами. Ты наверняка умеешь карабкаться по скалам не хуже серны. Ей-богу, я и сам молодею, взглянув на этот остров, и забываю про свою проклятую деревяшку. Хорошо быть молодым и иметь целыми обе ноги, верно? Если захочешь побродить по острову, то скажи об этом старому Джону, и он позаботится о закуске тебе на дорогу.

Дружески хлопнув меня по плечу, он заковылял прочь.

Капитан Смоллетт, сквайр и доктор Ливси о чем-то беседовали на шканцах[22]. Я сгорал от нетерпения, но не решался прервать их разговор. Пока я выискивал благовидный предлог, доктор Ливси сам подозвал меня. Он забыл внизу трубку и попросил меня принести ее. Приблизившись к нему, я улучил удобный момент и сказал тихо:

– Доктор, я должен немедленно предупредить вас об очень важных вещах. Уведите капитана и сквайра в каюту, а затем под каким-нибудь предлогом пошлите за мной. Сразу скажу: вас ждут жуткие новости.

Доктор несколько изменился в лице, но мигом овладел собой и громко сказал, сделав вид, будто спрашивал меня о чем-то:

– Спасибо, Джим. Это все, что мне требовалось узнать.

С этими словами он обернулся к сквайру и капитану. И хотя они продолжали невозмутимо беседовать, по их лицам я понял, что доктор Ливси передал им мою просьбу. Затем капитан приказал Джобу Эндерсону собрать на палубе всю команду.

– Друзья, – обратился к матросам капитан Смоллетт. – Я хочу сказать вам несколько слов. Этот остров, лежащий перед вами, – цель нашего плавания. Мистер Трелони, щедрость которого всем нам хорошо известна, спросил меня, хорошо ли поработала команда в пути, и я доложил ему, что вы справились как нельзя лучше. Поэтому я отправляюсь со сквайром и доктором, чтобы выпить за ваше здоровье, а вам сейчас подадут грог, чтобы и вы имели возможность выпить за наше. Я нахожу, что со стороны почтенного сквайра это весьма любезно, и предлагаю крикнуть в его честь «ура».

Разумеется, «ура» тут же грянуло, причем так единодушно и искренне, что в ту минуту я и сам с трудом верил, что эти люди вполне готовы перебить нас всех до единого.

– Трижды «ура» капитану Смоллетту, – завопил Долговязый Джон, когда первое «ура» смолкло.

И на этот раз «ура» было дружно подхвачено всеми, кто находился на палубе.

Сквайр, капитан и доктор спустились вниз и вскоре послали за мной. Я застал их сидящими за столом за бутылкой испанского вина и тарелкой с изюмом. Доктор курил, сняв свой парик, что, как я знал, было у него признаком глубокого волнения.

В открытый иллюминатор дул теплый ночной ветер. За кормой серебрилась лунная дорожка.

– Ты собирался что-то сообщить нам, Хокинс? – обратился ко мне сквайр. – Говори же!

И я со всеми подробностями передал им подслушанный мною из бочки разговор Джона Сильвера с его сообщниками. Все трое слушали, не шевелясь и не отрывая глаз от моего лица. И только когда я закончил, доктор Ливси сказал:

– Джим, присаживайся к столу!

Они усадили меня за стол, налили вина, насыпали в ладонь горсть изюму, и все трое, поклонившись, выпили за мое здоровье, хваля за храбрость.

– Да, капитан, – наконец произнес сквайр, – вы оказались правы, а я ошибался. Признаю себя законченным ослом и ожидаю ваших распоряжений.

– Я оказался ровно таким же ослом, сэр, – возразил капитан. – Обычно, если команда затевает бунт, об этом легко догадаться и принять необходимые меры предосторожности. Но наши матросы обвели-таки меня вокруг пальца.

– Позвольте, капитан, – возразил доктор. – Это дело рук Сильвера, а он, как я сразу заметил, человек далеко не заурядный.

– Этому незаурядному человеку давно следовало бы болтаться на рее, – буркнул капитан. – Но у нас нет времени на болтовню. Если мистер Трелони не возражает, я готов кое-что предложить.

– Сэр, вы здесь капитан и последнее слово принадлежит вам, – с неожиданной любезностью ответил сквайр.

– Во-первых, – начал Смоллетт, – все пути к отступлению для нас отрезаны. Если я прикажу лечь на обратный курс, пираты немедленно взбунтуются. Во-вторых, у нас еще есть некоторое время, по крайней мере до того момента, когда мы найдем клад. И, в-третьих, среди экипажа еще есть верные нам люди. Рано или поздно дело дойдет до схватки, поэтому я предлагаю ударить первыми, застав негодяев врасплох. Надеюсь, мистер Трелони, мы можем положиться на ваших спутников?

– Как на меня лично, – заявил сквайр.

– Их у вас трое, а вместе с нами и Хокинсом – семь человек, – продолжал капитан. – Ну, а на кого из команды мы можем надеяться?

– Скорее всего, это те моряки, которых Трелони нанял до того, как встретил Сильвера, – заметил доктор.

– Вряд ли, – возразил сквайр. – Ведь Хендса нанимал тоже я.

– И я доверял Хендсу, – признался Смоллетт.

– Подумать только, ведь все они англичане, – возмущенно воскликнул сквайр. – Ей-богу, сэр, я бы взорвал эту шхуну вместе с ее командой!

– Итак, джентльмены, – продолжал капитан, пропустив реплику сквайра мимо ушей. – К сказанному я могу добавить совсем немного. Мы должны выжидать и постоянно быть начеку, чтобы не пропустить подходящий момент. Да, это нелегко, и проще было бы действовать сразу. Но сначала мы должны выяснить, кто остался нам верен. Пока на этом остановимся. Это все, что я могу предложить.

– Джим тут может оказаться полезен больше, чем кто-либо другой, – заметил доктор. – Матросы при нем не стесняются, а он – наблюдательный малый.

– Хокинс, я полагаюсь на тебя, – прибавил сквайр.

Сказать по правде, я жутко боялся, что не оправдаю их доверия. Но как бы там ни было, из двадцати шести человек команды мы могли положиться только на семерых, к тому же одним из этой семерки был я, еще подросток. Итак – шесть против девятнадцати.

Часть третья

Мои приключения на суше

Глава 13

Как начались мои приключения

Когда на следующее утро я вышел на палубу, остров показался мне совсем другим, Нам удалось несколько продвинуться за ночь, и теперь «Эспаньола» стояла в полумиле к юго-востоку от восточного берега, покрытого густым лесом. Кое-где в низинах виднелись полосы желтого песка и одиночные деревья, похожие на сосны. В целом пейзаж был однообразным и унылым. Повсюду над лесом торчали голые остроконечные утесы причудливой формы, над которыми царила Подзорная Труба, возвышавшаяся над ними на триста или четыреста футов. Отвесная со всех сторон, с плоской вершиной, она походила на пьедестал отсутствующей статуи.

«Эспаньолу» так качало на волнах, что вода хлестала в шпигаты[23]. Волны били в борта, руль ходил ходуном, и все судно скрипело, стонало и подрагивало, как живое. Я крепко вцепился в какой-то трос, голова у меня закружилась. Хоть я и привык к качке в море, на ходу судна, болтанка на якорной стоянке всегда вызывала у меня дурноту, особенно по утрам и на пустой желудок. А может, на меня подействовал унылый вид острова с его темными однообразными лесами, голыми гранитными вершинами и грозно ревущими и пенящимися у берега бурунами прибоя. Несмотря на то что солнце ярко светило, чайки и бакланы, охотясь за рыбой, пронзительно голосили, и всякий на моем месте радовался бы виду суши после долгого плаванья, сердце мое тоскливо сжалось. Я с первого взгляда возненавидел Остров Сокровищ!

В то утро нам предстояла трудная работа. Несмотря на волнение, ветра совершенно не было, и, чтобы войти в узкий пролив между берегом и Островом Скелета, надо было спустить шлюпки и три или четыре мили буксировать шхуну на веслах. Я присоединился к команде одной из шлюпок, хоть никто меня туда и не звал.

Солнце палило нещадно, матросы все время ругались, проклиная свою долю. Шлюпкой командовал Эндерсон, но вместо того, чтобы призвать своих людей к порядку, он сквернословил вместе с ними.

– Ну да ладно, парни, – наконец выкрикнул он, витиевато выругавшись, – скоро всему этому придет конец!

Я счел эти слова скверным признаком. Раньше матросы беспрекословно исполняли свой долг. По-видимому, один лишь вид Острова Сокровищ поколебал дисциплину на судне.

Долговязый Джон все это время находился рядом с рулевым, помогая ему вести судно. Оказывается, он знал этот пролив как свои пять пальцев, и его нисколько не смущало то, что замеры показывали совсем другие глубины, чем те, что стояли на карте.

– Это все работа прилива, – твердил он. – Здешние приливы орудуют в этом проливе, словно лопата угольщика.

Наконец мы остановились точно в том самом месте, где на карте был изображен якорь. Треть мили отделяла нас от большого острова и треть мили – от Острова Скелета. На дне был чистый песок. Грохот спускаемого якоря вспугнул стаи птиц на берегу, и они с пронзительными криками закружились над лесом. Через минуту птицы снова скрылись в кронах деревьев, и все затихло.

Якорная стоянка была со всех сторон закрыта от ветров берегами, поросшими густым лесом. Лес начинался чуть ли не у самой полосы прибоя, а далее, словно амфитеатр, уступами поднимались холмы. Две крошечных речушки, или, вернее, два заболоченных ручейка впадали в залив, казавшийся издали тихим прудом. Растительность вокруг речушек имела какой-то нездоровый, ядовитый оттенок. С борта «Эспаньолы» невозможно было разглядеть никаких построек на берегу, и если б не карта, можно было бы решить, что мы – первые, кто ступил на эту землю с тех пор, как она поднялась из океанских глубин.

Ничто не нарушало мертвую тишину, кроме приглушенного шума волн, разбивавшихся о скалы на расстоянии полумили от нас. В воздухе стоял странный запах – болота, лиственной прели и гнилого дерева. Я видел, как доктор принюхивается, словно ему подсунули за завтраком тухлое яйцо.

– Не знаю, здесь ли клад, – проворчал он, – но за лихорадку я ручаюсь.

Поведение команды, внушившее мне тревогу уже на шлюпке, стало совсем угрожающим, когда мы вернулись на судно. Люди слонялись по палубе без дела и о чем-то сговаривались. Любое приказание встречалось с неудовольствием и исполнялось с неохотой. Даже самые надежные матросы заразились этим настроением. Угроза бунта сгущалась над нами, как грозовая туча.

Но не одни мы одни заметили эту опасность. Долговязый Джон изо всех сил стремился поддерживать порядок. Он обходил моряков одного за другим, действуя то уговорами, то ставя в пример себя. Он буквально из кожи вон лез, расточая улыбки и похвалы направо и налево. Если звучала команда капитана, Сильвер первым бросался исполнять ее, прыгая на своей деревяшке и весело крича: «Есть, сэр, так точно, сэр!». Когда же возникала пауза, он одну за другой во весь голос распевал песни, словно они могли скрыть зреющее недовольство. И скажу по чести – из всех грозных признаков этого тревожного дня самым зловещим казалось нам поведение Долговязого Джона.

Мы собрались в каюте на совет.

– Сэр, – сказал капитан, обращаясь к сквайру. – Если я рискну отдать еще какое-нибудь распоряжение, они набросятся на нас. Вы сами видите, что происходит. Мне грубят на каждом шагу. Если я отвечу на грубость, нас разорвут в клочья. Если не отвечу – Сильвер заподозрит неладное, и нашу игру можно считать проигранной. Есть только один человек, на которого мы можем надеяться.

– Кто же это? – спросил сквайр.

– Сильвер, сэр, – ответил капитан. – Он встревожен не меньше, чем мы, и хочет пресечь преждевременный бунт. Если предоставить ему такую возможность, он уладит дело. Предлагаю разрешить команде сегодня после обеда отправиться на берег. Если они поедут всем скопом – мы захватим корабль. Если никто не согласится поехать – забаррикадируемся на юте и будем защищаться. Если же поедет только часть команды, то могу поручиться, что Сильвер доставит их обратно на борт смирными, как овечки.

План был принят. Самым надежным – Хантеру, Джойсу и Редруту – вручили заряженные пистолеты и посвятили их в наши планы. Вопреки нашим ожиданиям, они не слишком удивились и отнеслись к нашему сообщению вполне сдержанно. Затем капитан поднялся на палубу и обратился к команде с краткой речью:

– Друзья! Сегодня был нелегкий день, и все порядком устали. Поэтому небольшая прогулка по суше, я думаю, никому не повредит. Шлюпки уже спущены. Садитесь и отправляйтесь на берег, у кого есть желание. За полчаса до захода солнца я велю подать сигнал выстрелом из пушки.

Похоже, что это дурачье вообразило, что наткнутся на клад, едва ступят на берег. Они мигом повеселели и разразились таким «ура», что в утесах проснулось эхо, а перепуганные птицы вновь начали кружить над лесом.

После этого капитан спустился вниз, предоставив Сильверу распоряжаться на палубе. Останься он на палубе – и он больше не смог бы притворяться, что ничего не понимает. А дела обстояли так: команда бунтовщиков подчинялась теперь только Сильверу и его одного признавала капитаном. А мирные матросы – вскоре обнаружилось, что были на судне и такие, – оказались сущими глупцами. До поры до времени они шли за вожаками, но чересчур далеко заходить им не хотелось. Одно дело – побузить и уклониться от работы, и совсем другое – вооруженный бунт, захват судна и убийство ни в чем не повинных людей. Вполне достаточно, чтобы трижды повесить кого угодно.

После долгих споров команда разделилась так: шестеро остались на «Эспаньоле», а остальные тринадцать, в том числе и Джон Сильвер, начали грузиться в шлюпки.

Вот тут-то я вдруг и решился на отчаянный, совершенно безумный поступок, который впоследствии содействовал нашему спасению. Уже стало ясно, что захватить судно без боя нам не удастся, поскольку Сильвер оставил на нем шестерых сообщников. А раз так – моя помощь здесь не потребуется. Поэтому я решил тоже отправиться на берег. Не колеблясь ни секунды, я перемахнул через борт и спустился в одну из шлюпок, которая тотчас отчалила.

Никто не обратил на меня внимания, и только передний гребец сказал:

– Это ты, Джим? Держи голову пониже.

Однако Сильвер, сидевший в другой шлюпке, внезапно обернулся и окликнул меня, словно желая убедиться, я ли это. Вот тогда-то я пожалел о своем опрометчивом поступке.

Моряки навалились на весла, словно соревнуясь друг с другом. Наша шлюпка оказалась легче, и гребцы в ней подобрались хоть куда, поэтому мы основательно опередили вторую шлюпку. Как только нос нашей шлюпки врезался в песок, я ухватился за свисавшую над водой ветку и, спрыгнув на берег, кинулся в чащу. Сильвер со своими людьми отстал от нас ярдов на сто.

– Джим, погоди, Джим! – кричал он мне вслед.

Не обращая внимания на его зов, я несся напролом сквозь чащу до тех пор, пока окончательно не выбился из сил.

Глава 14

Первое убийство

Оттого, что мне удалось ускользнуть от Долговязого Джона, меня охватила радость. Настроение мое поднялось, и я начал с любопытством осматриваться. Я находился в совершенно незнакомой местности. Миновав болотистую низину, поросшую ивами, тростником и еще какими-то незнакомыми деревьями, я оказался на открытой песчаной равнине, протянувшейся на целую милю. Здесь росли редкие сосны и какие-то скрюченные деревья, похожие на дуб, но с серебристой листвой. Вдали виднелся один из холмов с блестевшей на солнце скалистой вершиной.

Впервые в жизни я испытал радость исследователя неведомых стран. Остров был необитаем: прибывшие со мной люди остались далеко позади, и здесь я мог встретить только диких зверей или птиц. Я осторожно пробирался между деревьями. Под ноги мне попадались странные цветы, а порой и змеи. Одна из них подняла голову из расщелины и зашипела, но мне и в голову не пришло, что это была ядовитая гремучая змея, укус которой смертелен. Наконец я оказался в роще низкорослых вечнозеленых дубов с причудливо изогнутыми узловатыми ветвями и густой кроной. Роща спускалась с песчаного откоса к широкому, поросшему тростником болоту, через которое протекала одна из впадавших в залив речушек. Над болотом курились зеленоватые испарения, в знойной мгле впереди дрожали очертания Подзорной Трубы.

Внезапно в тростниках послышался шум. С перепуганным кряканьем взлетела дикая утка, за ней другая, и вот уже целая стая пернатых поднялась над болотом и закружила в воздухе. Я тотчас сообразил, что кто-то из нашей команды бредет через болото – и не ошибся. Вскоре послышались отдаленные голоса, которые, приближаясь, становились громче и отчетливей.

Я отчаянно испугался и спрятался в густых зарослях вечнозеленого дуба, затаившись, как мышь под веником.

Сначала до меня донесся один голос, который я не узнал, затем другой, принадлежавший Джону Сильверу. Джон говорил, не умолкая, а его спутник лишь изредка его прерывал. Разговор шел серьезный и на повышенных тонах, но слов разобрать я так и не смог.

Наконец собеседники умолкли и, по-видимому, присели перевести дух, так как шум их шагов стих, а птицы, успокоившись, снова начали опускаться на болото.

Неожиданно мне пришла в голову мысль, что я веду себя совершенно неправильно. Уж если я отважился на такое безумство, как поездка на остров в компании пиратов, то я должен по крайней мере подслушать, о чем они совещаются. Долг велит мне подобраться к ним как можно ближе, укрываясь в зарослях и не выдавая себя.

Я сумел довольно точно определить местоположение невидимых собеседников, а затем опустился на четвереньки и начал ползком приближаться к ним, время от времени приподнимая голову и вглядываясь в просветы листвы. Наконец на лужайке у края болота, в тени деревьев я увидел Джона Сильвера и еще одного моряка по имени Том. Стоя лицом к лицу, они о чем-то оживленно беседовали. В запале Сильвер швырнул на землю свою шляпу и чуть ли не с мольбой обращался к собеседнику.

– Дружище! – увещевал он. – Поверь, я желаю тебе только добра. Ведь если бы я не был привязан к тебе всей душой, разве стал бы я тебя предупреждать? Все уже готово, и ты ничего не сможешь изменить. И если я говорю с тобой об этом, то только потому, что хочу тебя спасти. Если бы хоть один из них узнал, о чем мы с тобой тут толкуем, – как ты думаешь, что бы со мной сделали?

– Сильвер, – отвечал матрос, и я заметил, что его лицо побагровело, а голос зазвучал хрипло и надтреснуто. – Сильвер, ведь ты уже стар, тебя считают честным человеком. У тебя есть средства, каких нет у большинства моряков. И ты достаточно храбр, если это не пустая бравада. Неужели ты заодно с этими мерзавцами? Не могу поверить! Но знай: я скорей дам отсечь себе руку, чем нарушу свой долг…

Значит, нашелся хоть один честный человек среди нашей команды! И в ту же минуту я узнал, что есть, вернее, был, и другой такой же. Издалека, со стороны болота, раздался пронзительный человеческий вопль, словно призывающий на помощь. Потом вопль повторился еще раз, и все стихло. В скалах Подзорной Трубы отдалось эхо. Стаи болотных птиц снова поднялись и с криками закружились в воздухе.

Долго еще этот предсмертный вопль звучал у меня в ушах, хотя вокруг снова воцарилась полуденная тишина, прерываемая только хлопаньем крыльев садящихся на воду птиц и отдаленным гулом прибоя.

Том вздрогнул, словно пришпоренная лошадь, но Сильвер и глазом не моргнул. Он стоял неподвижно, опираясь на костыль, не спуская глаз со своего собеседника, как готовящаяся к броску змея.

– Джон! – воскликнул матрос, простирая к нему руки.

– Руки прочь! – взревел Сильвер, отпрянув с быстротой и ловкостью циркового акробата.

– Хорошо, – отвечал матрос, – руки я уберу, раз ты боишься меня. Но это твоя нечистая совесть, Джон Сильвер, заставляет тебя бояться. Ради всего святого, скажи, что там произошло?

– Что? – переспросил Сильвер, злобно усмехаясь и сверкая глазами. – Я думаю, это был голос Алана.

Том сокрушенно воздел руки к небу.

– Алан! – воскликнул он. – Да примет Господь его душу – он умер как настоящий моряк. А тебя, Джон Сильвер, я больше не считаю своим товарищем. Даже если мне придется умереть как собаке, я все равно исполню свой долг. Вы убили Алана, верно? Можете убить и меня, но я вас презираю.

С этими словами он повернулся спиной к нашему коку и зашагал к берегу. Но уйти далеко ему не было суждено. Джон с глухим возгласом ухватился за дерево и изо всей силы: метнул свой тяжелый костыль в Тома. Удар пришелся в спину между лопатками и оказался настолько силен, что бедняга Том, взмахнув руками, рухнул на землю, как сноп.

Трудно сказать, насколько серьезно он был ранен. Судя по силе удара, можно было предположить, что у него сломан позвоночник. Но Сильвер не дал ему возможности даже пошевелиться. В одно мгновение он с обезьяньей быстротой подскочил к Тому на одной ноге и дважды по самую рукоятку всадил нож в его беззащитно распростертое тело. Я отчетливо слышал из кустов, как он тяжело сопел, нанося удары.

Мне никогда не случалось падать в обморок, но в ту минуту все поплыло у меня перед глазами. И Сильвер, и болото с птицами, и вершина Подзорной Трубы вихрем закружились в каком-то тумане, а в ушах у меня зазвучали колокола. Когда я пришел в себя, Сильвер уже стоял с костылем под мышкой и в шляпе. Перед ним на земле лежало неподвижное тело Тома, но убийца, не обращая на него ни малейшего внимания, невозмутимо вытирал пучком травы окровавленное лезвие.

Вокруг ничего не изменилось. Солнце по-прежнему беспощадно жгло курящееся паром болото и скалистые вершины. Я с трудом верил, что только что перед моими глазами совершено злодейское убийство.

Джон вытащил из кармана свисток и несколько раз свистнул. Свист далеко разносился в полном зноя воздухе. Я не догадывался о значении этого сигнала, но мой страх от этого только усилился. Сейчас на свист явятся остальные и наверняка обнаружат меня. Они уже убили двоих, возможно, и меня ждет такая же судьба, как Алана и Тома!

Я осторожно пополз обратно, стараясь не производить ни малейшего шума. Я слышал, как Сильвер перекликается с остальными пиратами, и от их голосов у меня словно выросли крылья. Выбравшись из чащи, я бросился бежать, не разбирая дороги, – только бы оказаться подальше от убийц. Но с каждым шагом мой страх только возрастал, и наконец я окончательно впал в панику.

В самом деле – я находился в совершенно безвыходном положении. Разве мог я по пушечному сигналу вернуться к шлюпкам и усесться рядом со злодеями, на чьих руках еще не просохла кровь недавних убийств? И разве любой из них тут же не свернет мне шею, как куропатке? Разве мое отсутствие не доказало им с полной ясностью, что я обо всем догадываюсь и боюсь их как огня? Одним словом, я решил, что для меня все кончено. Прощай, «Эспаньола», прощайте, сквайр, доктор и капитан! Мне остается только умереть – или от рук злодеев, или от голода и тоски на необитаемом острове!

Несмотря на эти мысли, я продолжал бежать, не разбирая дороги, и вскоре очутился у подножия небольшого холма с тремя остроконечными скалистыми вершинами, в той части острова, где вечнозеленые дубы росли уже не так густо и больше походили на деревья, а не на скрюченные кустарники. Изредка среди них попадались одинокие сосны-великаны в сотню футов высотой. Воздух здесь был куда свежее и чище, чем внизу у болота.

Но тут меня подстерегала другая опасность, и мое сердце снова замерло от ужаса.

Глава 15

Островитянин

С обрывистого каменистого откоса вдруг, шурша, посыпался гравий и, подпрыгивая, покатился между деревьями. Я невольно оглянулся и увидел что-то темное и косматое, мгновенно отпрянувшее за ствол сосны. Кто это был – медведь, человек или обезьяна, – я не успел рассмотреть. В испуге я замер на месте.

Итак, все пути отрезаны. На берегу – убийцы, в лесу подстерегает какое-то чудовище. Я предпочел известное неизвестному. Даже Джон Сильвер в ту минуту казался мне не столь ужасным, как неведомое порождение леса. Я повернул назад и, дико озираясь, помчался к шлюпкам. Однако это жуткое существо, видимо, сделав большой крюк и опередив меня, снова возникло у меня на пути. Я страшно устал, но даже и не будучи настолько утомленным, я не сумел бы состязаться в скорости с таким быстроногим врагом. Он перебегал от ствола к стволу с быстротой оленя, и при этом держался вертикально, как человек, хотя временами и пригибался, опираясь передними конечностями на землю. Я уже почти не сомневался, что это дикое человеческое существо. Мне вспомнилось все, что я слышал о людоедах, и я уже готов был звать на помощь, но мысль, что передо мной находится все-таки человек, а не монстр, придала мне уверенности. Кроме того, во мне снова проснулся страх перед Сильвером. Я остановился, размышляя о том, как бы ускользнуть, и вдруг вспомнил о пистолете. Как только я убедился, что не беззащитен, ко мне вмиг вернулось мужество, и я решительно шагнул навстречу дикому обитателю острова.

Укрывшись за деревом, он продолжал следить за мной. Увидев, что я направляюсь к нему, он вышел из засады и остановился в нерешительности. Потом отступил назад и вдруг, к моему величайшему изумлению, опустился на колени и с мольбой простер ко мне руки.

Я снова остановился.

– Кто вы такой? – спросил я.

– Бен Ганн, – ответил он хриплым, как скрежет ржавого замка, голосом. – Я – несчастный Бен Ганн. Вот уже три года я не видел ни одного человеческого лица!

Приглядевшись, я обнаружил, что передо мной такой же белый человек, как и я, с крупными и довольно приятными чертами лица. Однако кожа его так загорела на солнце, что даже губы стали черными, а светлые глаза необычайно резко выделялись на темном лице. Одежда его была изорвана и обтрепана так, как мне еще не приходилось видеть. Она состояла из клочьев старого паруса и изношенной матросской рубахи. Весь этот костюм был скреплен целой системой застежек, медных пуговиц и кусков просмоленной бечевки. Единственной целой вещью был кожаный пояс с тяжелой медной пряжкой.

– Три года! – воскликнул я. – Вы потерпели кораблекрушение?

– Нет, приятель, – отвечал он. – Меня высадили с корабля на необитаемый остров.

Я слышал об этом ужасном наказании, принятом у пиратов: виновного высаживали на какой-нибудь отдаленный остров и бросали на произвол судьбы, оставив ему оружие, инструменты и немного пороху.

– Я попал сюда три года тому назад, – продолжал он, – и с тех пор жил, питаясь дичью, ягодами и устрицами. Человек, оказывается, ко всему может приспособиться. Но как же я истосковался без настоящей еды! Нет ли у тебя кусочка сыра? Нет? Какая жалость! Этот сыр, нарезанный ровными ломтиками, снился мне чуть не каждую ночь, и я просыпался в полном отчаянии…

– Если я благополучно попаду обратно на шхуну, то вы получите хоть целую головку сыру, – сказал я.

Он приблизился ко мне и стал с любопытством ощупывать мою куртку, гладить мои руки, разглядывать мои башмаки. Он радовался, как ребенок, снова увидев перед собой человека.

– Если ты попадешь обратно на шхуну? – повторил он вслед за мной. – Кто же может тебе помешать?

– О, вовсе не вы!

– Конечно же, не я! – воскликнул он. – А как твое имя, приятель?

– Джим, – ответил я.

– Джим, Джим… – стал повторять он с явным удовольствием. – Да, Джим, прежде я вел такую жизнь, что стыдно даже рассказывать. Ведь ты, например, глядя на меня, никогда не поверил бы, что моя мать была добрая и благочестивая женщина.

– Да уж, трудновато поверить, – честно признался я.

– Она была очень набожна, – продолжал он, – а я рос вежливым, благовоспитанным мальчиком и знал катехизис наизусть. А потом все переменилось, Джим, пошло вкривь и вкось. Все началось с игры в орлянку[24] на кладбище с мальчишками. И дальше я покатился, как с горы. Матушка предостерегала меня и оказалась совершенно права. Само провидение забросило меня сюда. Я о многом передумал в одиночестве и раскаялся. Теперь меня уже не подкупить ромом. Если я и выпью чуток, то только на радостях. Я дал зарок исправиться и сдержу слово. Но главное, Джим, – он с опаской оглянулся по сторонам и понизил голос, – ведь я теперь богач!

Я решил было, что несчастный свихнулся от одиночества, но он угадал эту мысль по выражению моего лица и начал горячо уверять меня:

– Да-да, Джим, я безмерно богат! Я и тебя выведу в люди! Ты будешь благословлять судьбу за то, что встретился со мной!

Вдруг по его лицу пробежала какая-то тень, и он, стиснув мою руку, угрожающе поднял палец, указывая на небеса:

– А теперь, Джим, скажи мне чистую правду. Уж не Флинта ли это шхуна?

Меня мгновенно осенила счастливая мысль. Я подумал, что Бен Ганн может встать на нашу сторону, и тотчас ответил:

– Нет, Флинт тут ни при чем, тем более что он уже покойник. Но я скажу вам правду, раз уж вы спрашиваете меня об этом: у нас на борту оказалось несколько человек из его команды, и это наше главное несчастье.

– Надеюсь, это не одноногий человек? – опасливо пробормотал он.

– Вы имеете в виду Сильвера? – спросил я.

– Верно, именно так его и звали!

– Он служит у нас коком и заправляет всей этой гнусной шайкой.

Бен Ганн снова схватил меня за руку и больно стиснул ее.

– Если тебя подослал ко мне Долговязый Джон, я окончательно погиб! – вскричал он. – Знаешь ли ты, где находишься?

И тогда я откровенно рассказал ему о том, как мы сюда попали и в каком невероятно сложном положении оказались. Он выслушал меня с глубочайшим вниманием, а когда я закончил, погладил меня по голове со словами:

– Ты славный парнишка, Джим, но все вы в ловушке! Есть только один выход: доверьтесь Бену Ганну, и он вас выручит. Как, по-твоему, отнесется сквайр Трелони к человеку, который поможет ему выпутаться из беды?

Я горячо заверил его, что сквайр найдет способ отблагодарить его по заслугам.

– Видишь ли, в чем дело, – сказал Бен Ганн. – Мне вовсе не нужна какая-то там должность, Джим. Я хочу знать, согласится ли он выплатить мне хотя бы тысячу фунтов из тех денег, которые и без того принадлежат мне?

– В этом я совершенно уверен, – ответил я. – Вся команда должна была получить свою долю сокровищ.

– И он сможет доставить меня на родину? – неуверенно спросил бывший пират.

– Еще бы! – воскликнул я. – Наш сквайр – истинный джентльмен. К тому же, если мы избавимся от всех предателей и бунтовщиков, ваша помощь будет очень нужна на шхуне.

– Значит, вы так и поступите? – проговорил он, вздохнув с облегчением. – Тогда я расскажу кое-что о себе. Я служил на корабле Флинта, который назывался «Морж», когда он зарывал здесь сокровища. С ним сошли на берег шестеро здоровенных моряков. Они провели на острове около недели, а мы оставались на судне. Наконец к кораблю пришвартовалась шлюпка – в ней находился один Флинт. Голова его была перевязана синим платком и, несмотря на багровый свет заходящего солнца, выглядел он смертельно-бледным. Остальные шестеро были убиты и похоронены где-то на острове. Как он с ними расправился, никто не знает. Скорее всего, они передрались, и он их всех прикончил. Билли Бонс был нашим штурманом, а Долговязый Джон – квартирмейстером, и они спросили Флинта, куда он спрятал сокровища. «Если хотите узнать, – ответил он, – отправляйтесь на берег и поищите. Но «Морж», дьявол его побери, не станет вас дожидаться…» А три года назад я плавал на другом судне, и мы как раз проходили мимо этого острова. «Парни, – сказал я, – мне известно, что Флинт зарыл здесь клад, и немалый. Давайте высадимся и поищем его». Капитану эта затея сильно не понравилась, но матросы были за меня, и мы сошли на берег. За двенадцать дней мы перерыли весь остров, и с каждым днем отношение ко мне становилось все хуже и хуже. Наконец все они погрузились в шлюпки и отчалили на судно, а мне сказали: «Вот тебе мушкет, Бен Ганн, нож, заступ и лом. Можешь искать денежки Флинта хоть до конца своих дней». С тех пор, Джим, я уже три года живу здесь и ни разу в глаза не видел достойной человека пищи. Погляди на меня! Разве я похож на моряка? Да мне и самому порой кажется, что все это мне только приснилось…

При этих словах он подмигнул и слегка ущипнул меня.

– Так и скажи сквайру, Джим: он им никогда и не был. И еще скажи, что он три года прожил один на острове, и в зной, и в дожди. Иногда вспоминал о старухе-матери, которой давно уже нет на свете. Но большую часть времени старина Бен занимался совсем другими вещами. И при этом ущипни его вот эдак…

И он снова дружески ущипнул меня.

– Затем, – продолжал он, – скажи ему еще вот что: Ганн – толковый малый. И он знает разницу между настоящими джентльменами и джентльменами удачи, к которым и сам когда-то принадлежал.

– Из того, что вы тут наговорили, – сказал я, – я не понял и половины, но это сейчас и не важно. Потому что я даже не знаю, как мне попасть обратно на шхуну.

– Так вот оно что! – воскликнул он. – Но ведь у меня есть лодка, которую я построил своими руками. Она спрятана под белой скалой, и мы можем отправиться на ней, как только стемнеет. Погоди… А это что такое?

Над островом гулко прокатился пушечный выстрел, хотя до захода солнца оставалось еще часа два.

– Там идет бой! Скорее! За мной! – крикнул я и бросился бежать к стоянке шлюпок, позабыв всякий страх. Рядом со мной легко и проворно, как юноша, бежал бывший пират, узник необитаемого острова.

– Левее, левее, – приговаривал он. – Держи левее, дружище Джим, ближе к деревьям. Вот здесь я впервые подстрелил серну… Теперь они сюда уже не спускаются, а держатся выше, на холмах, боятся Бена Ганна… А вот и кладбище – видишь холмики? Я частенько приходил сюда и молился, хоть Библии у меня и нет…

Он болтал без остановки, пока мы бежали, а я только пыхтел и отдувался.

За пушечным выстрелом, после недолгого затишья, последовал ружейный залп. Затем наступила тишина, и вдруг я увидел, как на расстоянии четверти мили от нас над лесом взвился британский флаг.

Часть четвертая

В блокгаузе

Глава 16

Рассказ доктора Ливси о том, как была покинута «Эспаньола»

Обе шлюпки отчалили от «Эспаньолы» около половины второго, когда, выражаясь морским языком, пробило три склянки. Капитан, сквайр и я обсуждали в каюте создавшееся положение. Будь хоть легкий ветер, мы бы напали врасплох на шестерых мятежников, оставшихся на судне, а затем снялись бы с якоря и ушли в море. Но стоял полный штиль, а тут еще вошел Хантер и сообщил, что Джим Хокинс спустился в одну из шлюпок и вместе с бунтовщиками отправился на остров.

Разумеется, никто из нас не сомневался в Джиме, но мы ужасно за него тревожились. От этих негодяев можно было ожидать всего, и, сказать по чести, мы уже не надеялись увидеть его снова. Мы поспешили на палубу. Жара стояла такая, что смола вздувалась пузырями в пазах между палубными досками. В воздухе витал гнилостный запах. Несомненно, в этой бухте гнездились и желтая лихорадка, и дизентерия. Шестеро негодяев с надутым видом сидели под парусом на баке. На берегу близ устья речушки виднелись две вытащенные на песок шлюпки. Их охраняли два матроса, один из них насвистывал какую-то легкомысленную песенку.

Ожидание становилось невыносимым, и было решено, что мы с Хантером отправимся в ялике на разведку. Мы стали грести к берегу, приняв левее шлюпок – прямо к тому месту, где на карте был обозначен блокгауз[25]. Заметив нас, двое матросов у шлюпок, видимо, что-то заподозрили. Прекратив насвистывать, они начали о чем-то совещаться. Если бы они дали знать Сильверу, то, вероятно, все пошло бы иначе. Но, видно, им были даны соответствующие инструкции, поэтому они решили не поднимать тревогу и вернулись к своим занятиям.

Берег в этом месте делает небольшую излучину, и я специально правил так, что матросы-охранники потеряли нас из виду. Когда мы причаливали, шлюпок и в самом деле уже не было видно. Выскочив на берег, я помчался во весь дух, подложив под шляпу для защиты от солнца шелковый платок и держа на взводе пару пистолетов.

Я не пробежал и сотни ярдов, когда заметил блокгауз. Он был выстроен на холме, с которого вниз сбегал чистый и прохладный ручей. В блокгаузе могли разместиться десятка два людей. В бревенчатых стенах были проделаны бойницы для стрельбы из ружей, а вокруг блокгауза находилось открытое пространство, обнесенное частоколом в шесть футов вышиной. Входа нигде не было видно. Перебраться через частокол можно было только с большим трудом, спрятаться за ним тоже было почти невозможно. Засев в блокгаузе, его гарнизон мог расстреливать атакующих, как куропаток, а при наличии солидного запаса пороха, пуль и провианта, мог выдержать осаду целого полка.

Мое внимание привлек ручей. У нас на «Эспаньоле» всего было вдоволь – оружия, амуниции и съестных припасов, но одно мы упустили из виду – пресную воду. Мои размышления внезапно прервал ужасный, скорее всего, предсмертный человеческий крик. Хоть мне не раз приходилось видеть убитых и раненых, поскольку я служил в войсках под командованием герцога Кемберлендского[26] и сам получил ранение под Фонтенуа, однако сердце мое горестно сжалось. «Это Джим Хокинс, – невольно подумал я. – Он погиб!»

Я тотчас принял решение и поспешно вернулся к берегу. Хантер, к счастью, оказался превосходным гребцом. Лодка понеслась как стрела, и мы скоро очутились на борту шхуны.

Друзья мои были потрясены. Сквайр сидел бледный как мел. Этот добряк с горечью думал о том, в какую пучину опасностей он вверг нас всех. Один из шести оставшихся матросов, похоже, тоже чувствовал себя неважно.

– Парень, должно быть, еще новичок в таких делах, – заметил капитан Смоллетт, кивнув в его сторону. – Он чуть не упал в обморок, заслышав этот крик. Еще немного, и он будет наш!

Я изложил свой план капитану, и мы принялись обсуждать подробности.

Старину Редрута мы поставили в коридоре между каютой и кубриком, забаррикадировав его матрасами и дав ему четыре заряженных мушкета. Хантер подвел ялик к кормовому иллюминатору, и мы с Джойсом принялись нагружать его бочонками с порохом, мушкетами, сухарями, окороками, прихватили также бочонок бренди и мой саквояж с медикаментами.

Сквайр и капитан поднялись на палубу. Капитан окликнул боцмана, который остался за старшего над оставшимися матросами.

– Мистер Хендс, – сказал Смоллетт, – нас здесь двое, и у каждого пара заряженных пистолетов. Если кто-либо из вас подаст сигнал на остров, то будет убит на месте.

Мятежники сначала оторопели, потом, посовещавшись, бросились вниз, рассчитывая, видимо, атаковать нас с тыла. Но, обнаружив в тесном проходе Редрута с мушкетами, кинулись обратно.

– Прочь, пес! – гаркнул капитан, когда голова одного из них высунулась из люка. Голова моментально скрылась, и все шестеро перепуганных матросов куда-то исчезли.

Мы с Джойсом закончили погрузку и, гребя изо всех сил, устремились к берегу.

Вторая наша поездка уже всерьез встревожила пару матросов на берегу. Они перестали насвистывать, и еще до того, как мы обогнули мыс и скрылись, один из них выскочил из шлюпки и понесся вглубь острова.

Сначала мне пришло в голову изменить свой план и захватить обе шлюпки, но я побоялся, что Сильвер и его сообщники находятся неподалеку, и, погнавшись за двумя зайцами, мы можем потерять все. Мы причалили там же, где и в первый раз, и принялись перетаскивать припасы в блокгауз, просто перебрасывая их через частокол. Затем, оставив для охраны блокгауза Джойса с шестью мушкетами, мы с Хантером вернулись к ялику за новой партией груза. Так мы в несколько приемов перетаскали все. Джойс и Хантер остались в блокгаузе, а я, работая веслами изо всех сил, направился к «Эспаньоле».

Мы решили еще раз нагрузить наш ялик. Хоть в этом и был риск, но не такой уж большой, как могло показаться. Враги превосходили нас числом, зато им не хватало оружия. У мятежников на берегу не было мушкетов, и еще до того, как они приблизились бы к нам на расстояние пистолетного выстрела, мы успели бы уложить не меньше полудюжины негодяев.

Сквайр поджидал меня у кормового иллюминатора. Он приободрился и повеселел. Подхватив брошенный мною конец, он подтянул ялик, и мы снова начали его нагружать. Груз состоял в основном из свинины, пороха и сухарей. Мы захватили также мушкеты для меня, сквайра, Редрута и капитана. Оставшееся оружие и порох мы без всякого сожаления выбросили за борт. Сквозь прозрачную воду было видно, как на глубине двух с половиной саженей тускло поблескивает вороненая сталь, освещенная солнцем.

Как раз в это время начался отлив, и шхуна начала разворачиваться вокруг якорной цепи. Невдалеке от шлюпок на берегу послышались голоса. Хотя Джойса и Хантера, очевидно, еще не заметили, мы решили поторопиться.

Редрут покинул свой пост в проходе и спустился в ялик, который мы подвели к другому борту, чтобы забрать капитана Смоллетта.

– Эй, парни! – окликнул он все еще прятавшихся где-то матросов. Ответа не последовало.

– Я к вам обращаюсь, Абрахам Грэй! – загремел Смоллетт. – С вами говорит капитан судна!

И снова молчание.

– Грэй! – еще громче крикнул капитан. – Я покидаю судно и приказываю вам следовать за мной. Я знаю, что вы – хороший парень, да и остальные не так уж плохи, как могло бы показаться. Даю вам полминуты на размышление.

В ответ опять ни звука.

– Эйб, поторопитесь! – продолжал капитан. – Не заставляйте нас терять время понапрасну. Ведь я рискую жизнью и своей, и всех остальных джентльменов.

Снизу донесся шум борьбы, и на палубе внезапно появился матрос Эйб Грэй и бросился к капитану. С его щеки, рассеченной ножом, капала кровь.

– Я с вами, сэр, – выкрикнул он.

Оба прыгнули в ялик, и мы отчалили.

Но хотя мы и покинули «Эспаньолу» вполне благополучно, добраться до блокгауза оказалось далеко не так легко.

Глава 17

Продолжение рассказа доктора. Последний рейс на ялике

Наш последний, пятый по счету рейс завершился не вполне благоприятно.

Во первых, ялик был сильно перегружен. В нем сидело пятеро мужчин, причем трое из них – Трелони, Редрут и капитан – были рослыми, отменно упитанными мужчинами. Прибавьте к этому порох, окорока, бочонки с сухарями. Корма лодки осела, через борт то и дело перехлестывали волны. Моя одежда промокла насквозь, едва мы проплыли сотню ярдов. Только когда капитан заставил нас перераспределить груз, ялик пошел ровнее, хоти и грозил опрокинуться при первом неосторожном движении.

Во-вторых, начавшийся отлив сносил нас к юго-западу – то есть к тому самому узкому проливу, через который утром прошла наша шхуна. Сильное течение представляло серьезную опасность для перегруженной скорлупки. Больше того – оно все больше отдаляло нас от того места, куда нам следовало причалить. Еще немного – и мы очутились бы как раз возле корабельных шлюпок, к которым в любую минуту могли вернуться пираты.

– Мне не удается править к блокгаузу, сэр, – сказал я капитану. Я сидел на руле, а они с Редрутом гребли. – Течение слишком сильное. Не могли бы вы приналечь на весла?

– Нет. Тогда ялик окончательно захлестнет, – ответил он. – Разворачивайтесь прямо против течения.

Нас несло к западу, но я взял курс на восток, заметив при этом:

– Так мы никогда не доберемся до берега.

– Это – единственный курс, которого мы должны держаться, – возразил капитан. – Если мы отклонимся, сэр, нам будет трудно найти место для высадки на сушу, не говоря уже об опасности нападения со стороны пиратов. Течение, я полагаю, скоро ослабеет, и мы сможем пристать.

– Оно уже слабеет, сэр, – заметил Грэй, сидевший на носу шлюпки. – Вы можете слегка отвернуть к берегу.

– Благодарю вас, приятель, – кивнул я.

Мы решили обращаться с этим парнем так, словно ничего не произошло и все это время он был заодно с нами.

Внезапно капитан произнес изменившимся голосом:

– Глядите-ка – пушка!

– Ну и что? – удивился я, решив, что он говорит о возможном обстреле блокгауза. – Они не сумеют доставить пушку на берег, а если даже ухитрятся, им не протащить ее через заросли…

– Взгляните-ка лучше назад, доктор, – перебил капитан.

Впопыхах мы совсем забыли про палубную пушку, и теперь пятеро разбойников хлопотали вокруг нее, снимая с орудия чехол из просмоленной парусины. Мы предусмотрели многое, но орудийный порох и ядра остались на «Эспаньоле», и разбойникам ничего не стоило добыть их из склада.

– Израэль служил канониром у Флинта, – заметил Грэй.

Я торопливо повернул ялик прямо к месту высадки. Отливное течение еще больше ослабело, и мы уже легко справлялись с ним, быстро приближаясь к берегу. Скверно было только то, что мы шли бортом к шхуне, представляя собой отличную мишень.

Я не только видел, но даже слышал собственными ушами, как негодяй Израэль Хендс с грохотом катит по палубе ядро.

– Кто из вас лучший стрелок? – спросил капитан.

– Несомненно, Трелони, – ответил я.

– Мистер Трелони, не могли бы вы подстрелить одного-двух из этих молодчиков, желательно, самого Хендса? – обратился к сквайру капитан.

Трелони хладнокровно взял мушкет и осмотрел замок оружия.

– Только поосторожнее, сэр, – предупредил капитан, – не то вы перевернете ялик! Будьте все наготове, когда прогремит выстрел!

Сквайр вскинул мушкет, гребцы опустили весла, и мы слегка сдвинулись к противоположному борту, чтобы сохранить равновесие.

Пираты уже развернули пушку в нашу сторону, и Хендс, стоявший с прибойником[27] у жерла орудия, оказался прямо на виду. К несчастью, как раз в тот момент, когда Трелони выстрелил, Хендс наклонился, и пуля, просвистев над его головой, сразила одного из его сообщников.

На вопль раненого откликнулись не только те, кто его окружали, но и множество хриплых голосов с берега. Обернувшись, я увидел спешащих из леса к лодкам пиратов.

– Они вот-вот отчалят, сэр, – сказал я капитану.

– Правьте к берегу! – выкрикнул он. – Теперь пора спасать себя, а не ялик. Если мы не успеем добраться до берега, все погибло.

– Они отплывают только на одной шлюпке, – доложил я. – Очевидно, остальные матросы бегут вдоль берега, чтобы отрезать нам путь.

– Не так-то легко пробраться через чащу и болото, – заметил капитан. – Моряки на суше – совсем не то, что в море. Меня больше беспокоит пушка «Эспаньолы». У нее очень точный бой. Предупредите, сквайр, если увидите зажженный фитиль. Мы тогда круто свернем.

Мы продвигались достаточно быстро и почти не зачерпывали воды. Оставалось не более тридцати – сорока взмахов весел, чтобы добраться до обнажившейся с отливом песчаной отмели под деревьями. Шлюпка пиратов догнать нас уже не могла, к тому же нас от них скрыл выступ мыса. Единственную опасность представляла корабельная пушка.

– Хорошо бы подстрелить еще хотя бы одного негодяя, – заметил капитан.

Разбойники орудовали на палубе, чувствуя себя в полной безопасности. Они не обращали внимания даже на раненого, который силился отползти к фальшборту. Сквайр перезарядил мушкет и крикнул:

– Готово!

– Стоп весла! – прозвучала команда капитана.

Они с Редрутом начали так энергично табанить[28], что корма ялика погрузилась в воду. Сквайр выстрелил. И тотчас следом грянул орудийный выстрел – тот самый, который услыхал Джим. Куда полетело ядро, никто из нас не заметил, но мне показалось, что оно разорвало воздух прямо над нашими головами, впрочем, никому не причинив вреда.

Тем не менее ялик начал медленно погружаться в воду. Глубина, к счастью, в этом месте составляла всего три фута, и вскоре мы с капитаном уже стояли на дне. Остальным, кто все еще сидел в ялике, пришлось окунуться с головой, но и они тут же вынырнули, отфыркиваясь и отдуваясь.

В результате мы довольно дешево отделались – никто не погиб, все добрались до берега. Зато припасы наши были испорчены, а из пяти мушкетов сухими остались только два: мой, который я непроизвольно поднял над головой, погружаясь в воду, и мушкет капитана, висевший у него за спиной, замком кверху. Остальные три пока не годились для стрельбы. В довершение всех бед из леса послышались голоса пиратов.

Нам грозила опасность оказаться отрезанными от блокгауза. Помимо того, мы сомневались, смогут ли Хантер и Джойс вдвоем держать оборону против полудюжины негодяев. Насчет Хантера мы были спокойны, но Джойс внушал нам некоторые опасения – он был превосходным во всех отношениях камердинером, но никаким воякой.

Поэтому мы, торопясь изо всех сил, добрались вброд до берега, оставив на произвол судьбы ялик с грузом пороха и провизии.

Глава 18

Окончание рассказа доктора. Первый день осады

Едва ступив на сушу, мы бросились бежать через чащу, отделявшую нас от блокгауза. Голоса пиратов раздавались все ближе. Скоро мы услышали топот их сапог и треск ломающихся сучьев.

Я понял, что нам предстоит нешуточная схватка, и осмотрел свой мушкет.

– Капитан, – сказал я, – Трелони бьет без промаха, но его ружье хватило морской водицы. Уступите ему свое.

Они поменялись ружьями, и Трелони, по-прежнему невозмутимо спокойный и хладнокровный, на миг приостановился, чтобы проверить заряд. Только тогда я заметил, что Грэй совершенно безоружен, и отдал ему свой кортик. Он поплевал на ладонь, насупился и пару раз взмахнул клинком, со свистом рассекая воздух. По всему было видно, что наш новый союзник решил драться всерьез.

Пробежав еще шагов сорок, мы выбрались на опушку и оказались прямо перед блокгаузом. Мы подошли к нему с южной стороны, и одновременно семеро пиратов во главе с боцманом Джоном Эндерсоном с воплями высыпали из леса у юго-западного угла частокола. Заметив нас, они остановились в замешательстве. Мы воспользовались этим и дали залп. Причем стреляли не только я и сквайр, но и Хантер с Джойсом из-за частокола. Четыре выстрела слились в один и сделали свое дело: один из пиратов повалился в песок, остальные поспешно скрылись в лесу.

Перезарядив мушкеты, мы прошли вдоль частокола, чтобы взглянуть на лежащего врага. Он был убит наповал – пуля попала прямо в сердце.

Мы еще не успели порадоваться нашему успеху, как из-за кустов грянул пистолетный выстрел, над ухом у меня просвистела пуля, и бедняга Том Редрут покачнулся и осел на землю. Мы со сквайром ответили на коварный выстрел, но поскольку стрелять нам пришлось наугад, наши заряды, скорее всего, пропали впустую. Снова зарядив ружья, мы бросились к бедняге Тому. Капитан и Грэй уже были возле него. Я сразу понял, что его положение безнадежно.

Вероятно, наш дружный огонь обратил пиратов в бегство, потому что мы без помех смогли перенести стонущего и истекающего кровью пожилого егеря через частокол в блокгауз. Бедняга ни разу ни на что не пожаловался, держался мужественно и даже ни разу не заворчал с первого дня наших приключений и до той минуты, когда мы уложили его, умирающего, в блокгаузе. Он героически защищал проход к каютам на шхуне, молчаливо и добросовестно исполнял любые приказания. И вот теперь этот старый верный слуга, настоящий друг, умирал на наших глазах.

Сквайр, опустившись перед ним на колени, поцеловал его руку и расплакался, как дитя.

– Доктор, я умираю? – спросил Том.

– Да, друг мой, – честно ответил я, – боюсь, жить тебе осталось совсем недолго.

– Хотел бы я перед смертью вернуть этим негодяям их пулю… – прошептал он.

– Том, – обратился к нему сквайр, – скажи, простишь ли ты меня?

– Сэр, разве я могу вас в чем-нибудь упрекнуть? – последовал ответ. – Будь что будет. Аминь!

Несколько минут Том лежал молча, а потом попросил, чтобы кто-нибудь прочел молитву. «Таков уж обычай, сэр», – прибавил он, словно извиняясь. Больше он не сказал ни слова, и вскоре дыхание его прервалось и он отошел.

Между тем капитан Смоллетт начал вынимать из своих туго набитых карманов всевозможные предметы: британский флаг, Библию, клубок бечевки, перо, бутылочку чернил, судовой журнал и свертки с трубочным табаком. Отыскав в ограде длинный сосновый шест, он с помощью Хантера укрепил его на кровле блокгауза, а затем, поднявшись наверх, собственноручно привязал к шесту и расправил британский флаг.

По-видимому, это доставило ему большое удовольствие. После этого капитан спустился вниз и принялся ревизовать наличные припасы, порох и оружие. При этом он изредка поглядывал на беднягу Тома, а когда тот испустил дух, капитан приблизился и накрыл его тело другим флагом.

– Не огорчайтесь, сэр, – сказал Смоллетт, пожимая руку сквайру. – Он погиб, исполняя свой долг, а воскресить старину Редрута мы, увы, не в силах.

Затем он отвел меня в сторону и спросил:

– Доктор Ливси, через какое время вы со сквайром ожидаете прибытия другого корабля, который, в случае, если мы не вернемся в срок, отправится нам на выручку?

Я ответил, что это дело долгое. Блендли обещал выслать за нами другую шхуну только в том случае, если мы не дадим знать о себе до конца августа.

– Вот и посчитайте, когда этот корабль может оказаться здесь, – закончил я.

– Выходит, сэр, – сказал капитан, почесывая в затылке, – что даже при самом благоприятном стечении обстоятельств нам придется крайне туго.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Весьма жаль, сэр, что мы потеряли груз, находившийся на ялике в последнем рейсе. Пороха и пуль у нас в избытке, но провизии очень мало. Пожалуй, нам стоило бы даже порадоваться тому, что мы лишились одного едока.

При этом он указал на тело Редрута, накрытое флагом.

В этот момент высоко над крышей блокгауза со свистом и шумом пронеслось ядро и упало далеко в лесу.

– Ого! – воскликнул капитан. – Они таки начали обстрел. А ведь пороха у этих негодяев не так уж и много!

Второй залп оказался более удачным. Ядро упало у частокола, подняв тучу песка, но не причинив вреда укреплению.

– Послушайте, капитан, – сказал сквайр. – Блокгауз не виден даже с мачты шхуны. Скорее всего, они целятся в наш флаг. Не лучше ли спустить его?

– Спустить британский флаг? – возмутился капитан. – Нет уж, сэр! Пусть это сделает кто угодно, только не я!

И все мы согласились с ним, причем не ради того, чтобы соблюсти морской обычай, но чтобы показать врагам, что мы не боимся их ядер.

Обстрел продолжался весь вечер. Ядра пиратских канониров или свистели высоко у нас над головами, или зарывались в песок перед блокгаузом. Осколки почти не причиняли нам вреда, хотя одно ядро все-таки попало в цель, пробив кровлю блокгауза и пол. Но мы скоро привыкли к этой бомбардировке и перестали обращать на нее внимание.

– Нет худа без добра, – заметил капитан. – Сейчас, судя по всему, все пираты собрались на судне. А поскольку отлив стоит на нижней отметке, наш ялик и припасы на нем показались из-под воды. Есть среди нас охотники, желающие отправиться за ветчиной-утопленницей?

Грэй и Хантер вызвались первыми. Вооружившись до зубов, они предприняли вылазку из блокгауза, но ветчина им не досталась. Пираты оказались сообразительнее, чем мы предполагали, или понадеялись на огневую поддержку Хендса. Четверо или пятеро бродили в воде, вылавливая наши припасы и перетаскивая их в стоявшую неподалеку шлюпку. Один из матросов сидел в ней, время от времени начиная работать веслами, чтобы течение не сносило посудину, а Джон Сильвер, стоя на корме, командовал. Все они до единого были вооружены мушкетами, которые извлекли, вероятно, из потайного склада на судне.

Капитан уселся на обрубок бревна и принялся заполнять судовой журнал. Вот что он писал: «Александр Смоллетт – капитан, Дэвид Ливси – доктор, Абрахам Грэй – судовой плотник, Джон Трелони – владелец шхуны, Джон Хантер и Ричард Джойс – слуги владельца шхуны, – вот и все честные люди из команды «Эспаньолы», которые высадились на берег, имея припасов на десять дней, и подняли британский флаг над блокгаузом на Острове Сокровищ. Том Редрут, слуга владельца шхуны и его земляк, убит бунтовщиками; Джим Хокинс – юнга…»

Тут я невольно задумался о судьбе бедняги Джима. Внезапно снаружи донесся чей-то крик.

– Кто-то зовет нас, – сообщил Хантер, стоявший на часах.

– Доктор! Сквайр! Капитан! Эй, Хантер, это вы? – продолжал звучать чей-то звонкий голос.

Я бросился к двери и с превеликой радостью увидел Джима Хокинса: целый и невредимый, он перебирался через частокол.

Глава 19

Рассказ Джима Хокинса. Гарнизон в блокгаузе

Как только Бен Ганн заметил над лесом британский флаг, он остановился, схватил меня за руку и присел.

– Там, наверно, твои друзья, – сказал он.

– Скорее всего, там бунтовщики, – ответил я.

– Быть этого не может! – вскричал он. – В глухом месте, где нет никого, кроме джентльменов удачи, Сильвер поднял бы черный пиратский флаг, можешь не сомневаться. Нет, там твои друзья. Вероятно, произошла стычка, они одолели противника, а теперь засели в блокгаузе, который когда-то выстроил Флинт. О, это был парень с головой! Только ром мог лишить его разума, и он никого не боялся, кроме, разве что, одноногого Сильвера.

– Ну что ж, раз за частоколом наши, надо идти туда!

– Ну уж нет, приятель, – возразил Бен, – погоди. Ты – славный парень, но еще совсем мальчишка. А Бен Ганн хитер. Даже ромом не заманить меня туда, куда ты собрался. Сначала я должен повидаться с главным из ваших джентльменов и заручиться его словом. Не забывай об этом. Главное – вот так и скажи ему – побольше доверия, и при этих словах ущипни его вот эдак.

И он в третий раз с многозначительным видом ущипнул меня за руку.

– Когда же Бен Ганн понадобится тебе, ты знаешь, где его найти, Джим. На том же месте, где мы встретились сегодня. Тот, кто придет за ним, должен быть один и держать в руке белый платок. Скажи им, что у Бена Ганна есть на то важные причины.

– Хорошо. Мне кажется, я вас понимаю. Вы хотите что-то предложить и желаете видеть сквайра Трелони или доктора Ливси. И с вами можно встретиться там, где я вас нашел, верно? Но в какое время?

– Допустим, между полуднем и шестью часами вечера, – сказал он.

– Отлично. Тогда я иду.

– А ты ничего не забудешь, Джим? – спросил он с тревогой. – Скажи им, что мы должны поговорить как мужчина с мужчиной. Доверие возникает только при личной встрече. А теперь ступай, Джим. Надеюсь, если ты столкнешься с Сильвером, то не выдашь ему Бена Ганна? А? Даже если он станет пытать тебя?

Его слова заглушил грохот пушечного выстрела. Шагах в ста от нас ядро рухнуло в чащу, ломая сучья. В тот же миг мы оба бросились бежать в разные стороны.

Обстрел продолжался целый час, и ядра то и дело шлепались в лесу. Я пробирался через заросли, прячась за стволами, и мне то и дело казалось, что следующее ядро летит прямо в меня. Потом я несколько попривык, но все равно еще не решался приблизиться к блокгаузу, вокруг которого ядра падали особенно часто. Сделав большой крюк, я оказался в рощице на берегу и залег там, решив понаблюдать за шхуной.

Солнце уже село, вечерний бриз ворошил листву деревьев и рябил свинцовую поверхность залива. Обнажившиеся во время отлива отмели тянулись далеко от линии прибоя. Воздух после дневного зноя быстро остывал; я начал зябнуть в своей куртке.

«Эспаньола» стояла на якоре на прежнем месте, над ней развевался черный пиратский флаг. Наконец на палубе шхуны в последний раз блеснул багровый огонек, и по острову эхом прокатился последний пушечный выстрел. Обстрел завершился.

Лежа в своем укрытии, я следил за пиратами. Несколько человек неподалеку от блокгауза зачем-то рубили топорами судовой ялик. Близ устья речушки горел большой костер, а между берегом и шхуной беспрерывно сновала шлюпка. Матросы, еще нынче утром выглядевшие угрюмыми и недовольными, теперь слаженно гребли и весело перекликались. По их голосам я догадался, что тут не обошлось без рома.

В конце концов я решился подобраться к блокгаузу. Я находился довольно далеко от него, у основания низкой песчаной косы, замыкавшей бухту с востока и почти достигавшей до Острова Скелета. Поднявшись на ноги, я увидел неподалеку приметную белую скалу, возвышавшуюся среди низкорослого кустарника. Я подумал, что это и есть та самая белая скала, о которой упоминал Бен Ганн, и что, если мне понадобится лодка, я буду знать, где ее отыскать.

Я продрался сквозь заросли, приблизился к частоколу с тыльной стороны и стал кричать. Нечего и говорить, что друзья встретили меня с непередаваемой радостью и воодушевлением.

Подробно поведав им о своих приключениях, я отправился осматривать блокгауз. Его стены, кровля и пол были сложены из неотесанных сосновых бревен. Настил пола в некоторых местах поднимался фута на полтора над землей. Рядом со входом бил небольшой родник. Струйка воды стекала в некое подобие бассейна, роль которого играл здоровенный чугунный котел с прохудившимся дном, врытый в песок «по самую ватерлинию», как выразился капитан.

Внутри блокгауз был почти пуст, и только в одном углу виднелся грубо сложенный из камней очаг с железной решеткой для углей. Все деревья со склона холма и внутри частокола были срублены и пошли на постройку. Судя по пням, раньше здесь шумела целая роща. Во многих местах, очевидно, из-за ливней, песчаный грунт был размыт, осыпался и осел. Только там, где из котла вытекал ручеек, росли зеленый мох, папоротник и низкорослый ползучий кустарник. С внешней стороны недалеко от частокола начинался старый сосновый лес, а ближе к берегу моря виднелись вечнозеленые дубы.

Резкий ночной ветер задувал во все щели блокгауза и засыпал пол мелким песком. Песок попадал в глаза, хрустел на зубах и плясал в котле с водой, словно крупа в супе. Отверстие в кровле заменяло дымоход, но дым его игнорировал и расползался по всему помещению, вынуждая нас кашлять и утирать слезы.

Наш новый сторонник Грэй, получивший от пиратов удар ножом в лицо, сидел у стены с перевязанной доктором щекой, а рядом неподвижно лежало все еще не погребенное тело бедняги Тома Редрута, прикрытое флагом.

Если бы мы сидели сложа руки, то, должно быть, быстро впали бы в уныние. Но капитан Смоллетт не терял времени даром. Созвав нас, он разделил весь маленький гарнизон блокгауза на два отряда: в один попали доктор, Грэй и я, в другой – сквайр, Хантер и Джойс. Несмотря на общую усталость, двоих отправили в лес по дрова, а еще двое начали копать могилу для Редрута. Доктор взял на себя обязанности повара, меня поставили караулить вход, а капитан расхаживал между нами, подбодряя нас и помогая, если в том возникала нужда. Время от времени доктор, надышавшись дыма, выскакивал из помещения с красными слезящимися глазами, чтобы глотнуть чистого воздуха. При этом мы с ним успевали перекинуться словечком.

– Каким же молодчиной оказался наш Смоллетт! – восклицал доктор. – Даже почище меня. А уж если я так говорю, то это что-нибудь да значит, Джим!

В другой раз он помолчал немного, потом, склонив голову набок, взглянул на меня и спросил:

– А надежный ли человек Бен Ганн, как по-твоему?

– Не знаю, сэр, – отвечал я, – мне кажется, что он немного не в своем уме.

– Вполне возможно, – согласился доктор. – Человек, который три года грыз ногти на необитаемом острове, не может быть в таком же порядке, как я или ты, Джим. Это противоречит законам природы. Ты говоришь, он истосковался по сыру?

– Да, сэр.

– Превосходно, Джим. Полезно быть лакомкой. Ты, наверно, не раз видел мою табакерку, но ни разу не видел, чтобы я нюхал из нее табак. И все потому, что в табакерке у меня лежит кусок пармезана – отменного итальянского сыру. Его-то мы и преподнесем Бену Ганну!..

Перед ужином мы похоронили старого Тома, после чего постояли несколько минут, обнажив головы, у его песчаной могилы. Посланные в лес доставили огромную вязанку хвороста, но капитан остался недоволен и сказал, чтобы завтра мы работали поживее. Затем каждый из нас проглотил свою порцию ветчины и запил ее стаканом горячего грога.

Сквайр, доктор и капитан долго совещались между собой, но, видимо, так ни к чему и не пришли. Провизии у нас было так мало, что мы рисковали умереть с голоду задолго до прибытия помощи. У нас оставалась единственная надежда – перебить как можно больше пиратов, заставить оставшихся спустить черный флаг и покинуть остров на «Эспаньоле». Из девятнадцати негодяев теперь осталось только пятнадцать, причем двое из них были ранены. Мы должны были беречь своих людей и истреблять пиратов при всяком удобном случае. У нас было только два надежных союзника: ром и губительный климат.

Ром уже взялся за дело: до поздней ночи с берега до нас доносились пьяные вопли и пение пиратов. Что касается климата, то доктор готов был прозакладывать свой парик, если через неделю половину пиратов не свалит с ног лихорадка, так как они разбили свой стан у болота и не имеют никаких лекарств.

– В общем, – говорил доктор, – если они не перебьют нас всех сразу, то им скоро придется вернуться на шхуну и заняться прежним ремеслом – пиратством.

– Это первое судно, которое мне довелось потерять, – недовольно проворчал капитан Смоллетт.

Я отчаянно устал, хотя еще долго ворочался, прежде чем уснуть. Но уж потом спал как убитый.

Все уже встали, успели позавтракать и натаскать немало хвороста для очага, когда меня вдруг внезапно разбудили шум и крики.

– Белый флаг, знак перемирия, – сказал кто-то прямо у меня над ухом, а затем послышался чей-то изумленный возглас:

– Да ведь это же сам Сильвер!

Я вскочил на ноги и, наспех протирая глаза, бросился к ближайшей бойнице.

Глава 20

Переговоры с Сильвером

В самом деле – к частоколу приближались двое пиратов. Один из них размахивал белой тряпкой, а другой – Долговязый Джон собственной персоной – вприпрыжку шествовал рядом.

Едва рассвело, и холод пронизывал до костей. Небо было ясным и безоблачным, вершины деревьев начинали розоветь. Сильвер и его спутник остановились в тени, стелившийся над болотом туман клубился у их ног.

– Все по местам! – скомандовал капитан. – Они затевают какую-то хитрость.

Затем он крикнул, обращаясь к пиратам:

– Стойте, где стоите, или мы откроем огонь!

– Да ведь мы же с белым флагом! – отозвался Сильвер.

Капитан стоял на крыльце блокгауза, готовый в любое мгновение нырнуть в укрытие, если пиратам вздумается предательски выстрелить.

Обернувшись, он приказал нам:

– Вахта доктора – к бойницам! Доктор, следите за северной стеной, Джим – за восточной, Грэй пусть возьмет под наблюдение западную сторону. Остальные будьте наготове. Действуйте быстро и будьте осмотрительны.

Затем он снова обратился к пиратам:

– Чего вы хотите и что означает эта ваша белая тряпка?

На этот раз ответил не Сильвер, а другой пират:

– Капитан Сильвер, сэр, приглашает вас прибыть на шхуну и заключить перемирие.

– Капитан Сильвер? Никогда не слыхал про такого. Где он? – язвительно осведомился Смоллетт и добавил как бы про себя: – Он уже капитан! Вот так повышение!

– Это я, сэр, – ответил Долговязый Джон. – Команда выбрала меня капитаном после вашего дезертирства, сэр. – Слово «дезертирство» Сильвер произнес с особым нажимом. – Но мы готовы снова служить под вашей командой, если договоримся об условиях перемирия. Дайте честное слово, капитан Смоллетт, что не откроете пальбу прежде, чем я отойду от частокола.

– У меня нет ни малейшего желания вступать с вами в какие-либо переговоры, – ответил Смоллетт. – Если уж вам так невтерпеж – ступайте сюда. Но если замышляете предательство – берегитесь!

– Довольно, капитан! – весело выкрикнул Долговязый Джон. – Одного вашего слова нам достаточно. Мы оба джентльмены и вполне можем доверять друг другу.

Мы заметили, что пират с белым флагом пытается удержать Сильвера. И он был прав, если учесть не слишком любезный тон капитана. Но Сильвер только расхохотался в ответ и хлопнул сообщника по плечу, будто сама мысль о какой-либо опасности представлялась ему нелепой. Он направился к частоколу, перебросил через него свой костыль, а затем с необычайной быстротой и ловкостью перебрался и сам.

Мне стало отчаянно любопытно, что же будет дальше, и в результате я забыл о своих обязанностях. Я даже оставил свою бойницу и встал позади капитана, который сидел на пороге, уперев локти в колени, и задумчиво созерцал воду в чугунном котле, машинально насвистывая какую-то песенку.

Сильвер все еще взбирался по крутому откосу. На сыпучем песке, вдобавок усеянном пнями, он со своим костылем выглядел столь же беспомощным, как линейный корабль на мели. Но он мужественно одолел все препятствия и приблизился к капитану, отдав ему честь. На Сильвере красовался его лучший наряд: длинный, до колен, синий кафтан со множеством медных пуговиц, а на голове – новехонькая треуголка.

– Вот и вы, приятель! – отвечал капитан, даже не взглянув на парламентера. – Садитесь.

– Не позволите ли войти, капитан? Утро слишком холодное, чтобы рассиживаться на сыром песке, – пожаловался Сильвер.

– Если бы вы остались честным человеком, то и сидели бы теперь в тепле на своем камбузе, – возразил капитан. – Так что пеняйте на себя. Когда вы служили коком, то с вами и обращались достойно, а теперь, Джон Сильвер, вы, сказать по чести, просто мятежник и пират, ничего не заслуживающий, кроме виселицы.

– Ну что ж! – неохотно согласился Сильвер, опускаясь на песок. – Подадите мне только потом руку, чтобы я смог подняться… А неплохое у вас тут местечко! И ты здесь, Джим? Доброе утро! Мое почтение и вам, доктор Ливси! Да вы, оказывается, все тут в сборе, как счастливое семейство, да будет мне позволено так выразиться!

– Ближе к делу, приятель, – перебил его капитан.

– Вы абсолютно правы, капитан Смоллетт, – ответил Сильвер. – Дело прежде всего, это несомненно. Итак, вынужден признать, что вы провернули ловкое дельце этой ночью. Оно оказалось полной неожиданностью не только для моих людей, но и для меня самого. Поэтому я и явился сюда. Но заметьте, капитан, во второй раз вам это не удастся, черт побери! Мы выставим часовых и уменьшим порции рома. Может, вы думаете, что мы все перепились? Но, уверяю вас, я-то был совершенно трезв, только устал, как пес. Если б я проснулся секундой раньше, мы бы схватили вас на месте. Ведь он еще дышал, когда я подошел к нему!

– Продолжайте, – хладнокровно проговорил капитан Смоллетт.

Слова Сильвера оставались для него полной загадкой, но капитан не подал виду. Что касается меня, то я кое о чем начинал догадываться. Мне вспомнились последние слова Бена Ганна, и я сообразил, что это он нанес ночью неожиданный визит в становище пиратов, когда они, мертвецки пьяные, храпели вповалку вокруг костра. Итак, вместо пятнадцати врагов теперь оставалось только четырнадцать.

– Дело, собственно, вот в чем, – продолжал Сильвер. – Мы хотим заполучить клад. И только. А вы, разумеется, хотите спасти свою жизнь. Но ведь карта у вас, верно?

– Вполне возможно, – ответил капитан.

– Не отрицайте, я знаю: она у вас. Нет смысла запираться, это не принесет вам никакой пользы, будьте уверены. Итак, нам нужна карта. Я хочу получить ее, и тогда мы не сделаем вам ничего худого. Иначе говоря, оставим в покое.

– Вам не провести меня, приятель, – перебил капитан. – Мы прекрасно знаем, как вы собирались поступить с нами. Но теперь вы убедились, что это не так-то просто.

С усмешкой взглянув на Сильвера, капитан начал неторопливо набивать трубку.

– Если Эйб Грэй… – начал было Сильвер.

– Чепуха, – перебил капитан Смоллетт. – Грэй ничего мне не говорил, а я у него ничего не спрашивал. Скажу больше – я с удовольствием бы взорвал к дьяволу и вас, и всю вашу шайку, и весь этот проклятый остров! Вот что я думаю об этом, приятель!

Эта гневная вспышка заставила Сильвера, который уже начал было сердиться, взять себя в руки.

– Каждый волен думать и делать то, что ему хочется, – пожал плечами он. – Я вижу, вы собираетесь закурить, капитан, и, с вашего позволения, я сделаю то же.

Он набил трубку и раскурил ее. Оба довольно долго сидели молча, пуская облачка табачного дыма и время от времени поглядывая друг на друга. Забавно было наблюдать за ними – оба будто разыгрывали какую-то пантомиму.

– Вот наши условия, – наконец нарушил молчание Сильвер. – Вы отдадите нам карту, чтобы мы могли заняться поисками клада, и прекратите расстреливать ничем не провинившихся матросов и уж тем более проламывать им головы во сне. Если вы на это согласны, то мы предлагаем вам на выбор два пути. Первый: как только мы найдем клад и погрузим его в трюм, вы сможете вернуться на шхуну. Даю слово моряка, что высажу вас целыми и невредимыми на каком-нибудь обитаемом побережье. Второй: вы остаетесь на острове. Мы разделим поровну все припасы, и я сообщу капитану первого же встреченного мною корабля о том, что вы потерпели кораблекрушение у этих берегов и нуждаетесь в помощи. Думаю, надеяться на лучшие условия вам не приходится. И надеюсь, – тут Сильвер повысил голос, – что все, кто находятся в блокгаузе, слышат мои слова.

Капитан Смоллетт поднялся и выбил пепел из трубки.

– И это все? – осведомился он.

– Это мое последнее слово, будь я проклят! – ответил Джон. – Если вы откажетесь, то с вами будут говорить наши мушкеты.

– Превосходно, – сказал капитан. – А теперь выслушайте меня. Если вы явитесь сюда поодиночке и без оружия, то я всего лишь закую всех вас в кандалы и доставлю в Англию, где вас будут судить по закону. В противном случае вас ждет гораздо худшая участь – это так же верно, как то, что меня зовут капитан Смоллетт и что я представляю на острове власть короля. Клад вам не найти. Вести судно вы не умеете – ни один из вас понятия не имеет о навигации. Сражаться вы тоже не мастера: один Эйб Грэй справился с пятерыми вашими пиратами и ушел почти невредимым. Вы крепко сели на мель, Сильвер, и не скоро сниметесь с нее. Вот вам мое последнее слово. Клянусь, что при следующей нашей встрече я всажу вам пулю в лоб. А теперь убирайтесь отсюда, и поживее!

Глаза Сильвера вспыхнули бешенством. Он сунул в карман еще дымящуюся трубку и крикнул:

– Дайте руку, чтобы я мог встать!

– Не дам! – отказался капитан.

– Кто поможет мне встать?! – взревел Сильвер.

Никто не тронулся с места.

Сильвер, изрыгая грязные ругательства, подполз к крыльцу и поднялся на ноги, цепляясь за перила. После чего с бешеной злобой плюнул в наш родник.

– Вот что я думаю о вас, – сипло выкрикнул он. – Не пройдет и часа, как я поджарю вас в этом блокгаузе, а сам буду смеяться, глядя на это, и попивать ром. Смейтесь, смейтесь! Через час вы будете смеяться по-иному, и те из вас, кто останется в живых, позавидуют мертвым!

Продолжая осыпать нас бранью, Сильвер заковылял по песку, попытался перелезть через частокол, неуклюже упал, поднялся, рыча от ярости, и лишь с помощью своего спутника с белым флагом перебрался на другую сторону и скрылся среди деревьев.

Глава 21

Атака

Как только Сильвер скрылся, капитан, проводив его взглядом, вернулся в блокгауз и, заметив, что на посту стоит один Грэй, рассвирепел.

– По местам! – взревел он, и мы опрометью кинулись каждый к своей бойнице.

– Грэй, – добавил он – я занесу ваше имя в вахтенный журнал. Вы исполнили свой долг, как истинный моряк. А вашим поведением, мистер Трелони, я очень удивлен! Доктор Ливси, ведь вы носили военный мундир! Если вы так же действовали в битве при Фонтенуа, то лучше бы вам оставаться дома!

Отряд доктора замер у бойниц, а остальные взялись заряжать мушкеты. Все чувствовали себя несколько смущенными.

Капитан еще раз обвел нас взглядом, а потом снова заговорил:

– Друзья! Я дал, как говорится, залп из всех орудий по Джону Сильверу и преднамеренно привел его в бешенство. Не пройдет и часа, сказал он, как нас атакуют. Нас немного, но сражаться мы будем под прикрытием. Я не сомневаюсь, что мы отбросим их, если будем держаться стойко и не совершать необдуманных шагов.

В двух коротких стенах блокгауза – восточной и западной – находилось только по две бойницы; в южной, где находился вход, – тоже две, зато в северной – целых пять. На семерых стрелков у нас было двадцать мушкетов. Предусмотрительно запасенный хворост мы сложили в четыре штабеля – каждый у своей стены, на них лежали по четыре заряженных мушкета, боеприпасы и кортики.

– Погасите огонь в очаге, – приказал капитан, – чтобы дым не ел глаза и не мешал целиться.

Сквайр Трелони вытащил наружу железную решетку и разбросал по песку дымящиеся угли.

– Хокинс еще не завтракал, – заметил капитан. – Джим, бери свою порцию и съешь ее на посту. И не растягивай удовольствие – времени у нас совсем мало. Хантер, выдайте всем по порции грога!

Пока мы занимались этим, в голове капитана уже созрел план обороны.

– Доктор, я поручаю вам дверь. Наблюдайте за частоколом, но ни в коем случае не высовывайтесь. Прячьтесь за дверным косяком и стреляйте из двери. Хантер, станьте на восточной стороне, а вы, Джойс, возьмите на себя западную… Мистер Трелони, вы лучший стрелок – вам поручается северная сторона, где пять бойниц. Отсюда нам грозит самая серьезная опасность. Если они подберутся к блокгаузу и начнут стрелять внутрь через бойницы, нам придется туго… Хокинс, мы с тобой неважные стрелки, поэтому будем заряжать мушкеты и помогать всем, кому понадобится помощь.

Как только солнце поднялось над вершинами деревьев, стало жарко, и туман рассеялся. Песок раскалился, на бревнах блокгауза выступила растаявшая смола. Мы сбросили куртки, расстегнули вороты рубах и засучили рукава до самых плеч. Все стояли на своих местах, изнывая от жары и тревоги. Так прошел целый час.

– Черт побери! – наконец воскликнул капитан. – Становится скучновато. Грэй, насвисти нам хотя бы какую-нибудь песенку!

Тут-то и обнаружились первые признаки того, что пираты не отказались от попытки взять блокгауз штурмом.

– Прошу прощения, сэр, – вдруг спросил Джойс, – должен ли я стрелять, если увижу кого-нибудь?

– Разумеется! – откликнулся капитан.

– Благодарю вас, сэр, – невозмутимо проговорил Джойс.

Еще ничего не происходило, но вопрос Джойса заставил нас насторожиться. Стрелки держали мушкеты наизготовку, а капитан стоял в центре сруба, крепко сжав губы и нахмурившись. Так прошло несколько секунд. Неожиданно Джойс поднял мушкет и выстрелил. В ответ на его выстрел со всех сторон затрещали ружья и пистолеты.

Несколько пуль угодили в бревна блокгауза, но ни одна не попала внутрь. Когда пороховой дым рассеялся, вокруг частокола и в лесу по-прежнему было тихо и пустынно. Ничто не говорило о присутствии врага – не было ни бликов на стволах ружей, ни звука шагов, ни хруста валежника в чаще.

– Попали в кого-нибудь? – спросил капитан.

– Нет, сэр, – ответил Джойс. – Думаю, что нет.

– Заряди его ружье, Хокинс, – проворчал капитан Смоллетт. – Сколько выстрелов вы насчитали со своей стороны, доктор?

– Три. Это совершенно точно, – ответил доктор Ливси. – Я видел три вспышки – две почти рядом и еще одну немного западнее.

– Три! – повторил капитан. – А с вашей, мистер Трелони?

Сквайр насчитал семь выстрелов, а Грэй восемь или даже девять. С западной и восточной стороны было сделано всего по одному выстрелу. Очевидно, атаки следовало ожидать с севера, а обстрел с других сторон должен был только отвлечь наше внимание и распылить силы. Однако капитан Смоллетт не стал менять расстановку стрелков. «Если пиратам удастся перебраться через частокол, – сказал он, – то они могут ринуться к свободным бойницам и перестрелять нас всех, как крыс».

Впрочем, времени на размышление нам дали совсем немного. Минутой позже из зарослей с северной стороны с воплями выскочило несколько пиратов и устремились к частоколу. Из чащи тоже загремели выстрелы. Одна пуля, влетев в дверной проем, разбила в щепки приклад мушкета доктора.

Атакующие проворно, как обезьяны, начали перебираться через частокол. Сквайр и Грэй выстрелили дважды. Трое пиратов свалились: один внутрь, двое наружу. Впрочем, один из них упал не от раны, а с перепугу, потому что тут же вскочил и со всех ног бросился в лес.

Двое остались лежать, один убежал, но четверо негодяев все же преодолели частокол. Еще семь или восемь пиратов, засевших в чаще, непрерывно обстреливали блокгауз, впрочем, не причиняя нам особого вреда.

Эти четверо, подбадриваемые криками сообщников из лесу, с ревом бросились к блокгаузу. Наши стрелки заторопились, поэтому ни один их выстрел не достиг цели. А в следующее мгновение пираты оказались у стен строения. В средней бойнице возникла физиономия боцмана Джона Эндерсона.

– Бей их, парни! Бей их! – ревел он громовым голосом.

В ту же минуту другой пират, просунув руку в бойницу, выхватил мушкет у Хантера и так ударил его прикладом, что бедняга рухнул на пол без сознания. Третий пират, обежав вокруг блокгауза, вынырнул у двери и бросился на доктора с кортиком.

Наше положение резко изменилось к худшему. До сих пор мы стреляли из укрытия, а теперь должны были схватиться с пиратами врукопашную.

Блокгауз наполнился пороховым дымом, в ушах у меня стоял гул от неистовых криков и пистолетных выстрелов.

– На вылазку, друзья, вперед! Кортики! – кричал капитан.

Я выхватил из кучи оружия кортик. Кто-то из наших, тоже хватая кортик, чиркнул меня клинком по руке, но я даже не почувствовал боли. Я выскочил из блокгауза, кто-то бежал позади, но оглядываться я не мог. Доктор отразил атаку пирата и, заставив его отступить, выбил у него из рук оружие, а потом ударом клинка опрокинул навзничь.

– Держитесь у стен, огибайте здание! – командовал капитан. Несмотря на суматоху, я заметил некую перемену в его голосе.

Я машинально повиновался и с поднятым кортиком обогнул восточный угол блокгауза, где неожиданно нос к носу столкнулся с Эндерсоном. Боцман дико взревел и замахнулся на меня, его клинок сверкнул на солнце. Я не успел даже испугаться, но, уклоняясь от удара, оступился на песке и покатился вниз по откосу.

Еще выскакивая из блокгауза, я видел, как остальные пираты лезут через частокол, чтобы покончить с нами. Один из них, в красном ночном колпаке, держа кортик в зубах, уже перекинул ногу на нашу сторону, готовясь спрыгнуть. Все остальное произошло так быстро, что когда я вскочил на ноги, пират в красном колпаке все еще оставался в той же позе, а голова следующего только-только показалась из-за частокола.

Схватка продолжалась еще несколько минут, и победа осталась за нами.

Грэй, выскочивший из блокгауза вслед за мной, уложил на месте боцмана Эндерсона, прежде чем тот успел снова занести кортик над моей головой. Еще один пират был застрелен у бойницы в тот момент, когда целился из пистолета внутрь блокгауза. Сейчас он лежал на песке в предсмертной агонии, а его пистолет еще дымился. Третьего, как я уже говорил, с большой ловкостью заколол доктор. Из тех четверых, перебравшихся через частокол, в живых остался только один. Бросив оружие, он пытался спастись бегством, прыгая перед частоколом и пытаясь зацепиться за его верх.

– Стреляйте, стреляйте же в него! – закричал доктор. – И скорей назад, в укрытие!

Но ни единого выстрела не последовало. Уцелевший пират благополучно перелез через ограду и скрылся в лесу. Через несколько минут никого из атакующих не осталось на виду, кроме тех, кто неподвижно лежал на песке внутри ограды, и одного по другую ее сторону…

Доктор, я и Эйб Грэй поспешно вернулись в блокгауз. Скрывшиеся в лесу пираты в любую минуту могли снова открыть огонь из мушкетов.

Пороховой дым окончательно рассеялся, и только тогда мы увидели, какой ценой досталась нам победа. Хантер лежал без чувств у своей бойницы. Джойс, чья голова была прострелена навылет, не шевелился и не дышал. Сквайр поддерживал капитана, лица у обоих были бледны как мел.

– Капитан ранен, – сообщил Трелони.

– Пираты отступили? – спросил капитан.

– Разумеется, но только те, которые могли передвигаться, – отвечал доктор. – Пятеро остались на месте.

– Пятеро! – вскричал капитан. – Совсем не плохо. У них выбыло пять человек, у нас трое, – значит, нас теперь четверо против девяти. Это куда лучше, чем вначале, когда нас было семеро против девятнадцати.

На самом деле, пиратов оставалось всего восьмеро – матрос, которого сквайр Трелони подстрелил с ялика, умер от ранения в тот же день. Но узнали мы об этом гораздо позже.

Часть пятая

Мои приключения на море

Глава 22

Как я удрал из блокгауза

Стрельба из леса совершенно прекратилась, да и сами пираты больше не показывались. На сегодня они получили свое, как выразился капитан, и оставили нас в покое. Мы могли спокойно перевязать раненых и приготовить еду. Сквайр и я занялись стряпней, для чего развели костер перед блокгаузом. Но и там до нас доносились болезненные стоны наших раненых.

Из восьми человек, получивших раны в бою, в живых остались всего трое: пират, подстреленный у бойницы, Хантер и капитан Смоллетт. Пират скончался во время операции, которую проводил доктор Ливси, а Хантер так и не пришел в сознание, несмотря на отчаянные усилия доктора. Он лежал неподвижно, тяжело и хрипло дыша. У него было сломано множество ребер, а при падении он повредил череп. В ту же ночь, так и не приходя в сознание, бедняга Хантер скончался.

Что касается капитана, то его раны, хоть и были весьма серьезными, не угрожали жизни. Пуля боцмана Джона Эндерсона пробила ему лопатку, слегка задела верхушку легкого, но на этом и остановилась. Вторая пуля угодила ему в икру и порвала сухожилие. Доктор клялся, что капитан обязательно поправится – при условии, что в течение нескольких недель он не будет ходить, двигать рукой и разговаривать.

На этом фоне мой порез выглядел сущим пустяком. Доктор Ливси залепил его пластырем и дружески потрепал меня за ухо.

После обеда сквайр и доктор уселись по обе стороны постели капитана и стали держать совет. Когда они закончили – было уже за полдень, – доктор нахлобучил шляпу, прихватил пистолеты, засунул за пояс кортик, положил в карман карту и, перебравшись через частокол с северной стороны, скрылся в лесу.

Мы с Грэем сидели далеко и не могли слышать, о чем они толковали. Грэй был так ошеломлен странными действиями доктора, что даже выронил трубку.

– Черт побери! Уж не спятил ли наш доктор? – воскликнул он.

– Вряд ли, – отвечал я. – Обычно с головой у него все в порядке.

– Ну а коли так, приятель, – возразил Грэй, – значит, спятил я сам. Одно из двух.

– Видно, у доктора появился какой-то план, – пояснил я. – По-моему, он отправился на свидание с Беном Ганном.

Как позже выяснилось, я попал в самую точку.

Между тем, жара в срубе блокгауза становилась невыносимой. Полуденное солнце раскалило песок во дворе, и в голове у меня шевельнулась странная мысль. Я позавидовал доктору, который шел сейчас в лесной прохладе, слушая пение птиц и вдыхая смолистый запах сосен, тогда как я был вынужден торчать в этом проклятом пекле, где одежда липла к расплавленной смоле, где все вокруг было измазано кровью, а вокруг валялись мертвецы.

Отвращение, которое внушала мне наша крепость, было почти столь же велико, как и мой собственный страх. Я вымыл пол и посуду, но это не помогло – с каждой минутой я все сильнее завидовал доктору. Наконец под ноги мне попался мешок с сухарями. Пока никто меня не видел, я набил ими оба кармана своего камзола.

Можете считать меня глупцом. Я, ничего не обдумав, шел на отчаянный риск, однако принял единственные меры, какие были мне доступны. Эти сухари не дадут мне умереть от голода по меньшей мере два дня.

Затем я прихватил два пистолета. Пули и порох у меня были, и я чувствовал себя вооруженным до зубов. Что касается моего плана, то он сам по себе был не так уж плох. Я хотел пробраться на песчаную косу, отделяющую на востоке нашу бухту от открытого моря, отыскать белую скалу, которую я заметил вчера вечером, и убедиться, действительно ли Бен Ганн прячет там свою лодку. Знать это было бы совсем не плохо для нас, но я знал наверняка, что меня ни за что не отпустят, и решил удрать тайком. Разумеется, даже самые добрые намерения меня не оправдывали, но не забывайте, что я был подростком и уже принял решение.

Скоро подвернулся и случай для бегства. Сквайр и Грэй были заняты, меняя перевязку капитану. Путь был свободен, и удержать меня оказалось некому. Я перемахнул через частокол и юркнул в чащу. Прежде чем мое отсутствие обнаружили, я был уже так далеко, что не слышал никаких призывов вернуться.

Эта моя вторая безумная выходка могла бы показаться губительной – ведь в блокгаузе оставалось всего двое здоровых и способных обороняться людей. Однако, как и плавание на шлюпке с пиратами, она помогла нам спастись.

Я направился к восточному берегу острова напрямик, так как не хотел идти по обращенной к морю стороне косы, чтобы меня не заметили с «Эспаньолы». День клонился к вечеру, хотя солнце стояло еще довольно высоко. Проходя через лес, я слышал не только отдаленный шум прибоя, но и беспрерывный шелест ветвей и листьев. Это сказало мне, что сегодня бриз дует гораздо сильнее, чем обычно. Скоро стало прохладнее. Еще несколько шагов – и я оказался на опушке. Передо мной до самого горизонта простиралось озаренное солнцем море, а у берега грохотал и пенился прибой.

Мне ни разу не приходилось видеть, чтобы море у Острова Сокровищ оставалось спокойным. Даже в ясные безветренные дни, когда солнце ослепительно сияло, а воздух был совершенно неподвижен, огромные прибойные валы обрушивались на прибрежные скалы. Пожалуй, на всем острове нельзя было найти места, где не был бы слышен шум прибоя.

Я шел по берегу, наслаждаясь свободой. Наконец, решив, что достаточно удалился на юг, я свернул и чуть ли не ползком стал пробираться под прикрытием густого кустарника к песчаной косе. Теперь позади меня находилось открытое море, впереди лежала бухта. Сильный ветер с моря начал понемногу утихать, с юга и юго-востока внезапно поползли густые клубы тумана. Вода в бухте, закрытой от ветра Островом Скелета, казалась такой же неподвижной и свинцовой, как и в тот день, когда мы сюда прибыли впервые. «Эспаньола», стоявшая на якоре, целиком отражалась в ней, словно в зеркале, черный пиратский флаг на ее мачте бессильно обвис и болтался, словно грязная тряпка.

Около шхуны я заметил одну из шлюпок. На корме шлюпки сидел Сильвер – я узнал его сразу, – о чем-то переговариваясь с двумя пиратами, свесившимися с борта «Эспаньолы». У одного из них, должно быть, того самого, который недавно пытался перелезть через частокол, на макушке по-прежнему красовался красный колпак. Они говорили громко, время от времени смеялись, но я находился на расстоянии почти в милю и, конечно же, слов разобрать не мог. Неожиданно до меня донесся пронзительный скрипучий крик. Я вздрогнул, но тут же узнал голос попугая по имени Капитан Флинт. Мне даже показалось, что я вижу его сидящим на плече хозяина. Наконец шлюпка отчалила от шхуны и направилась к берегу. Пират в красном колпаке и его товарищ вразвалку побрели по палубе и скрылись в каюте.

Солнце село за Подзорной Трубой, туман сгустился, начало быстро темнеть. Я понял, что нельзя терять ни минуты, если я хочу найти лодку еще сегодня.

Белая скала отчетливо виднелась сквозь заросли, но до нее было довольно далеко, и я потратил уйму времени, чтобы до нее добраться. Была уже почти ночь, когда я нащупал рукой ее шероховатые уступы. У подножья скалы находилась небольшая пещера, поросшая зеленым мхом и скрытая от посторонних глаз низкорослым кустарником и песчаными дюнами. В глубине виднелось что-то вроде полога из козьих шкур, вроде тех, какими пользуются цыгане. Я забрался в пещеру, приподнял край полога и обнаружил лодку Бена Ганна. Она была сплетена из ивовых прутьев и обтянута козьими шкурами мехом внутрь. Не знаю, могла ли она выдержать взрослого мужчину – в ней с трудом помещался даже я. В лодке была скамейка для гребца и упор для ног. Там же лежало небольшое двухлопастное весло.

Я никогда прежде не видел тех плетеных челноков, на которых рыбачили древние британцы. Но впоследствии мне довелось полюбоваться на одно из таких суденышек, и я вам уверенно говорю: лодка Бена Ганна выглядела даже хуже, чем эти первобытные челноки. Впрочем, главным достоинством она все же обладала – была очень легка и неприметна.

Теперь, после того как я отыскал лодку, следовало бы вернуться в блокгауз. Но мне пришла в голову другая идея, которую я решил осуществить во что бы то ни стало, даже не советуясь с капитаном Смоллеттом. Я задумал подплыть ночью к «Эспаньоле» и перерезать якорный канат, предоставив судно воле течений. Я почему-то убедил себя, что пираты после неудачного утреннего штурма решат сняться с якоря и выйти в море. Этому следовало помешать, пока не поздно. На шхуне сейчас нет ни одной шлюпки, поэтому моя затея вполне могла увенчаться успехом.

Я грыз сухари, ожидая, когда окончательно стемнеет. Ночь выдалась самая подходящая. Все небо заволокло тучами, и вскоре после захода солнца на острове наступила непроглядная тьма. Взвалив на плечи челнок, я выбрался из пещеры и, спотыкаясь, побрел к воде. В глухом мраке виднелись только две светящиеся точки: большой костер у болота, где по обыкновению пьянствовали пираты, и огонек кормового иллюминатора шхуны, стоявшей на якоре. Отлив развернул судно носовой частью ко мне, и я видел не сам иллюминатор, а лишь его зыбкое отражение на воде.

Отлив уже начался, и мне пришлось довольно долго брести по щиколотку в жидкой грязи, прежде чем я догнал отступающее море. Пройдя еще несколько ярдов вброд, я осторожно спустил свой челнок на воду.

Глава 23

Во власти отлива

Челнок, как я и предполагал, оказался вполне подходящим для человека моего роста и веса – легкий и подвижный, но до того верткий, что управлять им было невероятно трудно. Он все время рыскал, несмотря на все мои усилия. Сам Бен Ганн не раз потом говаривал: «Надобно привыкнуть к нраву челнока, чтобы толково управлять им».

Разумеется, я ничего этого не знал, и моя плетенка вертелась куда угодно, только не туда, куда я пытался заставить ее плыть. Не будь сейчас отлива, я ни за что не добрался бы до шхуны. К счастью, течение несло меня прямо на «Эспаньолу». Сначала из темноты показался ее черный силуэт, потом появились очертания корпуса и мачт, а затем отлив доставил меня прямиком к якорному канату, в который я тотчас вцепился обеими руками.

Канат был натянут, как струна. В темноте бурлило и клокотало, как горная река, течение, огибавшее корпус шхуны. Мне казалось, что достаточно одного удара ножом, и «Эспаньола», увлекаемая отливом, помчится в открытое море.

К счастью, я вовремя сообразил, что туго натянутый огромной массой судна канат, если его перерезать, ударит меня почище, чем конское копыто, при этом челнок мой перевернется и пойдет ко дну.

Поэтому я набрался терпения и снова стал выжидать. Если бы не случайная удача, мне наверняка пришлось бы отказаться от своего намерения. Но ветер вдруг переменился и подул уже не с юго-востока, а с юго-запада. Внезапно налетевший на «Эспаньолу» шквал понес шхуну против течения, якорный канат ослабел и погрузился в воду. Я возликовал, вытащил свой матросский складной нож, открыл его зубами и перепилил канат почти до половины. А затем стал дожидаться следующего порыва ветра.

Из каюты на корме уже давно доносились чьи-то хмельные голоса, но я был так занят, что не обращал на них ни малейшего внимания. Но когда наступила пауза, волей-неволей стал прислушиваться. Я узнал один голос – он принадлежал боцману Израэлю Хендсу, служившему канониром у Флинта. Другой собеседник был, скорее всего, тот самый пират в красном ночном колпаке. Оба были вдребезги пьяны и продолжали пить, так как один из них распахнул иллюминатор пошире и с проклятием швырнул в море опустевшую бутылку. Однако эти двое не только пили вместе, но и ссорились между собой. Ругательства сыпались градом, и порой мне казалось, что вот-вот вспыхнет драка. Однако всякий раз пираты успокаивались, а их голоса начинали звучать тоном ниже.

На берегу за деревьями виднелось пламя огромного костра. Там кто-то распевал старинную матросскую песню, выводя после каждого куплета такие тягучие рулады, что можно было только подивиться терпению слушателей. Я не раз слышал эту песню во время нашего плаванья, и мне вспомнились ее слова:

Все семьдесят пять не вернулись домой –

Они потонули в пучине морской.

Я подумал, что песенка-то вполне соответствует настроению пиратов, которые сегодня понесли немалые потери. Впрочем, я уже имел возможность убедиться, что эти люди так же жестоки и бесчувственны, как и море, по которому они плавают в поисках добычи.

Наконец налетел еще один шквал, и шхуна снова сдвинулась против течения. Канат опять ослабел, я приналег и вскоре перерезал последние волокна манильской пеньки. Меня тотчас понесло к носовой части «Эспаньолы», которая, медленно разворачиваясь, уже плыла, увлекаемая отливом.

Я сопротивлялся и греб изо всех сил, рискуя опрокинуть свое утлое суденышко. Однако, убедившись, что все усилия бесполезны, начал отталкиваться веслом от борта, так как оставаться рядом с ним было еще опаснее. В это мгновение меня хлестнул по лицу мокрый конец каната, свисавшего с кормы, и я тотчас схватился за него. Зачем я это сделал – не знаю, скорее всего, это был бессознательный жест. Но как только канат оказался у меня в руках, и я убедился, что он хорошо закреплен на палубе, мною овладело жгучее любопытство, и я решил заглянуть в кормовой иллюминатор.

Продолжая держаться за канат, я приподнялся в челноке. А тем временем шхуна и ее спутник – мой челнок, продолжая нестись по течению, поравнялись с костром на берегу. Судно уже «заговорило», как выражаются моряки, то есть начало с шумом рассекать волны, и я не мог понять, почему пираты не поднимают тревогу, пока не заглянул в иллюминатор. Одного взгляда мне хватило: Израэль Хендс и его товарищ, сцепившись, катались по полу каюты.

Я мигом опустился на дно челнока – еще секунда, и он бы опрокинулся. В глазах у меня все еще стояли свирепые, налитые кровью лица пиратов, озаренные тусклым светом лампы. Я даже на миг прикрыл глаза, чтобы отогнать от себя это навязчивое видение.

Заунывные рулады на берегу наконец умолкли, и пираты хором загорланили свою любимую песню:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Пей, и дьявол тебя доведет до конца.

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Я невольно подумал, что ром и в самом деле стал главной причиной схватки в каюте «Эспаньолы». Но тут мой челнок внезапно вздрогнул, накренился и изменил курс. Скорость течения увеличилась. Я открыл глаза и увидел, что вокруг пляшут мелкие пенистые волны с фосфоресцирующими гребешками. «Эспаньола» теперь плыла в нескольких ярдах впереди меня, но и она тоже, кажется, изменила курс. Вглядевшись в сумрак, я убедился, что теперь нас несет на юг.

Я взглянул на берег, и сердце у меня тревожно забилось. Прямо позади все еще виднелось пламя костра. Течение резко повернуло вправо, увлекая за собой и тяжелую шхуну, и мой невесомый челнок. Волны, становясь все выше, стремительно несли нас через узкий пролив в открытое море. Внезапно шхуна повернула еще на тридцать градусов, на борту послышались крики. Под тяжелыми башмаками загремели ступени трапа, ведущего в кают-компанию, и я решил, что пираты спохватились, поняв, в какой опасности оказались.

Положившись на Господа, я прилег на дно челнока и отдался воле волн и течения. На выходе из пролива я неминуемо должен был попасть в полосу могучих прибойных волн, они-то раз и навсегда избавят меня от всех мук. Я ждал гибели, но все же не решался броситься ей навстречу.

Так я пролежал в течение нескольких часов, ежеминутно ожидая смерти. Волны укачивали меня и обдавали солеными брызгами. Мало-помалу мной овладело странное оцепенение, и я, несмотря на весь ужас своего положения, уснул, и во сне мне привиделась наша старая таверна «Адмирал Бенбоу».

Глава 24

В челноке

Проснулся я при свете дня. Подняв голову, я увидел, что меня несет вдоль юго-западного берега Острова Сокровищ. Солнце уже взошло, но его скрывала от меня громада Подзорной Трубы, спускавшаяся к морю отвесными утесами. Невдалеке виднелись Грот-Мачта и Бизань-Мачта с их голыми вершинами, увенчанными утесами в сорок-пятьдесят футов высотой и окаймленные каменистыми осыпями и распадками.

Я находился всего в четверти мили от острова, и первой моей мыслью было схватиться за весло и грести к берегу. Однако кое-что вынудило меня отказаться от этого. У подножия скал бушевал и пенился прибой; огромные валы поминутно взмывали ввысь и с пушечным грохотом обрушивались на каменные громады. Приблизиться к берегу в таком месте – обречь себя на неминуемую гибель. Утонуть или быть расплющенным о скалы – другого выбора не было. Мало того: на скалах я заметил каких-то неуклюжих чудовищ, похожих на слизняков-переростков. Их там было десятка три, и они так ревели, что заглушали даже грохот прибоя. Позже я узнал, что это были морские львы, более-менее безвредные животные. Тем не менее всякая охота приставать к берегу у меня пропала – уж лучше погибнуть в открытом море.

К счастью, к северу от Грот-Мачты показалась обнажившаяся во время отлива длинная полоса песка. Вдали, еще севернее, виднелся Лесистый Мыс – так он назывался на карте, – сплошь поросший высокими соснами.

Я вспомнил слова Джона Сильвера о течении, проходящем вдоль западного берега Острова Сокровищ. Вероятно, я попал в него. Поразмыслив, я решил миновать Грот-Мачту и попытаться пристать к более гостеприимно выглядевшему Лесистому Мысу.

Мой челнок покачивала мелкая зыбь. Дул южный ветер, подгоняя его, и утлое суденышко плыло легко и свободно. Лежа на дне, я не раз видел приближающиеся гребни волн, которые, казалось, готовы поглотить мой челнок, но он, подпрыгнув, как на пружине, легко взлетал на верхушку волны и плавно опускался вниз.

Я настолько осмелел, что даже начал грести. Но малейшее нарушение равновесия тотчас сказывалось на ходе челнока. Едва я зашевелился, как он, вместо того, чтобы плавно спуститься с гребня, полетел вниз так стремительно и круто, что зарылся носом и зачерпнул воды. У меня даже закружилась голова. Перепуганный, промокший до нитки, я опять занял прежнее положение, и челнок, выровнявшись, опять плавно заскользил вперед. Мне стало ясно, что движением челнока невозможно управлять, но как в таком случае я достигну берега?

Несмотря на страх, голову я все же не потерял и начал осторожно вычерпывать своей матросской шапкой скопившуюся на дне воду. Затем, проследив за ходом челнока, я попытался понять, почему он так легко скользит по волнам, и вскоре убедился в том, что предоставленная самой себе моя скорлупка, лавируя, выбирает, так сказать, самый гладкий путь, избегая крутых скатов и высоких гребней волн.

Прекрасно, решил я. Значит, нужно спокойно лежать и не пытаться нарушить равновесие. А улучив подходящий момент, можно изредка делать пару взмахов веслом, направляя челнок к берегу.

Так я и поступил. Лежа на локтях в самом невероятном положении, я пытался править, и это, хоть и с огромным трудом, мне удавалось. Проплывая мимо Лесистого Мыса, я заметил, что еще не смогу к нему пристать, но зато нахожусь на пару сотен ярдов ближе к берегу. Я увидел зеленые вершины сосен, слегка покачивающиеся под дуновениями утреннего бриза, и проникся уверенностью, что непременно сумею высадиться на сушу на одном из следующих выступов берега.

Между тем, меня мучила жгучая жажда. Солнце палило, море ослепительно сверкало. Брызги покрывали мои губы коркой соли. Горло у меня пересохло, а голова пылала. Деревья на берегу манили прохладной тенью, но течение пронесло меня мимо мыса. Передо мной опять открылась широкая полоса моря, и то, что я увидел, мгновенно изменило все мои планы.

Менее чем в полумиле впереди меня шла под парусами «Эспаньола». Несомненно, меня заметят и подберут. Жажда так мучила меня, что я даже не знал, радоваться этому или огорчаться. Однако мне не пришлось долго размышлять над этим вопросом, ибо то, что я увидел, повергло меня в крайнее изумление.

«Эспаньола» шла под гротом[29] и двумя кливерами[30], и ее паруса серебрились на солнце, как снег в горах. Сначала она держала курс на северо-запад, очевидно, возвращаясь к месту прежней стоянки. Потом шхуна свернула на запад, и я подумал, что там заметили меня и решили-таки подобрать. Но внезапно «Эспаньола» круто повернула к ветру, паруса ее обвисли, и она беспомощно остановилась.

– Болваны, – пробормотал я, – они, верно, оба до сих пор пьяны в стельку!

Представляю, что бы сделал с такими матросами капитан Смоллетт!

Между тем шхуна повернула и легла на другой галс[31], потом ее паруса потеряли ветер, обвисли, и она остановилась. Так повторилось несколько раз подряд. «Эспаньола», хлопая парусами, рыскала во все стороны: на север, юг, восток и запад. Похоже, судном вообще никто не управлял. Но если это так, куда девались пираты? Одно из двух: или они действительно мертвецки пьяны, или покинули шхуну. Что, если я поднимусь на борт? Может быть, мне удастся вернуть «Эспаньолу» ее капитану?

Течение несло челнок и шхуну с одинаковой скоростью. Но шхуна так часто меняла курс и внезапно останавливалась, что почти не продвигалась вперед. О, если бы только я мог начать грести, то, несомненно, я бы нагнал ее в два счета!

Я решил рискнуть, несмотря на то что челнок могло снова захлестнуть волной. Приподнявшись, я начал с величайшей осторожностью подгребать к «Эспаньоле». Иногда меня и в самом деле захлестывало, и тогда я останавливался и вычерпывал воду. Вскоре я так освоился, что меня лишь изредка окатывала какая-нибудь шальная волна.

Шхуна постепенно приближалась, и я уже мог разглядеть поблескивавшую на поворотах медь румпеля[32]. На палубе не было ни души. Пираты или покинули судно или спали внизу. Тогда я запру палубный люк и смогу распоряжаться «Эспаньолой», как мне заблагорассудится.

Слегка накренившись, шхуна продолжала идти на юг. Ее паруса то наполнялись ветром, то бессильно опадали и начинали полоскаться. До меня доносился грохот блоков. В конце концов мне посчастливилось. Ветер ненадолго стих, и течение развернуло шхуну кормой ко мне. Сквозь открытый иллюминатор я увидел все еще горевшую над столом, несмотря на белый день, лампу. Грот опал, как знамя побежденных, и теперь шхуна двигалась только вместе с течением.

Удвоив усилия, я начал ее нагонять и был уже на расстоянии ста ярдов, как вдруг налетел новый порыв ветра. Шхуна легла на левый галс и снова заскользила по волнам, как ласточка. Я уже был в полном отчаянии, когда «Эспаньола вдруг описала широкий полукруг и устремилась прямо ко мне.

Расстояние между нами быстро сокращалось. Я видел, как пенятся под форштевнем шхуны волны, и с моей скорлупки она казалась ужасно громадной. И тут я понял, какая опасность мне угрожает. Времени для размышлений не оставалось. Челнок взлетел на гребень волны, а шхуна как раз зарылась в нее носом и ее бушприт навис прямо у меня над головой. Я вскочил на ноги и подпрыгнул, погрузив челнок в воду. Одной рукой я ухватился за утлегарь[33], а нога моя попала между штагом[34] и брасом[35]. Оцепенев от ужаса, я повис в воздухе. Слабый удар, раздавшийся снизу, дал мне понять, что шхуна отправила на дно мой челнок. Значит, все пути к отступлению отрезаны.

Глава 25

Черный флаг спущен

Едва я взобрался на бушприт, как полоскавшийся на ветру кливер с грохотом, похожим на пушечный выстрел, надулся, ложась на другой галс. Шхуна вздрогнула до самого киля, но в тот же миг все паруса снова потеряли ветер. Кливер хлопнул еще раз и обвис.

От внезапного толчка я едва не свалился в воду. В испуге я быстро пополз по бушприту и шлепнулся головой вниз на палубу. Я оказался на баке с подветренной стороны, и грот закрывал от меня часть кормы. На палубе никого не было. Доски палубы, немытые со времени начала мятежа, были покрыты следами грязных матросских башмаков. Пустая бутылка с отбитым горлышком перекатывалась от борта к борту.

Вдруг «Эспаньола» снова двинулась по ветру. Кливера позади меня заскрипели, растягивая снасти, руль повернулся сам собой, и все судно опять вздрогнуло. Ветер переложил гик[36] грота на другой борт, и я увидел на корме обоих пиратов. Тот, что был в красном колпаке, неподвижно лежал на палубе, раскинув руки, как распятый. Зубы его были зверски оскалены. Израэль Хендс сидел у фальшборта, свесив голову на грудь и бессильно опустив руки. Лицо его, несмотря на загар, было мертвенно-желтым, словно вылепленным из воска.

Шхуна металась, как взбесившаяся лошадь. Паруса вздувались то с одной, то с другой стороны, дергая реи так, что мачты стонали. Иногда в борт тяжело била большая волна, и тогда брызги взлетали фонтаном, окатывая палубу. В отличие от легкого челнока, большое судно не могло само выбирать себе дорогу среди волн.

При каждом толчке шхуны пират в красном колпаке подпрыгивал, но не менял положения и по-прежнему скалил зубы. Зато Хендс съезжал все ниже и ниже и наконец рухнул у кормового ограждения – так, что теперь я видел только его ухо и завитки курчавых бакенбардов.

Рядом с обоими на палубе чернели лужи застывшей крови, и я решил, что пираты, подравшись во хмелю, прикончили друг друга кортиками.

Я с любопытством и отвращением разглядывал обоих и вдруг обнаружил, что Израэль Хендс приподнимается, испуская жалобные стоны, и пытается снова сесть. Эти стоны, в которых не было ничего, кроме мучительной боли и смертельной слабости, невольно пробудили во мне сострадание. Но оно мигом испарилось, как только я вспомнил о разговоре, который подслушал из бочки.

Я подошел к грот-мачте и насмешливо проговорил:

– Вот я и снова на шхуне, мистер Хендс!

Боцман поднял на меня мутный, ничего не выражающий взгляд и промычал одно слово:

– Рому!

Я решил не терять времени даром и, проскользнув под гиком на корму, спустился в каюту. Там все было перевернуто вверх дном. Замки всех шкафов и ящиков сломаны, очевидно, в поисках карты, на полу грязные следы ног пиратов, собиравшихся здесь для попоек или совещаний, на переборке, выкрашенной белой краской и украшенной золоченым бордюром, – отпечатки сальных пальцев. Пустые бутылки грудой валялись в углу и позвякивали от качки. Один из медицинских справочников доктора Ливси лежал на столе, половина листов из него была вырвана – явно для раскуривания трубок. Лампа все еще горела угрюмым желтым светом.

Я спустился в погреб для провианта. Там не уцелело ни одного бочонка, а почти все бутылки со спиртным отсутствовали. Очевидно, пираты беспробудно пьянствовали с самого начала бунта. Порывшись, я все же обнаружил одну недопитую бутылку для Хендса. Себе я взял немного сухарей, сушеных фруктов и кусок твердого как камень сыру. Поднявшись на палубу, я сложил все это у руля, подальше от боцмана, вдоволь напился воды из бака, а потом подал бутылку с ромом Хендсу. Тот жадно припал к горлышку.

– Черт побери, вот этого-то мне и не хватало! – прохрипел он.

Я сидел у руля и молча закусывал.

– Как ваша рана? – спросил я его.

Хендс прохрипел в ответ:

– Будь здесь доктор, он бы в два счета поставил меня на ноги… Но мне вечно не везет. Что же до этого молодчика, – он указал на пирата в красном колпаке, – то он спекся. Впрочем, он никогда не был дельным моряком… Но ты-то как сюда попал?

– Я прибыл на борт, чтобы принять командование шхуной, мистер Хендс. Поэтому прошу вас беспрекословно выполнять все мои распоряжения.

Хендс уставился на меня с кислой миной, но промолчал. Щеки его от рома малость порозовели, но выглядел он по-прежнему скверно и при толчках сползал на палубу.

– Между прочим, мистер Хендс, мне вовсе не по душе этот черный флаг. С вашего позволения, я его спущу. Лучше никакого, чем такой.

Я пробрался к мачте, спустил черный пиратский флаг и отправил его за борт.

– Долой капитана Сильвера! Да здравствует капитан Смоллетт! – прокричал я, размахивая шапкой.

Хендс исподлобья следил за мной.

– Я полагаю, – наконец проговорил он, – что вы, капитан Хокинс, не откажетесь причалить к берегу. Верно?

– Конечно, – ответил я. – С большим удовольствием, мистер Хендс. Продолжайте!

Я с волчьим аппетитом принялся за сухари и изюм.

– Этот парень, – продолжал Хендс, кивнув в сторону убитого, – ирландец по имени О’Брайен, поставил вместе со мной паруса, потому что мы хотели вернуться обратно в бухту. Но теперь он мертвее тухлой воды на дне трюма. Так кто же, спрашивается, поведет шхуну? Одному, без моих советов, тебе не справиться. Поэтому дай мне выпить и закусить и помоги перетянуть рану платком или шарфом. А я скажу тебе, что делать со шхуной. Договорились?

– Но предупреждаю – я не собираюсь возвращаться на прежнюю стоянку! Я хотел бы добраться до Северной стоянки и пристать именно там, – заявил я.

– Ладно. Не такой уж я болван и прекрасно понимаю, в чем дело. Я проиграл, удача на твоей стороне. Северная стоянка? Ну что ж, выбора у меня нет. Я готов вести судно хоть к собственной виселице, черт бы меня побрал!

Хоть я и чувствовал, что он что-то замышляет, но мы заключили сделку. Через несколько минут шхуна уже шла по ветру вдоль берега Острова Сокровищ, и я надеялся достичь Северной стоянки еще до полудня, подойти к берегу во время прилива, стать в безопасном месте, а затем дождаться отлива и высадиться на берег.

Закрепив румпель, я спустился вниз и отыскал в своем сундучке подаренный мне матерью шелковый платок. С моей помощью Хендс перевязал этим платком глубокую колотую, все еще обильно кровоточащую рану на бедре и, поев немного и глотнув еще рому, заметно приободрился. Он сел прямее и заговорил отчетливей. Теперь он выглядел гораздо лучше.

Дул попутный бриз. Шхуна неслась, как птица. Очертания побережья менялись на глазах. Гористый ландшафт перешел в низкий песчаный берег, поросший карликовыми соснами. Довольно скоро мы обогнули скалистый мыс – северную оконечность острова.

Я был в отличном расположении духа. Мне нравилось вести корабль. Я наслаждался отменной погодой и живописными видами. Я не чувствовал ни жажды, ни голода, ни укоров совести из-за бегства из блокгауза – ведь мне удалось в одиночку завладеть шхуной. Смущали меня только взгляд Хендса, неотступно следивший за каждым моим движением, и странная усмешка, не сходившая с его лица. Я работал в поте лица, а он только и делал, что следил за мной.

Глава 26

Израэль Хендс

Ветер, до сих пор благоприятствовавший нам, повернул на запад, и мы быстро добрались от северо-восточной оконечности острова до Северной стоянки. Но поскольку якоря у нас не было, мы не решались войти в узкий пролив до тех пор, пока прилив не достигнет высшей точки. Пришлось ждать. Время тянулось медленно, и, чтобы скоротать его, боцман наставлял меня, что требуется, чтобы развернуть судно и лечь в дрейф.

Затем мы снова решили перекусить.

– Капитан, – обратился ко мне Хендс с кривой ухмылкой. – Там на палубе валяется мой приятель О’Брайен. Не будете ли вы любезны отправить его за борт? Я человек не щепетильный и не испытываю ни малейших укоров совести оттого, что отправил его в преисподнюю, где ему самое место. Он не лучшее украшение для нашего судна, верно?

– У меня для этого не хватит сил, – возразил я. – Кроме того, эта работа мне не по душе. Пусть себе лежит! – отвечал я.

– Проклятое судно, эта «Эспаньола», Джим, – подмигнул Хендс. – Сколько моряков погибло на ее борту с тех пор, как мы вышли из Бристоля! И не упомню такого неудачного плавания… Бедняга О’Брайен тоже ведь погиб ни за понюшку табаку, как ты считаешь?.. А теперь знаешь что? Я попрошу тебя спуститься вниз и принести мне… Проклятье, что-то я забыл, что мне понадобилось… Ах да – принеси мне бутылочку вина, Джим, но только не рому. Что-то он сегодня слишком крепок для моей слабой головы…

Забывчивость боцмана показалась мне подозрительной, как и его желание хлебнуть вина вместо рома. Очевидно, это был всего лишь предлог, чтобы спровадить меня с палубы, но зачем? Об этом я мог только догадываться, тем более что боцман избегал встречаться со мной взглядом. Он глазел то на небо, то на труп О'Брайена, а по его ухмылке и тону даже ребенок мог бы догадаться, что он что-то замышляет. Однако я и бровью не повел: обвести вокруг пальца такого тупицу, как Хендс, было несложно.

– Вина? – равнодушно переспросил я. – Хорошо. Но какого – белого или красного?

– Это не важно, – проворчал Хендс. – Лишь бы было крепкое и в достаточном количестве.

– Отлично. Выдержанный портвейн вас устроит, мистер Хендс? Только его придется поискать подольше.

Я спустился вниз по трапу, как можно громче стуча башмаками, а потом, скинув их, пробежал по трюмному коридору к матросскому кубрику, поднялся по трапу и осторожно выглянул из-за капитанской рубки. Я был прав в своих подозрениях. Хендс поднялся на четвереньки. Раненое бедро причиняло ему сильную боль (до меня доносились его стоны), однако он довольно резво пополз по палубе, добрался до бухты троса, лежавшей у мачты, и вытащил из-под нее длинный нож, похожий на кортик, с лезвием, испачканным кровью. Он внимательно осмотрел его, шевеля нижней челюстью, попробовал на ногте остроту лезвия и, сунув нож за пазуху, так же ползком вернулся на место.

Теперь я знал все, что мне требовалось: Израэль Хендс способен двигаться, он вооружен, а поскольку он так настойчиво пытался спровадить меня с палубы, значит, именно меня он избрал своей жертвой. Что он намеревался предпринять потом – дотащиться до Северной стоянки, до лагеря пиратов или начать палить из пушки, призывая сообщников на помощь, – этого я знать не мог, да и не хотел.

Я мог доверять Хендсу только в том, в чем наши интересы совпадали. Мы оба хотели привести шхуну в безопасное место, откуда потом ее можно было бы вывести без чрезмерного труда и риска. Пока это не сделано, моя жизнь в безопасности.

Несмотря на эти раздумья, времени я не терял: бегом вернулся обратно в нашу каюту, надел башмаки, разыскал бутылку вина и поднялся на палубу. Хендс неподвижно лежал там же, где я его и оставил. Веки его были полуопущены, словно дневной свет резал ему глаза. Искоса взглянув на меня, он принял бутылку, ловко отбил горлышко и одним глотком осушил ее до половины. Затем, переведя дух, извлек из кармана пачку жевательного табаку и обратился ко мне:

– Будь так добр, отрежь мне кусок. А то у меня и ножа при себе нет, да и сил, чтобы им воспользоваться, тоже… Ох, Джим, что-то мне совсем худо!.. Видно, в последний раз жую я табак, да и вообще долго не протяну.

– Ладно, Израэль, – сказал я. – Я отрежу вам табаку. Но будь я на вашем месте, то перед смертью постарался бы покаяться.

– Покаяться? В чем же это?

– Как в чем? – возмущенно вскричал я. – Вы изменили долгу. Вы обагрили свои руки невинной кровью. Вот лежит человек, которого вы убили, и вы еще спрашиваете меня – в чем вам покаяться?

Я, пожалуй, чересчур разгорячился, думая об окровавленном ноже, который лежал у него за пазухой и был предназначен для меня. Но Хендс невозмутимо глотнул вина и заговорил наставительным тоном:

– Я тридцать лет провел в море, видел хорошее и плохое, штормы и штили, голод и жажду, поножовщины, артиллерийские дуэли, да мало ли что еще. И, уверяю тебя, ни разу не видел, чтобы от добродетели была хоть какая-то польза! Кто бьет первым, тот и прав – вот и все заповеди. «Мертвые не кусаются» – такова моя любимая поговорка. Аминь!.. А теперь довольно об этой чепухе. Смотри – прилив уже неплохо поработал, и если ты, капитан Хокинс, будешь в точности выполнять мои указания, то мы вскоре введем шхуну в бухту и ступим на сушу.

Нам и в самом деле оставалось пройти не больше двух миль, но плавание предстояло не из легких. Вход на Северную стоянку был не только узким и мелководным, но и извилистым. Однако я оказался неплохим рулевым, а Хендс – отличным штурманом. Мы лавировали так ловко, что просто любо-дорого.

Как только мы миновали пару скалистых выступов, нас со всех сторон окружила земля. Берега Северной бухты были покрыты таким же густым лесом, как и берега Южной, но сама бухта оказалась такой длинной, что больше напоминала устье реки. Прямо перед нами в южном углу бухты виднелся на мели остов полуистлевшего корабля. Это было большое трехмачтовое судно, но оно так долго пролежало здесь, что сплошь покрылось водорослями и ракушками, а на его палубе разросся мелкий кустарник, сейчас покрытый цветами. Зрелище было удручающее, но оно подтверждало, что бухта эта вполне пригодна для стоянки.

– Отлично, – сказал Хендс. – Посмотри-ка туда – вот оно, место для стоянки. Чистый песок на дне, никогда никаких волн, деревья вокруг и вдобавок этот цветник на старом судне.

– А если мы сядем на мель, как потом с нее сняться? – спросил я.

– Проще простого. Протяни во время отлива канат на ту сторону бухты, оберни вокруг сосны потолще, а другой конец привяжи к шпилю, да и тяни, когда поднимается прилив. Шхуна сама сойдет с мели… А теперь, приятель, смотри в оба. Мы совсем рядом с мелью, а судно идет чересчур быстро. Возьми правее… так… еще правее… чуть левее… прямо!

Хендс отдавал приказания, а я поспешно их выполнял. Внезапно он крикнул: «Руль на борт, живо!» Я повернул руль, и «Эспаньола», сделав крутой поворот, подошла вплотную к берегу. Все мое внимание было поглощено маневрами, и я совсем позабыл о том, что должен следить за боцманом. Перегнувшись через правый борт, я ждал той минуты, когда днище шхуны коснется песка, и несомненно погиб бы, если бы случайно не оглянулся. То ли сработал инстинкт самосохранения, то ли какая-то тень промелькнула в поле моего зрения – так или иначе, но я обернулся и увидел Хендса, кравшегося ко мне с ножом в руке.

Наши взгляды встретились, и мы оба одновременно закричали: я от ужаса, а он от ярости. Несмотря на рану, боцман бросился на меня, как взбесившийся бык, а я отскочил в сторону и выпустил румпель из рук. Румпель с силой ударил Хендса прямо в грудь и швырнул его на палубу. Это спасло мне жизнь. Прежде чем он успел вскочить на ноги, я уже был далеко. Остановившись у грот-мачты, я выхватил из кармана пистолет и прицелился в Хендса. Курок сухо щелкнул, но выстрела не последовало: порох оказался подмоченным. Я проклял свою небрежность.

Ну почему я давным-давно не осмотрел и не перезарядил оба своих пистолета? Тогда бы мне не пришлось удирать от негодяя, как овце от мясника.

Даже с раной в бедре Хендс двигался на редкость быстро. Седеющие волосы падали на его лицо, налившееся кровью от ярости и напряжения. Я не успел выхватить второй пистолет, да и не пытался, решив, что и он, конечно же, подмочен. Единственное, что мне оставалось, – увертываться от преследователя и не позволить ему загнать меня на нос и прикончить так же, как он только что едва не прикончил меня на корме. Один удар ножом – и все кончено… Я оперся о грот-мачту и с замиранием сердца стал ждать.

Увидев, что я пытаюсь укрыться за мачтой, Хендс остановился. Несколько мгновений мы следили друг за другом. Все это походило на игру, в которую я не раз играл дома с приятелями, бегая среди скал у берега бухты Черного Холма. Но никогда раньше мое сердце не билось с такой силой, как теперь. Противником моим был человек немолодой и к тому же потерявший много крови, и у меня было немало шансов на победу. Приободрившись, я даже стал прикидывать, как должна закончиться эта наша игра. Конечно, я могу продержаться довольно долго, но не до бесконечности. Но пока мы кружили вокруг мачты, «Эспаньола» неожиданно зацепила килем дно и накренилась на левый борт, да так, что палуба образовала угол чуть ли не в сорок пять градусов с горизонтом. Через шпигаты на палубу хлынул поток воды.

Мы с моим врагом оба потеряли равновесие и покатились вниз. Тело пирата в красном колпаке последовало за нами. Я ударился головой о башмак Хендса с такой силой, что у меня лязгнули зубы, но тут же умудрился вскочить, опередив боцмана, на которого всей своей массой обрушился труп. Крен судна сделал всякую беготню по палубе невозможной, и для спасения надо было срочно придумать что-то другое, поскольку враг находился почти рядом со мной. Не теряя ни секунды, я уцепился за ванты[37] бизань-мачты и с обезьяньей ловкостью вскарабкался на рею. Эта быстрота спасла меня, так как предназначавшийся мне удар ножа пришелся на полфута ниже моей икры. Раздосадованный неудачей Израэль Хендс уставился на меня с широко разинутым от изумления ртом.

Я получил небольшую передышку и сразу воспользовался ею, перезарядив оба пистолета. Хендс, заметив, чем я занят, сообразил, что теперь наши роли поменялись. Однако, немного поколебавшись, он тоже полез за мной по вантам, зажав лезвие ножа в зубах. Поднимался он очень медленно, с трудом передвигая раненую ногу и поминутно охая от боли. Пистолеты мои были наготове еще до того, как он одолел треть пути.

Взяв в каждую руку по пистолету, я насмешливо прокричал:

– Еще один шаг, мистер Хендс, и я расколю вашу башку, как гнилой арбуз. «Мертвые не кусаются» – такова, кажется, ваша излюбленная поговорка?

Боцман остановился. По выражению его лица было видно, как он что-то тяжело обдумывает. Наслаждаясь безопасностью, я расхохотался. Наконец Хендс заговорил, предварительно вынув нож из зубов, но не пытаясь сдвинуться с места.

– Джим, – начал он, – признаю – мы оба маленько запутались, и ты, и я. Надо бы нам пойти на мировую. Я бы, конечно, прикончил тебя, кабы не этот толчок шхуны. Но мне никогда не везет, нет, никогда. А коли так, видно мне, старому моряку, придется уступить тебе, молодому юнге!

Я упивался его словами и посмеивался, как взлетевший на забор петух. Внезапно он взмахнул правой рукой, и в воздухе просвистел нож. Я почувствовал острую боль – нож пригвоздил мое плечо к мачте. От боли и неожиданности я совершенно машинально нажал сразу оба курка. Грянули два выстрела – и пистолеты выпали у меня из рук. Но упали они не одни – боцман с глухим стоном выпустил из рук ванты и рухнул головой вниз в воду.

Глава 27

«Пиастры!»

Шхуна накренилась так сильно, что мачты висели прямо над водой, и прямо подо мной была вода залива. Хендс, находившийся ниже меня, упал недалеко от борта «Эспаньолы». Он показался на поверхности всего один раз, окруженный кровавой пеной, и исчез навсегда. Сквозь тихую прозрачную воду я видел его тело, лежащее на чистом песчаном дне в тени корпуса шхуны. Несколько рыб уже кружились вокруг него. Когда поверхность воды слегка рябила, мне чудилось, что боцман шевелится, пытаясь подняться, но он был дважды мертв – застрелен и утонул – и станет добычей рыб как раз на том месте, где готовил гибель мне.

От этого зрелища меня охватил ужас, голова закружилась. Кровь струей текла у меня по спине и груди. Нож, пригвоздивший мое плечо к мачте, жег, как раскаленное железо. Но страшила меня не физическая боль, ее вполне можно было вытерпеть, а мысль о том, что я могу сорваться с реи и уйти на дно рядом с телом боцмана.

Обеими руками, до боли в пальцах, я вцепился в ванты и закрыл глаза от ужаса. Мало-помалу головокружение прошло, сердце начало биться ровнее, и я овладел собой. Первым делом я хотел вытащить нож из раны, но или он засел слишком глубоко в древесине, или у меня не хватило мужества; задрожав всем телом, я отказался от этой попытки. Но эта дрожь помогла мне: нож, пробивший лишь складку кожи, разорвал ее. Кровь потекла еще сильнее, но зато я был почти свободен – меня удерживали лишь пригвожденные лезвием камзол и рубашка. Рванувшись посильней, я окончательно освободился и поспешно спустился на палубу по вантам правого борта, так как не мог заставить себя спуститься там, откуда только что сорвался Израэль Хендс.

Внизу я перевязал свою рану, которая ныла и кровоточила, но никакой серьезной опасности не представляла и не мешала мне двигать рукой. Теперь я стал полновластным хозяином судна и начал раздумывать над тем, как освободиться от последнего пассажира – мертвого О’Брайена.

Когда шхуна накренилась, он скатился по палубе к самому борту и теперь лежал там, как жуткая восковая кукла. Но я уже не боялся мертвецов, так как успел привыкнуть к их виду. Я приподнял пирата, как мешок с отрубями, и перебросил через борт. Раздался всплеск, тело погрузилось, а на поверхности остался плавать только красный колпак. Вскоре он уже лежал на дне рядом с Израэлем Хендсом, и сквозь воду поблескивала лишь его плешь, из-за которой он при жизни не снимал свой странный головной убор.

Я остался один на шхуне. Начинался отлив. Солнце уже опустилось так низко, что тени сосен с западного берега касались палубы «Эспаньолы». Задул вечерний бриз и, хотя с востока бухту защищал высокий холм, увенчанный двумя остроконечными утесами, ванты начали гудеть, а паруса – полоскаться и хлопать.

Я понимал, какая опасность может грозить судну, поэтому кое-как спустил кливер, но большой и тяжелый грот доставил мне массу хлопот. Когда шхуна накренилась, гик перекинулся на левый борт, и часть паруса погрузилась в воду. Шкоты так натянулись, что страшно было к ним притрагиваться. Тогда я поступил просто – вынул нож и перерезал фал[38]. Гафель[39] опустился, и парус, надувшись пузырем, целиком лег на воду. Подтянуть нирал[40] у меня не хватило сил, и мне не оставалось ничего другого, как вверить себя и «Эспаньолу» воле судьбы.

Между тем, бухта погружалась в сумерки. Последние лучи солнца, пробившись сквозь лесную прогалину, заиграли на мачтах шхуны. Становилось все прохладнее. Вода уходила, увлекаемая из бухты отливом, и шхуна все заметнее ложилась на бок.

Я пробрался на бак и взглянул вниз. Перед носовой частью судна было мелко, и я, ухватившись за канат, перебрался через борт и спустился в воду, которая доходила мне до пояса. Под ногами я почувствовал твердое песчаное дно, выровненное волнами. Покинув «Эспаньолу», уныло лежавшую на боку с распластанным на воде гротом, я бодро зашагал к берегу. Солнце уже село, и вечерний бриз шумел в верхушках сосен.

Как бы там ни было, а я снова на острове, и не с пустыми руками. Позади меня стояла шхуна, которую я вырвал из рук пиратов, на ней мы всегда сможем при необходимости выйти в море. Мне хотелось как можно скорее добраться до блокгауза и рассказать друзьям о своей удаче. Конечно, мне достанется за самовольную отлучку, но захват «Эспаньолы» покроет любую мою вину, и даже сам капитан Смоллетт признает, что я не терял времени даром.

В отличном настроении, полный самых радужных планов и надежд, я направился к блокгаузу. Вспомнив, что одна из речушек, впадающих в Бухту капитана Кидда, берет начало на холме с двумя утесами, я направился к нему, рассчитывая перейти этот поток в самом узком месте. Двигаясь по склону, где рос негустой лес, я вскоре обогнул холм и перешел ручей вброд.

Теперь я находился невдалеке от того места, где впервые встретился с Беном Ганном. Помня об этом, я стал пробираться более осторожно, то и дело озираясь по сторонам. Сумерки быстро перешли в ночь, и во мраке между двумя утесами на холме замерцал робкий огонек. Вероятно, Бен Ганн готовил свой нехитрый ужин. Я подивился его неосмотрительности – ведь если я заметил этот огонь, то его могли заметить и пираты из своего лагеря.

Темнота стремительно сгущалась. Двуглавый утес позади меня и вершина Подзорной Трубы справа служили мне единственными ориентирами, но их очертания мало-помалу расплывались, сливаясь с окружающим мраком. Редкие звезды едва мерцали. В темноте я натыкался на кусты и проваливался в песчаные ямы, поминутно рискуя свернуть шею.

Вдруг слегка посветлело. Вскинув глаза, я увидел, что вершина Подзорной Трубы озарилась бледно-серебристым сиянием. Вскоре из-за деревьев показалась полная луна.

Идти стало гораздо легче, и я нетерпеливо ускорил шаг. Но когда я вступил в рощу, окружающую блокгауз, то сначала остановился и прислушался, а затем стал пробираться медленно и осторожно. Не хватало еще, чтобы меня подстрелили свои.

Луна поднялась выше и озарила поляны и прогалины в лесу. Впереди между деревьями мерцал какой-то красноватый отблеск, то вспыхивая, то угасая, – должно быть, это был костер. Я решительно не мог понять, что это означает. Наконец я добрался до опушки. Западная сторона частокола была освещена луной, но вся остальная ограда и сам блокгауз лежали в тени, кое-где перерезанной полосами лунного света. По другую сторону блокгауза догорал большой костер, чьи багровые отблески ложились на темные бревна строения. Нигде ни души, ни звука, только шум ветра в лесу.

Я остановился, пораженный и встревоженный. Мои спутники никогда не разводили такого большого костра – капитан всегда требовал беречь топливо. Не случилось с моими друзьями за время моего отсутствия несчастья?

Держась в тени, я подкрался к восточному углу частокола и в самом темном месте перебрался через него. За оградой я лег на песок и бесшумно пополз к блокгаузу. Вскоре послышался густой храп – звук не очень-то музыкальный и прежде мне совсем не нравившийся, но теперь просто ласкавший мой слух! Значит, мои друзья живы и чувствуют себя в безопасности. Храп подействовал на меня так же успокаивающе, как возглас вахтенного: «Все в порядке!»

Странным мне показалось только то, что наши спят, не выставив никакой стражи. Если бы здесь вместо меня оказался Сильвер со своей шайкой, то всех их перерезали бы, как цыплят. «Весь этот беспорядок оттого, что капитан ранен!» – с горечью подумал я, и невольно упрекнул себя за то, что покинул друзей в таком трудном положении.

Поднявшись на крыльцо блокгауза, я остановился в дверях и заглянул внутрь В темноте ничего нельзя было разобрать. Помимо храпа, до меня доносился еще какой-то странный звук, напоминающий хлопанье крыльев, и костяное постукивание. Вытянув руки вперед, я стал ощупью пробираться на свое обычное место, улыбаясь при мысли о том, как обрадуются мои друзья, обнаружив меня там утром.

Я споткнулся о чью-то ногу, но спящий только замычал и перевернулся на другой бок. Внезапно из темноты раздался пронзительный скрипучий крик: «Пиастры! Пиастры! Пиастры! Пиастры!!!»

Это был Капитан Флинт, пестрый попугай Джона Сильвера! Это он чистил перья и долбил массивным клювом древесину. Птица оказалась лучшим часовым, чем сами люди, и теперь воплями предупреждала их о появлении чужака.

Я и моргнуть не успел, как спящие вповалку, разбуженные криком попугая, очнулись и начали вскакивать на ноги. Затем раздался хриплый спросонок голос Джона Сильвера:

– Что за дьявол! Кто тут шляется?

Я бросился бежать, но наткнулся на кого-то. Оттолкнув его, я оказался в лапах другого, а тот крепко схватил меня и стиснул так, что я чуть не задохнулся.

– Подай огня, Дик! – приказал Сильвер.

Один из пиратов выбежал наружу и вернулся с пылающей головней.

Часть шестая

Капитан Сильвер

Глава 28

В лагере врагов

Багровый свет факела выхватил внутренность блокгауза и подтвердил мои наихудшие опасения. Пираты захватили нашу крепость и все наши припасы: бочонок с бренди, ветчина, мешки с сухарями находились на прежнем месте. Никаких признаков пленных, к своему ужасу, я не заметил. Значит, все мои друзья мертвы! Как жаль, что я не погиб вместе с ними!

В блокгаузе находились все шестеро оставшихся в живых пиратов. Пятеро из них, багровые и опухшие, очевидно, от сна и похмелья, стояли на ногах, шестой только приподнялся на локте: его мертвенно-бледное лицо и окровавленная повязка свидетельствовали о том, что он ранен. Я вспомнил, что во время атаки на блокгауз один из пиратов получил пулю и скрылся в лесу. Очевидно, это он самый и был.

Попугай сидел на плече у Долговязого Джона и чистил клювом перья. Сам Сильвер выглядел более серьезным и сосредоточенным, чем обычно. Он по-прежнему был облачен в парадный камзол, в котором являлся для переговоров о сделке, но камзол этот был весь перепачкан глиной и изодран колючим кустарником.

– Ага, – наконец проговорил он. – Никак сам Джим Хокинс пожаловал к нам в гости. Ну что ж, я рад!

Сильвер уселся на бочонок с бренди и принялся набивать трубу.

– Дай-ка мне огоньку, Дик, – попросил он и, прикурив, продолжал: – Можешь бросить головню назад в костер. А вы, джентльмены, ложитесь. Нечего вам стоять навытяжку перед мистером Хокинсом – он ведь простит вам вашу невоспитанность, верно? Итак, Джим, – обратился он ко мне, попыхивая трубкой, – ты у нас в гостях. Приятный сюрприз для старого Джона, ничего не скажешь! Я сразу понял, что ты ловкий малый, но ты оказался куда бойчее, чем я полагал.

Разумеется, я помалкивал и, будучи загнан в угол, мог только одно: прямо смотреть в глаза пирата, хоть на сердце у меня, как говорится, кошки скребли.

Сильвер затянулся несколько раз и продолжал:

– Ну, раз ты забрел к нам, Джим, то я побеседую с тобой. Ты мне всегда нравился своей сообразительностью и напоминал мне меня самого в ту пору, когда я был помоложе и обе моих ноги были на месте. Я хотел, чтобы ты получил свою долю клада и стал джентльменом. И ты явился весьма кстати, приятель. Капитан Смоллетт отличный моряк, но уж больно он строг насчет дисциплины. «Долг прежде всего», – вечно твердит он, и, в общем, он прав. Ты удрал из блокгауза тайком. Даже доктор был возмущен твоим поступком. «Неблагодарный мерзавец!» – вот что он сказал про тебя. Теперь ты уже не сможешь к ним вернуться: они тебя не примут. И если ты не хочешь остаться в одиночестве, придется тебе присоединиться к капитану Сильверу.

Я возликовал. Выходит, мои друзья живы! Хоть я и поверил Сильверу, что они возмущены моим дезертирством, тем не менее сказанное им воодушевило меня.

– Я уж не говорю о том, что ты в нашей власти, – со вздохом продолжал Сильвер, – это очевидно. Но я предпочитаю действовать убеждением, а не страхом. Если тебе нравится морская служба, присоединяйся к нам, а если нет, скажи об этом начистоту, Джим, и ничего не бойся. Видишь, я говорю с тобой откровенно, без всякого лукавства и хитрости, как старый моряк, черт побери!

– Я должен ответить прямо сейчас? – спросил я дрогнувшим голосом, потому что в насмешливой болтовне предводителя пиратов мне то и дело чудилась угроза жестокой смерти. Щеки мои горели, а сердце отчаянно колотилось.

– Никто тебя не торопит, сынок! – усмехнулся Сильвер. – Обдумай все хорошенько. Нам спешить некуда, а твое общество нам приятно: с тобой никогда не соскучишься.

– Хорошо, – ответил я, слегка приободрившись. – Но прежде, чем сделать выбор, я хотел бы знать, что здесь произошло и где сейчас мои бывшие друзья.

– Где они? – глухо буркнул один из пиратов. – Хотел бы я видеть того, кто это знает.

– Заткнись, приятель! – резко осадил его Сильвер и затем снова, уже другим тоном, обратился ко мне:

– Вчера, Хокинс, во время утренней вахты, доктор Ливси вышел из блокгауза с белым флагом. «Капитан Сильвер, – сказал он, – вас предали. Шхуна снялась со стоянки и ушла, а вы остались на мели». Не отрицаю, пока мы тут накачивались ромом и распевали песни, мы могли прозевать корабль. Тут и спорить не о чем. Никто из нас не интересовался шхуной, а потом мы взглянули на бухту и, дьявол ей в глотку, увидели, что судна нет на месте. Ни разу в жизни я не видел таких дурацких лиц, как у моей команды в ту минуту, и, думаю, глупее всех выглядел я! «Давайте заключим перемирие», – сказал доктор. Мы быстро договорились – и получили припасы, ром, весь заготовленный вами хворост и блокгауз в придачу. Что же касается джентльменов, то они ушли, и я понятия не имею, куда именно.

С силой затянувшись, Сильвер продолжал:

– Надобно тебе знать, что ты тоже был включен в этот договор. Вот наши последние слова: «Сколько вас?» – спросил я. – «Четверо, – отвечал доктор, – и один раненый. Что касается проклятого мальчишки, то я не знаю, куда он пропал, да это меня и не интересует. Он и так доставил нам кучу хлопот!» Таковы его подлинные слова.

– И все? – спросил я.

– Все, что тебе следует знать, сынок, – отвечал Сильвер.

– Значит, я могу выбирать?

– Ничего другого тебе и не остается.

– Отлично, – начал я, стараясь сдержать волнение. – Я не так глуп и знаю, на что иду. Делайте со мной, что хотите, мне все равно. С тех пор, как я столкнулся с вами, я привык смотреть смерти в лицо. Но сначала я хочу сказать вам несколько слов. Положение ваше – хуже некуда. Вы потеряли все: шхуну, клад, сообщников. Все ваши планы пошли прахом! И если хотите знать, кто этому виной, то знайте – виноват я, и больше никто! Я сидел в бочке из-под яблок в ту ночь, когда мы подплывали к острову, и слышал все, что говорили вы, Джон, и ты, Дик Джонсон, и что говорил Хендс, который теперь на дне морском. И все, что я подслушал, я немедленно рассказал сквайру, доктору и капитану Смоллетту. Это я перерезал якорный канат шхуны, это я прикончил людей, которых вы оставили на борту, это я отвел шхуну в такое место, где вам ее никогда не найти. В дураках остались вы, а не я, и я боюсь вас не больше, чем надоедливой мухи. Можете убить меня или пощадить, как вам будет угодно… К этому я добавлю еще пару слов, и довольно. Если вы пощадите меня, я забуду прошлое и, когда вас будут судить за мятеж на корабле и пиратство, сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти вас от петли. Выбор за вами. Моя смерть не принесет вам ни малейшей пользы. Если же вы оставите меня в живых, я помогу вам избавиться от виселицы!..

Я остановился, задыхаясь от волнения. К моему удивлению, пираты в растерянности уставились на меня, как перепуганные овцы. Не давая им опомниться, я продолжал:

– И еще одно, мистер Сильвер! Я считаю вас лучше других, поэтому прошу вас в случае моей смерти передать все, что вы сейчас услышали от меня, доктору Ливси.

– Буду иметь это в виду, – проговорил Сильвер таким странным тоном, что я не мог понять, насмехается он надо мной или ему пришлась по душе моя смелость.

– Не забудьте, парни, – вдруг выкрикнул матрос с загорелым до черноты лицом, которого звали Морган; это его я видел в таверне Долговязого Джона на набережной в Бристоле. – Не забудьте, что это он опознал Черного Пса!

– Кроме того, – добавил Сильвер, – этот же щенок, черт бы его подрал, вытащил карту из сундука Билли Бонса. И теперь он наконец-то в наших руках.

– Так пустим ему кровь! – стремительно вскочил Морган, хватаясь за нож.

– На место! – рявкнул Сильвер. – Ты кто здесь такой, Том Морган? Может, ты считаешь себя капитаном? Клянусь, я проучу тебя, как полагается! Попробуй только ослушаться, и отправишься туда же, куда до тебя отправилась куча народу за последние тридцать лет. Одни из них болтаются на реях, другие пошли на корм рыбам. Не было еще человека, который бы жестоко не поплатился за то, что выступил против меня. Заруби это на своем облезлом носу, Том Морган!

Морган умолк, но остальные пираты зароптали.

– Том прав, – заявил один из них.

– Хватит нам уже командиров, – ворчал другой. – Пусть меня вздернут, но я не позволю себя еще раз одурачить, Джон Сильвер…

– Кто из вас, джентльмены, желает иметь дело со мной? – бешено проревел Сильвер, наклонившись вперед и сжимая в правой руке дымящуюся трубку. – Что молчите, точно языки у вас отсохли? Чего вы хотите? Выйдите и скажите открыто. Я не для того прожил столько лет на свете, чтобы какой-нибудь пьяный чурбан становился мне поперек дороги! Вы считаете себя джентльменами удачи? Вперед – я готов. Пусть тот, кто посмелее, обнажит свой кортик, и я, несмотря на костыль, полюбуюсь, какого цвета у него потроха, еще до того, как погаснет эта трубка!

Никто не пошевелился. Ни один из пиратов не принял вызов Сильвера.

– И таковы вы всегда! Орлы, нечего сказать! – продолжал Сильвер, снова затягиваясь трубкой. – На вас смотреть смешно, не то что драться с вами. Повторяю: команда выбрала меня капитаном, потому что я умнее вас всех, вместе взятых. Если не желаете драться, тогда подчиняйтесь, черт вас подери! И запомните – этот отчаянный мальчишка мне нравится, он показал себя настоящим мужчиной и стоит больше любого из вас. Только посмейте его тронуть хоть пальцем, и будете иметь дело со мной!

Наступило тягостное молчание. Я стоял, прижавшись к бревенчатой стене. Сердце мое по-прежнему бухало, как кузнечный молот, но забрезжила надежда на спасение. Сильвер все так же сидел на бочонке с бренди, скрестив руки на груди и развалившись, как у себя в таверне. Лишь глаза его беспокойно следили за сообщниками. Те отошли в сторону и принялись о чем-то шептаться. Голоса их сливались у меня в ушах в какое-то неразборчивое жужжание. Иногда они оборачивались, и багровый свет факела озарял их возбужденные лица. Однако на Сильвера они поглядывали чаще, чем на меня.

– Вы, кажется, собираетесь что-то еще сказать? – спросил Сильвер, сплюнув в сторону. – Выкладывайте. Я готов выслушать.

– С вашего позволения, сэр, – начал один из пиратов. – Вы пользуетесь всеми преимуществами своего положения, но забываете о наших обычаях. Команда недовольна. Мы больше не хотим толочь воду в ступе. У нас тоже есть права. Согласно нашим обычаям, мы имеем право держать совет. Прошу прощения, сэр, так как вы пока еще наш капитан. Но мы хотим воспользоваться своим правом и обсудить положение.

И, по всем правилам отдав честь Сильверу, этот рослый парень лет тридцати пяти, с желтыми белками и ввалившимися скулами, направился к двери и покинул блокгауз. Остальные молча последовали его примеру.

Мы с Сильвером остались одни при свете пылающего факела. Сильвер вынул изо рта трубку и едва слышно прошептал:

– Ты на волосок от смерти, Джим Хокинс, и, что хуже всего, тебе грозит пытка. Они сейчас попытаются меня сместить. Но ты видел, что я заступился за тебя. Я не собирался этого делать, но твои слова меня поразили. Я был в отчаянии, понимая, что все проиграл и могу угодить на виселицу. Но, выслушав тебя, я сказал себе: «Заступись за Джима Хокинса, старина Джон, и Хокинс заступится за тебя. Он – твоя последняя ставка. Услуга за услугу. Ты спасешь его от пыток, а он тебя – от петли».

Я лихорадочно соображал, в чем тут подвох.

– Вы уверены, что ваше дело проиграно?

– Да, черт возьми, да! – ответил он. – Раз шхуны нет, нам всем грозит виселица, это очевидно. Как только я взглянул на бухту и обнаружил, что «Эспаньола» испарилась, то, несмотря на все свое упрямство, понял, что все пропало. Что касается этой шайки и их сходки, то, сказать по правде, все они ослы и отъявленные трусы. Я постараюсь спасти тебя, а ты, в свою очередь, спасешь Долговязого Джона от петли.

Я был поражен; значит, дело их действительно безнадежно, раз сам предводитель пиратов ожидает помощи от меня.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещал я.

– Заметано! – воскликнул он. – Ты легко отделался, черт побери, да и мне, в общем-то, повезло.

Он проковылял к факелу, горевшему возле кучи хвороста, и снова раскурил потухшую трубку.

– Пойми, Джим, – продолжал он. – У меня еще осталась голова на плечах, и я решил принять сторону сквайра. Я полагаю, что ты увел шхуну в какое-то безопасное место. Как ты это сделал, я не знаю, но догадываюсь, что Хендс и О’Брайен сваляли большого дурака. Я никогда не доверял им. Заметь, я ничего не выпытываю и другим не позволю. Раз игра проиграна, это бесполезно. Ты оказался молодчиной, и если мы будем держаться вместе, успех обеспечен.

Он нацедил бренди из бочонка в оловянную кружку и предложил:

– Не хочешь глотнуть, сынок? Нет? Тогда я выпью сам. Мне надо подкрепиться, впереди еще немало хлопот. Между прочим, ты не знаешь, зачем доктор отдал мне карту Флинта, Джим?

Очевидно, на лице моем выразилось такое неподдельное изумление, что дальнейшие расспросы Сильвер счел бесполезными.

– Он это сделал, не сомневайся! И за этим что-то кроется, Джим! Только не знаю – хорошее или плохое…

Он снова глотнул бренди и покачал своей крупной головой, как человек, ожидающий неминуемых бед.

Глава 29

Снова черная метка

Пока продолжалась сходка, один из пиратов вошел в блокгауз и, насмешливо, как мне показалось, отдав честь, попросил у Сильвера позволения взять факел. Сильвер кивнул, и пират удалился, оставив нас в темноте.

– Ого, близится буря, Джим, – уже совсем по-дружески обращаясь ко мне, сказал Сильвер.

Я выглянул в бойницу. Костер едва тлел и не давал света, и было понятно, зачем пиратам понадобился факел. Все они собрались плотной кучкой на откосе. Один держал факел, другой сидел в центре на корточках, сжимая в руке нож, поблескивавший в свете луны и факела. Остальные стояли, наклонившись, и наблюдали за тем, что он делал.

К своему изумлению, я заметил в руках пирата, помимо ножа, какую-то книгу. Затем тот, что сидел на корточках, неожиданно выпрямился, и пираты всей гурьбой направились к блокгаузу.

– Они идут сюда, – сказал я, возвращаясь на прежнее место.

– Пусть идут, сынок, – весело ухмыльнулся Сильвер. – Я сумею их встретить, как полагается.

Дверь распахнулась, и пятеро пиратов нерешительно застыли у порога, выталкивая вперед одного из своих товарищей. Несмотря на всю серьезность положения, я едва не рассмеялся, глядя на то, как медленно и боязливо он подходил к Сильверу, выставив вперед кулак правой руки.

– Давай-давай, приятель! – ободрил его Сильвер. – Я тебя не съем. Ну-ка, что там у тебя в руке? Не бойся, я знаю обычаи и не трону депутата от команды.

Осмелев, пират поспешно подошел к Сильверу и, сунув ему что-то в руку, чуть ли не бегом вернулся к своим.

– Ага! Черная метка! Я так и думал, – сказал Сильвер, едва взглянув на то, что ему вручили. – Но где вы раздобыли бумагу? Ба, да ведь это же листок из Библии! Какой же это олух таскал ее с собой?

– Это Дик, – отозвался один из пиратов.

– Дик? Ну, так пусть он побыстрее читает молитвы, – засмеялся Сильвер. – Песенка его спета, уж будьте уверены!

Но тут вмешался желтоглазый верзила.

– Довольно болтовни, Джон Сильвер! – выкрикнул он. – Команда, согласно обычаю, вручает тебе черную метку. Переверни ее и прочитай, что там написано. Посмотрим, что ты тогда запоешь!

– Спасибо, Джордж! – ответил Сильвер. – Ты всегда отличался деловитостью, а теперь выясняется, что ты знаток наших правил. Отлично, сейчас посмотрим, что там написано. Ага! «Смещен»! Вот оно что! И почерк превосходный! Твоя работа, Джордж? Ты, видно, у них за вожака и надеешься стать капитаном. Похвальное желание. А пока, сделай одолжение, дай-ка мне огоньку – опять моя трубка погасла.

– Хватит морочить нам голову! – перебил Джордж. – Все знают, что ты балагур хоть куда, но теперь твоей болтовне конец. Ты смещен, поэтому слезай с бочки, а мы приступим к выборам.

– А я-то думал, ты действительно знаешь наши обычаи, – насмешливо возразил Сильвер. – Прежде чем приступить к выборам, вы обязаны изложить мне свои претензии и обвинения, а я должен на них ответить. А пока этого не случилось, я остаюсь вашим капитаном, и черная метка ваша стоит столько же, сколько заплесневелый сухарь. Приступайте!

– Дело тут ясное, – начал Джордж, – и говорить долго не придется. Во-первых, ты провалил дело – думаю, у тебя не хватит наглости это отрицать. Во-вторых, ты выпустил врагов из ловушки. Почему они захотели уйти отсюда, я не знаю, но совершенно ясно, что они к этому стремились. И, в-третьих, ты запретил нам их преследовать. О, я-то вижу тебя насквозь, Джон Сильвер! Ты ведешь двойную игру, и это подло. И наконец – проклятый мальчишка.

– У вас все? – спокойно спросил Сильвер.

– Разве этого мало? – возразил Джордж. – Из-за тебя мы все можем оказаться на рее.

– Отлично! А теперь послушайте меня. Я отвечу по всем пунктам обвинения. Вы говорите, я провалил дело? Но ведь вам известен мой первоначальный план! Если б вы послушались меня, то все мы сейчас находились бы на «Эспаньоле», целые и невредимые, а золото лежало бы в трюме. Черт побери, и кто же мне помешал? Кто торопил меня и подталкивал? Кто вручил мне черную метку в первый же день нашего прибытия на остров и начал эту сумасшедшую пляску? О, это превосходная пляска, хотя она немного напоминает пляску скелетов, болтающихся в петле. И кто всему этому виной? Болван Эндерсон, Хендс и ты, Джордж Мерри! Из всех этих смутьянов и недоумков ты один остался в живых. И у тебя еще хватает наглости лезть в капитаны? У тебя, сгубившего две трети команды? Нет, это никуда не годится!..

Сильвер умолк, и по лицам слушателей я заметил, что его слова не пропали впустую.

– Таков мой ответ по первому пункту обвинения! – продолжал Сильвер, вытирая пот с лица. – Ей-богу, мне тошно говорить с вами. У вас нет ни капли здравого смысла, и я удивляюсь, куда смотрели ваши мамаши, отпуская вас в море! Разве вы моряки, джентльмены удачи? Лучше б вы стали портными или жестянщиками!

– Продолжай, Джон, – перебил Морган. – Ответь на остальные обвинения.

– А, остальные? Их немало, верно? Вы говорите, наша затея потерпела неудачу. Проклятье, вы даже не подозреваете, как плохи наши дела! Мы так близки к виселице, что у меня уже сейчас ломит шею. Мы будем болтаться, повешенные, с закованными в цепи руками и ногами, и над нами будут кружиться вороны и чайки. Моряки будут указывать на нас пальцами во время прилива. «Кто это?» – спросит один. «Да это Джон Сильвер с приятелями, – ответит другой, – я знавал его в прежние времена». Вот что грозит каждому из нас из-за Джорджа Мерри, Хендса, Эндерсона и других остолопов! Что касается четвертого пункта, то есть этого мальчугана, то разве вы еще не догадались, что он у нас в заложниках и еще очень и очень пригодится? Поэтому убивать его я вам ни в коем случае не советую. По третьему пункту: может, вы ни во что не ставите ежедневные визиты доктора, который приходит лечить твою разбитую башку, Джон, и твою болотную лихорадку, Джордж Мерри, от которой у тебя глаза уже пожелтели, как лимонная кожура? Может, вам неизвестно также, что сюда скоро должен прийти на выручку истинным джентльменам другой корабль? Разве нам тогда не пригодится заложник? А что касается пункта второго, то есть сделки, то разве не сами вы упрашивали меня пойти на это? Разве вы не пали духом, когда вам грозила голодная смерть? Но я-то согласился на эту сделку вовсе не ради этого, а вот из-за чего!

И он швырнул на пол пожелтевший лист бумаги, который я тотчас узнал. Это была та самая карта с тремя красными крестиками, которую я обнаружил когда-то в сундуке Билли Бонса. Зачем доктор отдал ее Сильверу – этого я ни за что не смог бы понять.

Пираты жутко обрадовались и набросились на карту, как коты на мышь. Они вырывали ее друг у друга из рук, смеялись и восторженно восклицали. Со стороны можно было подумать, что они уже не только завладели кладом, но и везут его домой на шхуне.

– Да, да! – воскликнул один. – Нет никаких сомнений – это карта Флинта! Вот и его подпись с росчерком, видите – «Д. Ф.»!

– Все это замечательно, – разочарованно заметил Джордж. – Но как мы увезем клад, если у нас больше нет шхуны?

Сильвер вскочил с бочки, как на пружинах, хватаясь за стену.

– Предупреждаю тебя в последний раз, Джордж! – рявкнул он. – Еще одно слово, и я вызову тебя на поединок. Ты спрашиваешь – как? А мне откуда знать? Это должен сказать мне ты и другие, которые потеряли шхуну и погубили все на свете, разрази их гром! Конечно, ты ничего путного не выдумаешь! У тебя не хватит на это пороху. Но, по крайней мере, будь учтив со мной, Джордж Мерри!

– Что правда, то правда, – поддержал Сильвера старый Морган.

– Еще бы не правда! – фыркнул Сильвер. – Он потерял шхуну, а я отыскал сокровища. Кто из нас больше достоин быть капитаном? Но я снимаю с себя это звание. Выбирайте кого хотите. С меня хватит!

– Сильвера! Пусть Окорок останется капитаном во веки веков! – заорали в один голос пираты.

– Ага! – воскликнул Сильвер, – вот вы как теперь запели! Ну что ж, Джордж, придется тебе дождаться другого подходящего случая! Повезло тебе, что я не злопамятен и не собираюсь мстить. Но что делать, парни, с этой черной меткой? Она ведь больше ни на что не годится, верно? Да и Дик напрасно испортил свою Библию и загубил свою душу.

– Может, она еще сгодится для присяги? – спросил суеверный Дик.

– Ну нет! – насмешливо возразил Сильвер. – Присягнуть на Библии с вырванными листами? Да в ней святости не больше, чем в простом песеннике!

– И все же я ее сохраню, – сказал Дик.

– А это, Джим, сохрани на память, – сказал Сильвер, подавая мне черную метку.

Она представляла собою кружок величиной с монету в одну крону. На одной ее стороне сохранился кусочек текста из Апокалипсиса (я разобрал только два слова: «псы» и «убийцы»), другая была измазана углем, испачкавшим мои пальцы. На чистой стороне было нацарапано углем: «Смещен». Я храню эту черную метку как большую редкость, хотя ныне от надписи углем остались только следы как от ногтя.

Так завершились события этой ночи.

После непродолжительной и не слишком бурной выпивки пираты завалились спать. Карательные меры Сильвера ограничились тем, что он назначил Джорджа Мерри в караул, пригрозив ему смертью за ослушание.

Я долго не мог сомкнуть глаз. Мне вспоминался Израэль Хендс, которого я прикончил, сам находясь на краю гибели. А еще я думал о своем ужасном положении, но еще больше – о той опасной игре, которую вел Сильвер, пытаясь одной рукой держать в повиновении пиратов, а другой хватаясь за любую, даже самую ненадежную соломинку для спасения своей жизни. Он спал неподалеку от меня и громоподобно храпел. Несмотря на то, что он причинил нам немало зла, мне все же было жаль его, и я не хотел, чтобы он угодил на виселицу.

Глава 30

Под честное слово

Мы все, и даже часовой, задремавший у крыльца, одновременно проснулись от громкого крика, донесшегося из леса:

– Эй там, в блокгаузе! Доктор идет!

Это и в самом деле был доктор Ливси. Хоть я и ужасно обрадовался, услышав его голос, но в то же время и смутился, вспомнив свое ослушание и бегство. Вдобавок, мне было стыдно, что доктор увидит меня в обличье пленника пиратов.

Должно быть, он поднялся затемно – еще только начинало светать. Подойдя к бойнице, я увидел доктора: он стоял на опушке, как некогда Сильвер, по колено в клубах утреннего тумана.

– Здравствуйте, доктор! С добрым утром, сэр! – весело откликнулся Сильвер. – Раненько же вы поднялись! Но, как говорится, ранняя птица больше корма клюет. Джордж, очнись и помоги доктору подняться на судно. У нас все идет отлично, доктор, и ваши пациенты поправляются.

Сильвер, как всегда, балагурил, стоя на вершине холма с костылем под мышкой и опираясь одной рукой о стену блокгауза. Он и вообще держался так, будто ровным счетом ничего не случилось.

– У нас для вас сюрпризец, сэр! – продолжал он. – Один наш общий знакомый, хе-хе-хе! Так сказать, наш новый постоялец, шустрый парнишка… Всю ночь проспал как сурок рядом со мной, да и сейчас, поди, сопит вовсю!

Доктор Ливси перелез через частокол и начал приближаться к Сильверу. Я слышал, как дрогнул его голос, когда он спросил:

– Уж не Джим ли это?

– Он самый, – продолжая посмеиваться, отвечал Сильвер.

Доктор на минуту остановился как громом пораженный, а потом проговорил:

– Ну и отлично! Но долг прежде всего, а уж потом развлечения, как вы сами любите повторять, Джон. Сначала осмотрим моих пациентов.

Доктор вошел в блокгауз и, угрюмо кивнув мне, принялся за осмотр больных.

Он держался с таким непередаваемым спокойствием, словно наносил визиты своим обычным пациентам в английских семействах, а не находился в окружении злодейской шайки, где ему в любую минуту могла грозить смерть. Такая манера действовала даже на пиратов, и они держались с доктором так же, как и прежде на «Эспаньоле».

– У вас неплохо идут дела, приятель, – обратился доктор к пирату с забинтованной головой. – Должно быть, череп у вас крепче стали. Ну а вы, Джордж, как себя чувствуете? Цвет лица у вас нехорош – видно, печень вконец расстроена. Вы принимали лекарство, что я прописал? Эй, парни, принимал он лекарство?

– Да, сэр, буквально по часам, – отвечал Морган.

– Видите ли, с тех пор, как я стал врачом мятежников, или, вернее, тюремным врачом, – шутливо пояснил доктор Ливси, – я считаю своим прямым долгом не дать смерти похитить раньше срока ни одного из кандидатов на виселицу.

Пираты мрачно переглянулись, но проглотили опасную шутку доктора.

– Дик у нас что-то неважно себя чувствует, – сообщил один из пиратов.

– В самом деле? Ну-ка, подойдите, Дик, поближе и покажите язык! Ну, не удивительно, что вы чувствуете себя неважно. Таким языком можно напугать всю французскую армию. Боюсь, что у Дика тоже начинается лихорадка.

– Это все поэтому, что он вырвал страницу из Библии, – заметил Морган.

– Библия тут ни при чем. Дело в том, что вы – настоящие ослы, – ответил доктор. – Не умеете отличить здоровый воздух от зараженного и сухую местность от гнилого и ядовитого болота. Вот за это вы все и поплатитесь малярией. Расположиться лагерем в болоте! Я поражаюсь вам, Сильвер! Ведь вы вдесятеро умнее их всех, а тоже не имеете ни малейшего представления о гигиене.

Закончив осмотр, сделав назначения и раздав лекарства пиратам, которые повиновались ему, как ученики воскресной школы, доктор сказал:

– Отлично! На сегодня довольно. А теперь, с вашего разрешения, я хотел бы побеседовать с этим мальчуганом с глазу на глаз.

И он небрежно кивнул в мою сторону.

Джордж Мерри, стоявший у двери и отплевывавшийся после приема горькой микстуры, услыхав просьбу доктора, неожиданно побагровел и выругался:

– Ну уж нет, будь я трижды проклят!

Сильвер внезапно хватил кулаком по днищу бочонка.

– Молчать! – грозно проревел он, окидывая сообщников поистине львиным взором. – Доктор, – продолжал он обычным тоном. – Я уже думал об этом, зная ваше расположение к этому пареньку. Мы все признательны вам за ваши хлопоты и до того доверяем, что принимаем ваши снадобья, как ром. Мне кажется, я знаю приемлемый выход. Джим Хокинс, готов ли ты как юный джентльмен дать честное слово, что никуда не удерешь?

Я немедленно дал слово.

– Хорошо, – кивнул Сильвер. – Тогда вы, доктор, перебирайтесь через частокол и ждите. Я приведу парня туда, но он останется по эту сторону. Думаю, это не помешает вам побеседовать по душам. А теперь прощайте, сэр. Передайте мое почтение сквайру и капитану Смоллетту.

Как только доктор вышел, негодование пиратов вырвалось наружу. Они принялись обвинять своего капитана в двойной игре, а заодно и в том, что он хочет выгородить себя и пожертвовать всеми остальными. Короче говоря, они разгадали его истинные намерения. Все было настолько очевидно, что я и вообразить не мог, как Сильверу удастся выпутаться на этот раз.

Но недаром было сказано, что он вдесятеро умнее их всех, вместе взятых. Кроме того, ночная победа над сообщниками дала ему дополнительную власть над ними – они сами признали его авторитет.

Сильвер обозвал их идиотами и остолопами, добавив, что считает совершенно необходимым, чтобы я поговорил с доктором; затем он швырнул им карту и спросил, хотят ли они нарушить договор о перемирии как раз в тот момент, когда все они собираются отправиться на поиски клада.

– Нет, черт возьми! – выкрикнул он. – Разумеется, мы нарушим соглашение, но лишь тогда, когда это будет для нас выгодно. А до той минуты я буду всячески ублажать доктора, даже если мне придется дважды в день мыть его сапоги ромом!

Приказав своей команде развести костер, Сильвер запрыгал вниз по ступеням на костыле, опираясь на мое плечо. Пираты остались в полном замешательстве и недоумении, так как Сильвер заговорил им зубы, но ни в чем не убедил.

– Полегче, сынок, полегче, – вполголоса бормотал он. – Не спеши. Они могут наброситься на нас, если заметят, что мы торопимся.

Мы медленно спустились по песчаному откосу к тому месту, где за частоколом нас поджидал доктор. Приблизившись, Сильвер сказал, обращаясь к щели в частоколе:

– Пусть парнишка расскажет вам, доктор, как я вчера спас ему жизнь, хотя меня хотели за это лишить звания капитана! Уж поверьте мне – когда человек играет в орлянку со смертью и подвергается такой опасности, ему хочется услышать хотя бы одно ободряющее слово, которое вернет ему надежду. И не забывайте – речь идет не только обо мне, но и о спасении этого мальчугана. Думаю, вы не лишите меня хотя бы слабой надежды на спасение.

Я заметил, как Сильвер изменился, едва повернувшись спиной к своим сообщникам. Щеки его ввалились, голос утратил уверенность, кожа посерела.

– Неужели вы боитесь, Джон? – спросил доктор из-за частокола.

– Доктор, я не трус! Но я говорю прямо и открыто: меня бросает в дрожь при мысли о виселице. Вы добрый и справедливый человек, я это знаю. Вы не забудете добра, сделанного мною, как, разумеется, и зла. А сейчас я отойду в сторону и оставлю вас с Джимом наедине. Надеюсь, и это мне зачтется, верно?

Отойдя на несколько шагов, Сильвер уселся на пень и, посвистывая, стал поглядывать то на нас, то на свою команду, которая разжигала огонь и тащила из блокгауза сухари и ветчину, собираясь завтракать.

– Итак, Джим, – печально проговорил доктор, – ты угодил им в лапы и пожинаешь то, что посеял. Но у меня не хватает духу бранить тебя. Скажу одно: если бы капитан Смоллетт был здоров, ты бы не посмел удрать. А поскольку он лежал, страдая от раны, и не мог тебе помешать, ты и поступил, как презренный дезертир!

– Доктор, – взмолился я, едва сдерживая слезы, – не упрекайте меня. Я сам себя много раз проклял. Моя жизнь висит на волоске, и если меня не убили этой ночью, то лишь благодаря заступничеству Джона Сильвера. Поверьте, доктор, я не боюсь смерти, но меня страшат пытки. Если меня станут пытать…

– Послушай, Джим, – перебил меня доктор, и голос его снова дрогнул. – Я не могу этого вынести. Перебирайся через частокол и бежим!

– Но, доктор, я же дал честное слово!

– Да знаю я! – вскричал он. – Но что же делать? Я возьму на себя этот грех, но оставить тебя здесь я не в силах. Давай, прыгай сюда. Один прыжок – и ты на воле!

– Нет, – ответил я. – Вы знаете, сэр, что ни вы, ни сквайр, ни капитан не поступили бы так на моем месте. И я тоже не стану удирать. Сильвер доверился мне, я дал слово и обязан вернуться. Но вы, доктор, не позволили мне договорить. Если меня станут пытать, я могу проговориться, где находится «Эспаньола». Ведь мне посчастливилось умыкнуть у них шхуну, и теперь она стоит на мели у южного берега Северной стоянки. Во время высокого прилива ее нетрудно оттуда вывести.

– Шхуна?! – вскричал доктор.

Я коротко рассказал ему о своих приключениях, и доктор безмолвно выслушал меня.

– Поразительно! – воскликнул он, когда я закончил свой рассказ. – Уже который раз ты спасаешь нас от гибели. И после этого ты полагаешь, что мы позволим тебе умереть под ножами грязных пиратов? Хороша была бы награда за все, что ты для нас сделал! Ты обнаружил заговор на шхуне, ты нашел Бена Ганна – лучшего дела, пожалуй, ты не сделал за всю свою жизнь, хоть этот Бен Ганн выглядит сущим демоном!.. Сильвер! Сильвер! – вдруг крикнул он, а когда бывший кок приблизился, продолжил: – Я хочу дать вам совет – не тратьте силы на поиски сокровищ.

– Я и без того стараюсь по возможности оттянуть это дело, – отозвался Сильвер. – Но сейчас я не вижу другого средства для спасения своей жизни и жизни этого мальчугана, кроме поисков клада.

– В таком случае, Сильвер, – продолжал доктор, – ищите. Но я дам вам еще один совет: когда будете искать клад, обращайте внимание на крики.

– Сэр! – покачал головой Сильвер. – Вы сообщили мне или слишком много, или слишком мало. Я не понимаю, почему вы покинули блокгауз и отдали мне карту; а теперь я вообще ничего не понимаю. А между тем, я выполнил все, чего вы требовали, хотя в награду не получил даже обещаний. Но то, что вы говорите теперь – это уже слишком! Если вы не поясните мне, в чем тут дело, я просто откажусь держать в узде своих негодяев.

– Очень жаль, – задумчиво проговорил доктор, – но я не имею права сказать больше. Это не моя тайна, Сильвер. Иначе, клянусь честью, я бы все вам рассказал. Но я готов превысить свои полномочия и дать вам надежду. Если мы все выберемся живыми из этой ловушки, я сделаю все, чтобы спасти вас от виселицы, даже если ради этого мне придется пойти на клятвопреступление!

Лицо Сильвера мгновенно просветлело.

– Даже родная мать не смогла бы утешить меня так, как вы! – воскликнул он.

– Это первое, что я хотел вам сказать, – продолжал доктор. – А во-вторых, я советую вам держать этого мальчика поближе к себе, а если понадобится – зовите меня на помощь. В любых обстоятельствах я постараюсь помочь вам, и тогда убедитесь, что я не бросаю слов на ветер. А теперь – до свиданья!

Доктор пожал мне руку через частокол, кивнул Сильверу и торопливо зашагал к лесу.

Глава 31

Указующая стрела Флинта

– Джим, – обратился ко мне Сильвер, когда мы остались одни, – я спас жизнь тебе, а ты – мне. Этого я не забуду. Я ведь догадался, что доктор подбивает тебя удрать, и понял по твоим жестам, что ты отказался. Этого я тоже не забуду. Впервые после той неудачной атаки на блокгауз я увидел луч надежды. И это тоже по твоей милости. К поискам сокровищ, Джим, мы приступаем вслепую, и это мне очень не нравится, но мы с тобой будем крепко держаться друг за друга…

Из блокгауза нам крикнули, что завтрак готов. Вскоре все мы, рассевшись на песке, закусывали сухарями и ломтями поджаренной ветчины. Пираты развели такой костер, что на нем можно было зажарить целого быка, но они продолжали подбрасывать топливо. Вскоре огонь запылал так, что к нему можно было приблизиться разве что с наветренной стороны, да и то с осторожностью. С такой же бессмысленной расточительностью обращались пираты и с провизией: они нажарили солонины по крайней мере втрое больше, чем было нужно. Один из них с бессмысленным смехом швырнул остатки трапезы в огонь, а ведь этой пищи хватило бы еще на десяток едоков. Никогда еще я не видел людей более беспечных, даже не помышляющих о завтрашнем дне. Они все делали кое-как, спустя рукава: истребляли запасы, напивались до полусмерти, спали на часах и, несмотря на всю свою бесшабашность и отвагу, не были способны ни на какие длительные военные действия.

Даже Сильвер, сидевший в стороне с попугаем на плече, не обратил ни малейшего внимания на расточительность своих людей – и это несмотря на его ум и предусмотрительность.

– Да, парни, – торопливо насыщаясь, принялся разглагольствовать он. – Ваше счастье, что у вас есть капитан Окорок, который думает за каждого. Я выведал, что «Эспаньола» у них. Пока я не знаю, где они ее прячут, но как только клад окажется у нас в руках, мы перевернем весь остров и снова ее захватим. У нас есть важное преимущество – шлюпки, а раз так, шхуна от нас никуда не денется…

Набив полный рот копченой грудинкой, Сильвер продолжал ораторствовать, восстанавливая свой пошатнувшийся авторитет и одновременно подбадривая самого себя.

– Что касается этого нашего заложника, то, можете мне поверить, это его последнее свидание со своими. Из их разговоров я узнал все, что мне требовалось, и такова была моя цель. Но теперь – кончено. Мы потащим его с собой на веревке, когда двинемся на поиски клада и будем стеречь как зеницу ока. Этот парнишка для нас – дороже золота. Но как только мы доберемся до сокровищ, разыщем шхуну и отчалим, мистер Хокинс получит все, чего заслуживает. Уж мы его отблагодарим по-свойски!

Пираты только посмеивались, а я окончательно впал в уныние. Если план Сильвера в самом деле осуществится, то этот человек, ведущий свою двойную игру, ни секунды не будет колебаться, выбирая между богатством и свободой и обещанным ему помилованием – единственным, на что он может рассчитывать, перейдя на нашу сторону.

Но даже если обстоятельства вынудят Сильвера сдержать слово, данное доктору, нам с ним все равно будет грозить смертельная опасность. Если пираты обнаружат двурушничество Сильвера, то калеке и подростку не выстоять против пяти дюжих матросов!

Помимо этого, меня беспокоило и странное поведение моих друзей. Почему они бросили блокгауз и отдали пиратам карту? Что означают таинственные слова доктора, сказанные Сильверу: «Прислушивайтесь к крикам, когда станете искать клад»?

Словом, мне было не до завтрака, и я с тяжелым сердцем поплелся вслед за пиратами на поиски клада.

Наша экспедиция представляла собою весьма странное зрелище – все в замызганных матросских куртках и, за исключением меня, вооруженные до зубов. У Сильвера было два ружья – одно болталось на плече, другое висело спереди на шее; кроме того, он заткнул за пояс кортик и засунул в карманы штанов пару пистолетов. Вдобавок на плече у него восседал без умолку оравший и болтавший Капитан Флинт. Меня обвязали веревкой, конец которой Сильвер сжимал в свободной руке, и я чувствовал себя медведем на цепи. Кроме оружия, пираты тащили лопаты и ломы – их они выгрузили с «Эспаньолы» в первую очередь, запас сухарей, солонины, рома и бренди. Вся эта провизия, как я уже говорил, была из наших запасов. Видимо, Сильвер вчера говорил правду: если бы он не заключил некую сделку с доктором, то пиратам, лишившимся шхуны, пришлось бы питаться только дичью и родниковой водой, которая вряд ли пришлась бы им по вкусу. Не говоря уже о том, что моряки редко бывают хорошими охотниками.

Снаряженные таким образом, мы все, не исключая раненого с перевязанной головой, которому следовало бы лежать в блокгаузе, направились к бухте. Там стояли две шлюпки, и обе имели жалкий вид: сплошь в глине и водорослях, две-три скамьи сломаны, внутри плещется невычерпанная вода. Пираты решили воспользоваться обеими, и мы, разделившись на два отряда, кое-как разместились и отчалили.

По пути вспыхнул спор по поводу карты. Красный крест, поставленный на ней, был слишком велик и не мог служить точным указанием. Пояснения на обороте карты тоже отличались крайней краткостью и неопределенностью. Они гласили, если читатель помнит, следующее:

«Высокое дерево на плече Подзорной Трубы по направлению к С. от С.-С.-В.

Остров Скелета В.-Ю.-В. и на В.

Десять футов».

Итак, прежде всего надлежало отыскать высокое дерево. Прямо перед нами бухту замыкало плоскогорье высотой в двести-триста футов, которое на севере соединялось с южным склоном Подзорной Трубы, а на юге переходило в ту скалистую вершину, что носила название Бизань-Мачта. Склоны повсюду покрывал сосновый лес. Кое-где высились отдельные исполинские сосны, поднимавшиеся над другими вершинами на сорок-пятьдесят футов. Но какое из этих деревьев имел в виду Флинт, можно было определить лишь наверху, причем с помощью компаса.

Несмотря на это, каждый из пиратов еще в шлюпке облюбовал какую-нибудь из сосен и принялся утверждать, что именно она и есть то самое «высокое дерево». Сильвер только пожимал плечами и советовал подождать, пока мы не окажемся на месте.

По его совету мы берегли силы и не слишком налегали на весла. Наконец после довольно продолжительного плавания мы причалили в устье второй речушки, вытекавшей из лесистого ущелья на склоне Подзорной Трубы. Оттуда мы и начали подниматься на плоскогорье.

Сначала нам пришлось пробираться в болотных зарослях, увязая едва не по колено в топкой грязи. Потом начался склон, почва стала сухой и каменистой, а растительность более высокой и редкой. Теперь мы находились в самой живописной и здоровой части острова. Вместо травы по земле стлались цветущие кустарники. Среди зарослей вечнозеленого мускатника высились бронзовые стволы могучих сосен. Запах хвои и смолы смешивался с ароматом цветов и мускатного ореха. Свежий благоухающий ветерок, несмотря на полуденный зной, приносил бодрящую прохладу.

Пираты рассыпались цепью и пробирались в чаще, то и дело перекликаясь. Сильвер ковылял между ними. Вид у него был усталый, он с трудом взбирался по склонам, покрытым щебнистыми осыпями. Я следовал за ним на привязи, и мне не раз приходилось поддерживать калеку, иначе он покатился бы вниз.

Так мы прошли больше полумили и уже почти взобрались на вершину, как вдруг слева раздался сдавленный крик одного из пиратов. Все бросились к нему.

– Быть не может, чтобы он нашел клад! – заметил старый Том Морган, пробегая мимо нас. – Ведь мы еще даже не добрались до места.

Какие там сокровища! Подойдя поближе, мы увидели, что у подножья одной из старых сосен лежит человеческий скелет, кое-где прикрытый истлевшими лохмотьями одежды и опутанный вьющимися травами. От этого зрелища просто мороз шел по коже.

– Это моряк, – сообщил Джордж Мерри. Он оказался смелее других и, первым приблизившись к скелету, принялся осматривать остатки одежды несчастного. – На нем морская куртка.

– Само собой, – ухмыльнулся Сильвер. – Ведь не епископа же ты ожидал тут найти! Но скажу я вам – лежит он как-то странно.

И в самом деле, скелет покоился в совершенно неестественной позе. По странной случайности (может, виной тому были птицы или опутавшие побелевшие кости ползучие растения) он был вытянут, как стрела. При этом ноги мертвеца указывали в одну сторону, а руки, поднятые над головой, как у готовящегося нырнуть пловца, – в другую.

– Дьявол, я, кажется, начинаю кое-что понимать! – проворчал Сильвер. – Этот костяк – вместо указующей стрелки на карте. Вон, гляди, Джим, – вершина Острова Скелета, выглядывающая из-за леса, словно зуб. Ну-ка, парни, проверьте по компасу.

И верно – покойник в самом деле указывал на Остров Скелета, а компас подтверждал направление на восток-юго-восток и на восток.

– Так я и думал! – воскликнул Джон Сильвер. – Указатель! А вон там Полярная звезда и клад. Но будь я проклят! Просто волосы дыбом встают, как вспомнишь Флинта. Это, конечно, его дьявольские шуточки! С ним было шестеро, а он в одиночку перебил их всех. А этого, видно, притащил сюда и положил вместо стрелки. Похоже, у этого молодца длинные кости и желтые как солома волосы. Ба! Уж не Аллардайс ли это? Том Морган, ты помнишь Аллардайса?

– Еще бы не помнить, – отозвался Морган. – Он не вернул мне долг, а кроме того, отправляясь на берег с Флинтом, позаимствовал у меня нож.

– Если так, – подал голос другой пират, – то нож может валяться где-нибудь здесь. Кто-кто, а Флинт не стал бы шарить по карманам мертвеца, а птицам и белкам нож ни к чему.

– Черт возьми, верно! – воскликнул Сильвер.

– Однако при нем ничего нет, – заметил Джордж Мерри, пошарив среди костей и осмотрев почву вокруг, – ни медного пенса, ни кисета, ни трубки. Странно это!

– Действительно, странно, – согласился Сильвер. – Что-то тут не так. И скажу я вам, парни: будь Флинт жив, нам бы крепко не поздоровилось. Его спутников было шестеро, нас тоже шестеро; и от тех шестерых остались одни кости.

– Я своими глазами видел его мертвым в Саванне, – проговорил Том Морган. – Билли сам водил меня к нему проститься. Флинт лежал окоченевший, с медяками на глазах.

– Ясное дело, он мертв, – подтвердил пират с перевязанной головой. – Но если только привидения существуют, Флинт наверняка шляется здесь в обличье призрака. Уж больно скверно он помирал.

– Да, благочестия в нем не было ни на грош, – согласился другой. – То сквернословил, то требовал рому, то орал свою любимую песню про сундук мертвеца. Сказать по правде, с тех пор я не больно-то люблю эту песню. Было жарко, как в аду, и безветренно, и я отчетливо слышал и слова песни, и предсмертный хрип Флинта.

– Вперед, вперед, парни! – скомандовал Сильвер. – Довольно болтовни. Флинт покоится в могиле, и опасаться тут нечего. А если б ему и вздумалось выбраться из своей могилы, так ведь привидения разгуливают только по ночам, а сейчас белый день. Оставьте покойника в покое – нас ждут пиастры и дублоны[41].

Мы двинулись дальше. Но, несмотря на яркий солнечный свет, теперь пираты держались кучкой и старались не повышать голос. Вот какой страх нагонял на них Флинт, даже будучи мертвым.

Глава 32

Таинственный голос

Оказавшись на плоскогорье, мы сделали привал, чтобы дать немного передохнуть Сильверу и раненому пирату. С того места, где мы уселись, открывался великолепный вид во все стороны. Вдали сквозь верхушки деревьев виднелся лесистый мыс, обрамленный пеной океанского прибоя. Сзади расстилалась бухта с Островом Скелета, за которым на востоке темнела полоса открытого моря. Прямо перед нами высилась Подзорная Труба, заросшая редкими соснами. На ее склонах темнели расселины и провалы. Глубокую тишину нарушали только отдаленный грохот прибоя да жужжание насекомых.

Полное безлюдье, ни паруса на горизонте. Такой бескрайний простор невольно вызывал ощущение одиночества.

Сильвер во время привала что-то прикидывал и делал засечки по компасу.

– Здесь три высоких дерева, – наконец произнес он, – и все они расположены на одной прямой с Островом Скелета. «Плечо Подзорной Трубы», я думаю, – вон та впадина. Теперь и ребенок нашел бы этот клад. Поэтому я считаю, что нам следует перекусить.

– Что-то мне совсем неохота есть, – проворчал Морган. – Я как вспомнил о Флинте, так и всякий аппетит пропал.

– Счастье твое, приятель, – заметил Сильвер, – что он умер.

– Ох, до чего ж он был похож на демона! – вспомнил, содрогнувшись, один из пиратов. – Рожа сплошь синяя-синяя!

– Это все от рома, – подтвердил Морган. – Если пить, как он, так уж точно посинеешь…

Вид истлевшего скелета и воспоминания о грозном предводителе так подействовали на пиратов, что они говорили едва не шепотом. И вдруг тишина словно треснула пополам: за стеной деревьев чей-то высокий дребезжащий голос затянул хорошо известную всем песню:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Йо-хо-хо, и бутылка рому!..

Пираты страшно перепугались. Лица их вмиг покрылись зеленоватой бледностью. Некоторые вскочили, судорожно цепляясь за товарищей. Морган со страху повалился ничком на землю.

– Это Флинт, Флинт! – лепетал он.

Голос внезапно оборвался, словно певцу заткнули рот. Между тем, мне это пение показалось вполне приятным и даже мелодичным. Поэтому я не мог понять того, что творилось с моими спутниками.

– Вперед, – проговорил Сильвер, едва шевеля посеревшими от страха губами. – Не бойтесь ничего и держитесь стойко. Кто бы там ни был, это не призрак, а живой человек. И голос мне этот как будто знаком. Должно быть, кто-то насмехается над нами.

Сильвер приободрился, бледность с его лица исчезла. Остальные пираты тоже мало-помалу приходили в себя. Вдруг издалека снова послышался тот же голос. На сей раз это было не пение, а истошный крик, эхом отдавшийся в расселинах Подзорной Трубы:

– Дарби МакГроу! Дарби МакГроу! – вопил голос.

Затем он стал сыпать ругательствами, и вдруг завыл:

– Подай рому, Дарби-и-и!

Пираты остолбенели, пуча глаза. Таинственный голос умолк, а они все еще стояли, ошеломленно переглядываясь.

– Дело ясное, это Флинт, – забормотал один. – Надо бежать отсюда!

– Точно вам говорю – это были его последние слова перед смертью! – прошелестел Морган.

Дик вытащил свою Библию и начал усердно молиться. Один Сильвер, хоть зубы у него и стучали от страха, не сдавался.

– Никто, кроме нас, на этом острове не мог слышать о Дарби… – пробормотал он, а затем, взяв себя в руки, вдруг гаркнул: – Эй вы, послушайте меня! Я пришел сюда за кладом, и никто – ни человек, ни дьявол – не остановит меня. Я не боялся Флинта при жизни и, будь я сотню раз проклят, не испугаюсь его и мертвого. Здесь, неподалеку, лежат семьсот тысяч фунтов стерлингов. Разве настоящий джентльмен удачи может повернуться спиной к такому богатству из страха перед синемордым пьяницей, да к тому же еще и дохлым?

Но эти слова не вернули пиратам мужества. Наоборот – теперь они осуждали Сильвера за непочтительное отношение к покойному.

– Брось, Джон, не надо! – прервал его Мерри. – Не стоит оскорблять привидение…

Остальные были до такой степени охвачены страхом, что не могли вымолвить ни слова. Они охотно пустились бы наутек, но страх словно лишил их ног, и они, как овцы, жались к Джону Сильверу, полагая, что тот защитит их от неведомого. Глядя на это, Сильвер действительно слегка оправился.

– Привидение, говоришь? Допустим, – продолжал он, – но вот что выглядит странно. Все мы слышали эхо этих криков, верно? А видел ли кто, чтобы привидение отбрасывало тень? Нет, говорю я вам. А эхо – то же самое, что и тень. Откуда же оно тогда взялось, если голос принадлежал привидению?

Такой аргумент показался мне не слишком убедительным, но никогда не знаешь, что подействует на суеверных людей.

Первым опомнился Джордж Мерри.

– Верно! Ох и голова же у тебя, Джон! Успокойтесь, парни. Мы ошиблись, приняв этот голос за голос Флинта. Это не он; скорее, это похоже на голос…

– На голос Бена Ганна, сгореть мне в аду! – выкрикнул Сильвер.

– Точно, Бен Ганн! – вскричал, приподнимаясь, Морган.

– Да ведь какая разница? – возразил Дик. – Флинт покойник, и Бен Ганн тоже мертв.

В ответ на это пираты заухмылялись.

– Да кто ж станет бояться Бена Ганна, хоть живого, хоть мертвого! – проговорил Мерри.

Все мигом приободрились. Переговариваясь между собой, пираты лишь время от времени прислушивались, но, не услышав ничего подозрительного или пугающего, окончательно успокоились и, взвалив на плечи инструменты, двинулись дальше. Джордж Мерри шел впереди всех, держа направление по компасу Сильвера. Очевидно, он сказал правду: никто из пиратов не опасался ни Бена Ганна, ни его призрака.

Только Дик цеплялся за свою Библию и продолжал пугливо озираться. Но на него никто не обращал внимания, а Сильвер даже посмеивался над его страхом.

– Я же говорил тебе, Дик, что Библия с вырванными страницами ни на что не годится. На ней нельзя даже поклясться, а уж привидению на нее и вовсе наплевать!

Однако на Дика насмешки Сильвера не действовали. Жара, усталость и страх окончательно лишили его сил, к тому же, как и предсказывал доктор, у него начинался приступ лихорадки.

Теперь мы двигались по открытой местности. Плоскогорье было слегка наклонено к западу, там и сям на нем высились громадные сосны. Между зарослями мускатника и азалий попадались просторные, залитые солнцем поляны. Держа на северо-запад, мы постепенно приближались к плечу Подзорной Трубы. Внизу виднелась западная бухта, на берегу которой я совсем недавно спускал на воду сплетенный из лозы челнок.

Первая из исполинских сосен после сверки по компасу оказалась неподходящей. То же самое произошло и со второй. Третья сосна поднималась над зарослями почти на двести футов – это было дерево-патриарх со стволом в несколько обхватов, в тени которого мог бы укрыться от солнца целый кавалерийский отряд. Эта сосна наверняка была видна с моря, и именно ее Флинт нанес на свою карту.

Впрочем, величие этого исполина растительного мира нисколько не занимало пиратов – гораздо больше их волновала мысль о зарытом где-то поблизости кладе. Близкое золото развеяло все их страхи; глаза моих спутников горели, их движения стали порывистыми, шаги быстрыми и твердыми. Они думали только об одном – об ожидавшем их несметном богатстве, о беспечной и роскошной жизни, которую оно сулило.

Сильвер с удвоенной энергией скакал на своем костыле. Ноздри его раздувались. Он с руганью отмахивался от мух, липнувших к его разгоряченному лицу и яростно дергал за веревку, то и дело бросая на меня свирепые взгляды. Сейчас он больше не таился, и я ясно, как в книге, читал его мысли. Он думал только о золоте и позабыл обо всем остальном – и о своих обещаниях, и о предостережениях доктора. Он хотел завладеть кладом, а затем под прикрытием ночи отыскать и снова захватить шхуну, перерезать глотки моим друзьям и уйти в море с грузом сокровищ и новых преступлений.

Измученный тревожными предчувствиями, я с трудом поспевал за пиратами и поминутно спотыкался, вызывая целые шквалы брани Сильвера. Бедолага Дик тащился позади всех и в полубреду бормотал молитвы пополам с богохульствами. А перед моими глазами невольно вставали когда-то разыгравшиеся здесь жуткие сцены. Мне мерещился капитан Флинт с синим лицом, убивающий шестерых своих соратников и потом умирающий в Саванне, пьяный, с руганью и сиплым пением. Эти тихие заросли когда-то оглашали предсмертные крики, и мне казалось, что я все еще слышу их эхо.

Наконец мы вышли из зарослей.

– Эй, парни, живее! – выкрикнул Мерри, и все бросились бегом.

Однако, пробежав совсем немного, пираты вдруг остановились, из их ртов вырвался общий горестный вопль. Сильвер все скакал на своей деревяшке, дергаясь, как марионетка, и вскоре мы поравнялись с остальными. Они стояли на краю большой ямы, вырытой, очевидно, давным-давно, так как края ее осыпались и поросли травой. На дне ямы валялся сломанный черенок от лопаты и несколько гнилых досок – из таких сколачивают ящики для хранения провианта на судах. На одной из них виднелась выжженная каленым железом надпись «Морж». То было имя корабля капитана Флинта!

Тут и раздумывать не приходилось: клад кем-то обнаружен и похищен. Семьсот тысяч фунтов стерлингов растаяли как дым!

Глава 33

Падение главаря

Какое страшное разочарование! Шестеро пиратов застыли, словно пораженные громом. Первым пришел в себя Сильвер. До сих пор все помыслы его были направлены на поиски сокровищ. Всей душой он стремился к этим деньгам – и вот в мгновение ока все рухнуло. Однако он не потерял голову, справился с собой и, сохраняя полное хладнокровие, моментально изменил план своих действий.

– Джим, – шепнул он мне, – возьми это и будь наготове!

Он сунул мне двуствольный пистолет и тут же потащил на противоположную сторону ямы, чтобы она отделяла нас от остальных пиратов. Затем он дружески кивнул мне, словно хотел сказать: «Положение наше неважное», и тут я не мог с ним не согласиться. Теперь он снова был на нашей стороне, но такое откровенное двуличие меня ужасно возмутило. Я не удержался и шепнул бывшему коку с упреком: «Вы снова изменили своим!»

Сильвер не успел ответить: пираты с руганью и проклятиями попрыгали в яму и принялись шарить по ее дну. Морган обнаружил в песке золотую монету в две гинеи. Извергая ругательства, он показал ее своим товарищам, и монета начала переходить из рук в руки.

– Две гинеи! – взревел Мерри, швыряя монету к ногам Сильвера. – Вот они, твои семьсот тысяч фунтов! Выгодную же сделку ты заключил, нечего сказать! И еще хвастался своим умом, дубовая твоя башка!

– Поройтесь еще, ребята, – с холодной насмешкой ответил Сильвер. – Может быть, найдете там еще пару земляных орешков. Свиньи от них просто без ума!

– Земляных орешков! – бешено проорал Мерри. – Слышите, что он говорит, парни? Клянусь, он заранее знал обо всем! Поглядите на его лицо, и убедитесь сами!

– Ох, Мерри! – издевательски вздохнул Сильвер. – Ты, видно, опять собрался в капитаны? Настойчивый ты малый, этого не отнимешь!..

Тем не менее все пираты явно были на стороне Мерри. Выбираясь из ямы, они бросали на нас свирепые, полные ненависти взгляды. Впрочем, на наше счастье, все они снова собрались на противоположной стороне.

Так мы и стояли – двое против пяти. Никто не решался начать первым. Сильвер не двигался и, опираясь на костыль, спокойно выжидал; мужества и хладнокровия ему было не занимать.

Наконец Мерри решил поторопить развязку.

– Парни! – крикнул он. – Ведь их только двое: один – старый калека, обманщик и предатель, который привел нас сюда на верную гибель, а другой – щенок, у которого я готов своей рукой вырвать сердце из груди. О чем тут раздумывать?

Он шагнул вперед и вскинул руку с зажатым в ней кортиком, готовясь напасть на нас. Но в это мгновение из чащи разом грянуло три выстрела. Мерри оступился и рухнул в яму. Пират с перевязанной головой завертелся волчком и тоже упал, содрогаясь в агонии. Оставшиеся трое бросились бежать.

Сильвер тут же разрядил свой пистолет в еще шевелившегося Мерри и, встретившись глазами с умирающим, спокойно проговорил:

– Ну что, Джордж, теперь мы в расчете?

Из зарослей мускатника показались доктор, Эйб Грэй и Бен Ганн.

– Вперед! – закричал доктор. – Быстрее! Мы должны отрезать их от шлюпок!

Мы бросились в погоню напролом через заросли, не разбирая дороги. Сильвер, стараясь не отстать, так работал своей деревяшкой, что не всякий двуногий поспел бы за ним. И все же, когда мы достигли откоса, откуда начинался спуск к бухте, он отстал от нас ярдов на тридцать.

– Доктор, доктор! – кричал он, задыхаясь. – Поглядите! Спешить больше некуда!

И действительно: трое оставшихся в живых пиратов бежали совсем не к берегу, а к возвышенности Бизань-Мачта. Таким образом, мы уже отрезали их от шлюпок и вполне могли позволить себе передохнуть. Сильвер, вытирая заливавший его глаза пот, подошел к нам.

– Благодарю вас от всего сердца, доктор, вы поспели как раз вовремя, чтобы спасти нас обоих… Ба! Кого я вижу! Да это и в самом деле ты, Бен Ганн! Как поживаешь?

– Да, это и в самом деле я, – ответил бывший пират, странно извиваясь, словно угорь. – А как вы себя чувствуете, мистер Сильвер? Правда, я неплохо с вами посчитался за все, что вы сделали со мной?

– Ох, Бен! – сокрушенно покачал головой Сильвер. – Подумать только, какую шутку ты сыграл с нами всеми…

Доктор отправил Грэя назад, чтобы тот прихватил кирку, брошенную пиратами. Затем мы спустились по откосу к шлюпкам, а по пути доктор коротко поведал мне обо всем, что случилось за время моего отсутствия. Сильвер с жадным интересом прислушивался к этому рассказу, главным героем которого оказался слегка спятивший островитянин Бен Ганн.

Давным-давно, во время своих одиноких скитаний по острову, он случайно наткнулся на скелет под сосной. Это он забрал нож покойного и его кисет с табаком, а со временем отыскал и выкопал сокровища Флинта. Затем в несколько приемов Бен перенес все золото в пещеру, находившуюся у подножия двуглавой вершины в северо-восточной части острова. В этом безопасном месте он его и спрятал. Случилось это примерно за два месяца до прибытия «Эспаньолы».

Все это доктор узнал от него при первой же встрече – сразу после злополучной атаки на блокгауз. На следующий день, обнаружив, что шхуна исчезла, доктор решил отдать Сильверу карту Флинта, ставшую ненужной, и наши припасы в обмен на то, что их оставят в покое. Тут он ничем не рисковал – у Бена Ганна имелся такой запас солонины из козлятины, что его хватило бы на большой отряд. Таким образом, мои друзья покинули блокгауз и перебрались на вершину двуглавой горы. Там им не грозила тропическая лихорадка, а сокровища отныне находились под их охраной.

– Я догадывался, Джим, – добавил доктор, – что наше переселение окажется для тебя полной неожиданностью, и ты можешь попасть в беду. Но, несмотря на все мое расположение к тебе, я вынужден был сначала позаботиться о тех, кто исполнял свой долг. Ведь ты сам удрал от нас, не правда ли?

Однако в то утро, когда доктор обнаружил меня в плену у пиратов, он тотчас понял, какой опасности я подвергнусь, когда злодеи обнаружат, что клад исчез. Первым делом они выместят свою ярость и разочарование на мне. Поэтому доктор едва ли не бегом бросился в пещеру, прихватил с собой Грея и Бена Ганна и направился к исполинской сосне. Сквайр остался наверху – ухаживать за капитаном и охранять сокровища. Но еще на полпути доктор заметил, что пираты уже двинулись на поиски и тащат меня с собой. Тогда он послал вперед быстроногого и хорошо знающего местность Бена Ганна, а тот решил напугать суеверных пиратов. Вышло это у него так убедительно, что пираты замешкались, и доктор с Греем успели устроить засаду у опустевшей ямы еще до нашего прибытия.

– Слава Всевышнему, что со мной оказался Джим Хокинс! – воскликнул Сильвер. – Не будь его, вы бы, доктор, и пальцем не пошевелили, даже если б меня изрубили в фарш!

– Разумеется, – весело посмеиваясь, ответил доктор Ливси.

Когда мы добрались до берега, доктор заступом пробил в нескольких местах днище одной из шлюпок. Мы все погрузились на другую и отчалили, взяв курс на Северную бухту. Путь предстоял неблизкий – миль восемь – десять, но Сильвер, несмотря на усталость, сел на весла и греб наравне со всеми. Вскоре мы вышли из пролива и оказались в открытом море. Снова стоял штиль, и мы беспрепятственно обогнули юго-восточный выступ острова – тот самый, который «Эспаньола» огибала всего четыре дня назад.

Когда мы проходили мимо горы с двумя утесами на вершине, с моря стал виден вход в пещеру Бена Ганна. Рядом с ним виднелась крохотная фигурка человека, опирающегося на мушкет. Это был сквайр Трелони. Все мы, в том числе и Сильвер, приветствовали его радостными криками.

Пройдя на веслах еще три мили, мы обнаружили шхуну, но вовсе не там, где я ее оставил, а у входа в бухту Северной стоянки. Прилив снял ее с мели, и теперь она свободно странствовала по всей бухте. Будь ветер сильней или течение более быстрым, не видать бы нам нашей «Эспаньолы», как своих ушей: ее унесло бы в открытое море или разбило в щепки о берег. Но сейчас судно было в целости, если не считать порванного грота. Мы вытащили из трюма запасной якорь и поставили шхуну на якорную стоянку, а сами на шлюпке отправились к пещере Бена Ганна. Несколько позже на «Эспаньолу» вернулся Эйб Грэй, чтобы охранять судно ночью.

Наверху, у входа в пещеру нас встретил сквайр. Со мной он обошелся любезно и приветливо, ни словом не упомянув о моем бегстве, но при виде Джона Сильвера его лицо вспыхнуло. Он сказал:

– Джон Сильвер! Вы гнусный негодяй и лжец. Меня убедили даровать вам прощение, и я дал слово джентльмена, что не стану вас преследовать. Но кровь всех, кто погиб в результате вашей преступной затеи, падет на вашу голову!

– Премного вам благодарен, сэр, – низко склонился Джон Сильвер.

– Вы не смеете благодарить меня за это! Из-за вас я вынужден нарушить свой долг. Ступайте с моих глаз!

Мы вошли в пещеру. Она оказалась очень просторной и хорошо проветриваемой, с чистым песчаным полом и родником поблизости, прячущимся среди резных листьев папоротника. У костра в углу пещеры лежал капитан Смоллетт, а в сумрачном дальнем углу я приметил тусклый блеск золотых слитков и лежавших грудами монет. Вот оно – сокровище Флинта, цель нашей экспедиции и причина гибели семнадцати моряков из экипажа «Эспаньолы». А сколько крови, мук и кошмарных злодеяний стояло за этим богатством, сколько абордажных атак и морских сражений, сколько потопленных вместе с экипажами судов – об этом знали только трое соратников капитана Флинта: Джон Сильвер, Том Морган и Бен Ганн.

– Входи, Джим, – слабым голосом проговорил капитан. – Ты славный парень, но только я едва ли снова возьму тебя в плаванье. Уж больно ты своенравен и вечно все делаешь на свой лад. А это кто? Вы, Джон Сильвер? Каким же это ветром вас сюда занесло?

– Я вернулся к исполнению своих обязанностей, сэр, – отвечал Сильвер.

– Угу, – проговорил капитан.

И больше не проронил ни звука.

И до чего же славно мы отужинали в тот вечер в кругу друзей, собравшись у огня! Даже соленая козлятина Бена Ганна показалась мне лакомством, тем более что запивали мы ее старым вином, которое прихватили на «Эспаньоле». Джон Сильвер весь вечер сидел в уголке, подальше от света, но ел с отменным аппетитом, смеялся вместе со всеми и мигом вскакивал, если что-нибудь требовалось подать. Одним словом, вел себя так, словно ничего существенного не произошло.

Глава 34

Последняя глава

С раннего утра мы взялись за работу. Надо было доставить сокровище на берег и переправить его в шлюпке на шхуну. А поскольку от пещеры до берега было не меньше мили, попотеть нам пришлось изрядно. Трое уцелевших пиратов, до сих пор бродивших в дебрях острова, нас не слишком беспокоили, но на всякий случай мы выставили часового на вершине холма.

Работа кипела. Грей и Бен Ганн перевозили золото на шхуну, а все остальные доставляли его к берегу. Золотом наполняли мешки из-под сухарей; они были совсем невелики, но два таких мешка, связанных между собой прочной веревкой, едва мог поднять взрослый и крепкий мужчина. Поэтому меня как самого слабосильного оставили в пещере, где я и должен был укладывать и упаковывать золото.

Клад Флинта состоял из монет самой разнообразной чеканки – таких же, какие я обнаружил в сундуке Билли Бонса. Мне доставляло удовольствие разбирать их и сортировать. Тут были английские, французские, испанские и португальские монеты, гинеи и дублоны, кроны, луидоры[42] и цехины. На них были изображены короли всех стран Европы, правившие в последние два столетия. Попадались и необычные восточные монеты – круглые и четырехугольные, некоторые были продырявлены посредине, чтобы носить их как ожерелье. Словом, я насмотрелся на все деньги, какие только есть на свете. Монет было такое множество, что от возни с ними у меня разболелась спина и стали неметь пальцы.

Так продолжалось несколько дней, и нам уже стало казаться, что этой работе не будет конца. Трое оставшихся в живых пиратов куда-то пропали и больше не показывались. Впрочем, однажды ночью, когда мы с доктором прогуливались по вершине горы, из глубины леса до нас донеслись не то крики, не то пение. Но как следует разобрать, что это за звуки, нам так и не удалось.

– А ведь это, наверное, пираты, – заметил доктор.

– Опять перепились, сэр, – послышался позади нас голос Джона Сильвера.

Сильвер пользовался полной свободой и, несмотря на холодность с нашей стороны, держался непринужденно и даже фамильярно. Он был предупредителен и услужлив и словно не замечал нашего презрения. Лучше остальных к Сильверу относились двое: Бен Ганн, по старой памяти побаивавшийся грозного квартирмейстера капитана Флинта, и я, чувствовавший к бывшему коку некоторую признательность за свое спасение. При этом я, конечно же, не мог забыть его предательское поведение по отношению ко мне во время поисков клада.

Ничего удивительного, что доктор ответил Сильверу довольно пренебрежительно:

– Может, перепились, а может, больны и бредят в лихорадке.

– Возможно, сэр, – отвечал Сильвер, – но разве нам не все равно?

– Думаю, вам не стоит претендовать на звание гуманного человека, Джон, – с усмешкой заметил доктор, – поэтому мой ответ вас, пожалуй, удивит. Но если бы я был действительно уверен, что эти люди больны и страдают, то немедленно, даже рискуя собственной жизнью, отправился бы к ним на помощь.

– Прошу прощения, сэр, но вы бы поступили крайне неразумно, – возразил Сильвер. – Вы потеряли бы собственную жизнь, только и всего. Теперь я душой и телом на вашей стороне, и мне бы не хотелось, чтобы ваш отряд лишился такого человека, как вы. Тем более что я многим вам обязан. Но эти люди никогда не смогли бы сдержать своего слова, даже если бы и захотели. Больше того: они не поверили бы и вашему честному слову.

– Ну, мы-то знаем, как вы, Джон, умеете держать свое слово, – проворчал доктор.

Больше о трех пиратах мы ничего не слышали. Лишь однажды до нас донеслись отдаленные ружейные выстрелы, и мы решили, что они занялись охотой. Посовещавшись, мы приняли решение покинуть их на острове, чему особенно обрадовались Эйб Грэй и Бен Ганн. Для них были оставлены солидный запас пороха и пуль, две бочки солонины, лекарства, плотницкие инструменты, одежда, запасной парус, две бухты тонкого троса и, по настоянию доктора, табак.

Других дел на Острове Сокровищ у нас не было. Золото находилось в трюме, запасы пресной воды и солонины на случай длительного плавания были пополнены. В одно прекрасное утро мы снялись с якоря и вышли из бухты Северной стоянки под тем же флагом, который капитан Смоллетт когда-то прихватил со шхуны и поднял над блокгаузом.

Тут-то и выяснилось, что пираты следили за нами гораздо пристальнее, чем нам казалось. Когда мы вышли из пролива и приблизились к южной оконечности острова, то увидели все троих: они стояли на коленях у самой полосы прибоя и с мольбой простирали к нам руки. Нам нелегко далось решение оставить их на необитаемом острове, но другого выхода у нас не было. Объединившись с Сильвером, они могли бы снова попытаться устроить бунт на «Эспаньоле». Да и везти эту троицу в Англию, где ее ничего не ждало, кроме суда и виселицы, было бы еще более жестоко.

Доктор, перегнувшись через фальшборт, крикнул им, где лежат оставленные припасы, но они продолжали умолять нас не бросать их на этом ужасном острове. Когда же они поняли, что шхуна и не думает останавливаться, один из пиратов вскочил, вскинул мушкет и выстрелил. Пуля просвистела прямо над головой Джона Сильвера и пробила грот.

Но вскоре и пираты, и сам Южный мыс скрылись из вида. А к полудню, к моей нескрываемой радости, в голубой дымке тумана растаяла и Подзорная Труба – главная вершина Острова Сокровищ.

Наш экипаж был так малочислен, что каждому приходилось работать сразу за нескольких матросов. Один капитан лежал на матрасе у кормы, отдавая приказания. Несмотря на то что он мало-помалу поправлялся, ему по-прежнему нельзя было ни вставать, ни двигаться. Мы взяли курс на один из ближайших портов Латинской Америки, где рассчитывали пополнить экипаж опытными моряками, ибо без этого мы не смогли бы пересечь океан и добраться до Англии. Нас и без того основательно потрепало переменчивое море, и все мы отчаянно устали…

Солнце уже садилось, когда мы наконец вошли в живописную уютную гавань. «Эспаньолу» тотчас окружили лодки и каноэ чернокожих, индейцев и метисов, торговавших фруктами и овощами. Вид их добродушно улыбающихся лиц, удивительные на вкус тропические фрукты и, главное, огни, загоревшиеся в сумерках на набережной, – все это было так восхитительно, что заставило нас на время позабыть об угрюмом и политом кровью Острове Сокровищ.

Отправляясь на берег, доктор и сквайр прихватили с собой и меня. В порту мы свели знакомство с капитаном английского военного судна, побывали в гостях на его корабле и так засиделись, что вернулись на «Эспаньолу» лишь на рассвете.

На палубе нас встретил Бен Ганн и с обычными своими странноватыми ужимками и околичностями сообщил, что Джон Сильвер сбежал. Эйб Грэй честно признался, что сам помог ему спуститься в нанятую лодку, так как был убежден, что пока на борту находится этот одноногий дьявол, всем нам угрожает опасность. Но Сильвер покинул шхуну не с пустыми руками: проломив трюмную переборку, он утащил один мешок с золотом – триста или четыреста гиней, которые ему наверняка весьма пригодятся. Мы все были страшно довольны, что так дешево от него отделались.

Ну а теперь остается сказать совсем немного. Мы набрали новый экипаж и благополучно вернулись домой. «Эспаньола» вошла в Бристольский порт как раз в то время, когда мистер Блендли уже снаряжал второе судно, которое должно было отправиться нам на выручку. От былого экипажа шхуны в живых осталось всего пять человек. Впрочем, «Эспаньоле» повезло больше, чем тому судну, о котором поется в старой пиратской песне:

Все семьдесят пять не вернулись домой –

Они потонули в пучине морской.

Каждый из нас получил свою долю клада Флинта и распорядился ею по своему, кто с умом, а кто не очень. Капитан Смоллетт оставил морскую службу. Эйб Грэй не промотал эти деньги, а серьезно занялся изучением морского дела. Теперь он совладелец и шкипер отличного торгового судна, женат и обзавелся детьми. Что касается Бена Ганна, то он за три недели, а точнее, за девятнадцать дней пустил на ветер свою тысячу фунтов и уже на двадцатый день явился к нам без гроша в кармане. В результате ему пришлось поступить на службу к сквайру. Он в приятельских отношениях со всеми деревенскими мальчишками, а по праздникам поет в церковном хоре.

О Сильвере мы больше никогда ничего не слышали, и образ этого жуткого одноногого моряка постепенно начал стираться в моей памяти. Должно быть, он отыскал свою чернокожую супругу, и оба они безбедно живут где-нибудь вместе со своим неизменным попугаем. Зарытые Флинтом серебро и оружие так и остались на Острове Сокровищ. Пусть, кто хочет, отправляется за ними. Меня-то больше ничем не заманить в это проклятое место. Я до сих пор просыпаюсь в холодном поту, когда во сне мне являются его угрюмые скалы, белая пена вечно грохочущего прибоя и дребезжащий голос попугая по имени Капитан Флинт, выкрикивающий неизменное: «Пиастры! Пиастры! Пиастры!!!»

Путешествие вглубь страны

Посвящается сэру Уолтеру Гриндли Симпсону, баронету

Мой дорогой Папироска!

Достаточно было бы и того, что вы так безропотно принимали на свои плечи справедливую долю дождей и байдарок во время нашего путешествия, и того, что вам пришлось так отчаянно грести в погоне за беглянкой «Аретузой», увлекаемой стремительной Уазой, и, наконец, того, что затем вы доставили мои жалкие останки в Ориньи-Сент-Бенуа, где их ждал великолепный ужин. А то, что я, как вы однажды с грустью пожаловались, вложил все крепкие выражения в ваши уста, а высокие размышления приберег для себя, было, пожалуй, даже и лишним. Простая порядочность не позволила мне обречь вас на позор еще одного, куда более публичного кораблекрушения. Но теперь, когда наше с вами путешествие намереваются издать большим тиражом, можно надеяться, что упомянутая опасность уже миновала, и я смело ставлю ваше имя на вымпеле.

То был злополучный день, сэр, когда мы задумали стать владельцами баржи и отправиться на ней в плавание по каналам; и в столь же злополучный день мы открыли нашу мечту слишком оптимистичному мечтателю. Некоторое время весь мир, казалось, улыбался нам. Баржа была куплена, окрещена и уже в качестве «Одиннадцати тысяч кельнских дев» несколько месяцев простояла на живописной реке под стенами старинного города. Мсье Маттра, искусный плотник, трудился над ней, извлекая из этого порядочный доходец, и вы, верно, помните, сколько сладкого шампанского было выпито в гостинице у моста, чтобы подстегнуть рвение рабочих и ускорить окончание дела. На финансовом аспекте этого предприятия я предпочитаю не останавливаться. Баржа «Одиннадцать тысяч кельнских дев» тихонько сгнила в лоне потока, где прежде обрела свою красоту. Ветер так и не наполнил ее парус, и к ней так и не был припряжен терпеливый битюг. И когда наконец негодующий плотник продал ее, вместе с ней были проданы байдарки «Аретуза» и «Папироска» – одна из кедра, другая из доброго английского дуба. Теперь над этими историческими судами развевается трехцветный флаг Франции, и они носят новые, чужеземные названия.

Р. Л. С.

Из Антверпена в Бом

Мы произвели сенсацию в антверпенских доках. Начальник погрузки и толпа докеров подхватили наши байдарки и бросились с ними к спуску. Детвора с радостными криками помчалась за ними. Послышался всплеск, «Папироска» опустилась на воду, подняв легкую волну. Через минуту за ней последовала «Аретуза». Показался пароход, шедший вниз; люди, стоявшие на палубе, предостерегали нас сиплыми голосами; начальник погрузки и его рабочие кричали нам с набережной. Но через несколько мгновений байдарки были уже на середине Шельды, и грузчики, смотрители доков и прочие тщеславные прибрежные начальники остались далеко позади.

Солнце ярко сияло; течение несло нас со скоростью примерно четыре мили в час; ветер дул ровно, налетали случайные шквалы. Я никогда еще не ходил на байдарке под парусами и предпринял свой первый опыт на этой большой реке не без некоторого трепета. Что случится, когда ветер впервые наполнит мой маленький парус? Мне кажется, это была такая же экскурсия в область неведомого, как издание первой книги или женитьба. Но все мои тревоги длились недолго, и вы не удивитесь, узнав, что через пять минут я уже поставил и закрепил парус.

Сознаюсь, это обстоятельство поразило меня самого; конечно, в компании с моими друзьями я всегда ставил паруса на яхте, но я никак не ожидал, что мне удастся это сделать в маленькой и хрупкой байдарке, да еще при шквалистом ветре. Мой поступок показал, что мы слишком трясемся над своей жизнью. Бесспорно, курить много удобнее, когда парус закреплен, но ни разу прежде мне не приходилось выбирать между уютной трубкой и несомненным риском – и я торжественно выбрал трубку. То, что мы не можем ручаться за себя, пока не подвергнемся испытанию, – истина избитая. Но далеко не так банальна и гораздо более приятна мысль, что обычно мы оказываемся намного храбрее и лучше, чем сами могли от себя ожидать. Полагаю, каждый испытал это, но боязнь будущего разочарования не позволяет ему заявить об этом во всеуслышание. От скольких тревог я был бы избавлен, если б в дни моей юности кто-нибудь объяснил мне, что жизни бояться нечего, что опасности страшней всего на расстоянии, что лучшие качества человеческой души не поддаются окончательному распаду и почти никогда – а вернее, просто никогда, – не изменяют нам в час нужды. К сожалению, в литературе все мы играем на сентиментальной флейте, и никто из нас не хочет ударить в мужественный барабан.

Река оказалась очень славной. Мимо проплывали баржи, груженные душистым сеном. Вдоль берегов тянулись заросли тростника и росли ивы, коровы и старые почтенные лошади перевешивали свои кроткие головы через парапет. Порой среди зелени попадались симпатичные деревеньки с шумными верфями. Там и сям на зеленых лужайках виднелись виллы. Ветер лихо гнал нас по Шельде, а потом и по Рюпелу. Мы шли довольно быстро, когда показались кирпичные заводы Бома, стоявшие на правом берегу реки. Левый берег был по-прежнему зелен и дышал сельской тишиной; тенистые аллеи украшали откосы; кое-где к воде спускались сходни, ведущие к паромам, на которых сидели то женщина, подперев щеку рукой, то старец с посохом и в серебряных очках. Однако Бом и его кирпичные заводы становились все безобразнее, дымили все гуще и гуще. Наконец большая церковь с колокольней и часами и деревянный мост через реку указали нам, что мы в самом центре города.

Бом некрасив и примечателен только тем, что его жители думают, будто они могут говорить по-английски, но фактами это не подтверждается. Именно это обстоятельство придавало нашим разговорам с горожанами Бома некоторую туманность. Что же касается «Отеля Навигации», то я считаю его худшим заведением в городе. В нем имеется темная гостиная с буфетной стойкой. Другая гостиная, еще более холодная и темная, украшена пустой птичьей клеткой. Там мы отобедали в обществе троих молчаливых юношей, подручных с завода, и безмолвного коммивояжера. Все кушанья, как повсюду в Бельгии, отличались неопределенным вкусом; я никогда не мог разобрать, что ем. Бельгийцы целый день возятся с мясом, стараясь сделать из него истинно французское или истинно германское блюдо, и в конце концов получается нечто, не похожее ни на то, ни на другое.

Вычищенная птичья клетка без малейшего следа пернатого обитателя напоминала кладбище. Молодые люди, по-видимому, не желали ни с кем общаться; они потихоньку беседовали между собой или молча разглядывали нас через свои блестящие очки, ибо все трое были хоть и красивые парни, но очкастые.

В отеле прислуживала англичанка-горничная, которая так долго прожила вне Англии, что усвоила всевозможные чужестранные словечки и всевозможные чужестранные манеры, которые здесь не стоит перечислять. Она бегло беседовала с нами на своем нелепом жаргоне, расспрашивала нас о нынешних английских обычаях и любезно поправляла, когда мы пытались ей отвечать по-английски. Однако мы имели дело с женщиной, а потому, вероятно, наши рассказы произвели более сильное впечатление, нежели это нам казалось. Слабый пол любит набираться знаний, сохраняя при этом тон превосходства. Неплохая политика, а в данных обстоятельствах и необходимая. Если мужчина заметит, что женщина восхищается хотя бы даже его познаниями в географии, он немедленно начнет злоупотреблять этим восхищением. Мужчины, как сказала бы мисс Хоу или мисс Гарлоу, «такие завоеватели». Что касается меня, то я всем телом и душой на стороне женщин, и если не считать счастливой супружеской пары, в мире нет ничего прекраснее мифа о божественной охотнице. Мужчина, как известно, не способен удаляться в леса. Святой Антоний попробовал сделать это, и ему пришлось, по моим сведениям, несладко. Но некоторые женщины превосходят лучших из мужчин и шествуют по горным ледникам без помощи созданий в брюках. Я не аскет, однако более признателен женщинам за этот идеал, нежели благодарил бы любую из них, кроме одной, за внезапный поцелуй. Нет ничего более бодрящего, нежели взгляд на существо, которое полагается только на себя. Стройные, прелестные девушки всю ночь носятся в лесу под звуки рога Дианы, мелькают между вековыми дубами, такие же свободные, как и они! Когда я думаю о них, об этих порождениях леса и света звезд, не оскверненных соприкосновением с горячим и мутным потоком жизни, которой живут мужчины, я чувствую, что мое сердце начинает сильно биться. Правда, они далеки от жизни, но как грациозны! Кроме того, о чем не жалеешь, то не потеря. А разве (тут во мне говорит мужчина) было бы приятно завоевывать любовь, если бы прежде не надо было преодолевать презрение?

По каналу Виллебрук

На следующее утро, когда мы двинулись по каналу Виллебрук, пошел сильный холодный дождь. Вода канала имела температуру тепловатого чая, и под холодными струями его поверхность покрылась паром. Мы отчалили, и байдарки так легко и быстро продвигались вперед при каждом ударе весел, что эта неприятность особо нас не печалила. Когда же туча пронеслась и снова выглянуло солнце, нас охватило такое радостное возбуждение, какого мы никогда не испытывали дома. Ветер шелестел в кронах деревьев, окаймлявших берега канала. Листва кипела в буйной игре света и теней. Казалось, можно бы распустить паруса, но между высокими берегами ветер долетал к нам только слабыми и непостоянными порывами. Мы продвигались вперед рывками и раздражающе медленно.

На канале тем временем царило оживление. Мы то и дело встречали или догоняли длинные вереницы барж с большими зелеными румпелями[43], высокой кормой и окошечками по обе стороны руля. Часто в одном из этих окошечек виднелся кувшин или цветочный горшок. На палубе женщины стряпали обед или приглядывали за ребятишками. Эти баржи крепились одна к другой канатами, их бывало по двадцати пяти или тридцати штук. Вереницу обыкновенно тащил за собой пароходик странной конструкции. На нем не было ни колес, ни винта, и он приводился в движение каким-то механизмом, непостижимым для профанов. Этот механизм вытаскивал через нос парохода блестящую цепь, протянутую вдоль дна канала, и сбрасывал ее на дно через корму; таким образом пароход продвигался вперед со всей вереницей нагруженных барж. Для человека, не имевшего ключа к этой загадке, было что-то зловещее в длинном караване барж, неторопливо шествующем по каналу, когда лишь рябь у бортов и позади последней баржи свидетельствовала, что он продвигается вперед.

Из всех порождений коммерческой предприимчивости речная баржа – самое восхитительное. Иногда она распускает паруса, и вы видите, как эти паруса скользят над верхушками деревьев и ветряными мельницами, между зелеными ржаными полями. Иногда лошадь тащит ее за канат таким шагом, точно на свете и не существует никакой спешки, и человек, дремлющий у руля, целый день видит один и тот же шпиль колокольни на горизонте. Удивительно, что при этом баржи иногда достигают места своего назначения! Глядя на то, как они ждут своей очереди при входе в шлюзы, человек получает прекрасный урок безмятежности, с какой следует относиться к миру и его суете. Вероятно, на палубах этих судов очень много довольных людей, ибо при такой жизни одновременно и путешествуешь, и остаешься дома.

Трубы дымят, обеды готовятся, а баржа идет, и перед созерцательным взором зрителя медленно развертываются прибрежные сцены. Баржа плывет мимо густых лесов, через большие города с их общественными зданиями и горящими в ночи фонарями. И хозяин баржи, путешествующий «у себя в постели», как бы перелистывает страницы иллюстрированной книги, не имеющей к нему отношения. Он может совершить дневную прогулку в чужом краю, а к обеду вернуться к собственному очагу.

Благодаря подобной жизни человек слишком мало двигается, чтобы быть здоровым, но избыток здоровья необходим только для больных. Улитка в человеческом облике не болеет и не чувствует себя здоровой, живет тихонько и умирает легко.

Я скорее хотел бы быть хозяином баржи, чем занимать положение, которое заставляет тебя целый день сидеть в конторе. Пожалуй, немного найдется таких профессий, когда человек почти не поступается своей свободой ради хлеба насущного.

Хозяин баржи – капитан корабля: он может сойти на берег, когда ему вздумается; он никогда не стоит под ветром в холодную ночь, делающую парусину жесткой, как железо; он располагает своим временем, насколько это ему позволяет привычный распорядок дня. Право, трудно понять, почему хозяин баржи все-таки должен когда-нибудь умереть.

На полдороге между Виллебруком и Вилворде, в очаровательном месте, где канал похож на аллею старого парка, мы сошли на берег, чтобы позавтракать. На борту «Аретузы» были два яйца, краюха хлеба и бутылка вина. На «Папироске» – пара яиц и «Этна», спиртовой кухонный аппарат для приготовления пищи. Шкипер «Папироски» во время высадки разбил одно из яиц, но, заметив, что его все же можно сварить, опустил его в «Этну», предварительно обернув листом фламандской газеты. Мы причалили во время затишья, но не провели на берегу и двух минут, как ветер превратился в настоящий вихрь и по нашим спинам застучали капли дождя. Мы жались к «Этне». Спирт пылал чрезвычайно эффектно; вокруг нашей кухни то и дело вспыхивала трава, и ее приходилось тушить, вскоре было обожжено несколько пальцев.

Но увы, общее количество приготовленной пищи отнюдь не соответствовало всей этой помпе! После двукратного растапливания нашей кухни, целое яйцо оказалось едва теплым, а разбитое представляло собой холодное месиво из типографской краски и скорлупы. Мы попробовали испечь оставшиеся яйца, положив их в горящий спирт, и добились несколько лучших результатов. Затем мы откупорили вино и расположились в канавке, покрыв колени фартуками, снятыми с байдарок. Шел сильный дождь. Неудобство, когда оно не пытается выдать себя за комфорт, – вещь веселая, а люди, промокшие и окоченевшие на ветру, охотно смеются. С этой точки зрения, даже яйцо в газетке может сойти за непринужденную шутку. Однако развлечения такого рода, хоть и воспринимаются в первый раз весело, в дальнейшем не должны повторяться, и с этих пор кухня «Этна», как аристократка, путешествовала в рундучке «Папироски».

Незачем и говорить, что, едва позавтракав, мы опять сели в байдарки и распустили паруса. При этом ветер тотчас улегся. Остальную дорогу до Вильворде мы все же не убирали парусов и, благодаря изредка налетавшим порывам ветра и веслам, перемещались от шлюза к шлюзу между двумя рядами деревьев.

Мы шли среди прекрасного зеленого ландшафта, вернее, по зеленой водной аллее между деревнями. Все вокруг имело упорядоченный вид, свойственный давно обжитым местам. Коротко стриженные дети плевали на нас с мостов, демонстрируя истинно консервативные чувства. Еще консервативнее были рыбаки. Не спуская глаз со своих поплавков, они не удостаивали нас ни единым взглядом. Они стояли на сваях, быках и откосах, всей душой отдаваясь рыбной ловле, и казались застывшими фигурами со старинных голландских гравюр. Листья шелестели, вода рябила, а рыболовы оставались неподвижными, как государственная церковь. Можно было бы вскрыть все их простодушные черепа и не найти там ничего, кроме свернутой кольцами рыболовной лески. Я терпеть не могу дюжих молодцов в резиновых сапогах, которые борются с горными потоками, забрасывая удочки на лосося, но горячо люблю людей, которые каждый день бесплодно прилагают все свое искусство к тому, чтобы изловить хоть что-нибудь в тихой воде, в которой давным-давно ничего не водится.

На последнем шлюзе, сразу за Виллеворде, мы встретили сторожиху, говорившую довольно правильным французским языком; она сказала нам, что до Брюсселя остается еще около двух миль. Тут же хлынул дождь. Он падал вертикальными параллельными струями, дробя воду в канале на мириады крохотных хрустальных фонтанчиков. Найти ночлег оказалось невозможно. Нам осталось только свернуть паруса и усердно работать веслами под дождем.

Прекрасные виллы с часами и запертыми ставнями, чудные старые деревья, образующие рощи и аллеи, темнели среди дождя и сумрака и придавали великолепный вид берегам канала. Помнится, на какой-то гравюре я уже видел такой же безлюдный пейзаж с проносящейся над ним бурей.

И до самого конца нас сопровождала тележка с поднятым верхом, которая уныло тряслась по бечевнику[44], держась у нас за кормой на одном и том же расстоянии.

Клуб королевских водников

Дождь прекратился близ Лакена, но солнце уже зашло. Было холодно, на нас не осталось ни одной сухой нитки. Теперь, когда мы находились уже в конце зеленой аллеи и приближались к Брюсселю, нам пришлось столкнуться с серьезной трудностью. Все берега были сплошь заставлены судами, ожидавшими очереди войти в шлюзы. Нигде не было ни пристани, ни сарая или хлева, где мы могли бы оставить на ночь наши байдарки. В конце концов мы вскарабкались на берег и вошли в маленький кабачок, в котором сидело несколько оборванцев, выпивавших вместе с хозяином. Хозяин обошелся с нами довольно нелюбезно; он не мог указать нам ни одного постоялого двора или трактира, а обнаружив, что мы не намерены ничего заказывать, не стал скрывать нетерпеливого желания отделаться от нас поскорее. Один из оборванцев выручил нас, сообщив, что в дальнем конце залива имеется слип[45], а рядом с ним еще нечто такое, что он затруднился определить.

Мы действительно обнаружили слип, а наверху пару симпатичных юношей в матросских костюмах. Аретуза обратился к ним с вопросом. Один из молодых людей ответил, что пристроить на ночь наши байдарки будет нетрудно, другой же, вынув изо рта папироску, спросил, не построены ли они фирмой «Сирл и сын»? Из лодочного сарая с вывеской «Клуб королевских водников» вышло еще с полдюжины молодых людей; все они тоже вступили в разговор. Молодые люди были вежливы, словоохотливы и полны энтузиазма. Их речи изобиловали английскими морскими терминами, именами английских судостроителей и названиями английских гребных и парусных клубов.

К моему стыду, меня никогда так тепло не принимали на родной земле. Мы были английскими спортсменами, и бельгийские спортсмены буквально бросились нам в объятия. Право, не знаю, встретили ли так сердечно английские протестанты французских гугенотов[46], когда те бежали за Ла-Манш, спасаясь от погибели. Впрочем, может ли какая-нибудь религия связать людей так тесно, как увлечение одним и тем же спортом?

Наши байдарки были доставлены в лодочный сарай; клубные слуги вымыли их; паруса вывесили сушиться, и все приняло красивый и опрятный вид, словно на картинке. А нас тем временем новообретенные братья – так они сами себя именовали – повели наверх и отдали в наше распоряжение свою умывальную. Один одолжил нам мыло, другой – полотенце, еще двое помогли развязать мешки. И все это сопровождалось такими вопросами, такими заверениями в уважении и любви! Признаюсь, только тут я понял, что такое слава.

– Да-да, «Клуб королевских водников» – самый старый клуб в Бельгии.

– У нас двести членов!

– Мы взяли призы на всех гонках, за исключением тех случаев, когда французы обставляли нас самым нечестным образом!

– Вам следует просушить все ваши вещи.

Бесконечно повторяющиеся «мы» и «нас» – вот что осталось у меня в памяти после бесед с ними. Чем-то юным, привлекательным и весьма патриотичным до сих пор кажется мне это «мы». Когда же пришел черед благодарить, нам было сказано:

– О чем тут толковать? В любом клубе Англии мы встретили бы такой же прием!

Я понадеялся, что так оно и есть, хотя до сих пор не уверен.

Днем все эти молодцы занимались легкомысленным и корыстным делом бельгийской торговли, вечером же у них постоянно находилось несколько часов для серьезных занятий. Может, я неправильно отношусь к мудрости, но люди, имеющие отношение к литературе и философии, всю жизнь стараются низвергать обветшалые понятия и фальшивые знамена. В силу своей профессии они путем упорных размышлений, в поте лица силятся вернуть себе свежий взгляд на вещи и провести границу между тем, что в действительности им нравится, и тем, что они поневоле научились терпеть. В сердцах же этих «королевских водников» умение различать было еще живо. Они сохранили чистое представление о том, что хорошо и что дурно, что интересно и что скучно, – представление, которое завистливые старцы именуют иллюзией. Кошмарная иллюзия пожилого возраста, медвежьи объятия обычаев, по каплям выдавливающие жизнь из человеческой души, еще не овладели этими юными бельгийцами, рожденными под счастливой звездой. Они еще понимали, что интерес, который вызывает у них их коммерческая деятельность, – ничтожный пустяк в сравнении с их пылкой и многострадальной любовью к лодочному спорту. Если вы знаете, что вам нравится, а не просто отвечаете «аминь» на то, что свет предлагает вам, – вы сохранили живую душу. Человек же, сохранивший свежесть ощущений и искреннее сердце, может быть великодушен и честен не только в коммерческом смысле этого слова, он умеет любить друзей. Короче говоря, он человек, который действует согласно собственным побуждениям, сохраняя себя таким, каким его создал Бог, – а не просто рычажок в социальной машине, приклепанный согласно принципам, ему непонятным, во имя цели, ему неинтересной.

Ну кто осмелится сказать мне, что работа в конторе интереснее забав среди лодок? Если же кто-либо и скажет нечто подобное, я отвечу ему, что он никогда не видал ни лодки, ни конторы. И без сомнения, путешествие на лодке гораздо полезнее для человека, нежели конторские занятия. В сущности, удовольствие должно было бы стать самой важной целью жизни. Противопоставить этому можно только алчную погоню за деньгами.

Лишь лживое лицемерие способно изображать банкира и купца людьми, бескорыстно работающими на благо человечества, людьми, особенно полезными, когда они погружены в свои дела. Но человек выше дела. Когда спортсмен из «Клуба королевских водников» настолько отдалится от дней своей юности, что утратит желание увлекаться чем бы то ни было, кроме гроссбуха, вряд ли он останется таким же симпатичным малым и вряд ли так радушно примет двух промокших англичан!

Когда мы переоделись и выпили по стакану эля за процветание клуба, один из юношей проводил нас в гостиницу. Он не захотел пообедать с нами, но не отказался выпить стакан вина. Однако энтузиазм – вещь утомительная. Битых три часа этот прекрасный молодой человек сидел с нами и распространялся о лодках и гонках. Перед уходом он велел прислуге принести нам свечи для спален.

Мы иногда пытались сменить тему разговора, но это срабатывало только на минуту. Член клуба неуверенно отвечал на вопрос, потом его снова, как волна прилива, увлекала прежняя тема, и не он управлял ею, а она подчиняла его себе. Аретуза, для которого любые гонки и скачки – порождение дьявола, оказался в тяжелом положении. Ради чести Англии он не решался признаться в своем невежестве и усердно поддерживал беседу об английских клубах и английских гребцах, дотоле ему вовсе не известных. Он несколько раз чуть было не попался, особенно когда речь зашла о подвижных сиденьях на гребных лодках. Что до Папироски, который в буйную пору юности участвовал в лодочных гонках, но ныне отрекается от грехов тех легкомысленно потраченных лет, то его положение было даже еще более отчаянным, когда «королевский водник» предложил ему пройтись завтра на одной из их распашных восьмерок, дабы сравнить английский и бельгийский стили гребли.

Я заметил, что, когда неуемный спортсмен заговорил об этом, пот выступил на лбу моего друга. Точно так же подействовало на нас еще одно предложение юного энтузиаста. Оказалось, что европейским чемпионом в гребле на байдарках был один из членов «Клуба королевских водников». И если бы мы подождали до воскресенья, этот лихой гребец снизошел бы до того, чтобы сопровождать нас до следующей нашей стоянки. Но ни я, ни мой друг не имели ни малейшего желания состязаться в гонках на колесницах с самим Аполлоном[47].

Когда молодой человек удалился, мы велели погасить свечи в спальне и заказали грог. Члены «Клуба королевских водников» были на редкость милы, но они показались нам слишком юными и слишком преданными своему гребному спорту. Нам стало ясно, что мы старые прожженные циники: нам нравилось тихое безделье и приятные размышления о том о сем; мы не желали осрамить нашу страну, сбив с темпа распашную восьмерку или тащась в кильватере чемпиона по гребле на байдарках. Короче говоря, нам пришлось спасаться бегством. Это попахивало неблагодарностью, но мы постарались компенсировать свою невежливость карточкой, исписанной изъявлениями самой сердечной признательности. Нам было не до церемоний: мы уже чувствовали на своих затылках жаркое дыхание чемпиона.

В Мобеже

Зная, что между Брюсселем и Шарлеруа не меньше пятидесяти пяти шлюзов, мы решили пересечь границу в поезде, так как преодолели бы все эти шлюзы не быстрее, чем если бы шли до Шарлеруа пешком с байдарками на плечах. Воображаю, как хохотали бы все встречные ребятишки!

Переезд через границу, даже в поезде, для Аретузы дело трудное; он, Бог весть почему, вызывает подозрения у всех официальных лиц. Где бы он ни путешествовал, вокруг него толпятся чиновники. Во всем мире подписываются важные акты, иностранные поверенные в делах, посланники и консулы восседают повсюду от Китая до Перу, и британский флаг развевается подо всеми небесами. Благодаря этим охранителям, священники, школьные учительницы, господа в серых твидовых костюмах, целые толпы английских туристов заполняют вагоны железных дорог на континенте, и одна только худощавая фигура Аретузы запутывается в сетях, тогда как остальные крупные рыбы весело продолжают свой путь. Если он путешествует без паспорта, его бросают (выражаюсь не фигурально) в тюрьму, если же его бумаги в порядке, ему, правда, позволяют следовать дальше, но только после того, как он до дна изопьет унизительную чашу всеобщего недоверия. Он с рождения британский подданный, однако ему еще никогда не удавалось убедить в своей национальности хотя бы одного чиновника. Он льстит себя мыслью, что исключительно честен, но очень редко его принимают за кого-либо, кроме шпиона, и нет такого нелепого или злонамеренного способа добывания хлеба насущного, который не приписывался бы ему в пылу чиновничьего или гражданского недоверия.

Я не могу понять причину этого. Я, как и все остальные, бывал в церкви и сидел за столом с порядочными людьми, но это не оставило на мне ни малейшего следа. Я кажусь всем официальным лицам таким же чуждым, как дикий индеец. Им представляется, что я мог приехать из любой части земного шара, кроме той, из которой я действительно явился. Мои предки напрасно трудились, и славная конституция не в силах охранять меня во время моих скитаний по чужим землям. Поверьте, это великая вещь – воплощать собой тип того народа, к которому вы принадлежите.

По дороге в Мобеж ни у кого не спросили бумаг, кроме меня, и хотя я отчаянно цеплялся за свои права, мне пришлось выбирать между унижением и высадкой из поезда. Мне было неприятно уступить, но я желал оказаться в Мобеже.

Мобеж – укрепленный город с очень хорошей гостиницей «Большой олень». Нам показалось, что он населен главным образом солдатами и купцами; по крайней мере, мы видели только эти два рода людей да прислугу. Мы провели некоторое время в Мобеже, так как байдарки не спешили за нами, а под конец безнадежно застряли на таможне; нам даже пришлось вернуться и освободить их. Делать и смотреть в городе было нечего. Нас хорошо кормили, это важно, но прочие удовольствия отсутствовали.

Папироску чуть было не арестовали за попытку зарисовать укрепления, хотя он был совершенно неспособен выполнить эту задачу. Кроме того, как я предполагаю, каждая воинственная нация уже имеет планы всех крепостей других стран, и подобные предосторожности похожи на запирание дверей хлева, когда стадо уже ушло. Я думаю, это делается с целью поддержания бдительности у населения. Очень важно убедить людей в том, что они хранят тайну. Это придает им особое значение в собственных глазах. Даже масоны, чьи секреты разоблачены всеми, кому не лень, испытывают известного рода гордость. Каждый бакалейщик-масон, каким бы честным, безвредным и пустоголовым он ни был, возвращается домой после одного из их сборищ, чувствуя себя человеком значительным.

Удивительно, как хорошо могут жить двое людей в городе, где у них нет знакомых. Мне кажется, созерцание жизни, в которой человек не принимает участия, парализует его личные желания. Он довольствуется ролью зрителя. Булочник стоит на пороге лавки; полковник, украшенный тремя медалями, идет вечером в кафе; войска барабанят и трубят и, как отважные львы, взбираются на укрепления. Не хватит слов, чтобы описать, как спокойно смотрит на все это праздный человек. Там, где вы пустили какие-то корни, вы волей-неволей не остаетесь равнодушным. Вы участвуете в жизни, ваши друзья служат в армии. Но в чужом городе, не настолько маленьком, чтобы он сразу стал привычным, и не настолько большом, чтобы обхаживать путешественников, ты оказываешься так далеко от всего, что просто забываешь, как можно в чем-то участвовать; вокруг нет ничего по-человечески близкого, и ты уже не помнишь, что ты человек. Может, даже и перестаешь быть человеком. Философы-аскеты уединяются в лесах, там их окружает природа, полная поэзии, там на каждом шагу романтика. Было бы целесообразнее, если б они поселились в скучном провинциальном городке, где видели бы ровно столько образчиков человеческой породы, сколько необходимо, чтобы развеять тоску по людям, и где перед ними были бы лишь приевшиеся внешние стороны человеческого существования. Эти внешние стороны так же мертвы для нас, как многие церемонии, и говорят с нашими глазами и ушами на мертвом языке. Они столь же бессмысленны, как слова присяги или приветствие. Мы так привыкли видеть супружеские пары, шествующие в церковь по воскресеньям, что уже не помним, символом чего они являются, и романистам даже приходится оправдывать и превозносить адюльтер, когда они хотят показать нам, как это прекрасно, если мужчина и женщина живут только друг для друга.

Однако в Мобеже нашелся человек, позволивший мне заглянуть за свой фасад. Я говорю о кучере гостиничного омнибуса[48]. Это был ничем не примечательный коротышка, но с искрой в душе. Он слышал о нашем маленьком плавании и явился ко мне, полный восторженной зависти. Как бы ему хотелось отправиться путешествовать, сказал он мне. Как ему хочется посмотреть свет прежде, чем он сойдет в могилу!..

– Я еду на станцию, – продолжал он. – Прекрасно, потом я еду обратно. И так каждый день, целую неделю. Боже, неужели это жизнь?

Я тоже не мог назвать это жизнью. Кучер умолял меня рассказать, где я побывал и куда собираюсь отправиться. Слушая меня, бедный малый вздыхал. Разве он не мог бы сделаться храбрым африканским путешественником или отправиться в Индию с Дрейком? Но теперь неблагоприятное время для людей с авантюрными наклонностями. Тот, кто способен прочнее других усидеть на конторском стуле, получает богатство и славу.

Не знаю, служит ли до сих пор мой друг кучером в «Большом олене». Вряд ли: когда мы были в Мобеже, он, казалось, собирался взбунтоваться, и встреча с нами могла послужить последней каплей. Ведь для него в тысячу раз лучше сделаться бродягой, чинить горшки и сковородки, сидя у дороги, спать под деревьями и каждый день видеть восход и закат на новом горизонте, нежели разъезжать туда-сюда. Мне кажется, будто я слышу, как вы говорите, что положение кучера гостиничного омнибуса – весьма почтенное. Прекрасно! Так какое же право имеет тот, кому это респектабельное занятие не нравится, мешать другим взгромоздиться на козлы своего омнибуса? Предположим, мне не нравится какое-нибудь кушанье, а вы говорите, что все остальные, сидящие за столом, страшно любят его. Что я должен делать? Полагаю, не доедать этого кушанья до конца. Почтенное занятие – вещь хорошая, но она не может пересиливать всех остальных соображений. Я не говорю, что это дело вкуса, отнюдь нет, я только хочу заметить: если занятие не нравится человеку, кажется ему ненужным, обременительным и бесполезным, то будь оно так же почтенно, как англиканская церковь, чем скорее он бросит его, тем для него же лучше.

По каналу Самбры – в Карт

В три часа пополудни все служащие «Большого оленя» проводили нас к реке. Кучер омнибуса смотрел на нас широко раскрытыми глазами. Бедная птица в клетке! Разве я не помню времен, когда сам ходил на станцию и смотрел, как один поезд за другим уносят людей в темноту ночи, когда читал в расписаниях названия далеких городов, мечтая уехать?

Не успели мы миновать все форты, как начался дождь. Дул противный ветер, налетавший яростными порывами; вид окрестностей был не милосерднее неба. Мы плыли по совершенно голой местности, скудно поросшей кустарниками и украшенной одними многочисленными фабричными трубами. Мы высадились на унавоженный луг между подстриженными деревьями и хотели, воспользовавшись минутами прояснения, выкурить по трубочке. Ветер дул так сильно, что нам оставалось только курить. Кроме нескольких грязных фабричных зданий, ничто не привлекало нашего внимания. Невдалеке от нас стояла стайка детей под предводительством рослой девочки; они все время смотрели на двух незнакомцев и, право, не знаю, что думали о нас.

В Омоне нас ждали шлюзы, почти непроходимые; место для высадки на берег было очень круто и высоко, спуск же находился на довольно большом расстоянии. Дюжина суровых рабочих протянули нам руки и помогли вытащить байдарки. Они отказались от всякого вознаграждения и, что еще лучше, отказались безо всякой обиды.

– Таков у нас обычай, – сказали они.

Прекрасный обычай! В Шотландии, где вам также помогают без платы, простолюдины отказываются от ваших денег с таким видом, точно вы хотели подкупить избирателей. Когда люди решаются поступать благородно, им следует считать, что чувство собственного достоинства присуще и всем остальным. Но в наших саксонских странах, где мы семьдесят лет бредем по грязи, где ветер свистит в наших ушах от рождения до могилы, все хорошее и дурное мы делаем заносчиво, почти обидным образом; даже милостыню мы превращаем в акт войны против вселенского зла.

После Омона появилось солнце, и ветер спал. На веслах мы прошли за металлургические заводы и очутились в очень привлекательной местности. Река вилась между низкими холмами так, что солнце светило то за нашими спинами, то стояло у нас прямо над головами, и вся река превращалась в пелену нестерпимого света. По обе стороны тянулись луга и фруктовые сады; течение окаймляли осока и водяные лилии. Изгороди были непомерно высоки и опирались на стволы могучих вязов, так что поля, порой очень маленькие, казались рядами беседок над рекой, заслонявших даль. Порой вершина холма, поросшая деревьями, выглядывала из-за ближайшей ограды, открывая кусок неба. На небе не было ни облачка. После дождя воздух был полон дивной чистоты. Река между шлюзами казалась блестящим зеркалом. Удары весел заставляли колебаться цветы, росшие у воды.

По лугам бродили причудливые черно-белые коровы. Одна, с белой головой на совершенно черном теле, подошла напиться и стояла, насторожив уши, точно какой-то забавный пастор во фривольной комедии. Через минуту я услышал громкий всплеск и, обернувшись, увидел, что наш «пастор» торопливо плывет к берегу: земля обвалилась под его ногами.

Кроме коров, из живых существ мы видели нескольких птиц и множество рыбаков. Рыбаки сидели на берегу, некоторые из них держали по одной удочке, у других было чуть не по десятку. Казалось, они оцепенели от наслаждения, а когда мы заставляли их перекинуться с нами несколькими словами о погоде, их голоса звучали спокойно и как бы мечтательно. Странная вещь: рыбаки разноречиво говорили о том, какую именно рыбу они ловят, но каждый из них считал, что в реке богатые уловы. В тех случаях, когда оказывалось, что нет и двух человек, поймавших двух рыб одной и той же породы, мы невольно начинали думать, что ни один из них не выудил ровно ничего. Впрочем, я надеюсь, что в этот прелестный день они были наконец вознаграждены и что в каждой корзинке отправилась домой обильная серебристая добыча.

Некоторые из моих друзей станут стыдить меня за это, но я предпочитаю всякого человека, будь он хоть рыбаком, самой прелестной паре жабр во всех водах, созданных Богом. Я не нападаю на рыб, пока мне не подают их под соусом; но рыбак – важная деталь речного пейзажа, а потому заслуживает внимания путешественника, странствующего в байдарке. Рыбак всегда подскажет вам, где вы находитесь, если вы вежливо обратитесь к нему; кроме того, его неподвижная фигура подчеркивает уединение и тишину, напоминая, к тому же, о сверкающих обитателях глубин под днищем твоей байдарки.

Самбра так вьется между холмами, что мы подошли к шлюзам Карте только в половине седьмого. На берегу стояло несколько детей; Папироска неосторожно начал болтать с ними. Напрасно предупреждал я его, напрасно твердил ему по-английски, что мальчишки – самые опасные создания на свете, что раз завяжешь с ними отношения, то окончишь их под градом камней. Что касается меня, то на все обращения я только кротко улыбался и покачивал головой с видом человека, плохо знающего французский. Еще дома у меня было такое столкновение с мальчишками, что я охотнее встретился бы со стаей диких зверей, чем с толпой крепких мальчуганов.

Но я оказался несправедлив к юным жителям этого края. Когда Папироска отправился на разведку, я вышел на берег покурить и присмотреть за байдарками – и в ту же минуту сделался центром самого пристального внимания. В это время к детям подошла молодая женщина со славным мальчуганом, лишившимся одной руки. Это сделало меня смелее. Когда я произнес пару слов по-французски, одна маленькая девочка кивнула головкой и заметила с комически важным видом:

– Вот видите – он все хорошо понимает, просто притворялся!

И все весело засмеялись.

Услыхав, что мы приехали из Англии, дети были поражены, а маленькая девочка сообщила, что Англия – остров, который очень далеко отсюда.

– Да, можно сказать, что это далеко, – подтвердил однорукий мальчик.

Никогда в жизни я не испытывал такой тоски по родине, как в ту минуту; дети превратили в бесконечность пространство, которое отделяло меня от места моего рождения.

Ребятишки любовались нашими байдарками, и я подметил в них одну деликатную черту, о которой стоит упомянуть. Последние сотни ярдов они шли за нами по берегу и донимали нас просьбами покатать их; то же самое они кричали нам на следующее утро, когда мы двинулись в путь, но пока наши байдарки стояли пустыми, никто из них и не подумал надоедать нам. Это была истинная деликатность. Или все-таки страх очутиться в такой хрупкой с виду лодочке? Я ненавижу цинизм больше, чем дьявола (хотя, быть может, это одно и то же), между тем это прекрасное тонизирующее, ушат ледяной воды и грубое полотенце для сантиментов; он положительно необходим, когда человек страдает чрезмерной чувствительностью.

Осмотрев байдарки, дети перешли к моему костюму. Они не могли налюбоваться моим красным поясом, а мой нож вселил в них страх.

– Вот какие ножи делают в Англии, – сказал однорукий мальчик (я рад, что он не знал, какие скверные ножи на самом деле делают теперь в Англии). – Их покупают люди, которые уходят в море, – прибавил он, – чтобы защищаться от больших рыб.

Я чувствовал, что с каждым словом становлюсь все более и более романтической фигурой в глазах детей, и, кажется, не ошибался. Даже моя обыкновенная французская трубка казалась им редкостью, словно вещь, привезенная издалека. И пусть мои перышки были недостаточно пышны, они все же были заморскими. Правда, одна деталь моего туалета рассмешила их так, что они забыли про вежливость, – мои парусиновые туфли, давно уже утратившие первоначальный цвет. Вероятно, ребятишки не сомневались, что причиной тому была местная грязь. Все та же рослая девочка показала для сравнения свои сабо – жаль, что вы не видели, как грациозно и весело она это проделала!

Молочный бидон молодой женщины, внушительная амфора из кованой меди, стоял невдалеке. Я обрадовался возможности отвлечь внимание публики от себя и ответить похвалами на те комплименты, которыми меня осыпали. Я стал искренно восхищаться формой и цветом кувшина, говоря, что он красив, как золотой.

Никто не удивился. Очевидно, вся эта округа славилась подобными вещами. Дети много говорили о дороговизне таких подойников, которые иногда продавались по тридцати франков за штуку, и о том, как их возят на ослах, вешая по обе стороны седла, причем такое украшение само по себе лучше всякой нарядной попоны. Мои новые друзья рассказали мне также, что подобные кувшины можно найти по всей округе и что на крупных фермах они бывают еще больше и красивее.

Пон-сюр-Самбр. Мы коробейники

Папироска вернулся с хорошими вестями. Оказывается, в десяти минутах ходьбы отсюда, в местечке Пон есть гостиница. Мы втащили лодки в амбар и спросили, не проводит ли нас кто-нибудь из детей туда. Кружок мгновенно рассыпался, и все наши обещания вознаграждения были встречены молчанием. Очевидно, дети считали нас парой разбойников. Они могли поговорить с нами в людном месте и не боялись, пока были все вместе; другое дело – идти со странными людьми, которые, точно упав с неба, явились в их деревню в этот спокойный день. Они трепетали при мысли остаться наедине с бродягами в красных поясах и с ножами. Хозяин амбара пришел нам на помощь; он велел одному мальчугану проводить нас, пригрозив, что прибьет его за ослушание. Не будь этого благодетеля, нам, вероятно, пришлось бы искать дорогу самим. Как бы то ни было, мальчик больше боялся хозяина амбара, чем иностранцев; должно быть, он уже по опыту знал, каково иметь с ним дело. И все-таки мальчишка трусил. Он бежал на порядочном расстоянии впереди нас, оглядывался и посматривал на нас широко раскрытыми глазами. Наверно, вот так на заре мира дети указывали дорогу Зевсу или кому-нибудь еще из олимпийцев, спустившихся на землю в поисках романтических приключений.

Грязная дорога увела нас прочь от местечка Карт с его церковью и ветряной мельницей. С полей возвращались крестьяне. Бодрая маленькая старушка обогнала нас. Она по-мужски сидела на осле между двумя блестящими молочными кувшинами и то и дело подгоняла ослика, ударяя каблуками по его бокам; она отпускала шутливые замечания в адрес прохожих, но никто из встречных ей не отвечал. Вскоре наш проводник свернул с дороги на тропинку. Солнце село; западный горизонт, лежавший перед нами, казался озером сверкающего золота. Тропинка некоторое время бежала по открытой местности, а затем нырнула в узкий проход, похожий на длинную решетчатую беседку. По обе стороны были тенистые фруктовые сады; коттеджи прятались среди листвы, и дым из труб поднимался в тихом воздухе. Кое-где в просветы заглядывало большое и холодное лицо западного неба.

Я никогда не видел Папироску в столь идиллическом настроении. Он неожиданно впал в лирический восторг, расхваливая сельские пейзажи. Сам я восхищался не меньше, чем он. Мягкий вечерний воздух, светотени и тишина создавали какое-то гармоническое обрамление нашей прогулки. Мы решили в дальнейшем избегать городов и всегда ночевать в деревнях.

Наконец тропинка нырнула между двумя домами и вывела нас на широкую и опять же грязную проезжую дорогу, по обе стороны которой на необозримое расстояние тянулась большая деревня. Дома стояли поодаль от шоссе, оставляя свободными широкие полосы земли по обе стороны улицы; на краях дороги были сложены поленницы дров, телеги, тачки, кучи щебня и росла чахлая травка. Слева посреди улицы торчала тощая башня. Чем она была в прошлые века, я не знаю, – возможно, убежищем в дни войны, – но теперь наверху виднелся циферблат со стертыми цифрами, а внизу железный почтовый ящик.

Гостиница, которую нам посоветовали в Карте, была переполнена; вернее, мы не понравились ее хозяйке. Надо сказать, что мы, с нашими прорезиненными дорожными мешками, представляли собой очень сомнительный тип цивилизованных людей. Папироске, например, казалось, что мы похожи не то на лоскутников, не то на ветошников.

– Скажите, господа, вы торговцы-коробейники? – спросила нас хозяйка гостиницы и, не дождавшись ответа, который она сочла излишним в данном случае, посоветовала нам отправиться к мяснику; он, по ее словам, живет поблизости от башни и сдает комнаты приезжим.

Мы пошли к мяснику, но он собирался переезжать, и все его постели увезли, иначе говоря, ему тоже не понравились наши лица. В заключение мы услышали: «Скажите, господа, вы торговцы-коробейники?»

Стало всерьез смеркаться. Мы уже не могли различать лица людей, встречавшихся нам и невнятно произносивших «здравствуйте». По-видимому, жители деревни Пон очень берегли керосин, потому что мы не заметили ни одного освещенного окна на всей длинной улице. Я думаю, Пон – самая длинная деревня на свете, впрочем, в нашем положении каждый шаг казался нам втрое длиннее. Мы совсем пали духом, подходя к последней гостинице. Взглянув на темную дверь, мы застенчиво спросили, не можем ли мы переночевать. Женский голос пригласил нас войти. Мы сбросили мешки и ощупью отыскали стулья.

В комнате стояла глухая тишина, лишь красным светом светились щели и конфорки топящейся плиты. Наконец хозяйка зажгла лампу, чтобы взглянуть на новых постояльцев. Полагаю, только темнота и спасла нас от нового изгнания, так как наши фигуры явно не доставили ей удовольствия. Мы находились в большой, почти пустой комнате, украшенной двумя аллегорическими литографиями, изображавшими «Музыку» и «Живопись», а также текстом закона, запрещающего пьянство в публичных местах. С одной стороны зала виднелся прилавок с полудюжиной бутылок. Двое крестьян, по-видимому, до смерти утомленных, сидели в ожидании ужина. Некрасивая служанка возилась с заспанным двухлетним ребенком.

Хозяйка переставила кастрюли на плите и положила на сковороду бифштексы.

– Господа, наверное, торговцы-коробейники? – спросила она отрывисто, и этим вопросом ограничился весь ее разговор с нами.

Мы уже сами начинали думать, не коробейники ли мы? Никогда в жизни не встречал я людей со столь бедной фантазией, как содержатели гостиниц в Пон-сюр-Самбр. Однако манеры и прочие внешние признаки, как и банкноты, не имеют международного хождения. Достаточно пересечь границу, и ваши тщательно отполированные манеры не стоят уже ни гроша. Жители деревни не видели разницы между нами и разносчиками. Пока жарилось мясо, мы имели возможность убедиться, что все смотрят на нас, как на совершенно равных себе, а наша утонченная вежливость и попытки завязать разговор казались им вполне соответствующими поведению мелочных торговцев вразнос. Во всяком случае, это большой комплимент французским коробейникам: даже перед такими судьями мы не могли побить их нашим же собственным оружием.

Наконец нас позвали к столу. Двое крестьян (один из них казался страшно истощенным и был мучнисто-бледен) ужинали какой-то кашей, картофелем в мундире, запивая все это кофе, подслащенным патокой. Перед ними стояло также по стакану деревенского пива. Хозяйка, ее сын и упомянутая выше прислуга ели то же самое. По сравнению с их трапезой наш ужин выглядел настоящим банкетом. Нам подали бифштексы, может быть, чересчур прожаренные, картофель, сыр, пиво и сахар к кофе.

Вот видите, что значит быть джентльменом… простите, что значит быть коробейником. До этой минуты я никогда не думал, что бродячий торговец – важное лицо в сельском трактире, а между тем, это так и есть. В этом смиренном пристанище он пользуется примерно таким же почетом, как человек, снимающий в столичном отеле номер с гостиной. Чем больше вы всматриваетесь, тем чаще замечаете бесконечную цепь классовых различий между людьми; может быть, не найдется ни одного бедняка, который оказался бы на самой низшей ступени общественной лестницы; каждый считает, что он выше кого-то другого, и это тешит его самолюбие.

Ужин не доставил нам особого удовольствия, особенно Папироске. Я же старался доказать ему, что все это забавное приключение, и жесткий бифштекс, и все прочее. Если довериться мнению Лукреция[49], жесткое мясо должно было казаться нам вкуснее при взгляде на кашу, которую ели другие, но на практике это не оправдалось. Вы можете знать, что другие живут гораздо беднее вас, но вам неприятно (я чуть было не сказал, что это нарушает мировой порядок) сидеть за одним столом с бедняками и пировать, видя, как другие люди гложут свои корки. Я не бывал в таком положении с тех пор, как в школе один жадный мальчик на глазах товарищей поедал кекс, подаренный ему в день рождения. Я и сейчас помню, как тошно было смотреть на него, и никогда не предполагал, что мне придется разыгрывать подобную роль. Но вы опять видите, что значит быть коробейником! Несомненно, беднейшие слои населения в нашей стране отличаются большей добротой и милосердием, чем те, кто богаче их. И мне кажется, что это главным образом зависит от того, что у менее преуспевающих людей границы между различными сословиями не так резки. Рабочий или торговец не в силах отгородиться от своих менее зажиточных соседей. Если он позволяет себе какую-нибудь роскошь, на него смотрят глаза дюжины людей, для которых подобные расходы недоступны. А что же более прямым образом может вести к состраданию? Вот так бедняк, бредя по жизни, видит ее такой, какова она на самом деле, и знает, что каждый проглоченный им кусок отнят у других голодных.

Когда же человек достигает известного благополучия, с ним случается то, что бывает с воздухоплавателем, который поднимается на воздушном шаре: он проходит через слои облаков, и весь подлунный мир делается для него невидимым. Он созерцает только небесные тела, подчиненные известному порядку, которые блестят, как новенькие. Он обнаруживает, что Провидение трогательно о нем заботится, и невольно уподобляет себя лилиям и жаворонкам. Но с каким скромным видом восседает он в своем открытом ландо!

О, если б весь мир обедал за одним столом, его философии точно бы не поздоровилось.

Пон-Сюр-Самбр. Разъездной коммивояжер

Подобно лакеям в мольеровской комедии, чью великосветскую жизнь нарушило появление настоящего аристократа, нам суждено было встретиться с настоящим коробейником. Словно для того, чтобы урок оказался назидательнее для падших джентльменов вроде нас, в нашу гостиницу въехал торговец гораздо более почтенного разбора, нежели такие простые коробейники, какими, как считалось, были мы. Он явился, как лев среди мышей или военный корабль между пирогами! Действительно, новый постоялец не заслуживал звания простого разносчика, он мог считаться разъездным коммивояжером.

Было около половины девятого, когда этот почтенный коммерсант, мсье Эктор Жильяр из Мобежа, в двуколке, запряженной осликом, подъехал к дверям харчевни и весело окликнул ее обитателей. Это был худой подвижный болтун, смахивавший и на актера, и на жокея. Он, видимо, преуспел в жизни без помощи образования – во всяком случае, он с суровой простотой придерживался в существительных исключительно мужского рода, а за ужином соорудил несколько образчиков будущего времени самого пышного архитектурного стиля. С ним прибыла его жена, красивая молодая женщина в желтом платочке, и сын, мальчик лет четырех, в блузе и военном кепи. Ребенок был одет значительно лучше, нежели отец или мать. Нам сообщили, что он уже учится в закрытой школе, но так как праздники только что начались, малютка проведет их со своими родителями.

Очаровательное времяпрепровождение. А разве нет? Целый день ездить с отцом и матерью в крытой двуколке, полной бесценных сокровищ, видеть, как плывут зеленые поля по обе стороны дороги, а дети всех встречных деревень завистливо смотрят на счастливого наследника торговца! Ну разве это не прекрасно? Право, во время праздников гораздо веселее быть сыном разъездного коммивояжера, чем наследником хозяина самой крупной прядильной фабрики на свете! И если я когда-либо в жизни видел наследного принца, то это был именно Жильяр-младший.

Пока мсье Эктор и сын хозяйки гостиницы распрягали ослика, ставили его в конюшню и запирали все ценное на замки, хозяйка подогрела оставшиеся после нас бифштексы и, нарезав картофель ломтиками, поджарила его. Жена коммерсанта принялась будить полусонного малыша, который хмурился и капризничал от резкого света. Едва проснувшись, он стал готовиться к ужину, съев сладкую лепешку, несколько груш и холодных картофелин, что, насколько я мог судить, положительно подействовало на его аппетит.

Хозяйка гостиницы, движимая материнской гордостью, разбудила свою дочку, и детей познакомили. Жильяр-младший с мгновение смотрел на девочку, словно щенок, увидевший свое собственное отражение в зеркале. В эту минуту он был всецело занят лепешкой. По-видимому, его мать огорчилась, заметив, что он выказал так мало влечения к прекрасному полу, и выразила свое негодование с большой откровенностью и вполне уместной ссылкой на его возраст.

Конечно, наступит время, когда ее сын станет обращать больше внимания на девушек и значительно меньше думать о матери (будем надеяться, что это понравится ей не меньше, чем она предполагает). Странная вещь: те самые женщины, которые выказывают наибольшее презрение к мужской половине человечества, даже в самых безобразных ее представителях находят особую прелесть и редкие достоинства, когда эти представители – их сыновья.

Девчушка смотрела на сына торговца дольше и внимательнее, вероятно, потому, что она была дома, а он путешествовал и привык к новым зрелищам. Кроме того, она не была занята лепешкой.

В продолжение всего ужина говорили только о юном Жильяре. Его родители были до безумия очарованы им. Мсье утверждал, что мальчик необыкновенно умен – он, например, помнит имена всех своих соучеников. Когда же проверка этого факта увенчалась полным провалом, отец начал восхвалять его редкостную осторожность и требовательность: если его о чем-нибудь спросить, он подумает, подумает и если не знает ответа, то, «честное слово, он вам этого ни за что не скажет». Это, бесспорно, редкая осторожность! Время от времени мсье Эктор с полным ртом обращался к жене, осведомляясь у нее, в каком возрасте был мальчик, когда он сказал или сделал что-либо памятное. Я заметил, что мадам по большей части пропускала эти вопросы мимо ушей. Она не была хвастлива, зато без конца ласкала сынишку; казалось, ей доставляет тихое удовольствие подчеркивать все мелкие счастливые события его коротенькой жизни. Ни один школьник не мог бы пространнее толковать о каникулах, которые только что начались, и меньше вспоминать об занятиях, которые неизбежно вскоре начнутся. Она показала с гордостью, может быть, в сущности, мелочной, карманы сына, набитые волчками, свистульками и веревочками. Оказывается, когда она шла предлагать товары, он увязывался с нею и, если сделка заключалась, получал от выручки один су[50]. Короче, эти добрые люди вконец избаловали сынишку. Однако они следили за его манерами и бранили, когда за ужином он не всегда вел себя надлежащим образом.

В общем, я не чувствовал особенной обиды оттого, что меня приняли за коробейника: я мог сколько угодно полагать, что ем изящнее или что мои ошибки во французском языке иного порядка, нежели погрешности мсье Эктора, но в действительности ни хозяйка гостиницы, ни оба крестьянина не обращали на это внимания. В этой кухне и мы, и Жильяры выглядели одинаково во всех наиболее существенных отношениях. Мсье Эктор, пожалуй, держался свободнее и говорил со всеми развязнее, чем мы, но это объяснялось тем, что он приехал на двуколке, тогда как мы пришли пешком, Полагаю, все остальные думали, что мы умираем от зависти, видя, что не достигли в нашей профессии подобных высот.

Одно поразило меня: едва эти простые и незлобивые люди появились на сцене, как все остальные растаяли, сделались человечнее и разговорчивее. Не думаю, чтобы странствующий купец возил с собой крупную сумму денег, но мне кажется, что у него было доброе сердце. Наш свет до того полон превратностей, что, если вы найдете в человеке одно или два чувствительных местечка, в особенности же, если вы увидите, что целая семья живет в мире между собой, вы, конечно, можете быть довольны и считать, что и все остальное в этих людях прекрасно. Можете даже не требовать от них ничего остального, решив, что десять тысяч дурных черт не сделают хуже черту прекрасную, даже если она одна-единственная.

Время шло. Мсье Эктор зажег фонарь и отправился осмотреть фуру, а юный джентльмен стал снимать с себя свое одеяние, делать гимнастику на коленях у матери, а потом с хохотом соскочил на пол.

– Ты будешь спать один? – спросила его служанка.

– Не бойся, не буду, – сказал мастер Жильяр.

– Но ведь ты же спишь в школе один? – возразила мать. – Будь мужчиной!

Но мальчик ответил, что школа школой, а каникулы – совсем другое дело, и в школе спальни общие; затем он прекратил спор поцелуями, что вполне удовлетворило его улыбающуюся мать.

Конечно, как выразился малыш, нечего было опасаться, что его уложат спать одного, потому что на всех троих им приготовили всего одну постель. Мы же твердо потребовали, чтобы нам дали на чердаке каморку с двумя кроватями. В нашей комнате оказалось еще три гвоздя для шляп и стол, но в нем не было даже стакана воды. Окно, к счастью, открывалось.

Не успел я уснуть, как весь чердак наполнился могучим храпом. Храпели, как мне кажется, все сразу: Жильяры, крестьяне и прислуга. За окном молодой месяц лил яркий свет на Пон-сюр-Самбр и на скромную харчевню, где почивали мы, коробейники.

По каналу Самбры. К Ландреси

Утром, когда мы сошли в кухню, хозяйка показала нам два ведра воды за дверью, выходящей на улицу. «Voila de l’eau pour vous debarbouller»[51], – сказала она. Итак, нам пришлось умываться, пока мадам Жильяр, стоя на пороге, чистила ботинки всему семейству, а мсье Эктор, весело насвистывая, укладывал товары для дневного вояжа в большой короб на ремне, который составлял часть его багажа. Их сын осыпал все вокруг крошками бисквитов «Ватерлоо».

Кстати, я удивляюсь, почему во Франции они называются бисквитами «Ватерлоо»? Почему не «Аустерлиц»? Но тут все зависит от точки зрения. Помните, как один путешественник-француз, приехавший в Лондон из Саутгемптона, должен был сойти на вокзале Ватерлоо и сразу же проехать через мост Ватерлоо? Кажется, он тут же решил вернуться домой.

Пон тоже стоит на реке, и хотя от Карта по суше до него всего десять минут ходьбы, по воде между ними целых десять утомительных километров. Мы оставили свои мешки в гостинице и пошли к нашим байдаркам через мокрые от росы фруктовые сады. Несколько детишек сбежались посмотреть на наше отплытие, но мы уже не были вчерашними таинственными существами; отплытие, отъезд, как и любое исчезновение, гораздо менее романтичны, нежели необъяснимое прибытие незнакомцев в золотых лучах заката. Внезапное появление призрака способно нас поразить, но наблюдать, как он исчезает, мы будем уже сравнительно равнодушно.

Когда мы снова явились в Пон за нашими мешками, все обитатели гостиницы были поражены. При виде двух сверкающих байдарок с развевающимися британскими флагами они поняли, что принимали под своим кровом ангелов, но не узнали их. Хозяйка гостиницы стояла на мосту и, вероятно, сетовала, что взяла за ночлег так мало. Ее старший сын бегал взад и вперед, созывая соседей взглянуть на нас. Таким образом мы и отплыли от берега, на котором стояла целая толпа восхищенных зрителей. Коробейники? Как бы не так! Слишком поздно вы поняли, какие это были важные особы!

Целый день накрапывал дождик, перемежаясь внезапными ливнями. Мы промокли до костей, частично высохли на солнце, а вскоре вымокли еще раз. Однако временами выпадали блаженные промежутки, в особенности были хороши минуты, когда мы проходили мимо леса Мормаль. Мормаль – зловещее название для слуха, но само место ласкало и взгляд, и обоняние. Лес торжественно замер у самой реки. Нижние ветви деревьев купались в воде, верхние раскинулись над нашими головами, образуя сплошные стены листвы. Лес – это город природы, полный жизнелюбивых и безобидных существ, город, в котором нет ничего мертвого и ничего рукотворного. На свете нет ничего более живого и вместе с тем более спокойного, чем лес. В сравнении с ним двое людей, проплывающих мимо в байдарках, чувствовали себя такими маленькими, такими суетными…

Конечно, изо всех ароматов на свете аромат деревьев самый чудесный и бодрящий. Море имеет резкий, сильный запах, который ударяет в ноздри, точно нюхательный табак, и напоминает об открытой воде и больших кораблях. Благоухание же леса, близкое к аромату моря по своим тонизирующим свойствам, гораздо нежнее. Кроме того, запах моря постоянен, а ароматы леса разнообразны до бесконечности. Со временем дня изменяются не только их сила, но и характер. К тому же, разные деревья (в этом легко убедиться, бродя по лесу) окружены своей особой атмосферой. Обычно преобладает аромат еловой смолы, но некоторые леса более кокетливы, и дыхание Мормаля, доносившееся до нас в этот дождливый день, было пропитано тонким ароматом цветущего шиповника.

Я хотел бы, чтобы наша дорога всегда пролегала мимо лесов. Деревья – самое благородное общество на свете. Разве старый дуб, росший на этом самом месте во времена Реформации[52], более могучий, чем многие башни, и более суровый, чем многие горы, а между тем, подверженный смерти и болезни, как и мы с вами, – это ли не наглядный урок истории? Когда человек видит целый лес таких патриархов, переплетающихся корнями и качающих своими зелеными верхушками, когда он любуется стройной молодой и прекрасной порослью, придающую свету зеленоватую окраску, а воздуху благоухание, не смотрит ли он самую лучшую пьесу из репертуара природы? Гейне хотел бы, подобно Мерлину, покоиться под дубами Брослианда. А мне мало одного дуба: если бы лес рос единым деревом, как смоковница, то я просил бы похоронить меня под его главным корнем; частицы моего существа постепенно перешли бы во все дубы, и мое сознание разлилось бы по лесу и сотворило бы одно общее сердце этому собранию зеленых колонн, и сами деревья могли бы любоваться своей красотой и своим величием. Я уже чувствую, как тысячи белок прыгают с ветки на ветку в моем обширном мавзолее, а птицы и ветер пролетают над его волнующимся лиственным сводом…

Увы, лес Мормаль невелик, и мы недолго скользили мимо его опушки. Все остальное время дождь продолжал лить, ветер налетал шквалами, и капризная погода ужасно нам надоела. Удивительно – дождь начинался всякий раз, когда нам приходилось переносить на себе байдарки через шлюзы. Именно такие происшествия порождают личную неприязнь к природе. Невольно задумываешься, почему бы дождю не налететь пятью минутами раньше или пятью минутами позже, если у погоды нет умышленного желания навредить вам? У Папироски был плащ, что делало его более или менее нечувствительным к подобным неприятностям, но мне приходилось терпеть сполна. Я начал вспоминать, что природа – женщина. Мой товарищ, пребывавший в менее мрачном настроении, с удовольствием слушал мои тирады и иронически поддакивал. Он незамедлительно приплел к делу приливы, которые, как выразился мой приятель, созданы исключительно для того, чтобы досаждать байдарочникам, а заодно в потакание пустому тщеславию луны.

У последнего шлюза, невдалеке от Ландреси, я отказался идти дальше и под проливным дождем уселся на берег, чтобы выкурить живительную трубку. Бодрый старикашка – не иначе как дьявол собственной персоной – подошел к воде и стал расспрашивать меня о нашем путешествии. По простоте душевной я раскрыл ему все наши планы. Он сказал, что в жизни не слышал ничего глупее. Да разве мне не известно, осведомился он, что по всему нашему маршруту тянутся одни сплошные шлюзы, шлюзы и шлюзы, не говоря уж о том, что в это время года Уаза совершенно пересыхает.

– Садитесь-ка в поезд, юноша, – сказал он, – и отправляйтесь к папе и маме.

Злобные речи старика так ошеломили меня, что я только молча смотрел на него. Дерево никогда не стало бы говорить со мной таким образом! Наконец ко мне вернулся дар речи. Мы плывем от самого Антверпена, сообщил я, а это не так уж мало, и проделаем весь остальной путь назло ему. «Да, – добавил я, – если бы у нас не было никаких иных побудительных причин, я сделал бы это только потому, что вы осмелились сказать, что нам не удастся довести дело до конца». Почтенный старец бросил на меня презрительный взгляд, охаял мою байдарку и удалился, покачивая головой.

Я все еще курил, когда ко мне подошли двое молодых крестьян, вообразивших, что я лакей Папироски, вероятно, потому, что я был одет в свитер, явно проигрывавший в сравнении с непромокаемым плащом моего друга. Молодые люди принялись расспрашивать меня о моих обязанностях и о характере моего господина. Я сказал им, что он более-менее добрый малый, но, к сожалению, вбил себе в голову мысль об этом нелепом путешествии.

– Ну нет! – возразил один из крестьян. – Не говорите так, ваше путешествие совсем не нелепость, напротив, ваш хозяин задумал смелую вещь, которая делает ему честь.

Мне кажется, в образе крестьян передо мной явились ангелы, желавшие поддержать во мне мужество. До чего же приятно было повторять зловещее карканье старца так, словно оно исходило от меня в роли недовольного слуги, и слушать, как эти великолепные молодые люди небрежно отмахиваются от него, точно от мух.

Когда я рассказал все это Папироске, он сухо заметил:

– У них, должно быть, странное представление об английских слугах! У этого шлюза ты вел себя совершенно по-свински.

Я обиделся. Однако мой характер действительно начал портиться, это факт.

В Ландреси

В Ландреси все еще лил дождь и дул ветер, но мы нашли комнату с двумя кроватями, полной меблировкой, с настоящими кувшинами, в которых была налита настоящая вода. Получили мы и натуральный обед, не без натурального вина. После того, как я был коробейником целый вечер и в течение целого дня – жертвой стихии, я гораздо острее чувствовал, как все эти блага согревают мое сердце. За обедом мы встретили английского фруктовщика, который путешествовал с фруктовщиком бельгийским, а вечером, сидя в кафе, мы видели, как наш соотечественник спустил кучу денег, играя в «железку», и, не знаю почему, это нам понравилось.

Нам пришлось пробыть в Ландреси дольше, чем мы ожидали, потому что на следующий день погода окончательно спятила. Вряд ли кто-нибудь добровольно выберет Ландреси местом для отдыха, потому что почти весь этот городок состоит исключительно из укреплений. Внутри укреплений расположено несколько кварталов жилых домов, длинные казармы и церковь, и все это, насколько позволяют обстоятельства, выдает себя за город. По-видимому, в Ландреси нет никакой торговли, и лавочник, у которого я купил огниво за шесть пенсов, был так тронут, что набил мои карманы запасными кремнями. Из общественных зданий нас заинтересовали только гостиница и кафе. Однако мы посетили и церковь, в которой покоится маршал Кларк[53]. Но так как мы никогда даже не слышали об этом доблестном воине, то выслушали это известие с неколебимым мужеством.

Во всех гарнизонных городах парады, смена караулов, побудка и прочее вносят в жизнь граждан романтическое разнообразие. Трубы, барабаны и флейты сами по себе превосходнейшая вещь на свете; когда же они возбуждают в уме мысли о марширующих армиях и живописных превратностях войны, то в сердце рождается горделивое чувство. Однако в призрачных городках вроде Ландреси, где все остальное застыло в оцепенении, эти атрибуты войны производят особое действие. Собственно, только они и остаются в памяти. Именно здесь стоит послушать, как проходит во мраке, под ритмичный топот марширующих ног и грохот барабана, ночной дозор. И тогда вспоминаешь, что даже этот городишко представляет собой один из стратегических узлов великой военной системы Европы и когда-нибудь в будущем он, среди грома орудий и порохового дыма, может на века прославить свое имя.

Барабан, благодаря своему воинственному звучанию, психологическому воздействию и даже благодаря своей неуклюжей и комичной форме, стоит особняком среди других громкозвучных инструментов. И если правда, что барабаны обтягивают ослиной кожей, в этом есть горькая ирония! Как будто недостаточно терпела кожа многострадального животного на протяжении его жизни – то от лионских уличных торговцев, то от надменных иудейских пророков! Но нет – из его бедного крупа выкраивают куски кожи, натягивают на барабан и день и ночь гремят вдоль улиц каждого гарнизонного городка Европы. На высотах Альмы и Спихерена, везде, где развевается багряный стяг смерти, и она сама выбивает могучую дробь с помощью артиллерии, с полком идет мальчик-барабанщик, продолжая колотить по куску кожи мирного осла, даже ступая по трупам.

В обычной жизни, когда человек колотит по ослиной шкуре, он только напрасно тратит силы: мы знаем, насколько слабо это действует при жизни осла, как мало проку от таких побоев. Но в загробном существовании, после смерти животного, кожа его гремит в такт движениям кистей барабанщика, и эта дробь проникает в самое сердце человека, вливая в него то безумие, те безотчетные порывы, которые мы напыщенно зовем героизмом. Нет ли здесь мрачной иронии? «Прежде, – мог бы он сказать осел, – вы колотили меня, заставляя взбираться на холмы, колотили в долинах и в горах, а я все терпел; но теперь, когда я умер, эти удары превратились в потрясающую, поистине адскую музыку; и за каждый рубец, оставленный вами на моих боках, зашатается и упадет, обливаясь кровью, ваш товарищ»…

Вскоре после того, как барабанщики прошли мимо кафе, Папироску и Аретузу стало клонить в сон, и они отправились в свой отель, расположенный через один дом от кафе. Но хоть мы и были довольно равнодушны к Ландреси, Ландреси не остался равнодушен к нам. Мы узнали, что в промежутках между ливнями местный народ бегал смотреть на наши байдарки. «Сотни людей, – так нам сказали, хотя это плохо вязалось с нашим представлением о городке, – сотни людей осматривали их в том угольном сарае, где они лежат». В Ландреси мы стали героями, тогда как накануне, в Поне, были всего лишь мелочными торговцами!

У самой двери отеля нас нагнал сам мировой судья – насколько я понимаю, что-то вроде шерифа в Шотландии. Он вручил нам свою визитную карточку и пригласил отужинать у него, и сделал это так мило и любезно, как умеют лишь французы. Тем самым, добавил он, мы окажем честь Ландреси. И хотя мы отлично знали, что едва ли в силах добавить этому городу чести, но решили, что не принять приглашения судьи было бы неучтиво.

Дом судьи находился неподалеку. Это было комфортабельное жилище холостяка, где стены украшала целая коллекция медных грелок, которыми в старину согревали простыни в холода. Многие из них были покрыты очень искусной резьбой и чеканкой. При виде этих грелок невольно возникала мысль о том, сколько ночных колпаков склонялось над ними, сколько раздавалось шуток, сколько близ них было роздано поцелуев и сколько раз они безо всякой пользы красовались на ложе смерти. Если бы грелки могли говорить, о каких только нелепых, непристойных или трагических вещах они бы нам поведали!

Вино у судьи было превосходным. Когда мы похвалили одну бутылку, хозяин дома заметил: «Естественно, что я предложил вам не худшее из того, что у меня есть». Право, не знаю, когда англичане научатся любезному гостеприимству. Оно украшает жизнь и придает блеск обыденности.

За столом сидели еще два жителя Ландреси. Один был сборщиком каких-то налогов (каких именно, я забыл), другой, как нам сказали, занимал пост главного нотариуса городка. По воле случая, все пятеро, собравшиеся за столом, оказались в той или иной мере причастны к юриспруденции. В подобной ситуации разговор не мог не приобрести профессиональный уклон. Папироска с большой эрудицией комментировал британские законы о бедных, а вскоре и я ни с того ни с сего начал толковать шотландский закон о внебрачных детях, о котором, должен с гордостью заявить, не имею ни малейшего представления. Чиновник и нотариус, оба люди женатые, принялись обвинять судью, холостяка, в том, что он первым завел беседу на эту тему. Судья опровергал их обвинения с очень довольным видом, какой в подобных случаях появляется у всех французов и англичан. Как странно, в минуты дружеских бесед мы любим, чтобы нас считали негодяями по отношению к женщинам.

Вино меня очаровывало чем дальше, тем больше; коньяк оказался еще лучше, а компания была на редкость приятной. В течение всего нашего путешествия нигде и ни разу нам не было выказано более значительного расположения. А поскольку мы находились в доме судьи, то не было ли в его любезности известной доли официального признания наших заслуг? И тут, вспомнив величие Франции, мы отдали дань ее гостеприимству. Ландреси уже давно спал, когда мы вернулись в отель, а часовые на валах укреплений ожидали рассвета.

Канал Самбра – Уаза. Баржи на канале

На следующий день мы отплыли поздно и опять под дождем. Судья под зонтиком любезно проводил нас до верхнего створа шлюза. Теперь в отношении погоды мы выказывали такое смирение, которое не часто обретает человек где бы то ни было, кроме Горной Шотландии. Лоскут синего неба или проблеск солнца заставляли наши сердца ликовать. Если дождь не лил как из ведра, мы считали такой день почти безоблачным.

Вдоль канала стояли длинные вереницы барж: многие из них казались нам очень нарядными и похожими на корабли. Их борта покрывал слой архангельского дегтя; кое-где они были размалеваны зеленой и белой краской. На некоторых виднелись симпатичные железные перильца и целые партеры цветов в горшках. Дети играли на палубах, не обращая внимания на дождь, словно они родились на берегу Лох-Каррон[54]. Мужчины удили рыбу с борта, некоторые сидели под зонтиками; женщины стирали. На каждой барже имелась дворняжка, исполнявшая роль сторожевого пса. Все они яростно лаяли на байдарки, провожая нас вдоль борта от кормы до носа, и таким образом как бы передавая слово собаке на следующей барже. Мы видели около сотни этих судов в течение дня, все они стояли друг за другом, выстроившись, как дома вдоль улицы. И на каждой барже нас встречала собака. Мы как будто побывали в приюте для бродячих животных, заметил Папироска.

Странное впечатление производили эти городки, тянувшиеся по берегам канала. Они, с их цветочными горшками, дымящими трубами, стирками и обедами, казались неотъемлемой частью пейзажа. Между тем, я знал, что, едва откроется шлюз ниже по течению, баржи распустят паруса или впрягут лошадей и поплывут в самые разные уголки Франции; импровизированный городок исчезнет. Дети, игравшие сегодня вместе на канале Самбра – Уаза, не покидая родительского порога, где и когда встретятся они вновь?

В течение некоторого времени мы говорили только о баржах и рисовали себе картины нашей старости на каналах Европы. Мы смаковали неторопливое продвижение к месту назначения, когда мы то неслись бы по быстрой реке, увлекаемые пыхтящим буксиром, то день за днем простаивали бы у какого-нибудь никому не известного шлюза, дожидаясь лошадей. С берега и с лодок видели бы, как мы, осененные величием преклонных лет, с седыми бородами по колено, тихонько ползаем по палубе. А мы не выпускали бы из рук ведерка с краской, и ни на одном канале не нашлось бы баржи, чья белая краска была бы белее, а зеленая – изумруднее молодой травы. В каютах мы хранили бы книги, банки с табаком и бутылки старого бургундского, красного, как ноябрьский закат, и благоухающего, как апрельская фиалка. У нас была бы старинная флейта-флажолет, из которой Папироска извлекал бы нежные мелодии под звездами; потом, отложив ее в сторону, он начинал бы петь голосом, может быть, менее звучным, чем в былые времена, но его псалмы звучали бы торжественно и глубоко.

Все это вместе взятое вселило в меня желание посетить один из этих плавучих домов, занимавших наше воображение. Выбор был велик; я миновал множество барж, возбуждая лай собак, явно считавших меня бродягой. Наконец я заметил красивого старика и его жену, поглядывавших на меня с некоторым любопытством. Я поздоровался и заговорил, начав с замечания насчет их собаки, походившей на пойнтера. Потом я похвалил цветы хозяйки, а уж после этого комплимента перешел к восхищению их образом жизни.

Если бы вы попробовали сделать нечто подобное в Англии, вы бы в ста случаях из ста нарвались на грубость. Вам бы сказали, что эта жизнь ужасна, и, конечно, не обошлись бы без намеков на ваше собственное непристойное благополучие. Но во Франции всякий прямо и без всяких колебаний признает свою удачливость, и мне это очень нравится. Все французы знают, с какой стороны их хлеб намазан маслом, и с удовольствием демонстрируют это другим. И они не хнычут над своей бедностью – какое мужество может считаться более истинным? Я слышал, как одна женщина в Англии, занимающая куда более завидное положение и располагающая немалыми деньгами, жалобно причитая, назвала своего ребенка «сыном нищего». Но французы полны чувством собственной независимости; может быть, это следствие их, как они их называют, «демократических институтов»? Вернее же, дело в том, что настоящих бедняков не так уж много, и любителей хныкать расхолаживает слишком малое число единомышленников.

Старики на барже пришли в восторг, услышав, что я хвалю их жизнь. Они заявили, что понимают, почему мсье завидует им. Конечно, мсье богат и мог бы построить себе речную баржу, хорошенькую, как загородная вилла. Затем они пригласили меня подняться на палубу их плавучего дома-виллы, извинившись за каюту, которая до сих пор не обустроена как следует.

– Вот с этой стороны следовало бы поместить камин, – пояснил муж, – потом посредине поставить письменный стол с книгами и со всем остальным, тогда каюта была бы вполне импозантной.

И он огляделся с таким видом, точно уже произвел все перемены. Очевидно, не в первый раз он созерцал в своем воображении эту прекрасную каюту из будущего, и, если ему удастся подзаработать немного денег, ее, несомненно, украсит-таки письменный стол.

У мадам в клетке жили три пташки. «Самые обыкновенные, – сказала она, – хорошие птицы слишком дороги». Они хотели было купить канарейку в прошлом году в Руане, но канарейки, сударь, стоят по пятнадцати франков за штуку, только вообразите, пятнадцать франков!

«Руан? – удивился я про себя. – Неужели весь этот плавучий дом, с его собакой, птицами и дымящими трубами, забирался так далеко? Неужели между холмами и фруктовыми садами Сены он плавал точно так же, как между зелеными равнинами Самбры?»

– Такие деньжищи за совсем маленькую птичку! – прибавил муж.

Я продолжал восхищаться, а потому оговорки хозяев иссякли, и они принялись хвастать своей баржей и своей счастливой жизнью; послушать их, так они были императором и императрицей Китая. Слушать их было невыразимо приятно, и я пришел в отличнейшее расположение духа. Если б только люди знали, как ободряюще действует хвастовство – при условии, что человеку есть, чем хвастать, – они, я убежден, перестали бы его стесняться, а равно и всяческих преувеличений.

Затем старики стали расспрашивать о нашем путешествии. Как увлечены они были! Казалось, еще немного – и они, распростившись с баржей, последуют нашему примеру. Но хоть эти обитатели каналов по сути кочевники, но наполовину одомашненные. Эта их одомашненность неожиданно проявилась в очень симпатичной форме. Внезапно чело мадам омрачилось.

– Вот только… – начала было она и вдруг остановилась; и тут же спросила, холост ли я.

– Да, – ответил я.

– А ваш друг, который только что проплывал мимо?

– Он тоже не женат.

– О, тогда все прекрасно!

Оказывается, ей было бы грустно, если б наши жены оставались дома одни, а так все было в порядке.

– Посмотреть мир, – сказал муж, – что может быть лучше этого. Человек сидит, как медведь в берлоге, – продолжал он, – и ничего не видит. А потом смерть, и конец всему. А он так ничего и не увидел.

Мадам напомнила мужу об одном англичанине, который проплывал здесь на небольшом пароходе.

– Может быть, это был мистер Моунс на «Итене»? – подсказал я.

– Именно, – подтвердил муж, – с ним были его жена, вся семья и слуги. Он выходил на берег у всех шлюзов и спрашивал названия деревень у лодочников или у сторожей, и все записывал и записывал… О, он писал невероятно много; я думаю, он это делал на пари.

Наше собственное путешествие тоже нередко приписывали пари, но считать, что человек делает заметки на пари, – это более чем оригинально.

Уаза после дождей

На следующий день в Этре мы поставили наши байдарки на легкую деревенскую повозку и вскоре сами последовали за ними вдоль приветливой долины, полной хмелевых плантаций и тополей. Было около девяти часов утра. Там и сям на склонах гор виднелись уютные деревушки, особенно хороша была деревня Тюпиньи с гирляндами хмеля, которые перевешивались через ограды на улицу, а домики были сплошь увиты виноградом. Наше появление вызывало живой интерес, ткачи высовывались из окон при виде «игрушечных барок», дети визжали от восторга, а прохожие, знакомые нашего возницы, шутили с ним по поводу его поклажи.

Раза два начинался дождь, но легкий и мимолетный. В окружении полей, среди зелени воздух был чист и ароматен. В нем еще не чувствовалось приближения осени.

В Ваденкуре мы спустили байдарки на воду с маленького лужка против мельницы; в эту минуту солнце вышло из-за туч, и в долине Уазы все листья ослепительно засверкали.

Продолжительные дожди наполнили реку. От Ваденкура до Ориньи она бежала все быстрее, набирая скорость с каждой милей, и вскоре мчалась уже так, словно чувствовала запах моря. Вода помутнела, волновалась, сердито шумела между полузатопленными ветлами, журчала вдоль каменистого берега. Река то извивалась в узкой лесистой долине, то с шумом бежала вдоль основания меловой горы и показывала нам поля брюквы среди деревьев, то пробегала у самой ограды сада, и мы успевали заглянуть в открытую дверь дома или разглядеть священника, греющегося на солнышке. Потом листья сплелись в такую густую сеть перед нами, что казалось, будто впереди тупик; виднелась только стена ив, над которой возвышались вязы и тополя; только река проносилась под ветвями, да мелькал над водой зимородок, точно клочок голубого неба. И на все это солнце лило свой ясный и всеобъемлющий свет. Тени ложились на зыбкую воду так же отчетливо, как на неподвижный луг. Золотые искры сверкали в листве тополей, а отдаленные горы казались совсем близкими. Река не останавливалась ни на минуту, не делала передышки, а тростники, стоявшие вдоль ее берегов, дрожали с верхушек до корней.

Вероятно, существует какой-нибудь миф, объясняющий этот постоянный трепет тростника. Мало что так поражает человеческий глаз. Эта дрожь – самая красноречивая пантомима ужаса; при виде такого количества испуганных существ, приютившихся в изгибах берега, глупое человеческое создание невольно испытывает тревогу. Может, им просто холодно, да и немудрено, так как они стоят по пояс в воде. Или, может быть, они никак не могут привыкнуть к быстроте и мощи течения реки, к чуду ее вечного движения? Некогда Пан[55] играл на их предках, и теперь струями своей реки он все еще продолжает наигрывать на новых поколениях тростинок в долине Уазы одну и ту же мелодию, нежную и захватывающую, мелодию, которая говорит о красоте и ужасе мира.

Течение несло байдарку, как опавший лист. Оно подхватывало ее, колыхало и уносило ее, словно кентавр юную нимфу. Приходилось постоянно работать веслом, чтобы управлять суденышком. Река так рвалась к морю! Каждая капля неслась в панике, точно человек в испуганной толпе. Но какая толпа была когда-либо так многочисленна, так единодушна? Все, что мы видели, проносилось мимо нас как в пляске. Взгляд состязался с течением. Каждый миг был исполнен такого напряжения, что все наше существо уподоблялось хорошо настроенному струнному инструменту, а кровь, очнувшись от обычной летаргии, неслась галопом по широким улицам и узким проулкам вен и артерий, пробегала через сердце так, словно кровообращение было праздничным развлечением, а не беспрерывным трудом, длящимся изо дня в день многие десятки лет. Пусть тростник предостерегающе гнулся и дрожал, показывая, что река не только сильна и холодна, но и жестока, что в водоворотах кроется смерть. Но ведь камыш прикован к одному месту, а те, кто вынужден сохранять неподвижность, всегда робки и ни в чем не уверены. Ну а нам хотелось ликующе кричать. Если эта полная жизни красавица-река и вправду была орудием смерти, то старуха просчиталась, думая, что заманила нас в ловушку. Я каждую минуту жил за троих. Я выигрывал десять очков у костлявой с каждым ударом весла, с каждой речной излучиной. Мне редко удавалось получать от жизни подобные дивиденды!

Да, именно с этой точки зрения следует нам рассматривать ту тайную войну, которую каждый из нас ведет со смертью. Если человек знает, что в пути его неминуемо должны ограбить, он будет требовать лучшего вина в каждой гостинице и чувствовать, что, проматывая деньги, он надувает разбойников. А главное, он не просто тратит деньги, но выгодно и надежно их помещает. Вот почему каждый сполна прожитый час, а особенно отданный здоровым занятиям, мы отнимаем у грабительницы-смерти. Когда она остановит нас, чтобы заграбастать все наше добро, у нас будет меньше в карманах и больше в желудке. Быстрая река – любимая западня старухи и приносит ей немалый годовой доход, но, когда мы сойдемся с нею, чтобы свести счеты, я засмеюсь ей в глаза и напомню эти часы, проведенные на верхней Уазе.

К вечеру мы буквально опьянели от солнца и быстрого движения. Мы уже не могли сдерживать наш восторг. Байдарки были слишком малы для нас, нам хотелось выйти и растянуться на берегу. И вот мы раскинулись на зеленом лугу, закурили и решили, что мир восхитителен. Это был последний счастливый час описываемого дня, и я с удовольствием задерживаюсь на нем.

С одной стороны долины на вершине мелового холма то показывался, то исчезал через равные промежутки времени пахарь со своим плугом. При каждом своем появлении он в течение нескольких секунд вырисовывался на небе, походя (как заметил Папироска) на игрушечного Бернса[56], только что срезавшего плугом горную маргаритку. Кроме него, если не считать реки, мы не видели вокруг ни одного живого существа.

По другую сторону долины из зелени листьев выглядывали черепичные кровли и колокольня. Вдохновенный звонарь вызванивал там призыв к вечерне. В мелодии колоколов было что-то очень нежное, очень трогательное. Нам казалось, что мы еще никогда не слыхали, чтобы колокола говорили так выразительно и пели так гармонично. Чаще всего в звоне колоколов слышится некая угрожающая нота, что-то настолько металлическое и ворчливое, что их не так-то приятно слушать. Но эти колокола звучали то сильнее, то тише, с какой-то жалобной каденцией, которая врезалась в память, словно рефрен модной песенки, и эти звуки, казалось, повествуют о сельском покое и старине. Звонарь, наверно, добрый, степенный, разумный старик, погрузившись в свои думы, так нежно раскачивал веревки, что мне хотелось попросить у него благословения.

Я готов был благодарить священника, церковный совет или еще кого-то, кто заведует во Франции подобными делами, словом, того, кто оставил на этой колокольне старые добрые колокола, придававшие прелесть вечеру; я благословлял людей, которые берегут всю эту красоту, а не созывают собрания, не устраивают сбор пожертвований, не печатают в местной газетке призывов, чтобы обзавестись набором новых бирмингемских подделок, которые трезвонят под ударами звонаря как на пожар, пугая эхо в долине и наводя на всех ужас.

Наконец колокола умолкли, зашло и солнце. Представление окончилось. Долина Уазы погрузилась в сумрак и тишину. Полные светлой радости, мы взялись за весла, словно люди, которые выслушали возвышенную проповедь, а теперь возвращаются к повседневной работе.

Река здесь была гораздо опаснее, часто встречались неожиданно возникающие водовороты; нам все время приходилось бороться с течением. Временами попадались отмели и песчаные перекаты; иные мы миновали с ходу, но порой приходилось вытаскивать байдарки из воды и переносить их по суше. Но главное препятствие заключалось в последствиях недавних сильных ветров. Через каждые двести-триста ярдов виднелись громадные деревья, рухнувшие в реку; нередко одно дерево увлекало за собой несколько других, образуя завалы. Иногда за вершиной дерева оставалось свободное пространство, и мы обходили такой зеленый мыс, слыша, как струи журчат и переливаются в его ветвях. Порой упавшее дерево опиралось на противоположный берег, и тогда можно было, лежа в байдарке, проскользнуть под ним. Но чаще приходилось взбираться на ствол и перетаскивать через него байдарку; там же, где вода неслась слишком быстро, оставалось только выбираться на берег и тащить на себе наши суденышки. Все это придавало плаванию чрезвычайное разнообразие и не позволяло нам ни на секунду отвлечься.

Вскоре после того, как мы снова двинулись в путь и я далеко обогнал «Папироску», все еще пьяный от дневного солнца, скорости и колокольного звона, река, по обыкновению, сделала львиный прыжок у излучины, и я увидел почти прямо перед собой очередное упавшее дерево. Я мгновенно повернул руль и вознамерился пронестись под стволом в том месте, где он выгибался над водой, а ветви образовывали просвет. Когда человек только что поклялся природе в вечной братской любви, он склонен принимать необдуманные решения, и это решение, для меня достаточно серьезное, не было самым удачным. Ствол уперся мне в грудь, и пока я пытался скрючиться и все-таки проскользнуть под ним, река взяла дело в свои руки и потащила из-под меня байдарку. «Аретуза» развернулась поперек течения, накренилась, выплюнула то, что еще оставалось от меня на ее борту, и, освободившись от груза, с облегчением нырнула под ствол, выпрямилась и бодро помчалась дальше. Не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы вскарабкаться на дерево, за которое я цеплялся; во всяком случае это продолжалось дольше, чем мне бы хотелось, мысли мои приняли серьезное, почти мрачное направление, но я по-прежнему сжимал в руке весло. Течение относило вперед мои ноги; я еле успел высвободить плечи, и, судя по весу, мне казалось, что вся вода Уазы скопилась в карманах моих брюк. Не испытав это на себе, вам не понять, с какой смертоносной силой река тащит человека. Сама смерть ухватилась за мои каблуки; это была ее последняя вылазка, и она лично вмешалась в мою борьбу. А между тем, я все равно держал весло. Наконец я ползком вскарабкался на ствол и замер на нем, негодуя на несправедливость судьбы и все же невольно улыбаясь. Вероятно, для Бернса, стоявшего на вершине холма, я представлял жалкую картину, но на моей гробнице, если таковая у меня будет, я попрошу начертать слова: «Он крепко держал свое весло!».

Папироска давно прошел опасное место, и я тоже, если бы меньше предавался восторженной любви ко вселенной, конечно, заметил бы, что по другую сторону дерева оставался свободный проход. Он предложил помощь, но поскольку в эту минуту я уже подтянулся на локтях и вскарабкался на ствол, то отказался от его услуг и попросил только догнать беглянку «Аретузу». Перебравшись по стволу на берег, я зашагал по лугу вдоль реки. Мне было до того холодно, что, казалось, сердце вот-вот остановится. Теперь-то мне стало ясно, почему так отчаянно дрожат тростники. Впрочем, в ту минуту я мог бы преподать урок дрожи любой тростинке. Когда я подошел поближе к Папироске, он насмешливо сказал, что сперва ему показалось, будто я делаю гимнастику, и только потом он понял, что меня бьет свирепый озноб. Я вытерся полотенцем и надел последний сухой костюм, лежавший в моем прорезиненном мешке. Но в течение всего путешествия до Ориньи мне было не по себе. Меня не покидало неприятное осознание того, что сухая одежда на мне – последняя. К тому же борьба утомила меня, и я несколько пал духом. Здесь, в этой зеленой долине, где властвовала быстрая река, природа внезапно предъявила мне свою опасную сторону. Колокола звучали прелестно, но затем я услышал глухие звуки флейты Пана. Неужели река унесла бы меня и осталась по-прежнему красивой? В сущности, добродушие природы – только маска.

Нам предстояло еще долго плыть по извилистой реке, и когда мы добрались до Ориньи-Сент-Бенуа, сумерки окончательно сгустились, а колокола звонили к поздней вечерне.

Ориньи-Сент-Бенуа. Следующий день

На следующий день было воскресенье, и колокола в округе звонили без передышки. Право, не знаю, когда еще верующим предлагалось столько служб, как в этот день в Ориньи. А пока колокола весело заливались среди яркого солнечного света, все окрестные жители со своими собаками спешили на охоту вдоль дорожек, вьющихся между брюквенными и свекловичными полями.

Утром по улице прошел книжный разносчик с женой; он пел тягучую грустную песню «О, France, mes amours»[57]. Люди начали выглядывать из окон и дверей, и когда наша хозяйка подозвала торговца, собираясь купить листок со словами, оказалось, что он уже все распродал. Не одну ее увлекают подобные жалобные песни. Есть что-то глубоко трогательное в том, до чего французский народ со времен последней войны любит сочинять печальные песни. Однажды в окрестностях Фонтенбло я видел одного лесника из Эльзаса; это было во время крестин, и кто-то запел «Les malheutes de la France»[58]. Он поднялся из-за стола, окликнул сына, который сидел рядом со мной, и сказал, положив руку на его плечо: «Слушай и запоминай, сын мой!». Через мгновение лесник ушел в сад, и я услышал, как он плачет навзрыд в темноте.

Французское оружие было посрамлено, французы потеряли Эльзас и Лотарингию, и это нанесло жестокий удар сердцам этого чувствительного народа, они до сих пор горят ненавистью, не столько против Пруссии, сколько против Германской империи. В какой другой стране вы увидите, чтобы патриотическая песенка вызывала на улицу всех без исключения жителей? Но огорчения подогревают любовь, и мы до тех пор не узнаем, насколько мы англичане, пока не потеряем Индию. Независимость Америки до сих пор раздражает меня. Я не могу без отвращения думать о фермере Джордже Вашингтоне и никогда не испытываю такой горячей любви к отечеству, как при виде звездно-полосатого флага и при мысли о том, чем могла стать наша страна!

Я купил песенник у разносчика и обнаружил в нем удивительную смесь. Игривые непристойности парижских кабаре соседствовали в нем с народными песенками, на мой взгляд, очень поэтичными и достойными насмешливого мужества беднейших сословий Франции. Тут вы могли узнать, как дровосек гордится своим топором, а садовник считает, что ему не стоит стыдиться своей лопаты. Стихи, прославлявшие труд, были не слишком хорошо написаны, но искренность искупала слабость формы и выражения. Воинственные же и патриотические песни оказались слезливыми и женственными. Поэт испил до дна горькую чашу унижений, он призывал армию склонить головы перед гробницей ее былой славы и воспевал не победу, а гибель. В сборнике разносчика имелась песенка под названием «Французы-новобранцы», которая могла поспорить с самыми убедительными лирическими протестами против войны. Воевать с таким настроением было бы просто невозможно. Если бы в день сражения самому храброму из солдат спели одну из этих песен, он побледнел бы, при ее звуках все полки побросали бы оружие.

Если мнение Флетчера из Солтауна насчет влияния народных песен справедливо, значит, дела Франции совсем плохи. Но дело рано или поздно поправится, и мужественный народ наконец устанет хныкать о своих горестях. Поль Дерулед уже создал несколько истинно боевых стихотворений. Может, в них недостаточно трубных звуков, которые могли бы потрясти и увлечь сердце мужчины, в них нет лирического жара, и они производят не особенно сильное впечатление, но написаны в серьезном стоическом духе, который способен вести солдат, сражающихся за правое дело. Чувствуется, что Деруледу можно доверить многое. Хорошо, если он привьет своим соотечественникам такие же качества духа, и им можно будет доверить их собственное будущее. Эти стихи – противоядие против всяких «Французов-новобранцев» и прочих заунывных стишков.

С вечера мы оставили наши байдарки на попечение человека, которого будем называть здесь Карнивалем. Я не разобрал его имени и, может быть, это к лучшему для него, так как я не смогу поведать о нем потомству ничего хорошего. Вот к этому-то человеку мы и направились днем и встретили у него целую маленькую делегацию, осматривавшую наши суденышки. Компания эта состояла из полного господина, отлично знавшего реку и готового поделиться своими знаниями, очень элегантного молодого человека в черном сюртуке, немного болтавшего по-английски и сейчас же заговорившего об оксфордских и кембриджских лодочных гонках, трех красивых девушек от пятнадцати до двадцати лет и старика в блузе, беззубого и с сильным местным акцентом.

Это были избранные представители Ориньи, как мне показалось.

Папироске понадобилось совершить какой-то тайный ритуал с такелажем, и он удалился в сарай, поэтому мне одному пришлось развлекать посетителей. Я волей-неволей играл роль героя. Молодые девушки вздрагивали, слушая об ужасах нашего путешествия, но я подумал, что было бы невежливо не отвечать на расспросы дам. Вчерашнее происшествие, рассказанное вскользь, произвело глубокое впечатление. Повторялась история Отелло, только с тремя Дездемонами и симпатизирующими сенаторами на заднем плане. Никогда еще байдаркам не доставалось столько похвал, и каких!

– Она похожа на скрипку! – в экстазе воскликнула одна из девиц.

– Благодарю вас за сравнение, мадемуазель, тем более что многие находят, будто байдарка похожа на гроб, – заметил я.

– О, она действительно точно скрипка, совершенно как скрипка, – продолжала молодая девушка.

– И отлакирована, как скрипка, – прибавил сенатор.

– Стоит только натянуть на нее струны и тогда – «там-тати-там»! – прибавил второй сенатор, живо изображая результат подобной операции.

Не правда ли, до чего милые и изящные комплименты? Не могу понять, каким секретом похвалы владеют эти люди: или их секрет – всего лишь искреннее желание сделать человеку приятное? С другой стороны, гладкость речи не считается во Франции грехом, тогда как в Англии человек, выражающийся, как книга, тем самым вручает обществу прошение об отставке.

Старичок в блузе проник в сарай и довольно некстати объявил Папироске, что он отец всех трех явившихся с ним девушек и еще четырех, оставшихся дома, – настоящий подвиг для француза.

– Поздравляю вас, – вежливо сказал Папироска.

И старичок, очевидно, достигнув своей цели, снова вернулся к нам.

Мы быстро подружились. Девицы даже предложили отправиться с нами дальше! Но шутки шутками, а и сами они, и господа сенаторы очень хотели узнать час нашего отплытия. Однако в тех случаях, когда вам предстоит забраться в байдарку с неудобной пристани, зрители, даже самые благожелательные, всегда оказываются лишними, и мы сказали, что тронемся в путь не раньше двенадцати, а мысленно решили отбыть еще до десяти. Вечером мы снова вышли из дома, чтобы отправить несколько писем. Было свежо и хорошо; в селении не было ни души, кроме одного или двух мальчишек, бежавших за нами словно за бродячим зверинцем; на нас со всех сторон смотрели верхушки деревьев и горы, а колокола призывали к еще одной из бессчетных служб.

Вдруг мы увидели трех девушек, стоявших вместе с четвертой сестрой, перед лавкой. Разумеется, еще совсем недавно мы весело с ними болтали. Но каков этикет в Ориньи? Если бы мы встретили сестер на проселочной дороге, мы, конечно, заговорили бы с ними; но здесь, на глазах у здешних кумушек, имели ли мы право хотя бы поклониться им?

Я попросил совета у Папироски.

– Взгляни, – коротко ответил он.

Я взглянул. Девушки все еще стояли на том же месте, но теперь к нам были обращены четыре спины, и сделано это было вполне сознательно. Скромность отдала приказ, и прекрасно вымуштрованный взвод сделал поворот кругом. Они стояли к нам спиной все время, пока мы их видели; но мы слышали, как девушки хихикают, а девица, с которой мы не были знакомы, засмеялась вслух и даже взглянула через плечо на врага. Не знаю, действительно ли это была скромность или своего рода деревенское кокетство?

Когда мы возвращались в гостиницу, то заметили, как что-то парит на широком поле золотого вечернего неба, над меловыми холмами и деревьями. Для воздушного змея летающий предмет был слишком велик и малоподвижен, звездой он также быть не мог, так как был темен. Тем временем улицу заполнила толпа; все головы поднялись вверх. Дети суетились и бежали вдоль деревни и по дороге, поднимающейся на холм. Затем нам сообщили, что темный предмет – это воздушный шар, который в этот день в половине шестого поднялся из Сен-Кантена. Большинство взрослых смотрело на шар совершенно равнодушно. Но мы, англичане, тоже побежали за детьми. Мы ведь тоже были по-своему путешественниками, и нам очень хотелось посмотреть, как эти путешественники будут высаживаться на землю.

Но когда мы поднялись на вершину холма, спектакль уже закончился. Золото на небе потускнело, а шар куда-то исчез. Но куда? Был ли он взят на седьмое небо? Или счастливо опустился куда-нибудь в синей мглистой дали, в которой таяла и исчезала дорога? Надо думать, воздухоплаватели уже грелись у очага какого-нибудь фермера, так как, говорят, в негостеприимных высях царит ледяной холод…

Быстро стемнело. Придорожные деревья и возвращавшиеся с полей зрители черными силуэтами вырисовывались на багровом фоне заката. Над лесистой долиной висела полная луна цвета дыни, а позади нас высились белые меловые утесы, чуть-чуть розовеющие от отсветов огней сушилен.

В Ориньи-Сент-Бенуа уже зажглись фонари, и салаты были приготовлены.

Ориньи-Сент-Бенуа. За столом

Хотя мы и опоздали к обеду, вся компания встретила нас со стаканами искристого вина в руках.

– Так водится во Франции, – сказал один из собеседников. – Сидящие с нами за одним столом – наши друзья!

Остальные зааплодировали.

Наших сотрапезников было трое, и трудно было бы подыскать для воскресного вечера более странное трио. Двое из них, приезжие, как и мы, явились с севера. Один, краснощекий и полный, с роскошными черными волосами и бородой, был отважным охотником, который не отказывался даже от самой мелкой добычи. Даже жаворонка или пескаря он не считал недостойными своего искусства. Когда этот большой, полнокровный и явно очень здоровый человек с роскошной гривой, как у Самсона, похвалялся всякими мелкими подвигами, он производил впечатление чего-то не вполне естественного – вроде парового молота, колющего грецкие орехи. Второй был анемичный, печальный блондин, тихий и робкий, внешностью напоминавший датчанина. «Tristes tetes de Danois»[59], как говаривал Гастон Лафенетр.

Я не могу произнести это имя, не сказав нескольких теплых слов о лучшем из всех славных малых, увы, ныне уже покойном. Мы никогда больше не увидим Гастона в его костюме лесника, не услышим, как он будит эхо в лесу Фонтенбло звуком своего охотничьего рога. Никогда больше его добрая улыбка не усмирит страсти художников всех рас и народов и не сделает англичанина своим человеком во Франции. Он умер слишком рано, как раз в то время, когда из-под его кисти начали выходить произведения, поистине достойные его. А между тем, никто не скажет, что он жил напрасно. Ни к одному из людей, которых я знал так недолго, я не чувствовал столь искренней привязанности. Верная оценка личности Гастона и понимание его души служат для меня мерилом достоинства людей, знавших его. Его влияние, пока он еще жил среди нас, было поистине благотворным; он смеялся искренне и заразительно, и при взгляде на него сразу становилось легче на душе. Какая бы печаль ни томила его, он всегда держался бодро и весело, встречая превратности судьбы так, словно это был весенний дождь.

Но теперь его мать сидит одна на опушке леса Фонтенбло, в котором он собирал грибы в своей нищей юности. Многие из его картин переправились через Ла-Манш, несколько были украдены, когда один мошенник-янки оставил его в Лондоне с двумя английскими пенсами в кармане и со знанием четырех английских слов. Если у кого-нибудь из читающих эти строки висит на стене пейзаж с овцами, подписанный «Гастон Лафенетр», знайте, что к украшению его дома приложил руку один из самых добрых и самых мужественных людей на свете. В Национальной галерее найдутся картины получше, но такого доброго сердца не было ни у одного живописца во многих поколениях. Псалмы говорят нам, что в глазах Господа смерть его святых драгоценна. Надо, чтобы это было так, иначе слишком ужасно знать, что его мать осталась безутешной, а ее сын лежит в могиле. Ныне дубам Фонтенбло чего-то не хватает, а когда в Барбизоне подают десерт, все оглядываются на дверь в ожидании того, кого больше нет.

Третьим нашим сотрапезником в Ориньи был не кто иной, как сам супруг хозяйки гостиницы. Хозяином гостиницы я его не решаюсь назвать, так как днем он работал на фабрике, а домой возвращался только к вечеру, словно постоялец. Это был человек, исхудавший от постоянного возбуждения, лысый, с острыми чертами лица и живыми, блестящими глазами. В субботу, описывая какое-то приключение, случившееся с ним во время утиной охоты, он вдребезги разбил тарелку. Сделав какое-нибудь замечание, он осматривался вокруг в ожидании одобрения, поводил гладко выбритым подбородком и сверкал глазами, в которых вспыхивали зеленые искры. Время от времени в дверях появлялась его жена, надзиравшая в соседней комнате за обедом, и восклицала: «Анри, ты совсем забылся!» или: «Анри, не стоит говорить так громко!».

Но именно этого и не мог этот бедняга. Из-за всякой чепухи глаза его вспыхивали, кулак опускался на стол, а в голосе начинали звучать громовые раскаты. Я еще никогда не встречал такой петарды в человеческом обличье! Я думаю, он был одержим каким-то бесом. Муж хозяйки то и дело повторял: «это логично» или «это нелогично». Кроме того, перед своими рассказами он всегда как бы развертывал знамя, произнося: «Вы же видите, я пролетарий». И мы все отлично видели это! Дай-то Бог, чтобы я никогда не встретил его на улицах Парижа с ружьем в руках! Кое для кого это будет малоприятная минута.

Мне показалось, что его любимые фразы во многом воплощают то хорошее и то дурное, что присуще его классу, а до некоторой степени – и его стране. Требуется сила для того, чтобы, не стыдясь, сказать, кто ты такой, хотя частые повторения этого и отдают дурным тоном. В герцоге мне такая черта, разумеется, не понравилась бы, но в нынешние времена, к тому же в рабочем, она почтенна. С другой стороны, вовсе не требуется силы для того, чтобы полагаться на логику, да еще на свою собственную, – чаще всего она бывает неверна. Когда мы начинаем с того, что слепо следуем за мнениями мудрецов, мы под конец совершенно теряемся. В сердце человека есть чувство, на которое можно полагаться больше, чем на любой силлогизм. Доводы обильны, как ежевика, и, точно кулачные удары, равнодушно служат любой стороне. Не доводы, не доказательства поддерживают или опровергают истины, и всякое учение зависит только от искусства, с каким его излагают. Способный участник диспута доказывает справедливость своего тезиса не с большей убедительностью, чем способный генерал доказывает правоту своего дела. Вся Франция устремилась вслед за двумя-тремя громкими словами, и потребуется время, прежде чем французы убедятся, что это всего лишь слова, хотя и очень звучные; когда же это произойдет, логика, пожалуй, перестанет казаться им такой привлекательной.

Разговор начался с обсуждения сегодняшней охоты. Когда все охотники городка охотятся на одной территории, неизбежно возникают некоторые трения по вопросам первенства и этикета.

– Так вот, – восклицал хозяин, потрясая блюдом, – передо мной свекольное поле! Превосходно! Я иду вперед, не правда ли? Eh bien! Sacristy![60]

Его рассказ, становясь все громогласнее, завершается фейерверком ругательств, хозяин обводит глазами стол, ожидая сочувствия, и все кивают – во имя мира и тишины.

Румяный северянин тоже рассказал несколько историй о подвигах, совершенных им ради наведения порядка; в особенности была примечательна одна история, где шло дело о маркизе.

– «Маркиз, – говорю я, – если вы сделаете хоть шаг вперед, я выстрелю. Вы поступаете скверно, маркиз».

После этого, как выяснилось, маркиз поднес руку к шляпе и удалился.

Хозяин шумно одобрил рассказчика:

– Вы хорошо поступили, – сказал он, – да и он тоже. Он сделал все, что было в его силах. Он признал, что был неправ.

И снова посыпались ругательства. Хозяин не очень-то жаловал маркизов, но он был справедлив, этот наш хозяин-пролетарий.

От охоты разговор перешел к сравнению Парижа с провинциями. Хваля Париж, пролетарий колотил по столу кулаком, словно по барабану.

– Что такое Париж? Париж – сливки Франции. Никаких парижан как таковых не существует. Вы, я, они – все мы парижане. В Париже каждый имеет восемьдесят шансов из ста выбиться в люди. – И он набросал портрет ремесленника, который живет в конуре, не больше собачьей, и мастерит вещицы, которые расходятся по всему свету. – Eh bien quoi, c’est magnifique![61] – вскричал он.

Печальный северянин начал хвалить крестьянскую жизнь. Он считал, что Париж вреден как для мужчин, так и для женщин.

– Централизация… – начал он, но хозяин-пролетарий тут же накинулся на северянина, крича, что все в Париже логично и все великолепно. Какое зрелище! Какая картина!

И тарелки снова прыгали по столу от канонады кулачных ударов.

Желая водворить мир, я вставил замечание о свободе мнений во Франции и вряд ли мог сделать худший промах. Наступило короткое молчание, и все многозначительно закивали. Сразу стало ясно, что эта тема им не по вкусу, но все же мне дали понять, что печальный северянин – настоящий мученик, потому что осмеливается отстаивать свои взгляды. «Порасспросите-ка его», – сказали мне мои собеседники.

– Да, мсье, – по обыкновению спокойно подтвердил он, – боюсь, что во Франции гораздо меньше свободы мнений, чем вы предполагаете. – И с этими словами он опустил веки, считая предмет исчерпанным.

Но это только раздразнило наше любопытство. Как, почему и когда этот анемичный тихоня умудрился стать мучеником? Мы немедленно решили, что все дело в религии, и стали вспоминать все, что нам было известно об инквизиции, а основным источником наших сведений были, конечно, ужасный рассказ Эдгара По и проповедь в «Тристраме Шенди».

На следующий день нам представилась возможность углубиться в этот вопрос, потому что, поднявшись рано, чтобы избежать торжественных проводов, мы встретили нашего северянина. Он завтракал белым вином и сырым луком, видимо, желая поддержать славу мученика, решил я. Мы долго беседовали и, несмотря на его сдержанность, узнали все, что хотели знать. Но при этом случилось поистине любопытное недоразумение. Оказалось, что двое шотландцев могут разговаривать с французом в течение целого получаса, говоря при этом о совершенно разных вещах и не замечая этого. Только в самом конце беседы мы поняли, что ересь северянина была политического свойства; он тоже не подозревал нашей ошибки. Его воодушевление и слова, которые он употреблял, говоря о своих политических убеждениях, на наш взгляд, вполне могли относиться к религиозным верованиям. И наоборот.

Ничто не может лучше характеризовать две нации. Политика – религия Франции, а мы в Англии ссоримся из-за мелких разногласий по поводу Псалтыря или древнееврейского слова, которое ни один из спорящих, скорее всего, не сумеет перевести верно. А может, наше недоразумение – всего лишь прототип многих других, которые никогда не разрешатся? Подобные недоразумения случаются очень часто, но так и остаются невыясненными – не только между людьми разных национальностей, но и между людьми, принадлежащими к разному полу.

Что касается страданий нашего друга, то они заключались в том, что из-за своих убеждений он много раз терял работу и, кажется, потерпел неудачу в сватовстве. Но, может быть, это только иллюзия, которая возникла благодаря его сентиментальной манере выражаться. Во всяком случае, это был кроткий и добрый человек, и я надеюсь, что ему с тех пор удалось устроиться на хорошее место и найти себе славную жену.

Вниз по Уазе. В Муа

Карниваль обманул нас. Видя, что мы любезны с ним, он пожалел, что так дешево сговорился с нами и, отозвав меня в сторону, поведал длинную и нелепую историю, следствием которой было желание получить с меня еще пять франков. История эта была очевидной выдумкой, но я беспрекословно заплатил и тут же, забыв прежний дружелюбный тон, поставил его на место как зазнавшегося выскочку и продолжал держать его там со всем присущим мне ледяным британским достоинством. Он тут же заметил, что зашел слишком далеко и, так сказать, зарезал курицу, несущую золотые яйца. Его лицо поблекло. Я убежден, что, найди этот Карниваль благовидный предлог, он вернул бы деньги. В конце концов он предложил мне выпить с ним; я отказался. Он сам нес байдарки и был трогательно жалобен в своих заверениях, но я молчал или отвечал сухими вежливыми фразами. Когда же мы подошли к слипу, я заговорил с Папироской по-английски и одной британской идиомой описал положение дел.

Несмотря на ложные слухи, которые мы усердно распускали накануне, у моста собралось не меньше пятидесяти человек. Мы были любезны со всеми, кроме Карниваля. Мы простились, пожав руки пожилому знатоку реки и молодому человеку, лепетавшему по-английски. Карнивалю же не было сказано ни слова. В том-то и крылось его унижение! Еще недавно он купался в лучах славы байдарок, он отдавал распоряжения от нашего имени, он демонстрировал друзьям и лодки, и их владельцев почти как свою собственность, а теперь ему нанесли публичный афронт главные львы его зверинца!

Мне еще не доводилось видеть, чтобы человек был так уничтожен. Он держался в сторонке и изредка робко приближался к нам, когда ему казалось, будто мы смягчаемся, – лишь для того, чтобы снова уйти в тень, наткнувшись на ледяной взгляд. Будем надеяться, что это послужило ему хорошим уроком.

Я не упомянул бы о проделке Карниваля, не будь она такой необычной для Франции. Его поступок был единственным случаем нечестности или, вернее, вымогательства за все наше путешествие. Мы в Англии слишком много говорим о нашей честности. Следует быть начеку, сталкиваясь с неумеренными восторгами по поводу заурядной порядочности. Если бы только англичане знали, как о них отзываются за границей, они стали бы немного сдержаннее и меньше чванились.

Молодые девушки, грации Ориньи, не присутствовали при нашем отплытии, но когда мы подходили ко второму мосту, оказалось, что он до отказа забит любопытными. Нас встретили приветственными криками, и еще долго юноши и девушки бежали по берегу, продолжая вопить. Благодаря течению и веслам, мы неслись, как ласточки, и догнать нас, спеша по дощатой набережной, было делом нешуточным. Но девушки поднимали юбки, словно не сомневаясь в изяществе своих лодыжек, и бежали, пока не выбились из сил. Дольше всех упорствовали наши три грации и две их подруги, а когда и они выбились из сил, та, что была впереди, вскочила на пенек и послала нам воздушный поцелуй. Сама богиня Диана не могла бы послать привет с большим изяществом. «Возвращайтесь!» – крикнула она нам вслед, и подруги поддержали ее.

Все холмы вокруг Ориньи повторили: «Возвращайтесь!». Но через мгновение река увлекла нас за поворот, и мы остались наедине с зелеными деревьями и быстрой водой.

Вернуться? О, юные девы, в бурном потоке жизни возврата нет! Всем нам приходится сверять свои часы с циферблатом судьбы. Необоримый поток властно увлекает человека со всеми его фантазиями, точно соломинку, торопясь вперед в пространстве и времени. Этот поток извилист, как течение Уазы; он замедляется, повторяет милые пасторальные сцены, но, в сущности, идет и идет вперед. Пусть он через час посетит тот же самый луг, но за это время он проделает немалый путь, примет воды многих ручейков, с его поверхности к солнцу поднимутся испарения, и пусть даже луг будет тем же самым, река Уаза уже станет другой. Вот почему, о грации Ориньи, даже если моя бродячая судьба снова занесет меня сюда, по улице городка пройду уже не прежний я, а эти почтенные матроны – неужели ими станете вы?

Уаза в своем верхнем течении по-прежнему торопилась к морю. Она мчалась так быстро и весело по всем излучинам, что я вывихнул большой палец, борясь с быстринами, и весь остаток пути мне пришлось грести одной рукой. Иногда Уаза трудолюбиво обслуживала мельницы, а так как речка она все-таки небольшая, то при этом сразу мелела. Нам приходилось спускать ноги за борт и отталкиваться от песчаного дна. А Уаза, напевая, бежала себе вперед между тополей и творила свою зеленую долину. В мире нет ничего лучше прекрасной женщины, хорошей книги и табака, а на четвертое место я поставил бы реку. Я простил Уазе ее покушение на мою жизнь, в котором она была виновна лишь отчасти. Она чуть не погубила меня, но не из злобы, а вследствие желания преодолеть все бесчисленные повороты и излучины и поскорее добраться до моря. Географы, по-видимому, так и не смогли сосчитать ее излучины – во всяком случае, ни на одной карте я их не обнаружил. Один пример скажет больше, чем все карты, вместе взятые. Часа три мы мчались с головокружительной скоростью вниз по течению. Добравшись до какой-то деревушки и спросив, где мы находимся, мы с удивлением обнаружили, что удалились от Ориньи всего на две с половиной мили. Не будь это вопросом чести, как говорят шотландцы, мы с тем же успехом могли бы и вовсе не трогаться с места.

Мы закусили на лугу в окружении тополей. Вокруг трепетали и шелестели листья. Река бежала, спешила и словно сердилась на нашу остановку. Но мы были невозмутимы. В отличие от нас, река-то знала, куда она торопится, а мы были довольны и тем, что нашли уютное местечко, где можно выкурить трубочку. В этот час маклеры на парижской бирже надрывали глотки, чтобы заработать свои два-три процента, но нас это трогало столь же мало, как и неуемный бег потока, возле которого мы приносили жертву богам табака и пищеварения. Торопливость – прибежище недоверчивых. Если человек может доверять собственному сердцу и сердцам своих друзей, он может спокойно откладывать на завтра то, что следовало сделать сегодня. Ну а если он тем временем умрет – значит, он умрет, и вопрос будет исчерпан.

Нам предстояло в течение дня добраться до канала; там, где он пересекал реку, не было никакого знака на берегу, и если бы не случайный прохожий на берегу, мы миновали бы его, не моргнув глазом. Вскоре мы встретили господина, который очень заинтересовался нашим путешествием. При этом я был свидетелем того, как иногда лжет Папироска. Нож у него был норвежский, и по этой причине он вдруг принялся описывать свои приключения в Норвегии, где никогда не бывал. Его била настоящая лихорадка, и позднее он сослался на то, что в него вселился дьявол.

Муи – приветливая деревенька, облепившая замок, окруженный рвом. В воздухе стоял запах конопли, доносившийся с соседних полей. В гостинице «Золотой овен» нас приняли прекрасно. Немецкие снаряды, оставшиеся после осады крепости Ла-Фер, золотые рыбки в круглой вазе, нюрнбергские статуэтки и всевозможные безделушки украшали общий зал. Хозяйкой гостиницы оказалась полная, некрасивая, близорукая женщина, но почти гениальная повариха. После каждой перемены блюд она появлялась в зале и, щуря подслеповатые глазки, несколько минут созерцала стол.

– C’est bon, n’est ce pas?[62] – произносила она и, получив утвердительный ответ, снова исчезала в кухне.

Так обычное французское блюдо – куропатка с капустой – обрело для меня новую цену, и поэтому многие-многие последующие обеды только горько меня разочаровывали. Поистине сладостен был наш отдых в «Золотом овне» в Муи!

Недоброй памяти Ла-Фер

Мы провели в Муи большую часть дня, так как относились к делу философски и в принципе не признавали длинных переходов и ранних отъездов. Вдобавок, сама деревня манила отдохнуть.

Из замка вышла компания в элегантных охотничьих костюмах, с отличными ружьями и ягдташами[63]. Остаться дома, когда эти изящные искатели удовольствий покинули свои постели ни свет ни заря, само по себе было большим удовольствием. Каждый может почувствовать себя аристократом и разыграть роль герцога между маркизами или правящего монарха между герцогами при условии, что ему удастся превзойти их безмятежностью духа. Невозмутимость вытекает из терпения. Спокойные умы не поддаются недоумению и панике, но и в счастье, и в несчастье идут собственным путем, как настенные часы во время грозы.

Мы без происшествий добрались до Ла-Фер, но небо нахмурилось и дождь стал накрапывать, прежде чем мы пристроили свои скорлупки. Ла-Фер – укрепленный город, стоящий в долине и опоясанный двумя линиями бастионов. Между первой и второй линиями укреплений лежит широкая полоса земли с небольшими возделанными полями. Там и сям вдоль дороги стояли часовые, не позволявшие сходить с шоссе из-за военных учений. Наконец мы вошли в город. Окна уютно светились, в воздухе плавали дразнящие запахи еды. Город был переполнен резервистами, съехавшимися для осенних маневров; они быстро пробегали по улицам, кутаясь в свои шинели. В такой вечер приятно сидеть под надежной крышей за ужином и слушать стук дождя по стеклам.

Мы с Папироской предвкушали блаженство, так как нам сказали, что в Ла-Фер замечательная гостиница. Какой обед мы съедим, в какие постели уляжемся! А дождь будет мочить всех, кто остался без крова на этом берегу! При мысли об этом у нас буквально слюнки текли. Знаменитая гостиница носила название какого-то лесного животного: оленя, лани или косули, уж и не помню. Но я никогда не забуду, какой приветливой показалась она нам, когда мы подошли ближе. Въезд в гостиницу был ярко освещен, до нас доносился звон посуды; в окне мы видели белоснежные поля скатертей, кухня пылала, как кузница, и благоухала, как райский сад. И вот в эту-то пещеру сокровищ, в самое ее сердце, пылавшее очагами и заставленное всевозможными яствами, ввалилась пара промокших людей с болтающимися в руках прорезиненными мешками. Вообразите эту картину! Я не успел хорошо разглядеть кухню; я видел ее в каком-то святящемся мареве, в котором то и дело мелькали белые колпаки; повара оторвались от своих дел и с удивлением уставились на нас. Усомниться в том, кто здесь хозяйка, мы не могли: во главе всей этой армии стояла краснолицая, сердитая, озабоченная женщина. Я вежливо спросил ее (чересчур вежливо, полагает Папироска), можем ли мы получить комнату. Она холодно осмотрела нас с головы до ног и заявила:

– Поищите ночлег в предместье. У нас нет свободных комнат для таких, как вы.

Я был уверен, что стоит нам переодеться и заказать бутылку вина, как все устроится. Поэтому я сказал:

– Ну, если для нас нет ночлега, пообедать-то мы, во всяком случае, можем? – И тут же вознамерился опустить мешок на пол.

Физиономию хозяйки сотрясло могучее землетрясение. Она подскочила к нам и грозно топнула ногой.

– Вон! Вон отсюда! – вскричала она.

Не знаю, как это случилось, но через минуту мы очутились в темноте под дождем. Стоя перед воротами, я бранился, как разочарованный нищий. Нас окружала черная ночь, представлявшаяся еще мрачнее после освещенной кухни; но могла ли она сравниться с мраком, наполнившим наши сердца? Мне не впервые отказывали в ночлеге. Как часто представлял я себе, что именно сделаю, если меня вновь постигнет такая неудача. Строить планы легко. Но легко ли с сердцем, горящим от негодования, приводить их в исполнение? Попробуйте хоть раз и скажите, чем кончилось дело. Хорошо рассуждать о бродягах и морали. Шесть часов в полицейском участке (я там однажды побывал) или один грубый отказ, полученный в гостинице, заставят вас изменить ваши взгляды на эту проблему. Пока вы витаете в верхних слоях общества и все кланяются вам при встрече, его устройство кажется вам прекрасным, но однажды вы попадаете под колеса и от души посылаете все общество к дьяволу. Я дам самому высоконравственному человеку две недели подобной жизни, а потом куплю остатки его респектабельности за два пенса.

Что касается меня, то после изгнания из гостиницы, названия которой мне так и не удается вспомнить, я поджег бы храм Дианы Эфесской[64], окажись он под рукой. Не существовало преступления, достаточно кощунственного, чтобы выразить мое негативное отношение ко всем общественным институтам. Что до Папироски, то мне ни разу в жизни не приходилось видеть, чтобы человек так резко менялся.

– Нас опять приняли за торговцев, – сказал он. – Боже мой, каково же быть торговцем в действительности!

Затем он подробно перечислил все недуги, которые непременно должны были поразить тот или иной сустав в теле хозяйки этого заведения. Рядом с ним Тимон Афинский[65] выглядел бы знатным человеколюбцем. И вдруг, когда Папироска достиг высшей степени горячности, он прервал свою речь и принялся сочувствовать бедным:

– Прошу Господа, – заявил он (и, думаю, его слова были услышаны), – чтобы он не позволил мне впредь неучтиво обращаться с торговцами!

Неужели это был невозмутимый Папироска? Да, это был он. Какая немыслимая, просто невероятная перемена!

Между тем небо роняло слезы на наши головы, и по мере того, как сгущалась тьма, окна домов становились все ярче и светлее. Мы бродили по улицам, мы видели лавки и частные дома, в которых люди сидели за ужином; мы видели конюшни, в которых лошади стояли на чистой соломе перед полными кормушками; мы видели бесконечное число резервистов, без сомнения, тосковавших в эту дождливую ночь и мечтавших о своих деревенских домах… Но у каждого из них, по крайней мере, была койка в казарме. А мы? Что было у нас?

Казалось, во всем Ла-Фер нет ни одной другой гостиницы или постоялого двора. Следуя указаниям прохожих, мы всякий раз только возвращались к месту нашего позора. К тому времени, как мы обошли весь город, трудно было бы найти людей несчастнее нас, и Папироска уже собирался улечься под тополем и поужинать черствой коркой. Наконец на противоположном конце города, у самых городских ворот, мы обнаружили ярко освещенный и полный народу дом. «Под Мальтийским крестом» – гласила вывеска. – «Заведение Базена, стол и постель». Там мы и обрели приют.

Зал был полон шумных воинов, которые пили и курили, и мы порадовались, когда на улице раздались звуки барабанов и труб, после чего все резервисты, похватав свои кепи, поспешили в казармы.

Базен, человек рослый и склонный к полноте, говорил мягко, а его лицо было сама кротость. Мы предложили ему выпить с нами, но он отказался, сообщив, что ему пришлось целый день чокаться с резервистами. Это был совсем другой тип рабочего и одновременно владельца гостиницы, совершенно не похожий на громогласного спорщика из Ориньи. Базен тоже любил Париж, где в юности работал маляром. Он сказал, что там человеку представляется масса возможностей для самообразования. И тем, кто читал у Золя описание того, как рабочие-молодожены и их гости посещают Лувр, следовало бы в качестве противоядия послушать Базена. В юности он бредил музеями.

– Там видишь маленькие чудеса труда, – сказал он, – которые помогают стать хорошим рабочим. Они, так сказать, разжигают искру…

Мы спросили Базена, как ему живется в Ла-Фер.

– Я женат, – сказал он, – и у меня славные детишки. Но, откровенно говоря, это не жизнь. С утра до ночи я обслуживаю довольно добрых малых, но полных невежд!

С наступлением ночи погода разгулялась, и луна выплыла из-за облаков. Мы сидели на крыльце и вполголоса беседовали с Базеном. Из кордегардии[66] напротив то и дело выходил караул, потому что из ночного мрака то и дело с лязгом возникали обозы полевой артиллерии или закутанные в плащи кавалерийские патрули. Через некоторое время к нам присоединилась и госпожа Базен; устав от дневной работы, она прильнула к мужу и положила голову ему на грудь. Он обнял ее и нежно поглаживал по плечу. Я думаю, Базен не обманул нас – он был женат в полном смысле этого слова. Как мало мужей, о которых можно сказать то же!

Чета Базенов и не подозревала, как много они для нас сделали. Нам поставили в счет свечи, ужин, вино и постели; но там не было ни слова о дружеском разговоре. Кроме того, мы не заплатили еще за одно: спокойная доброжелательность этих людей вернула нам самоуважение.

Как мало мы платим за то, что получаем от жизни! Нам приходится без конца открывать кошелек, но главная часть оказанных нам услуг все равно остается невознагражденной. Впрочем, я надеюсь, что благодарная душа платит той же монетой, какую получает. Может, Базены, муж и жена, догадывались, как они мне нравятся? Может, и они нашли исцеление от каких-то мелких обид в моей сердечной признательности?

Вниз по Уазе. Через Золотую долину

За Ла-Фер река бежит мимо просторных пастбищ по зеленой, богатой, излюбленной скотоводами долине, которую называют Золотой. Река, этот бесконечный поток, быстро несется, орошает долину и одевает зеленью каждый луг. Коровы, лошади и бойкие маленькие ослики пасутся на лугах и все вместе ходят к реке на водопой. Они вносят в ландшафт что-то странное и неожиданное, особенно в те минуты, когда, испугавшись чего-нибудь, принимаются неуклюже носиться взад и вперед. Начинает казаться, что ты попал в бескрайние пампасы, где бродят стада кочевников. Вдали, по обе стороны долины тянулись горы; иногда река подходила к лесистым отрогам Куси и Сен-Обена.

В Ла-Фер шли артиллерийские стрельбы, и вскоре к шумной канонаде присоединились выстрелы небесных орудий. Две гряды туч сошлись и обменялись салютом прямо над нашими головами. Между тем, везде на горизонте сиял солнечный свет, и холмы окутывал чистый прозрачный воздух. Пушечные выстрелы и гром напугали стада в Золотой долине. Мы видели, как животные мотают головами и мечутся в растерянности; когда же они все-таки принимали решение, ослики следовали за лошадьми, а коровы – за осликами, и над лугами разносился топот их копыт. В этом топоте было что-то воинственное, словно шел в атаку кавалерийский полк. И таким образом, наш слух услаждала самая мужественная военная музыка.

Наконец, орудийные залпы и раскаты грома затихли; солнечный свет лег на мокрые поля. Воздух наполнился благоуханием травы и деревьев. Между тем, река неутомимо несла нас вперед. Перед Шони потянулись фабрики, а затем берега стали такими высокими, что скрыли окружающую местность, и мы не видели ничего, кроме крутых глинистых обрывов и бесконечных ив. Время от времени мы миновали деревни или паромы, где удивленные дети провожали нас взглядами, пока мы не скрывались за поворотом.

Солнце и дождь чередовались с регулярностью дня и ночи, и от этого время шло медленнее. Когда начинался ливень, я чувствовал, как каждая капля проникает сквозь мой свитер и касается разгоряченной кожи, и эти непрерывные уколы приводили меня в исступление. В конце концов я решил купить в Нуайоне плащ. Вымокнуть не беда, но до чего же противно чувствовать холодные струйки, бегущие по телу! Папироска забавлялся при виде взрывов моего негодования. Благодаря моей вспыльчивости, ему было на что полюбоваться, кроме глинистых берегов и ив.

Иногда река кралась, как вор, в излучинах же она неслась, образуя бурные водовороты. Ивы постоянно кивали, ведь целый день их корни подмывала вода; рыхлый берег осыпался. Уаза, которая несколько столетий кряду создавала Золотую долину, казалось, переменила свои намерения, и теперь стремилась разрушить свое собственное творение. Чего только не способна натворить река, повинуясь закону тяготения!

Нуайонский собор

Нуайон стоит на расстоянии мили от реки в маленькой долине, окруженной лесистыми холмами. Его черепичные кровли, над которыми высится массивный собор с двумя чопорными башнями, полностью занимают небольшую возвышенность. Пока мы приближались к городку, крыши, казалось, торопливо карабкались на холм в живописном беспорядке, но, как ни старались они, им не удавалось подняться выше колен собора, вздымавшегося над ними торжественно и строго. По мере того как улицы вели нас все ближе к этому гиганту, минуя рынок у ратуши, они становились все пустыннее. Глухие стены и закрытые ставнями окна были обращены к величественному зданию, а между белыми плитами мостовой пробивалась трава. «Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая». Тем не менее «Северный отель» зажигает по вечерам свои вполне светские свечи в нескольких шагах от собора, и все утро мы любовались из окна нашего номера его великолепным восточным фасадом.

С этой стороны собор, расходясь тремя широкими лестницами и мощно упираясь в землю, напоминает корму старинного галеона. В нишах контрфорсов стоят вазы, точно кормовые фонари. Земля тут поднимается пригорком, а над краем крыши виднеются верхушки башен – словно добрый старый корабль лениво покачивается на атлантических валах… Вот-вот распахнется иллюминатор, и адмирал в шляпе с кокардой выглянет оттуда, чтобы осмотреться. Но таких адмиралов больше нет, а старинные боевые корабли уничтожены и живут только на картинах. Что касается этого здания, то оно стало храмом раньше, чем о фрегатах подумали впервые, и до сих пор продолжает им оставаться, гордо красуясь на берегу Уазы. Собор и река, вероятно, самое древнее, что есть в округе, и, несомненно, оба великолепны в своей древности.

Причетник проводил нас на самый верх одной из башен, где находилась звонница с пятью колоколами. С этой высоты город казался цветной мостовой из крыш и садов, мы ясно разглядели почти изгладившиеся старые крепостные валы, а причетник показал нам далеко на равнине, в ярком клочке неба между двух облаков башни замка Куси.

Я не устаю смотреть на большие церкви. Никогда люди не вдохновлялись более благородной идеей, чем создавая соборы. Собор с первого взгляда – нечто такое же неподвижное и обособленное, как статуя, а между тем, при ближайшем рассмотрении он оказывается не менее живым и интересным, чем лес. Высоту шпилей нельзя определять с помощью тригонометрии – они получаются до нелепости низкими. Но какими высокими кажутся они восхищенному взгляду! А когда видишь такое множество гармоничных пропорций, возникающих одна из другой и сливающихся воедино, то такая пропорциональность начинает казаться чем-то трансцендентным, переходит в какое-то иное, более важное качество. Я никогда не мог понять, откуда у людей берется смелость проповедовать в соборах. Что бы они ни сказали, это может только ослабить впечатление. За свою жизнь я слышал изрядное количество проповедей, но любая из них далеко уступает в выразительности собору. Он сам по себе лучший проповедник и проповедует день и ночь, говоря не только об искусстве и дерзновенных стремлениях человека в прошлом, но и вливая в вашу душу сходные чувства. Лучше сказать, что собор, как все хорошие проповедники, дает лишь необходимый толчок, и вы начинаете проповедовать себе – в конце-то концов каждый человек сам себе доктор богословия.

Когда я сидел на воздухе у отеля вечером, нежный рокочущий гром органа вылетал из храма, как властный призыв. Я очень люблю театр и был не прочь посмотреть два-три акта этого спектакля, но мне так и не удалось понять сущность богослужения, свидетелем которого я оказался. Когда я вошел, четверо, а может быть, пятеро священников и столько же певчих перед высоким алтарем пели «Miserere»[67]. Если не считать нескольких старух на скамьях и кучки стариков, стоявших на коленях на каменных плитах пола, собор был пуст. Некоторое время спустя из-за алтаря попарно длинной вереницей вышли молоденькие девушки в черных одеяниях и с белыми вуалями и начали спускаться в центральный неф; каждая держала в руке зажженную свечу, а первые четыре несли на носилках статую Девы Марии с младенцем. Священники и певчие поднялись и, распевая «Ave Maria», последовали за ними. Процессия обошла весь собор и дважды миновала колонну, у которой стоял я. Священник, показавшийся мне главным, был дряхлым стариком, бормотавшим молитвы; но когда он в полумраке взглянул на меня, мне почудилось, что не молитвы наполняют его сердце. За ним вышагивали два священнослужителя лет сорока, походившие на солдат, они громко пели и время от времени возглашали: «Радуйся, Мария!». Девушки казались робкими и очень серьезными. Проходя, каждая из них взглянула на англичанина, а глаза толстой монахини, которая руководила ими, привели меня прямо-таки в смущение. Что касается хористов, все они, от первого до последнего, вели себя так скверно, как только могут вести себя мальчишки, и только портили течение службы своими проказами.

Я понимал лишь часть происходящего. Действительно, трудно было не понять «Miserere» – по моему мнению, творение убежденного атеиста. Впрочем, если проникаться отчаянием – благо, то «Miserere» – самая подходящая для этого музыка, а собор – достойное обрамление. В этом смысле я согласен с католиками. Но к чему, во имя всего святого, эти шалуны-певчие? К чему эти священники, бросающие подозрительные взгляды на прихожан, притворяясь, что они молятся? К чему эта толстая монахиня, которая грубо подталкивает локтем провинившихся девиц? К чему во время службы нюхают табак, роняют ключи, кашляют, сморкаются и еще тысячей способов нарушают благоговейное настроение, которое создают песнопения и орган? У любого театра преподобные отцы могли бы поучиться, как важно хорошенько вымуштровать своих статистов для пробуждения высоких чувств и держать каждую вещь на ее месте.

Еще одно обстоятельство огорчило меня. Сам-то я мог вынести «Miserere», так как в последние недели все время был на свежем воздухе и занимался физическими упражнениями, но я от души желал, чтобы этих дряхлых стариков и старух здесь не было. Для людей, которые многое испытали в жизни и, вероятно, составили собственное мнение о трагической стороне нашего существования, «Miserere» – неподходящая музыка. Человек преклонных лет обычно носит в душе собственное «Miserere», хотя я не раз замечал, что такие люди предпочитают «Те Deum»[68]. A вообще-то лучшим богослужением для престарелых были бы, пожалуй, их собственные воспоминания: сколько друзей умерло, сколько надежд потерпело крушение, сколько ошибок и неудач, но в то же время сколько счастливых дней и милостей провидения! Во всем этом, без сомнения, достаточно материала для самой вдохновенной проповеди.

Словом, я вышел из собора в торжественном настроении. На маленькой иллюстрированной карте нашего путешествия вглубь страны, которая еще хранится в моей памяти и иногда развертывается в минуты грусти, Нуайонский собор стоит на первом месте и равен по величине целому департаменту. Я все еще вижу лица священников так, словно они стоят рядом со мной, и «Ave Maria» звучит во мне. Эти воспоминания заслоняют для меня остальной Нуайон, и я ничего более не скажу об этом городке. Он представляется мне грудой коричневых крыш, под которыми, вероятно, люди живут тихо и честно; когда солнце опускается, тень от собора падает на них, и звон пяти его колоколов слышится во всех кварталах, возвещая, что орган уже гремит.

Если я когда-нибудь перейду в лоно римской церкви, я попрошу, чтобы меня сделали епископом Нуайона на Уазе.

Вниз по Уазе. В Компьен

Даже самым терпеливым людям в конце концов надоедает вечно мокнуть под дождем, если, конечно, дело не происходит в горах Шотландии, где вообще забываешь о существовании ясной погоды. Именно это и грозило нам в тот день, когда мы покинули Нуайон. Я ничего не помню об этом плавании, кроме глинистых обрывов, ив и дождя, непрерывного, безжалостного, бичующего дождя. Наконец мы остановились перекусить в маленькой гостинице в Пенпре, где канал подходит к реке почти вплотную; мы совсем промокли, и хозяйка ради нас зажгла камин. Мы сидели в клубах пара, оплакивая свои невзгоды. Муж хозяйки надел ягдташ и отправился на охоту, жена сидела в дальнем углу и смотрела на нас. Полагаю, мы были достойны внимания. Мы ворчали, вспоминая о несчастье в Ла-Фер. Впрочем, дела шли лучше, когда от нашего имени говорил Папироска: у него было намного больше апломба, чем у меня, и к хозяйкам гостиниц он обращался с такой тупой решимостью, что она заставляла забывать о прорезиненных мешках. Заговорив о Ла-Фер, мы, естественно, перешли на резервистов.

– Маневры, – заметил Папироска, – довольно скверный способ проводить осенние каникулы.

– Такой же скверный, – уныло сказал я, – как плавание на байдарках.

– Вы изволите путешествовать для удовольствия? – с неосознаваемой иронией спросила хозяйка.

Это было уж слишком! С наших глаз упала пелена. Мы сказали себе, что, если завтра будет опять ненастный день, мы погрузим байдарки в поезд. И погода услышала это предостережение. Больше мы ни разу не вымокли. День разгулялся; по небу все еще бродили тучки, но только отдельные и окруженные синевой; яркий закат, розовый и золотой, предвещал звездную ночь и ясную луну. И река вновь начала развертывать перед нами окрестные пейзажи. Обрывы исчезли, а с ними и ивы; вокруг теперь вздымались мягкие холмы, и их очертания отчетливо вырисовывались на фоне неба.

Вскоре канал, добравшись до последнего шлюза, начал выпускать в Уазу многочисленные плавучие дома, и нам уже нечего было опасаться одиночества. Мы вновь свиделись со старыми друзьями: рядом с нами весело плыли вниз по течению «Део Грациас» из Конде и «Четыре сына Эймона»; мы обменивались шуточками с рулевыми, примостившимися на бревнах, и с погонщиком, охрипшим от понукания лошадей; а дети опять подбегали к бортам и следили, как мы проплываем мимо. Все это время мы как будто и не скучали, но до чего же мы обрадовались, завидев дымок над их трубами!

Чуть ниже по течению нас ждала еще более примечательная встреча, ибо к нам присоединилась Эна, река, уже проделавшая немалый путь и только что покинувшая Шампань. Теперь полноводный поток, сдерживаемый по сторонам дамбами, двигался плавно, с чувством собственного достоинства. Деревья и города смотрелись в него, как в зеркало; он спокойно нес наши байдарки на своей широкой груди. Нам не приходилось бороться с водоворотами, мы обленились и только погружали весло то с одной, то с другой стороны байдарки; нам не требовалось ни принимать решения, ни делать усилия. Наступило поистине райское время; мы приближались к морю, как настоящие джентльмены.

Мы увидели Компьен на закате: прекрасный профиль города над рекой. Близ пристани под звуки барабана маршировал полк солдат. На набережной было много народу: одни ловили рыбу, другие праздно глазели на реку. При виде наших байдарок все начинали указывать на них и переговариваться. Мы причалили к речной прачечной, где прачки до сих пор колотили вальками белье.

В Компьене

Мы остановились в большом шумном отеле, в котором никто не обратил на нас внимания.

В городе царили резервисты и прочий милитаризм. Лагерь конических белых палаток, расположенный близ Компьена, напоминал гравюры из иллюстрированной Библии. На стенах всех кафе красовались портупеи, на улицах целый день звучала военная музыка. Англичанин в Компьене не мог не воспрянуть духом, ибо солдаты, маршировавшие под барабан, были щупленькими и шагали вразнобой. Каждый наклонялся под своим особым углом и чеканил шаг по собственному разумению. Куда им до великолепного строя шотландских великанов-горцев, которые маршируют за своим оркестром, грозные и необоримые, как явление природы! Кто, видевший хоть раз наши полки, может забыть тамбур-мажора, тигровые шкуры барабанщиков, трубачей в скатанных пледах, величественный ритм целого полка, идущего в ногу, гул барабана и пронзительные звуки волынок, наигрывающих воинственные марши?

Хотя французские солдаты и выглядят во время парада довольно уныло, но на марше они веселы, проворны и полны энтузиазма, как толпа охотников на лисиц. Как-то в лесу Фонтенбло на дороге в Шальи я встретил маршевую роту. Впереди шагал запевала и громко выводил задорную походную песню. Все остальные шагали в такт и даже в такт вскидывали ружья. Молодой офицер на лошади с трудом сохранял серьезность, слушая слова песенки. Таких рьяных ходоков, казалось, ничто не может утомить.

В Компьене меня больше всего восхитила ратуша. Я просто влюбился в эту ратушу. Она истинное воплощение готической легкости: бесчисленные башенки, химеры, проемы и всяческие архитектурные причуды. Некоторые ниши позолочены или раскрашены, а на большой квадратной панели в центре расположен черный горельеф на золотом поле: Людовик XII едет на боевом коне, уперев руку в бок и откинув голову. Каждая его черта дышит царственным высокомерием, нога в стремени надменно отделяется от стены, глаз глядит сурово и гордо. Даже конь словно с удовольствием шагает над распростертыми ниц сервами[69], и ноздри его подобны жерлам боевых труб. Вот так вечно едет по фасаду ратуши добрый король Людовик XII, отец своего народа. Над головой короля в высокой центральной башенке виднеется циферблат часов, а высоко над ним три механические фигурки, каждая с молотком в руках; они отбивают часы, половины и четверти часа. У центральной фигурки позолоченный нагрудник, у двух других позолоченные панталоны, у всех трех шляпы с пышными перьями, как у рыцарей. Когда подходит четверть часа, человечки поворачивают головы и многозначительно переглядываются, потом все три молотка опускаются на маленькие колокольчики внизу. Часовой бой раздается звучно и густо из недр башни, а позолоченные джентльмены с удовольствием отдыхают от трудов.

Я с громадным удовольствием следил за движениями рыцарей и старался не пропускать этот спектакль. Хотя Папироска и выказывал презрение к моему энтузиазму, но я видел, что он и сам до известной степени увлекся позолоченными человечками. Нелепо выставлять такие игрушки на крышах, подвергая их зимней непогоде. Им больше подошел бы стеклянный колпак с каких-нибудь нюрнбергских часов. И не следует ночью, когда дети в постелях и даже взрослые храпят под своими перинами, оставлять эти фигурки, позволяя им звонить для звезд и луны. Подобные игрушки следует прятать в ящики с ватой до восхода солнца, когда дети снова выбегают на улицу.

На компьенском почтамте нас ожидала целая пачка писем, и местные почтовые чиновники в виде исключения выдали их нам по первому требованию.

Наше путешествие, можно сказать, закончилось в Компьене с получением этих писем. Чары развеялись. С этой минуты мы уже отчасти вернулись домой.

Во время путешествия не следует вести переписку. Даже самому писать-то непонятно зачем, а полученное письмо – смерть для радостного чувства каникул. Я бегу от своей страны и от себя. Я хочу ненадолго полностью погрузиться в новую обстановку, как в новую стихию. На некоторое время я отказываюсь от моих друзей и привязанностей. Уезжая, сердце я оставляю дома в ящике стола или отправляю его вперед с моим чемоданом, рассчитывая, чтобы оно будет ждать меня в назначенном месте. Когда я окончу путешествие, то прочитаю все ваши прелестные письма с надлежащим вниманием. Но, видите ли, я истратил столько денег и столько раз ударил веслом по воде единственно ради желания побывать за границей, а вы вашими новостями насильно переносите меня домой. Вы натягиваете шнурок, и я чувствую, что я птица на привязи. Вы по всей Европе преследуете меня мелкими неприятностями, а я и уехал-то только ради того, чтобы их избежать. На войне жизни не бывает отпуска, мне это известно, но неужели невозможно освободиться хотя бы на неделю?

В день нашего отплытия мы поднялись в шесть часов. В отеле на нас обращали так мало внимания, что я думал – соблаговолят ли нам представить счет? Но счет был подан, и весьма учтиво, и мы самым цивилизованным образом заплатили равнодушному портье и покинули гостиницу. Никто не обратил внимания на наши прорезиненные мешки. Никому до нас не было дела. Невозможно встать раньше деревни, но Компьен такой большой город, что не любит беспокоиться по утрам, и мы отплыли, когда он еще не снял ночного халата и туфель. Никто еще не был одет, кроме рыцарей на ратуше; все они омылись росой, щеголяли в своей позолоте и казались полными разума и чувства ответственности. Когда мы проходили мимо, их молотки пробили половину седьмого. Я нашел, что они поступили мило, проводив нас таким образом; еще никогда позолоченные человечки не звонили лучше, даже в воскресный полдень.

Никто не провожал нас, кроме прачек, которые уже колотили белье в своей плавучей прачечной на реке. Они были очень веселы и бодры, храбро погружали руки в воду и, по-видимому, не чувствовали холода. Такое малоприятное начало трудового дня привело бы меня в ужас. Но мне кажется, что прачки так же неохотно заняли бы наше место в байдарках, как и мы на их мостках. Они толпились у дверей прачечной, глядя, как мы уносимся в легкий солнечный туман над рекой, и кричали нам вслед добродушные напутствия, пока мы не скрылись под мостом.

Иные времена

В определенном смысле этот туман так и не рассеялся. С этого дня он густой пеленой лежит в моей записной книжке. Пока Уаза был маленькой сельской речкой, она подносила нас вплотную к дверям домов, и мы могли беседовать с крестьянами в полях. Но теперь, когда она стала широка и могуча, жизнь, текущая на ее берегах, как бы отдалилась. Такая же разница существует между большим шоссе и деревенской проселочной тропинкой, петляющей среди огородов. Теперь мы ночевали в городах, где никто не одолевал нас расспросами. Мы вернулись в цивилизованную жизнь, в которой люди, встречаясь, не кланяются друг другу. В малонаселенных местностях мы извлекаем всю пользу, какую только сможем, из каждой встречи, в городе же держимся в стороне и заговариваем с посторонними, только наступив кому-нибудь на ногу. В этих водах мы уже не были редкостными птицами, и никому не приходило в голову, что мы проделали длинный путь, а не приплыли из соседнего города.

Например, я помню, как мы добрались до Л’Иль-Адама и встретили целые дюжины прогулочных лодок, высыпавших на воду под вечер; между настоящим путешественником и любителем не было ни малейшей разницы, разве только та, что мой парус был невероятно грязен. Компания в одной из лодок приняла меня за соседа. Ну могло ли случиться что-нибудь более обидное? Вся романтика путешествия исчезла в ту же минуту. В верховьях Уазы, где воду оживляли только рыбы, появление двух гребцов на байдарках не могло быть объяснено столь вульгарным образом; мы были странными и живописными путешественниками. Из удивления крестьян рождалась легкая и мимолетная интимность. В мире ничто не дается даром, хотя порой это бывает трудно заметить с первого взгляда, ибо счет начат задолго до нашего рождения, а итоги не подводились ни разу с начала времен. Вы получаете пропорционально тому, что даете. Пока мы были загадочными скитальцами, на которых можно глазеть, за которыми можно бежать, как за лекарем-шарлатаном или за бродячим цирком, мы также очень забавлялись, но едва мы превратились в заурядных приезжих, все вокруг тоже утратили какое бы то ни было очарование. Вот, кстати, одна из многих причин, почему мир скучен для скучных людей.

Во время наших прежних приключений у нас всегда было какое-нибудь дело, и это бодрило нас. Даже дожди действовали на нас оживляюще и выводили из оцепенения. Но теперь, когда река не текла в полном смысле этого слова, а скользила по направлению к морю плавно и незаметно, теперь, когда небо неизменно улыбалось, мы стали погружаться в золотую дремоту, которая нередко наступает после бурных усилий на открытом воздухе. Я не раз впадал в дремотное оцепенение; я очень люблю это ощущение, но никогда не испытывал его в такой степени, как на Уазе. Это был какой-то апофеоз отупения.

Мы совершенно перестали читать. Порой, когда мне попадалась свежая газета, я не без удовольствия прочитывал очередную порцию какого-нибудь романа с продолжением, но на три порции подряд у меня не хватало сил, да уже и второй отрывок приносил разочарование. Едва сюжет хоть чуть-чуть становился мне ясен, он утрачивал в моих глазах всякую прелесть. Только отдельная сцена могла меня слегка развлечь. Чем меньше я знал о романе, тем больше он мне нравился. Я много размышлял об этом. Большую же часть времени, как я уже сказал, ни один из нас не читал, и мы проводили свой досуг, то есть часы между сном и обедом, за рассматриванием географических карт. Я всегда очень любил карты и могу путешествовать по атласу с искренним наслаждением. Названия городов необычайно заманчивы; контуры берегов и линии рек чаруют глаз. А когда видишь своими глазами то место, которое раньше знал только по карте, это производит сильное впечатление. Но в эти вечера мы водили пальцами по нашим дорожным картам с глубочайшим равнодушием. То или иное место – нам было все равно. Мы читали названия городов и деревень, тут же забывая их. Это занятие нас уже не увлекало, невозможно было найти двух более спокойных и равнодушных людей. Если бы вы унесли карту в ту минуту, когда мы особенно пристально изучали ее, держу пари – мы продолжали бы с тем же наслаждением смотреть на пустой стол.

Одна вещь увлекала нас – еда. По-моему, я сотворил себе кумира из собственного желудка. Я помню, как мысленно смаковал то или иное кушанье, да так, что даже слюнки текли. Задолго до стоянки мой аппетит превращался в манию. Иногда мы плыли борт о борт и на ходу обменивались гастрономическими фантазиями. Я мечтал о кексе с хересом – ястве скромном, но на Уазе недостижимом. На протяжении многих миль оно дразнило мой умственный взор. А как-то у Вербери Папироска привел меня в исступление, заметив, что корзиночки с устрицами особенно хороши под сотерн[70].

Я полагаю, никто из нас не признает той роли, которую в нашей жизни играют еда и питье. Аппетит до того повелевает нами, что мы можем переваривать самое простое мясо и с благодарностью заменять обед хлебом и водой; точно так же есть люди, которым необходимо читать что-нибудь, пусть даже железнодорожный справочник. Но и в еде есть романтическая сторона. Застольем увлекается большее число людей, нежели любовью, и я уверен, что еда гораздо занимательнее, чем театр. Неужели вы поверите, будто это в какой-то мере лишает вас бессмертия? Стыдиться того, чем мы являемся на самом деле, – вот это и есть грубый материализм. Тот, кто улавливает оттенки вкуса маслины, не менее близок к человеческому идеалу, чем тот, кто обнаруживает красоту в красках заката.

Теперь мы продвигались вперед без труда и без забот. Погружать весло то справа, то слева под надлежащим углом, смотреть вдоль реки, стряхивать воду, которая скопилась на закрытом фартуком носу байдарки, прищуривать глаза, когда солнце слишком уж ярко искрится на воде, время от времени проскальзывать под буксирным канатом «Део Грациас» из Конде или «Четырех сыновей Эймона» – на это не требуется особого искусства. Мышцы проделывали все это в полудремоте, а мозг в то же время предавался отдыху. Характер пейзажа мы постигали с одного взгляда и краешком глаза успевали заметить рыболовов в синих блузах или прачек, полощущих белье. Временами мы наполовину просыпались при виде колокольни, церкви, выскочившей из воды рыбы или обмотавшейся вокруг весла пряди речной травы, которую нужно было снять и бросить в воду.

Но и эти мгновения бодрствования были таковыми лишь наполовину – начинала действовать несколько большая часть нашего существа, но целиком мы ни разу так и не проснулись. Центральное нервное бюро, которое мы почему-то называем своей личностью, наслаждалось безмятежным отдыхом, словно департамент какого-нибудь министерства. Колеса разума лениво поворачивались в голове, словно жернова, не перемалывающие никакого зерна. Я по полчаса кряду считал всплески своего весла и неизменно забывал, какую именно сотню отсчитываю. Льщу себя мыслью, что ни одно живое существо не способно похвастать более низкой формой сознания. Но какое это было удовольствие! Какое веселое, покладистое настроение оно порождало! Человек, достигший этого единственно возможного в жизни апофеоза – апофеоза бездумности, становится чист душой и чувствует себя полным достоинства и долговечным, как дерево.

Эту глубокую рассеянность сопровождало странное метафизическое явление. Помимо воли меня занимало то, что философы называют «я» и «не я». Во мне было меньше «я» и больше «не я», чем обычно. Я смотрел, как кто-то другой работает веслом; замечал, что чья-то, а не моя нога опирается на упор. Мое собственное тело, казалось мне, имеет ко мне не больше отношения, чем байдарка или река, или берега реки. Что-то в моем уме, независимое от моего мозга, какая-то область моего собственного «я» сбросила с себя узы и освободилась или же освободила кого-то, работающего веслом. Я сжался, превратился в крошечное существо в дальнем уголке себя самого. Я уединился в своей собственной оболочке. Мысли являлись сами по себе; это были не мои мысли, и я следил за ними, как за деталями пейзажа. Словом, полагаю, что я был настолько близок к нирване, насколько это возможно в практической жизни; и если это так, то от души поздравляю буддистов. Это весьма приятное состояние, правда, несовместимое с напряженной умственной деятельностью, не слишком доходное в денежном выражении, зато абсолютно безмятежное, золотое и ленивое – и находящийся в нем человек неуязвим для тревог. Изобразить подобное состояние можно, представив себе человека мертвецки напившегося, но вместе с тем трезво наслаждающегося собственным опьянением. Я думаю, что землепашцы, работающие в полях, проводят большую часть своих дней в этом восторженном оцепенении, которым и объясняются их спокойствие и выносливость. Зачем тратиться на опиум, когда можно даром обрести сущий рай?

Такое состояние ума было высшей точкой нашего путешествия, самой отдаленной землей, которой нам удалось достичь. Правда, она так далека от проторенных дорог, что я не надеюсь возбудить у читателя симпатию к моему улыбающемуся, кроткому идиотизму. Образы и идеи порхали во мне, как пыль в солнечном луче, а деревья, шпили церквей на берегах время от времени вырисовывались передо мной, словно единственные предметы с четкими очертаниями среди клубящихся облаков. Ритмичное покачивание лодки и весла в воде постепенно превращались в колыбельную, которая убаюкивала мои мысли, когда комочек грязи на фартуке то невыносимо раздражал меня, то вдруг становился приятным спутником, которого я заботливо оберегал, – и все это время река бежала между изменчивыми берегами, а я считал удары весла и был самым счастливым животным во всей Франции!

Вниз по Уазе. Церковные интерьеры

После Компьена мы в первый раз остановились в Пон-Сент-Максанс. На следующее утро в начале седьмого я вышел пройтись. Воздух был резок; в нем чувствовался мороз. На небольшой площади человек двадцать рыночных торговок и покупательниц вели обычный торг, и их тоненькие ворчливые пререкания напоминали ссоры воробьев зимним утром. Редкие прохожие согревали руки дыханием и притопывали деревянными башмаками, чтобы разогреть кровь. Улицы были полны ледяной тенью, хотя дым труб поднимался в золотистом солнечном свете. Если вы встаете в эту пору года довольно рано, вы можете покинуть постель в декабре, а позавтракать в июне.

Я направился к церкви, потому что в каждой церкви всегда есть на что посмотреть: на живых ли прихожан или на могилы мертвых. Если в ней нет ничего исторического, то, конечно, найдется что-нибудь из современной жизни. Вряд ли в церкви было так же холодно, как на улице, но казалось еще холоднее. Белый центральный неф напоминал об арктической стуже, а мишурная пышность алтаря выглядела еще более убогой, чем обычно, из-за окружающей пустоты и унылого сумрака. Два священника сидели в ризнице, читали и поджидали прихожан, древняя старуха молилась. Просто удивительно, как она могла перебирать четки, когда здоровые молодые люди дышали на пальцы и хлопали себя по груди, чтобы согреться. Хотя последнее относилось и ко мне, но ее способ молиться привел меня в еще большее уныние, чем холод. Она двигалась от скамьи к скамье, от алтаря к алтарю, обходя храм по кругу. Перед каждой святыней она проводила одинаковое количество минут и отщелкивала одинаковое количество бусин. Подобно предусмотрительному капиталисту, трезво оценивающему экономическую перспективу и риски, она старалась вложить свои молитвы в возможно большее число разнообразных небесных акций. Она не желала рисковать, положившись на кредит одного какого-либо заступника. В сонме святых и ангелов каждый должен был считать себя ее избранным защитником на последнем судилище! Я не мог не заподозрить в этом некоего мошенничества, опирающегося на бессознательное неверие.

Я никогда не видывал более неживой старухи – вся она состояла из костей и пергаментной кожи. Ее глаза, вопросительно смотревшие на меня, были бессмысленны. Ее можно было бы назвать слепой, впрочем, это зависит от того, что считать зрением. Быть может, она когда-нибудь любила, рожала детей, нянчила их, называла ласковыми именами. Но теперь все это исчезло, не сделав старуху ни счастливее, ни умнее. Теперь ей оставалось только приходить по утрам в холодную церковь и выпрашивать себе кусочек райского блаженства. Задыхаясь, я выскочил на улицу, чтобы глотнуть морозного утреннего воздуха. Какое счастье, что немногим из нас приходится выставлять напоказ нашу жизнь, когда мы достигаем семи или восьми десятков лет; хорошо, что очень многие получают апоплексический удар вовремя, что называется, в расцвете лет, и уходят куда-то расплачиваться за свои безумства. Иначе между больными детьми и недовольными стариками мы бы потеряли всякое представление о жизни.

В течение этого дня мне пришлось применять к себе всю мыслимую мозговую гигиену – старуха словно застряла у меня в горле. Но вскоре я очутился на седьмом небе отупения, чувствуя только, что кто-то гребет на байдарке, в то время, как я считаю его удары веслом. Иногда мне делалось страшно: а вдруг я запомню точное число ударов, и удовольствие превратится в важное дело, но мой ужас быстро проходил: точно по мановению волшебной палочки числа исчезали из моей головы, и я снова не имел ни малейшего представления о моем единственном занятии.

В Крее, где мы остановились перекусить, мы опять оставили байдарки в плавучей прачечной, которая в этот полуденный час была битком набита прачками, краснорукими и громогласными. Из всего Крея я запомнил только их и их фривольные шуточки. Если хотите, могу заглянуть в учебник истории и сообщить вам две-три даты, поскольку этот город не раз фигурировал в английских войнах. Но я предпочитаю упомянуть только о пансионе для девиц, который заинтересовал нас только потому, что был пансионом для девиц, и потому, что мы вообразили, будто представляем для него значительный интерес. Словом, в саду прогуливались девушки, а на реке были мы; и когда мы миновали пансион, в воздухе затрепетало несколько белых платков. Мое сердце забилось. И все же как бы мы наскучили друг другу, я и эти девицы, если б нас познакомили на крокетной площадке! Каким презрением прониклись бы мы друг к другу! А вот эта манера мне нравится: послать воздушный поцелуй или помахать платком тем, кого ты вряд ли когда-нибудь встретишь, поиграть с неосуществленной возможностью, натянуть канву, чтобы фантазия вышивала по ней свои узоры.

Церковь в Крее ничем не примечательное место. Ее заливал цветной свет из витражных окон; украшена она была медальонами с изображением Скорбного пути. Впрочем, мне доставила удовольствие одна необычная деталь: точная модель речной баржи, свисавшая со свода и снабженная письменным выражением надежды на то, что господь приведет «Сен-Николя» из Крея в безопасную гавань. Модель была сделана очень искусно и привела бы в восторг любого мальчишку. Но больше всего меня поразил характер опасности, которой остерегались люди, повесившие эту модель. Конечно, вы можете повесить в храме модель корабля, который плавает вокруг света, посещает тропики или полярные воды, подвергается опасностям. Но «Сен-Николя» из Крея предстояло лет десять плавать по заросшим каналам под шепот тополей на зеленых берегах и посвистывание шкипера у руля, всегда в виду какой-нибудь деревенской колокольни. Казалось бы, уж тут-то можно обойтись без вмешательства Провидения! Но кто знает, может, шкипер был шутником, а может, пророком, который хотел этим примером напомнить всем о серьезности жизни?

В Крее, как и в Нуайоне, святой Иосиф был самым почитаемым святым из-за того, что пунктуально исполнял просьбы богомольцев. Благодарный народ обозначал на табличках день и час, в которые молитвы были услышаны. Если время имеет значение, то святой Иосиф – самый лучший посредник. Я с удовольствием отметил, что его любят по всей Франции, потому что в религии моей родной страны он не играет почти никакой роли. Правда, меня несколько тревожила мысль, что раз святого так хвалят за пунктуальность, значит, от него ждут благодарности за посвященную ему табличку.

Для нас, протестантов, все это кажется пустым ребячеством. Будет ли благодарность людей за дары, полученные ими, выражена подобающим образом – дело второстепенное; главное, чтобы они испытывали благодарность. Подлинное невежество мы встречаем тогда, когда человек не замечает благих даров или считает, что обязан ими только самому себе. Что ни говори, а нет хвастуна смешнее того, кто сам проложил себе путь в жизни! Существует существенная разница между сотворением света из хаоса и зажиганием газового рожка в лондонской гостинице с помощью коробки безопасных спичек; что бы мы ни делали, а всегда будет нечто, данное нашим рукам со стороны, – хотя бы наши десять пальцев.

Но в церкви в Крее было кое-что похуже благодарственных табличек, а именно – объявление ассоциации «Живые четки», о которой я никогда прежде не слыхал. Эта ассоциация, как следовало из объявления, основана с благословения папы Григория XVI в 1832 году, однако, согласно раскрашенному барельефу неподалеку, ее учредила сама Пресвятая Дева, дав одни четки святому Доминику, в то время как младенец Иисус вручил другие святой Екатерине Сиенской. Я не мог понять, занимается ли это общество только молитвами или же подразумеваются и какие-то добрые дела. Как бы то ни было, она очень строго организована. Каждую неделю четырнадцать матрон и молодых девушек принимают на себя обязанности членов ассоциации. Одна, как правило, замужняя женщина, выбирается как «zelatrice»[71] и стоит во главе. В награду за исполнение этих обязанностей следует отпущение грехов, полное или частичное. «Частичное отпущение грехов полагается за прочтение молитв с четками, – прочитал я. – По произнесении требуемого десятка «Ave» частичное отпущение грехов следует немедленно…»

Когда люди служат царству небесному с расчетной книжкой в руках, я всегда опасаюсь, что они внесут тот же коммерческий дух и в свои отношения с братьями-людьми, и это превратит жизнь в нечто печальное и весьма непривлекательное.

Но в правилах ассоциации есть одна более утешительная статья: «Все отпущения могут передаваться душам в чистилище». Ради Бога, о дамы Крея, поскорее передайте все до единого отпущения душам в чистилище! Роберт Бернс не брал гонораров за свои последние песни, он предпочитал служить родине бескорыстно. Что, если бы вы, любезные дамы, последовали его примеру и отказались от индульгенций, выданных вам в пользу томящихся в чистилище душ? И если даже это ненамного облегчит их участь, некоторым душам в Крее на Уазе это может оказаться полезным и в этом мире, и в ином.

Перенося эти заметки в книгу, я невольно задаюсь вопросом: способен ли человек, с рождения воспитывавшийся в протестантской вере, постичь подобные символы и воздать им должное, и не нахожу иного ответа на этот вопрос, кроме «нет, не способен». Верующим они не могут казаться такими же непривлекательными и пустыми, как мне. Это мне ясно, как азы геометрии. Ведь эти верующие не слабы духом и не злы. Они могут вывешивать таблички, прославляющие святого Иосифа за его аккуратность, точно он по-прежнему деревенский плотник; они могут «произносить требуемый десяток» и, выражаясь метафорически, класть в карман отпущение грехов, словно вступая с небом в сделку. А потом они могут спокойно прогуливаться по улице, без смущения глядя вниз, на свою чудесную реку, или вверх, на мерцающие огоньки звезд, которые на самом деле тоже огромные миры, где много рек величественнее Уазы. Очевидно, мой протестантский ум упускает что-то самое существенное, и что странности эти проникнуты духом более высоким и религиозным, чем я могу себе представить.

Любопытно, а будут ли другие столь же терпимы ко мне? Подобно крейским дамам, я прочел требуемые молитвы о терпимости и снисходительности и теперь жду немедленного отпущения грехов.

Преси и марионетки

На закате мы были в Преси. Вся здешняя долина покрыта роскошными тополиными рощами. Уаза лежала у подножия холма, образуя широкую блестящую дугу. Легкий туман поднимался от реки, скрывая в дымке дали. Стояла полная тишина; слышались только колокольчики овец, пасшихся на лугах, да грохот колес телеги, которая спускалась с горы. Домики в садах, лавки у дороги – все, казалось, опустело, и мне невольно хотелось ступать бесшумно, словно я гуляю по безмолвному лесу.

И вдруг, свернув за угол, мы увидели на лужайке перед церковью настоящий цветник одетых по последней парижской моде девушек, которые играли в крокет. Их смех и глухие удары молотков по шарам сливались в веселый, бодрящий шум, а вид их тоненьких, затянутых в корсеты фигурок в лентах и бантиках вызвал понятное волнение в наших сердцах. По-видимому, в воздухе уже пахло Парижем. И девушки нашего круга играли здесь в крокет, словно Преси был реальным городком, а не стоянкой в волшебной стране путешествий. Ведь, говоря откровенно, крестьянку трудно считать женщиной. Насмотревшись на то, как особи в юбках копают, полют и стряпают, мы не могли не почувствовать приятного удивления при виде этого отряда вооруженных до зубов кокеток и немедленно убедились в том, что мы всего лишь слабые мужчины.

Гостиница в Преси худшая во всей Франции. Даже в Шотландии мне не доводилось отведывать такой скверной еды. Содержали ее брат и сестра, оба моложе двадцати лет. Сестра-то и состряпала для нас ужин. Брат, который основательно выпил, шатаясь, вошел в комнату и привел с собой не менее пьяного мясника, чтобы развлечь нас, пока мы ели. Нам подали куски слегка подогретой свинины с салатом и какое-то неизвестное вещество в виде рагу. Мясник занимал нас рассказами о парижской жизни, с которой он, по его словам, был хорошо знаком. Брат восседал на краю бильярдного стола, покачиваясь и посасывая окурок сигары. В самый разгар этого веселья рядом с домом вдруг загремел барабан и хриплый голос принялся что-то выкрикивать. Оказалось, что это владелец театра марионеток объявляет о начале вечернего представления.

Он поставил свой фургон и зажег фонари на другом конце крокетной лужайки, перед церковью, под рыночным навесом, обычным для французских городков; и к тому времени, когда мы неторопливо направились туда, хозяин и его жена уже пытались совладать с публикой.

Происходил нелепый спор. Комедианты поставили несколько скамеек, и все, сидевшие на них, должны были уплатить по два су за удобство; скамьи были заполнены, пока ничего не происходило. Но как только жена хозяина театра появлялась, чтобы собрать деньги, и раздавались первые удары ее бубна, как все зрители вскакивали с мест и становились вокруг, заложив руки в карманы. Такое поведение, конечно, вывело бы из себя и ангела. Хозяин театра кричал со сцены, что он бывал во всей Франции, и нигде, нигде, даже у границ Германии, не встречал такого ужасного поведения, таких проходимцев, мошенников и негодяев! Время от времени появлялась и жена, прибавляла к тираде мужа несколько едких замечаний.

Тут я не в первый раз убедился, насколько изобретательнее женский ум, когда надо придумать оскорбление поязвительней. Зрители хохотали, слушая тирады комедианта, но ядовитые выпады жены заставляли их огрызаться и громко протестовать. Эта женщина знала, как ударить побольнее. Она расправлялась с честью селения, как хотела. Из толпы раздавались сердитые голоса, но она насмехалась пуще прежнего. Две почтенные старые дамы рядом со мной, заплатившие за свои места, густо покраснели от негодования и начали довольно громко возмущаться наглостью этих скоморохов. Едва жена господина марионеток услышала это, как обрушилась на них: если бы почтенные дамы убедили своих соседей вести себя честно, то комедианты сумели бы соблюсти надлежащую вежливость, заверила она. Обе мадам, вероятно, уже отужинали и, быть может, пропустили по стаканчику вина; ну, так комедианты тоже любят ужинать и не позволят, чтобы у них прямо на глазах похищали их скудный заработок. Один раз дело дошло даже до небольшой потасовки между хозяином и группкой местных молодых людей.

Все происходившее очень удивило меня, потому что я отлично знаю французских артистических бродяг, которых повсюду любят. Всякий бродячий артист должен быть дорог сердцу человека правильного образа мыслей хотя бы уже потому, что он живой протест против духа конторы и лавки, необходимое напоминание, что жизнь не обязательно должна быть тем, во что мы ее обычно превращаем. Даже когда немецкий оркестр рано утром покидает город, отправляясь странствовать по селам среди лесов и полей, звуки его будят романтическое воображение. Нет ни одного человека, не достигшего тридцати лет, настолько омертвевшего, чтобы его сердце не дрогнуло в груди при виде цыганского табора. Мы еще не безнадежно пропитаны практицизмом. Человечество живо, и юность опять и опять храбро порицает богатство и отказывается от теплого местечка, чтобы отправиться странствовать с дорожной котомкой за спиной.

Англичанину особенно легко разговориться с французским гимнастом, потому что Англия – родина гимнастов. Всякий малый, затянутый в трико и осыпанный блестками, конечно, знает пару слов по-английски, так как наверняка пил английский эль[72], а может, и выступал в английском варьете. По профессии он мой соотечественник. И, подобно бельгийским любителям водного спорта, он сейчас же воображает, что я и сам должен быть атлетом.

Но гимнаст – не мой любимец: в веществе, из которого он создан, слишком мало артистического. Его душа узка и приземлена, потому что его профессия чужда высоким идеям. Но если человек хотя бы настолько актер, чтобы кое-как сыграть дешевый фарс, ему открывается доступ к целому кругу совершенно новых мыслей. Ему есть о чем думать, помимо кассы. У него есть своя гордость, и, что гораздо важнее, он стремится к цели, которой никогда не может полностью достичь. Он отправился в паломничество, которое продлится всю его жизнь; в этом паломничестве нет конца, так как цель его – совершенство – недостижима. Артист старается ежедневно хоть немного, но совершенствоваться в своем искусстве или, даже оставив эти попытки, всегда помнит, что когда-то у него был высокий идеал, что когда-то он был влюблен в звезду.

Пребывание даже на самой окраине искусства налагает печать благородства на внешность человека. Помнится, в Шато-Ландон мне как-то довелось обедать в гостинице за одним столом с довольно многолюдным обществом. В большинстве обедающих можно было без труда узнать коммивояжеров или зажиточных крестьян, и только лицо одного молодого человека в блузе чем-то разительно отличалось от остальных. Оно выглядело более завершенным, более одухотворенным, живым и выразительным, и вы не могли не заметить, что, когда этот молодой человек смотрит, он видит. Мы с моим спутником тщетно старались угадать, кто он такой и чем занимается. В Шато-Ландон в тот день была ярмарка, и когда мы отправились бродить среди балаганов, мы получили ответ на свой вопрос: наш приятель играл на скрипке пляшущим крестьянам. Он был бродячим скрипачом.

Однажды в департаменте Сены и Марны в гостиницу, в которой я остановился, явилась бродячая труппа. Ее составляли отец, мать, две дочери – смуглые краснощекие девушки, которые пели и играли на сцене, не имея ни малейшего представления о том, как это делается, и такой же смуглый молодой человек, походивший на гувернера, который недурно пел и играл. Душой труппы, ее гением была матушка, насколько можно говорить о гениальности в применении к шайке таких бездарных шарлатанов; ее супруг не находил слов, восхищаясь ее комическим талантом. «Видели бы вы мою старуху!» – повторял он, кивая опухшей от пива физиономией.

Вечером они дали представление на дворе конюшни при свете пылающих ламп; этот жалкий спектакль был холодно принят деревенскими зрителями. На следующий вечер, едва зажгли лампы, хлынул сильный дождь, и актерам пришлось наскоро собирать свой жалкий реквизит и ретироваться в сарай, где они жили. Они промокли, озябли, остались без ужина. На следующее утро мой спутник, так же любивший бродячих артистов, как и я, собрал для них небольшую сумму и послал ее через меня, чтобы несколько утешить труппу. Я вручил деньги отцу; он от души поблагодарил меня, и мы вместе с ним выпили по чашке чаю в кухне, толкуя о погоде, дорогах, зрителях и тяжелых временах.

Когда я уходил, комедиант поднялся со шляпой в руке.

– Я боюсь, – сказал он, – что месье сочтет меня попрошайкой, но у меня есть к нему еще одна просьба.

В ту же минуту я возненавидел его.

– Мы опять играем сегодня вечером, – продолжал актер. – Конечно, я откажусь от денег месье и его друзей, которые и без того были так щедры. Но сегодняшняя наша программа действительно хороша, и я надеюсь, вы почтите нас своим присутствием. – Пожав плечами, он вдруг добавил с грустной улыбкой: – Месье понимает тщеславие артиста!..

Скажите на милость, тщеславие артиста! Такого рода вещи мирят меня с жизнью: оборванный, жалкий, невежественный бродяга с манерами джентльмена, и тщеславие артиста, которое питает его уважение к себе!

Но человек, покоривший мое сердце, – это месье де Воверсен. Прошло почти два года с того времени, как я увидел его в первый раз, и я от всей души надеюсь, что буду еще часто с ним встречаться. Вот его первая программка, которую я нашел когда-то на столе перед завтраком и сохранил в память о счастливых днях.

«Уважаемые дамы и господа!

Мадемуазель Феррарьо и мсье де Воверсен будут иметь честь исполнить сегодня вечером следующие номера:

Мадемуазель Феррарьо споет “Крошку”, “Веселых птиц”, “Францию”, “Тут спят французы”, “Голубой замок”, “Куда тебя отвезти?”

Мсье де Воверсен исполнит “Госпожа Фантен и господин Робине”, “Всадников-пловцов”, “Недовольного мужа”, “Молчи, мальчишка!”, “Мой чудак сосед”, “Вот мое счастье”, “Ах, вот как можно ошибиться!”»

Они устроили сцену в углу общего зала. И какой же вид был у мсье де Воверсена, когда он, с папироской в зубах, пощипывал струны гитары и следил за мадемуазель Феррарьо преданным собачьим взглядом! В заключение программы была устроена «томбола» – распродажа лотерейных билетов с аукциона: превосходное развлечение, азартное, как рулетка, но без какой-либо надежды на выигрыш, так что можно не стыдиться своей горячности. В любом случае тут можно только проиграть, и всякий торопился в этом состязании потерять как можно больше денег в пользу мсье де Воверсена и мадемуазель Феррарьо.

Господин де Воверсен – маленький человечек с большой черноволосой головой. Лицо его живо и приветливо, а улыбка была бы более привлекательной, будь его зубы получше. Когда-то он был актером театра «Шатле», но, заболев нервным расстройством от постоянной жары и яркого света рампы, покинул сцену. Во время этого кризиса мадемуазель Феррарьо – в ту пору она звалась мадемуазель Рита из «Алькасара» – согласилась разделить его скитания. «Я не могу забыть великодушие этой женщины», – однажды сказал он. Господин де Воверсен носит такие узкие панталоны, что все, кто его знает, ломают голову над тем, как же он их надевает и снимает. Он пишет акварелью, он сочиняет стихи, он рыболов неиссякаемого терпения и тогда целыми днями сидел в глубине гостиничного сада, без всякого толку забрасывая удочку в прозрачную речушку.

Послушали бы вы, как он рассказывает о случаях из своей жизни за бутылкой вина. Он так хорошо, так охотно говорит, потешаясь над собственными злоключениями, но временами впадает в серьезность – точно человек, который повествует об опасностях океана и вдруг слышит отдаленный рокот прибоя. Ведь, быть может, не далее как накануне сборы составили всего полтора франка, тогда как на железную дорогу было израсходовано три франка да на ночлег и еду еще два. Мэр, человек с миллионным состоянием, сидел в первом ряду, то и дело аплодировал мадемуазель Феррарьо, однако за весь вечер уплатил не больше трех су. Местные власти очень неблагосклонны к бродячим артистам. Увы, я хорошо это знаю, так как меня самого приняли однажды за бродячего актера и посадили по недоразумению в тюрьму. Однажды мсье де Воверсен побывал у полицейского комиссара, чтобы попросить у него разрешения на выступление. Комиссар, покуривавший в приятном безделье, вежливо снял фуражку, когда певец переступил порог его кабинета. «Господин комиссар, – начал он, – я артист…» И фуражка комиссара была тотчас водворена обратно на голову. Вежливое обхождение не для спутников Аполлона. «Так низко они пали!» – пояснил мсье де Воверсен, описывая концом папиросы крутую дугу.

Но больше всего мне понравилась его вспышка, когда однажды мы целый вечер проговорили о трудностях и унижениях его бродячей жизни. Кто-то заметил, что миллиончик в кармане никому бы из присутствующих не помешал, и мадемуазель Феррарьо согласилась, что променяла бы свою жизнь на жизнь миллионерши.

– А я так нет! – крикнул де Воверсен, ударив кулаком по столу. – Кто больший неудачник, чем я? Я служил своему искусству, и служил хорошо, не хуже других, а теперь оно недоступно для меня. Я вынужден разъезжать, собирая гроши и распевая всякие глупости. Но неужели вы думаете, что я недоволен своей жизнью? Неужели вы думаете, что я предпочел бы сделаться жирным буржуа, сытым и спокойным, как откормленный теленок? Ну нет! Когда-то мне рукоплескали на подмостках – это пустяки, но порой, когда в зрительном зале не раздавалось ни единого хлопка, я все равно чувствовал, что нашел верную интонацию или точный выразительный жест; и тогда, господа, я познавал истинную радость, я понимал, что значит сделать что-то хорошо, что значит быть художником и творцом! А познать искусство – значит обрести интерес к жизни, недоступный буржуа, занятому только мелкими делишками. Это как религия!

Такова была исповедь мсье де Воверсена; конечно, я привел ее с некоторыми отступлениями, связанными с ошибками памяти и неточностями перевода. Я назвал Воверсена его собственным именем, чтобы другой странник, если он встретит этого артиста с его гитарой, папироской и мадемуазель Феррарьо, узнал его. Разве не должен весь мир воздать дань уважения этому верному поклоннику муз? Да ниспошлет ему Аполлон стихи, какие еще никому не снились, да не будет больше река скупиться для него на живое серебро, да будут милостивы к нему морозы во время долгих зимних странствий, да не оскорбит его грубый деревенский чинуша и да не покинет его мадемуазель Феррарьо, чтобы он мог всегда смотреть на нее преданными глазами и аккомпанировать ей на своей гитаре!

Марионетки оказались убогим развлечением. Была сыграна пьеса под названием «Пирам и Тисба» в пяти смертоносно длинных актах, написанных александрийским стихом. Одна марионетка была королем, другая злым советником, третья, якобы одаренная изумительной красотой, изображала Тисбу. Кроме того, на сцене появлялись стражники, упрямые отцы и придворные. В течение двух-трех актов, которые я выдержал, не случилось ничего особенного, но вам приятно будет узнать, что единство места и времени было соблюдено, и пьеса, за одним исключением, подчинялась всем классическим правилам. Исключение составлял комический поселянин, тощая марионетка в деревянных башмаках. Кукла говорила прозой на сочном диалекте, очень нравившемся зрителям. Селянин этот позволял себе всякие вольности по отношению к особе своего монарха, лупил коллег-марионеток деревянным башмаком по зубам и, в отсутствие говорящих стихами поклонников, принимался сам ухаживать за Тисбой – но опять же в прозе.

Игра этого малого и пролог, в котором хозяин кукольного театра юмористически хвалил свою труппу, прославляя актеров за их полное равнодушие к аплодисментам и шиканью, а также за их преданность искусству, вызывали улыбку. Но жители Преси были в восторге. Действительно, если вам показывают что-либо такое, за что вы заплатили, вы почти наверняка останетесь довольны. Если бы с нас брали по десять су с головы за созерцание заката или если бы Господь посылал сборщика с бубном перед тем, как зацветет шиповник, как громогласно упивались бы мы этими красотами! Но глупые люди быстро перестают замечать подобные вещи, как и добрых друзей, а некий Всеобщий Торгаш катит себе в своей рессорной тележке, не замечая ни цветов по обочинам дороги, ни небесных красок у себя над головой.

Возвращение в цивилизованный мир

О том, что случилось за два следующих дня, у меня немного осталось в памяти и почти ничего в записной книжке. Река спокойно несла свои воды среди прибрежных пейзажей. Лишь прачки в синих платьях и рыбаки в синих блузах разнообразили зеленые берега; смешение этих двух цветов казалось сочетанием листьев и цветов незабудок. Симфония в незабудках – я думаю, так Теофиль Готье[73] мог бы охарактеризовать эту панораму. Небо было чистым и безоблачным, и в спокойных местах поверхность реки служила зеркалом для неба и берегов. Прачки весело окликали нас, а шелест деревьев и шум воды служили аккомпанементом нашей дремоте.

Мощь реки и ее неутомимое стремление завораживали. Теперь она стала уверенной, спокойной и сильной, словно взрослый, сильный и решительный человек. На песках Гавра нетерпеливо гремел поджидавший ее океанский прибой.

Что до меня, то, скользя по этой движущейся проезжей дороге в скрипичном футляре моей байдарки, я тоже начинал скучать по моему океану. Цивилизованный человек рано или поздно преисполняется тоски по цивилизации. Мне надоело погружать весло в воду, мне надоело жить на задворках жизни, я жаждал снова очутиться в самой ее гуще, приняться за работу, вернуться к людям, понимающим мой язык, для которых я человек, во всем им равный, а не какая-то диковинка.

Письмо, полученное в Понтуазе, добавило нам решимости, и мы в последний раз вытащили наши байдарки из Уазы, которая так долго несла их на себе под дождем и солнцем. На протяжении стольких миль это безногое вьючное животное было связано с нашей судьбой, что, расставаясь с ним, мы испытывали грусть. Мы удалились от привычного мира, странствовали вне его, теперь же снова возвращались в знакомые места, в которых сама жизнь несет нас, и нам не нужно работать веслом, чтобы находить приключения. Теперь нам, словно путешественникам в какой-нибудь пьесе, предстояло вернуться и взглянуть, какие изменения внесла судьба в наше окружение за время нашего отсутствия, какие сюрпризы ждут нас дома, а также далеко ли и в каком направлении продвинулся за этот срок обитаемый мир.

Греби хоть весь день напролет, но только вернувшись к ночи домой и заглянув в знакомую комнату, ты обнаружишь Любовь или Смерть, поджидающую тебя у очага; а самые прекрасные приключения, надо вам знать, – вовсе не те, которых мы ищем.

Клад под развалинами Франшарского монастыря

1. У постели умирающего клоуна

Еще не было шести часов, когда содержательница деревенской гостиницы, мадам Тентальон, послала за доктором: заболел один из ее жильцов, клоун по профессии. Однако пробило десять часов, а доктор все не являлся. Не дождавшись его, мадам Тентальон, опасаясь брать на себя ответственность, послала другого гонца к доктору Депрэ, жившему поблизости, и просила его навестить больного.

Когда посланец позвонил у двери докторского дома, тот сидел за рукописями в углу маленькой столовой, а жена его дремала в другом углу, у камина.

– Что ж вы раньше не пришли, черт побери! – крикнул доктор. – В таких случаях медлить нельзя.

И, как был, в туфлях и ермолке[74], так и зашагал по улице.

Если бы ему пришлось тысячу лет прожить на свете, то и тогда он не забыл бы этот визит, и не потому только, что представившаяся его глазам картина поразила воображение доктора своей необычайностью и даже живописностью, а потому, что этот визит стал событием в его жизни. Доктору уже перевалило за сорок лет, и вот теперь, когда он отворил дверь на чердачке гостиницы, в его жизни началась новая эпоха.

Комната была большая, тусклая, освещенная единственной свечкой, стоявшей на полу. Больной клоун с красным от пьянства носом лежал на убогой кровати, вытянувшись во весь свой громадный рост; хозяйка гостиницы стояла, склонившись над ним. Около кровати сидел на стуле и болтал ногами мальчуган лет одиннадцати-двенадцати. Кроме этих троих, здесь не было никого, если не считать их теней. Благодаря обширным размерам комнаты, тени удлинялись до бесконечности. Профиль клоуна обозначался на стене в карикатурном виде, и нельзя было смотреть без смеха, как нос его то вытягивался, то сокращался – смотря по тому, в какую сторону колебалось пламя свечи. Тень, отбрасываемая фигурой хозяйки, представляла бесформенную массу; иной раз слегка обозначались гигантские плечи, иногда выступала огромная голова; ножки стула вытянулись, словно ходули, а сидевший на нем мальчуган напоминал облачко, зацепившееся за угол крыши.

Как только доктор вошел, он сейчас же обратил внимание на мальчика. У него был крупный, хорошо развитый череп, высокий лоб, музыкальные руки и пара таких глаз, которые не скоро забываются. Взгляд этих больших, светло-карих, широко открытых глаз поразил доктора: как будто он уже видел этот взгляд, но где и когда – он никак не мог припомнить; как будто у этого совершенно незнакомого ему мальчика были глаза его давнего приятеля или старого врага.

Мальчуган следил за доктором задумчивым взглядом; сложив руки на коленях, слегка постукивая пятками о перекладины стула, он, казалось, был совершенно равнодушен ко всему, что творилось перед его глазами, или, вернее, был всецело поглощен какими-то более серьезными размышлениями. Однако это не мешало ему напряженно ловить каждое движение доктора Депрэ. Решить, доктор ли очаровал мальчугана, или мальчуган доктора, было бы трудно.

Доктор хлопотал около больного: прощупывал пульс, задавал вопросы, немного подшучивал над ним, слегка бранился, но всякий раз, когда поворачивал голову в ту сторону, где сидел мальчик, встречал устремленный на него вопрошающий, грустный взгляд.

Но вот, наконец, доктор разрешил загадку, и как-то сразу понял, что, собственно, поразило его в этом ребенке. Хоть мальчик был строен и прям, как струна, но глаза у него были такие, какие обыкновенно бывают у горбунов, – слишком зрело и проницательно глядели они из-под насупленных бровей. Доктор глубоко вздохнул: он нашел объяснение одной из своих теорий, к которым имел большое пристрастие, понял, почему ребенок так заинтересовал его, и успокоился.

Он повернулся к мальчику и стал его разглядывать. Тот нисколько не сконфузился и вопросительно посмотрел доктору в глаза.

– Это твой отец?

– Нет. Это мой хозяин, – отвечал мальчуган.

– Ты его любишь, жалеешь его?

– Нет, сударь, не люблю и не жалею.

Депрэ переглянулся с хозяйкой гостиницы.

– Это не делает тебе чести, мой милый, – заметил доктор, напуская на себя суровый вид. – Всегда надо жалеть, когда человек умирает, или, по крайней мере, следует скрывать свои чувства; а ведь твой хозяин умирает. Бывает, птичка клюет, клюет черешни в моем саду и вдруг – пурх! – перелетела через забор, и поминай как звали. И мне жаль, очень жаль, что я больше не увижу птичку. А тут не птичка улетает в лес, а человек, существо сильное и разумное, расстается с жизнью – так как же его не пожалеть? Подумай – еще немного, и речь его умолкнет навсегда, прервется дыхание, и даже тень его исчезнет со стены; мне страшно жаль этого человека, хоть я и вижу его в первый раз.

Мальчик молчал, по-видимому, размышляя.

– Да ведь вы его не знаете, он нехороший человек, – выпалил он наконец.

– Вот ведь маленький язычник! – возмутилась хозяйка. – У этих клоунов, акробатов, артистов, фокусников нет ни капли чувства!

Депрэ продолжал, приподняв брови, всматриваться в маленького язычника.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Жан-Мари.

– А чем ты занимаешься, чем живешь, Жан-Мари? – снова обратился доктор к мальчику.

– Я кувыркаюсь, – отвечал тот.

– Хм… кувыркаешься… Это хорошо, полезно для здоровья. Мадам, смею вас уверить, что так оно и есть. Ну а больше ты никогда ничем не занимался?

– Прежде чем я научился кувыркаться, я воровал, – с важностью произнес Жан-Мари.

– Ты, дружок, видно, из молодых да ранних, черт побери!.. – едва заметно усмехнувшись, заметил доктор. – Мадам, когда прибудет мой коллега, потрудитесь передать ему, что я нашел больного в крайне плохом состоянии. Надеюсь, он сделает все возможное. Конечно, если возникнет срочная нужда, без церемоний присылайте за мной. Счастливо оставаться, мадам! Спокойной ночи, Жан-Мари!

2. Утренняя беседа

Доктор Депрэ вставал рано. Бывало, ни один дымок еще не покажется из трубы, ни одна повозка не прогремит по мосту, крестьяне еще не идут в поле – а он уже гуляет по саду: то сорвет кисть винограда, то съест спелую грушу, то поковыряет землю концом трости или спустится к реке – посмотреть, как вода плещется у пристани.

– Нет, – говаривал он, – времени более удобного для создания теорий и всяких иных размышлений, чем раннее утро.

Доктор предсказывал по росе погоду и мало-помалу стал считаться местным метеорологом и бескорыстным поборником здешнего климата: вначале он говорил, что такого здорового места нет во всей округе; в конце второго года он уверял, что это самое здоровое место во всем департаменте, а незадолго до того, как встретился с Жаном-Мари, провозгласил, что Гретц может поспорить с любым курортом не только во Франции, но даже и во всей Европе.

На следующее утро после визита к умирающему клоуну доктор, гуляя по своему саду, поднялся на пристань и долго смотрел на реку. Вдосталь налюбовавшись светлой, прозрачной водой, рыбами, всплывавшими со дна и сверкавшими серебристой чешуей, наглядевшись на длинные тени, отбрасываемые деревьями с противоположного берега и достигавшими середины реки, на солнечные блики, двигавшиеся между ними, он вернулся через сад домой. Освеженный утренней прогулкой, он позавтракал и снова вышел на улицу.

Зашагав по мостовой, он первым нарушил царившую вокруг тишину. Деревня еще спала. Доктор полной грудью вдыхал чудный воздух, совершенно довольный и собой, и утром, и всем на свете.

На одной из тумб, стоящих по обе стороны ворот гостиницы госпожи Тентальон, доктор заметил маленькую темную фигуру, неподвижно сидевшую в созерцательной позе, и сразу узнал в ней своего вчерашнего знакомца – Жана-Мари.

– Ага, – Депрэ остановился перед мальчуганом и, нагнувшись, оперся обеими руками о колени. – Вот как мы рано встаем. Видно, нам присущи все пороки настоящего философа…

Мальчик поспешно вскочил на ноги и отвесил доктору поклон.

– Ну, как там наш больной? – спросил Депрэ.

Оказалось, что больной в том же состоянии, как и вчера.

– Почему ты так рано встаешь? – продолжал доктор допрашивать мальчугана.

Тот долго раздумывал и наконец объявил, что и сам не знает, почему.

– Сам не знаешь… – повторил Депрэ. – Мы, дружище, никогда ничего не знаем, пока не попытаемся узнать. Попробуй и ты спросить у самого себя, и скажи мне, ради чего ты рано встаешь. Тебе, верно, нравится?

– Да… нравится, – протянул мальчуган.

– А почему тебе нравится? – настаивал доктор. – Заметь, мы сейчас следуем методу Сократа[75]. Ну, так почему нравится?

– Утром так тихо везде, – отвечал Жан-Мари, – и мне делать ничего не надо. Вдобавок, в это время мне кажется, будто я хороший мальчик.

Доктор присел на другую тумбу. Разговор заинтересовал его: прежде чем отвечать, мальчик, видимо, обдумывал каждое слово и старался говорить правду.

– Странно, – заметил Депрэ. – Что-то тут не вяжется. Ведь, если я не ошибаюсь, ты сам говорил, что прежде занимался воровством.

– А разве воровать скверно? – спросил Жан-Мари.

– Должно быть, не совсем похвально. По крайней мере, многие придерживаются такого мнения.

– Я не о том. Я спрашиваю, скверно ли воровать так, как я воровал? Мне больше ничего не оставалось делать; ведь есть каждому хочется, каждый имеет право на кусок хлеба, а ведь много людей, у которых его нет. К тому же меня жестоко били, если я возвращался с пустыми руками. Я не стал бы красть пирожных, так я думаю; ну а кто с голодухи не стащит в булочной кусок хлеба?

– Ах ты, мальчуган, мальчуган! – почти сокрушенно промолвил Депрэ. – Я, видишь ли, сторонник благословенных законов здоровой и нормальной природы в ее простых и обычных проявлениях. Потому и не могу равнодушно и спокойно смотреть на такое чудовище, на такого нравственного уродца! Понял ты меня?

– Нет, сударь, не понял…

– Я терпеть не могу странных людей, – резко заметил доктор, – а ты самый странный мальчик, какого я когда-либо видел.

Жан-Мари помолчал, подумал, затем поднял голову и, взглянув на доктора с самым невинным выражением, заметил:

– А разве вы сами не странный?

Тут уж доктор не выдержал: отшвырнув в сторону палку, он набросился на мальчика, прижал его к груди и звонко расцеловал в обе щеки.

– Удивительный, замечательный чертенок! – проговорил он. – И какое, только подумать, выдалось утро для такого открытия! Просто чудо! Я даже не подозревал, что существуют такие дети, – продолжал он, обращаясь к небесам. – Я сомневался в том, что род человеческий способен производить таких индивидуумов! Вот только в порыве энтузиазма я, кажется, испортил мою любимую палку… Нет, ничего страшного, ее еще можно починить, – успокоил он себя.

В эту минуту доктор заметил, что Жан-Мари с удивлением и даже с тревогой смотрит на него во все глаза.

– Эй ты, чего таращишься? – крикнул Депрэ. – Кажется, малыш презирает меня, – добавил он в сторону. – Слушай, мальчуган, ты меня презираешь?

– Что вы, сударь! Я просто не понимаю вас, – ответил мальчик.

– Вы должны извинить меня, милостивый государь, я еще так молод, – чинно произнес доктор. – А, чтоб его! – добавил он про себя, сел на тумбу и язвительно уставился на мальчика.

«Он мне испортил такое прекрасное, спокойное утро, теперь я буду нервничать весь день, и пищеварение будет неправильное, – мысленно ворчал доктор. – Надо непременно успокоиться».

И, сделав над собою усилие, он отогнал от себя все тревожившие, волновавшие или даже сколько-нибудь смущавшие его мысли тем усилием воли, к которому он давно уже себя приучил. Вдыхая свежий утренний воздух, он смаковал его, как знаток смакует вино, и медленно выдыхал; подсчитывал, сколько облаков на небе; следил за полетом птиц и, подражая пернатым, жестами описывал замысловатые кривые, бил по воздуху воображаемыми крыльями и, поупражняв таким образом конечности и зрение, надышавшись вдосталь, в конце концов успокоился и даже запел. Знал он всего одну песню – «Мальбрук в поход собрался», да и ту нетвердо, поэтому свои музыкальные способности выказывал лишь в редких случаях, когда оставался в одиночестве или когда чувствовал себя вполне счастливым.

Но на этот раз он был грубо возвращен к действительности болезненно-огорченным выражением на лице мальчика.

– Тебе не нравится мое пение? – спросил доктор, оборвав «Мальбрука» на самой высокой ноте. – Не нравится? – еще раз повторил он повелительным тоном, не дождавшись ответа.

– Совсем не нравится, – буркнул Жан-Мари.

– Вот как? Уж не поешь ли ты сам?

– Я пою получше вас, сударь.

Доктор оцепенел от изумления и некоторое время не сводил глаз с мальчика. Он чувствовал, что начинает сердиться, стыдился самого себя и поэтому сердился еще больше.

– Ты и со своим хозяином так разговариваешь? – спросил он наконец, всплеснув руками.

– Я с ним вообще не разговариваю, – ответил мальчик. – Я его не люблю.

– А меня, значит, ты любишь? – попытался поймать его Депрэ.

– Не знаю, – услышал он в ответ.

Доктор поднялся. Втайне он ждал другого ответа и чувствовал себя слегка уязвленным.

– Тогда желаю вам всего хорошего, – произнес он. – Я вижу, вы слишком мудреный для меня индивидуум. Кто знает, может, в ваших жилах течет кровь, может, небесные флюиды, а может, они просто-напросто наполнены воздухом; но в том, что вы, сударь, – не человеческое существо, в этом меня никто не разубедит. Нет, вы не человеческое существо, – повторил он, потрясая тростью перед носом мальчика. – Так и напишите в своих мемуарах: «Я, мол, не человеческое существо и не имею желания быть таковым. Я – мечта, тень, иллюзия; словом, все, что хотите, только не человеческое существо». А засим – примите мой почтительнейший поклон и прощайте!

И доктор, весьма взволнованный, пошел своей дорогой, а мальчик остался сидеть в полном недоумении.

3. Усыновление

Анастази Депрэ, супруга доктора, могла служить примером красивой, полнокровной женщины. Рослая, полная, черноглазая брюнетка с весьма округлыми щеками, она поражала всех и каждого здоровым и приятным видом и в особенности красотой рук и приветливостью взгляда. При этом она отличалась необыкновенно ровным нравом: какая бы неприятность ни приключилась с мадам Депрэ, ничто не оставляло в ней глубокого следа – все быстро проходило, исчезало, как исчезает облачко, невзначай показавшееся на небе в летнюю пору.

Она отличалась невозмутимостью, но благочестием никогда не грешила, питала пристрастие к устрицам и к выдержанному вину и любила, когда при ней отпускали вольные шуточки. Она была добродушна, но чужда всякой мысли о самопожертвовании. Любила свой сад, цветник перед окнами, ела и пила всласть, не прочь была посплетничать и посмеяться на досуге с соседкой, а наряжалась только в тех исключительных случаях, когда надо было ехать в Фонтенбло за покупками. Анастази с наслаждением слушала забавные новости и анекдоты – и этим исчерпывались ее представления о счастье. Те, кто знал Депрэ, когда тот был еще холост – он и тогда носился с разными теориями, – приписывали теперешние философские взгляды доктора влиянию жены: будто бы он и сам проникся ее взглядами на жизнь, возвел их в систему и теперь старался подражать жене, хоть последнее не вполне ему удавалось.

Анастази Депрэ была искусной поварихой и неподражаемо варила кофе. Чистота и порядок были доведены ею в доме до пределов возможного или, вернее, невозможного, и этой манией она заразила и мужа: все должно было стоять на своих местах; все, что можно было отполировать, блестело; пыль была окончательно и бесповоротно изгнана из ее царства. Единственная прислуга в доме, некая Алина, только и делала, что чистила, терла, скребла, мыла – других обязанностей у нее не было. Доктор Депрэ жил в своем доме, точно откармливаемый к празднику теленок, – в тепле, чистоте и полном довольстве.

Обед в тот день, о котором идет речь, был превосходным: пойманная доктором рыба под знаменитым беарнским соусом, фрикассе из пулярки, спелая дыня, спаржа и фрукты. Ко всему этому доктор Депрэ выпил полбутылки с прибавлением еще одного стаканчика прекрасного токайского вина, а госпожа Депрэ – полбутылки без стаканчика того же напитка – один стаканчик из ее порции полагался в качестве прибавки к порции мужа как символ мужских привилегий. Затем были поданы кофе и графинчик ликера для мадам Депрэ. Прислуга удалилась, предоставив супружеской чете возможность наслаждаться послеобеденной беседой и перевариванием яств.

– Я говорю, душечка, для нас большое счастье… – начал было доктор. – …Нет, кофе сегодня восхитителен! – вставил он как бы между прочим. – Я говорю – как никак, а для нас большое счастье… – доктор опять отвлекся: – Ах, Анастази, умоляю тебя, не пей ты этой гадости! Не пей этого яда ну хоть только сегодня, всего один день, и ты сама увидишь, какую это принесет тебе пользу! Ты будешь чувствовать себя гораздо лучше, ручаюсь в этом моей репутацией!

– Так в чем же это для нас такое счастье? – спросила Анастази, не обращая ни малейшего внимания на ежедневно возобновляемую просьбу супруга.

– В том, что у нас нет детей, моя прелесть. Чем дольше я живу на свете, тем глубже убеждаюсь в этом. Ты подумай только, дорогая: пришлось бы пожертвовать всем, решительно всем – и твоим здоровьем, и моим спокойствием. Какие уж тогда были бы ученые занятия! А пожертвовать всеми теми деликатесами, которые ты так вкусно готовишь! Спрашивается, для кого? Ради чего? Дети – воплощение всех недостатков человечества. Женщины жертвуют им остатки здоровья. Дети постоянно шумят, кричат, надоедают вопросами; их надо кормить, умывать, учить сморкаться; а когда они вырастут, – плюнут на отца с матерью, и делу конец! Нет, таким отпетым эгоистам, как мы с тобой, нельзя иметь детей!

– Ну, само собой, – и жена мелодично рассмеялась. – В сущности, это так на тебя похоже – хвалиться тем, что, собственно, случилось помимо твоей воли и что вовсе не от тебя зависело.

– Но! – с некоторой торжественностью произнес доктор. – Мы могли бы усыновить ребенка, душа моя.

– Никогда! Ни за что на свете, даже не думай! Не будет на то моего согласия! Другое дело, если б ребенок был моя собственная плоть и кровь – против этого я ничего не имею. Но чужое дитя!.. Благодарю покорно, я еще не потеряла остатки здравого смысла!

– Вот именно! У нас обоих, кажется, с этим все в порядке. И я тем более восхищаюсь нашим благоразумием, что в настоящую минуту… в настоящую минуту…

Доктор пристально взглянул на жену.

– Что – в настоящую минуту? – переспросила она, уже чуя беду.

– Я нашел подходящего ребенка и сегодня же усыновлю его, – твердо произнес доктор.

У Анастази потемнело в глазах.

– Ты с ума сошел? – поинтересовалась она, и в ее голосе прозвучала та самая нотка, которая не сулила мужу ничего доброго.

– Нет, мой ангел, ничуть. Я в здравом уме, и вот тебе доказательство: вместо того, чтобы скрыть от тебя мое безрассудное намерение, я прямо высказал его, чтобы ты была готова. Надеюсь, что в этом моем поступке ты узнаешь того философа, который имеет счастье называть тебя своей женой. Дело в том, что я никогда не надеялся на случай, никогда не предполагал, что смогу найти настоящего сына. А прошлой ночью это случилось. Только, пожалуйста, не тревожься, дорогая, – в нем нет ни капли моей крови. Он мне сын по духу, понимаешь ли – по духу и уму!

– По духу и уму? – со смешком повторила жена, тщательно скрывая возмущение и гнев. – Скажите пожалуйста, – сын по уму! Да ты шутишь, Анри, или в самом деле спятил? Тебе-то он сын по уму, а мне кем же он будет приходиться?

– Верно! Об этом-то я и не подумал, – смущенно проговорил доктор, пожимая плечами. – Боюсь, что моей божественной Анастази этот мальчик будет глубоко антипатичен. Она никогда не поймет его, а он, в свою очередь, не поймет ее. Видишь ли, дорогая, ты, так сказать, царишь над физической стороной моего естества, а с Жаном-Мари у меня духовное сродство, и такое сильное, что я даже его побаиваюсь. Душа моя, не вздумай плакать, да еще после обеда, – в голосе доктора послышалось неподдельное участие. – Это может повредить пищеварению!

Анастази, сделав над собой усилие, не дала воли слезам.

– Ты знаешь, – сказала она, – что я готова исполнять все твои желания, если они не переходят границ благоразумия, но в этом случае…

– А кто настоял, чтобы мы уехали из Парижа? – перебил муж, не желая услышать формальный отказ. – Кто заставил меня отказаться от карт, оперы, бульваров, от старых приятелей, словом, от всего, к чему я привык чуть ли не с детства? И, кажется, я исполнил все, что от меня требовалось: остался верным, послушным мужем и при этом не сетовал на судьбу. Так неужели же я не имею права со своей стороны потребовать чего-нибудь? Вот я и требую, чтобы это дитя было принято в наш дом, как подобает.

Анастази поняла, что разбита наголову и протестовать бесполезно, поэтому поспешила выкинуть белый флаг.

– Это убьет меня, – объявила она со вздохом.

– Ничуть! Убьет! Сначала посердишься немного, поворчишь, а потом привыкнешь и сама будешь рада, что доставила мужу удовольствие, не перечила ему. И мне ведь не сладко было на первых порах, когда мы переехали в эту жалкую деревушку, а ничего, все наладилось.

Анастази еще раз попыталась отговорить мужа и прибегла к последней уловке, к последнему аргументу:

– Ты говоришь: удовольствие… Это еще бабушка надвое сказала, какое удовольствие ты получишь, подобрав мальчишку с улицы. Врунишка наплел тебе с три короба, а ты и уши развесил.

– Ну нет! Я и сам не дурак, и тут маху не дам. Я все предвидел, все предусмотрел, принял все меры. Ты думаешь, что я вот так прямо и посажу его себе на плечи? Как бы не так! Я беру к себе этого малого в качестве конюха, а там видно будет. Понравится – пусть живет себе на здоровье, а нет – скатертью дорога! И думать не стану – стало быть, он мне в сыновья не годится, я ошибся.

– При твоем-то мягком сердце? Никогда ты его не прогонишь – знаю я тебя!

И Анастази протянула мужу руку. Он нежно взял ее и, улыбаясь, поднес к губам. Он был доволен одержанной победой, ибо вовсе не рассчитывал, что она дастся ему так легко. Уже раз двадцать, добиваясь чего-нибудь от жены, он прибегал к угрозе: дескать, возьму да и вернусь в Париж. А для мадам Депрэ большей беды нельзя было и придумать, потому что, оказавшись в Париже, они через полгода пошли бы по миру – такие у доктора были замашки, так он привык жить широко. Анастази только тем и сохранила кое-какие крохи от их состояния, что держала мужа вдали от столицы. Само слово «Париж» приводило ее в ужас, и она не только согласилась бы взять в дом чужого мальчишку, а пускай хоть доктор целый зверинец заведет у себя в саду, разумеется, подальше, в самом конце, – лишь бы речи не было о возвращении в Париж.

Около четырех часов пополудни клоун скончался. Доктор Депрэ присутствовал при его кончине, он же и объявил о ней, а затем, взяв Жана-Мари за плечо, отвел его в садик при гостинице, усадил на скамью у самой реки и произнес следующую речь.

– Жан-Мари, – довольно торжественно начал он, – мир велик, очень велик, и даже Франция, составляющая ничтожную частицу мира, слишком обширна для такого маленького мальчика, как ты. Но, к несчастью, людям тесно на земле, и куда ни пойдешь, вечно с кем-нибудь да столкнешься, да и булочных на всех не хватает. А теперь вот что я тебе скажу: твой бывший хозяин умер, и ты остался один как перст; содержать себя ты еще не можешь, разве что снова примешься воровать. Нет? Ну, тогда положение твое совсем незавидное и даже, можно сказать, критическое. С другой стороны, ты видишь перед собой человека пожилого, но все еще юного сердцем, человека образованного, со средствами, да и стол у нас всегда обильный и вкусный… Ну, словом, такого человека, дружбой которого пренебрегать не следует. Ввиду вышесказанного предлагаю тебе вот что: я возьму тебя к себе в дом, буду кормить, поить, одевать, а по вечерам учить уму-разуму. Жалованья никакого, но, если тебе когда-нибудь вздумается уйти, удерживать не стану и, вдобавок, дам сто франков на дорогу. Но за это ты должен будешь ухаживать за моей старой лошадью и содержать в порядке экипаж. Думаю, что ты живо научишься и тому и другому. Так вот, подумай, поразмысли и не торопись с ответом – решай, как тебе покажется лучше. Помни только одно: я не имею ни малейшего намерения облагодетельствовать тебя, а если и предлагаю поселиться у меня, стало быть, мне так надо.

– Я очень вам благодарен, сударь, – ответил мальчик. – Не знаю, что было бы со мной без вас. Я всеми силами буду стараться угодить вам!

– Спасибо, дружище!

Доктор вскочил на ноги и вытер взмокший лоб. Он отчаянно волновался: а что, если строптивый мальчишка не согласится? С какой физиономией он тогда покажется на глаза жене? То-то Анастази посмеется над ним!

– Какой душный вечер сегодня, не правда ли? Знаешь, Жан-Мари, летом мне всегда хочется превратиться в рыбу. Лежал бы я тут, в нашей речке, под листом водяной лилии!.. Вот была бы жизнь! А ты как полагаешь?

– Я тоже думаю, что это было бы неплохо, – ответил Жан-Мари.

Со своей обычной порывистостью доктор Депрэ обнял мальчика, ужасно его этим смутив.

– А теперь мы идем к моей жене, – объявил доктор.

В столовой шторы были опущены, а мощеный известняковыми плитами пол был только что сбрызнут водой. Мадам Депрэ в легком пеньюаре сидела в кресле и, по-видимому, дремала – глаза у нее были полузакрыты. Но как только скрипнула дверь, она встрепенулась и сделала вид, что читает книгу, лежащую у нее на коленях. Она ужасно любила вздремнуть в свободную минутку.

Доктор торжественно, по всем правилам, представил ей Жана-Мари.

– Надеюсь, что ради меня вы полюбите друг друга.

– Да он прехорошенький! – удивилась Анастази. – Подойди поближе, малыш, дай я тебя поцелую.

Взбешенный доктор вызвал жену в коридор и задал ей головомойку.

– Да ты что, рехнулась, в самом деле! – свирепо зашептал он. – Где же этот ваш пресловутый женский такт? Ты обращаешься с маленьким философом как с младенцем! Говорю тебе: к этому существу надо относиться с уважением, а не надоедать поцелуями, будто он такой же, как все прочие дети.

– А я-то думала угодить тебе! Ну хорошо, хорошо, больше не буду…

Обезоруженный смирением жены, доктор принялся извиняться.

– Конечно, я очень хочу, чтобы он был принят в нашем доме как родной, – говорил он, – но только, пожалуйста, милая, не лезь к нему с этими никчемными лобзаниями. Это совершенно некстати! Держи пока язык за зубами да присматривайся, как я с ним обращаюсь!

Анастази в точности исполнила совет мужа. И что же? На протяжении вечера он сам трижды обнял мальчика и вместе с тем так путал его, сбивая с толку ни с чем не сообразными вопросами и замечаниями, что у того в конце концов пропал аппетит. Однако Анастази и не подумала воспользоваться этими наблюдениями и отомстить мужу: дескать, сам хорош, нечего сказать! Наоборот, она всячески старалась заглаживать его неловкости, чтобы они не произвели тягостного впечатления на ребенка, а когда Депрэ перед сном вышел в сад подышать свежим воздухом, она подошла к Жану-Мари и взяла его за руку.

– Тебя не должно ни пугать, ни смущать несколько странное поведение и речи моего мужа. В сущности, он добрейший человек на свете и такой умный, что иной раз его трудно понять. Ты скоро привыкнешь к этому и полюбишь его, как любят все, кто его знает… Потому что его невозможно не любить! А обо мне ты вообще не беспокойся. Я не буду надоедать тебе и постараюсь, чтобы тебе жилось у нас хорошо. Надеюсь, мы станем добрыми друзьями. Ученостью я не могу похвастать, но сердце у меня доброе. Ну, поцелуй же меня!

Мальчик вдруг потянулся к ней, Анастази приняла его в свои объятия… и совершенно неожиданно залилась слезами. Расчувствовавшись, она уже с материнской любовью смотрела на приемного сына, нежно прижимая его к груди. Эту сцену и застал доктор.

Жена опять поступила не так, как следовало бы! Депрэ уже произнес было грозным голосом: «Анастази!..» – но она взглянула на него с улыбкой, и, подняв палец, остановила мужа.

Доктор прикусил язык и, приоткрыв рот от удивления, стал следить за тем, как Анастази уводит мальчугана в его комнатку в мезонине.

4. Воспитание философа

Жизнь семьи вошла в колею и потекла по-прежнему гладко и безмятежно. Утром Жан-Мари чистил лошадь и экипаж, помогал по дому, ходил с доктором гулять, а вечером Депрэ занимался с ним естественными науками, латынью и греческим. Мальчик оказался тихого и спокойного нрава, держался скромно, делал все, что от него требовали, но учение шло туго.

Жизнь доктора Депрэ была строго расписана. С утра и до полудня он трудился над фундаментальным сочинением «Фармакопея, или Исторический словарь всех медикаментов», пока излагая свои мысли и замечания на клочках бумаги. Предполагалось, что в законченном виде этот труд составит несколько томов большого формата и будет заключать в себе не только полный исторический обзор предмета, но и полезные практические указания. Однако доктор, художник в душе, предпочитал любопытный анекдот сухой научной истине. Если бы можно было, он, пожалуй, написал бы свою «Фармакопею» в легких стихах.

Статья, озаглавленная «Мумии», была уже закончена, но тут доктор несколько забежал вперед, так как сам лексикон еще не продвинулся дальше буквы «А». Зато эта статья изобиловала весьма живыми деталями, была написана сочно, красочно, вполне литературно, содержала точные научные сведения, но современный врач не нашел бы в ней ни единого практического совета. Анастази, женщина здравая во всех отношениях, сразу же это подметила и откровенно высказала мужу свое мнение.

По мере того как книга черепашьим шагом продвигалась вперед, доктор прочитывал жене вслух все написанное. Постоянно дремавшая под убаюкивающий рокот его чтения, Анастази, оказывается, не все пропускала мимо ушей, и высказанное ею мнение относительно «Мумий» сильно огорчило доктора.

После обеда, выждав, когда завершится процесс пищеварения, доктор отправлялся на прогулку, иногда в одиночестве, а иногда прихватывая с собой Жана-Мари. Со своей стороны, мадам Депрэ предпочла бы какой угодно труд, лишь бы не выходить из дома.

Как мы уже говорили, она была женщина деятельная, постоянно хлопотала в кухне, заботилась о материальных благах – и своих, и мужа, а как только хлопотам приходил конец, брала в руки какой-нибудь роман – и моментально над ним засыпала. Особенно возиться с мальчиком ей не приходилось, взаимная симпатия, установившаяся между ними с первого же вечера, была прочной и не ослабевала. Говорили они между собой, главным образом, на хозяйственные темы, а пару раз в месяц, нарядившись в праздничное платье, вместе ездили в Фонтенбло, откуда возвращались с покупками. Отношения между ними были самые дружеские и искренние.

Думаю, впрочем, что в глубине души Анастази немножко презирала и в то же время жалела мальчика. Достоинства, которыми природа наделила Жана-Мари, были не в ее вкусе. Другое дело, если бы он имел хорошие манеры и готов был по первому ее требованию мчаться куда угодно, если бы он был веселый, болтливый шутник. О, тогда бы она и в самом деле полюбила его как сына.

Никто не в состоянии был разуверить Анастази, что Жан-Мари туповат от рождения. «Бедняжка, какой он глупенький!» – обмолвилась она однажды при докторе – и чуть язык не проглотила. Тот просто взбеленился и долго неистовствовал, осыпая жену самыми нелестными эпитетами: дескать, она сама глупа как пробка и такая уж, мол, у него горькая судьба, что ему пришлось жениться на ослице. И это бы еще ничего, но он так размахивал руками над столом, что, казалось, еще миг, и китайский сервиз разлетится вдребезги, чего особенно опасалась Анастази.

Разумеется, вторично она не осмелилась бы высказать вслух такое мнение, но в душе оставалась при нем, и когда, бывало, мальчик часами сидел над книгами, не зная, как справиться с уроками, Анастази, воспользовавшись отсутствием мужа, подходила к Жану-Мари, прижималась щекой к его щеке и всячески старалась выразить ему сочувствие.

– Не горюй, – убеждала она его, – посмотри на меня: я ведь тоже не умна, а живется мне недурно. Для жизни особого ума не требуется…

Доктор смотрел на этот вопрос иначе: теперь у него была постоянная аудитория, тем более ценная, что Жан-Мари слушал его далеко не с таким равнодушием, как Анастази, и порой подзадоривал Депрэ совершенно уместными и даже глубокими замечаниями. Доктор особенно дорожил своими лекциями во время прогулок, к которым и мальчик питал пристрастие: он внимательно вслушивался в речи своего наставника, и они оставляли в его уме глубокий след. Подобные беседы происходили часто, и доктор не переставал твердить своему ученику, что здоровье и воздержание – главные условия человеческого счастья. Это была его любимая тема.

– Вся моя система, вся моя проповедь, – говорил он, – все мое учение в конце концов сводится к одному: избегайте излишеств. Здоровая, воздержанная, благословенная природа ненавидит всякого рода злоупотребления. Чистый воздух и смолистый аромат соснового леса полезны для здоровья. Чистое, неразбавленное, натуральное вино и работа чистого, не исковерканного ложной мудростью ума – вот наилучшие, наирадикальнейшие средства для восстановления и поддержания здоровья, для укрепления и утешения духа!..

Проходило несколько минут, и доктор снова возвращался к той же теме:

– Ты оглянись вокруг! Чего тут только нет – и для удовольствия, и для пользы, и для исцеления наших недугов. Там, в конце сада, течет река: она служит нам и купальней, и рыбным садком, и вместе с тем – это естественное орошение почвы. Вся эта местность известна своим здоровым климатом. И я твердо держусь того мнения, что, если бы тебе или мне вздумалось из этого чудесного места уехать, друзья наши обязаны были бы удержать нас от этого неблагоразумного шага даже силой, хоть с пистолетом в руках!

В один из жарких июньских дней учитель и ученик вышли, прогуливаясь, из деревни и расположились на пригорке, чтобы немного отдохнуть и побеседовать. Перед ними открывался живописный вид. Сквозь листву ив и тополей просвечивала голубая как небо поверхность реки. Неутомимые птицы порхали и кружились. Из-за леса тянуло приятной прохладой. По правую руку от наших философов лежала бесконечная равнина, слева громоздились поросшие лесом холмы, а между тем и другим приютилась крохотная деревенька с горсткой тесно прижавшихся один к другому домов. Казалось невозможным, что люди могут жить, двигаться и дышать в этом птичьем гнездышке. Эта мысль, вероятно, в первый раз пришла в голову Жану-Мари.

– Какой маленькой она кажется… – промолвил он.

– Да, теперь деревня невелика, – подтвердил доктор, – а когда-то это был большой и богатый город, обнесенный зубчатой стеной с башнями. По улицам расхаживали купцы в дорогих мехах, вооруженные до зубов воины, знатные аристократы. По последнему сигналу колокола все горожане обязаны были под страхом наказания тушить огни в очагах и лампах. За городскими воротами стояли виселицы для преступников. А в военное время осаждающие по штурмовым лестницам взбирались на стены, и стрелы сыпались, как листья осенью; осажденные совершали смелые вылазки, кипели отчаянные схватки на подъемном мосту, и обе воюющие стороны издавали грозные боевые кличи, скрещивая оружие с врагами. Все это было и прошло, осталось лишь воспоминание о былых подвигах и злоключениях, а сам город, как ты видишь, превратился в крошечную деревушку. Когда начались войны с Англией, англичане овладели Гретцем, разграбили его и сожгли. Многие города подверглись той же участи, но Гретц уже не возродился из руин. Его развалинами как каменоломней пользовались другие города, и ныне камнями Гретца устланы мостовые Намюра. Наш старинный дом первым поднялся из развалин, когда город прекратил свое существование, и положил начало деревушке. Я потому так привязан к этому месту, что у нас похожее прошлое. Говорил я тебе, что когда-то был богат?

– Нет, не говорили. Жаль, что вы потеряли свое состояние…

– Жаль? Ну, я вижу, что мои уроки не идут тебе впрок. Слушай, Жан-Мари, – торжественно проговорил доктор. – Где бы ты предпочел жить – в том, прежнем Гретце, о котором я только что тебе рассказывал, или в нашем мирном уголке, где прямо за порогом расстилается поле, где нет военщины, нет нужды в паспортах, где тебя не гонят на закате колокольным звоном в постель?

– Я думаю, что лучше жить в нынешнем Гретце, – не колеблясь, ответил Жан-Мари.

– Совершенно верно, и я того же мнения. Разве я нуждаюсь в чем-нибудь? У меня всегда превосходный стол, за обедом бутылка вина, я дышу здоровым воздухом; для прогулок у меня есть поля и леса; у меня есть кров над головой, чудесная жена и воспитанник, которого я люблю как сына. А если бы я был по-прежнему богат, я, разумеется, жил бы в Париже. А знаешь ты, что такое Париж? Вместо легкого шума ветерка, играющего листвой, там на улицах сущее вавилонское столпотворение; вместо мягких, ласкающих глаз зеленых и серых красок, к которым мы привыкли в деревне, там повсюду кричащие вывески и пестрота; нервы расшатываются, пищеварение не совершается естественным путем. Мозг постоянно возбужден, сердце бьется как попало, и человек вскоре становится сам на себя не похож. Стоит мне вернуться в Париж, и я пропащий человек – проиграюсь в пух и прах и сделаю несчастной мою Анастази…

Доктор пристально взглянул на мальчика.

– Теперь ты понял? – продолжал он. – Тех, кто меня разорил, я считаю моими лучшими друзьями, а Гретц стал моей философской академией, моим санаторием. Если бы мне даже предлагали миллионы, я с отвращением отвернулся бы от них. Советую и тебе следовать моему примеру. Презирай богатство, оно способно развратить любого человека.

Нетрудно убедить ребенка в чем угодно, если вы подтверждаете своим примером собственные доводы. Чего доктор Депрэ не мог достичь, когда бывал в хорошем настроении, восхищаясь собой и своей судьбой, того он добивался, когда на него находила хандра.

– Сегодня ты, будь добр, даже не подходи ко мне, – предупреждал он тогда мальчика. – Черт знает, что со мной творится! – И он ударял себя в грудь кулаком. – Все, что во мне есть скверного, всплыло наверх и овладело мной! Я хочу в Париж, я жажду окунуться в его грязь! Вот, смотри!

При этом он вынимал из кармана горсть серебряных монет.

– Мне нельзя доверить даже такую ничтожную сумму, как та, которую мы ежедневно тратим на провизию. Возьми эти деньги и сохрани их для меня; если хочешь – купи себе леденцов, или, в конце концов, брось их в реку – только не оставляй их мне. Спаси меня от меня самого! И если увидишь, что я колеблюсь, действуй решительно, к каким бы крайностям тебе ни пришлось прибегнуть. Все будет хорошо, если только я не попаду в Париж.

Жан-Мари любил Депрэ. Доктор покорил его детское сердце, но ошибался, вобразив, что имеет большое влияние на ум мальчика. Жан-Мари воспринимал некоторые идеи своего наставника, но еще ни разу он не отказался от своего мнения. У него были собственные убеждения – прямолинейные, совершенно простые, – и он нисколько не беспокоился о том, согласуются ли между собой его старые и новые взгляды.

5. Клад

Однажды рано утром Жан-Мари запряг двухколесную одноколку с холщовым верхом, взобрался на козлы и выехал за ворота. Вслед за ним на крыльце показался доктор. На нем был безукоризненно свежий полотняный костюм, в руках – огромный зонт от солнца, а на плече – жестяная коробка для ботанических сборов. Депрэ уселся рядом с мальчиком, и экипаж покатил по улице, поднимая пыль в неподвижном воздухе. Они направлялись во Франшар собирать растения в качестве материала и наглядных пособий для «Сравнительной фармакопеи».

Экипаж прогромыхал по большой дороге, добрался до опушки леса и свернул на тропку, по которой никто никогда не ездил. Вокруг было тихо, сухие ветки хрустели под колесами, тихо шептались листья в густых зеленых кронах. Исполинские деревья возвышались, словно колонны древних храмов. Белки неутомимо перелетали с ветки на ветку, с одного дерева на другое.

– Ты бывал когда-нибудь во Франшаре, Жан-Мари? – спросил доктор.

– Нет, никогда.

– Это развалины в ущелье между холмами, там когда-то находились уединенный монастырь и часовня. История сохранила о нем некоторые сведения. Во время войны с англичанами Франшар был разрушен так же, как и Гретц. Предвидя опасность, обитавшие там монахи зарыли драгоценную церковную утварь баснословной стоимости. Говорят, что эти сосуды были из чистейшего золота, украшены драгоценными камнями и тончайшей работы. Надо тебе сказать, что до сих пор этот клад никому еще в руки не дался. В царствование Людовика XIV[76] несколько молодцов принялись за раскопки в развалинах Франшара. Вдруг заступ одного из них ударился обо что-то твердое. Это был сундук, и именно в том месте, где, как полагали, монахи зарыли клад. Молодцы словно дикие звери набросились на него, сорвали крышку – но вместо драгоценных сосудов перед ними предстали церковные облачения, которые от соприкосновения с воздухом тут же рассыпались в прах. Вообрази эту сцену и попытайся проникнуться вот какой мыслью: бесценный клад на протяжении нескольких веков покоится в земле. А ведь это возможность роскошной, праздной, головокружительной жизни, любых излишеств и прихотей для того, кто им завладеет! Но все это скрыто от людских глаз, и над этими фантастическими сокровищами из года в год распускаются деревья. От одного этого можно с ума сойти…

– Но ведь это же деньги, – возразил Жан-Мари, – а от них одно только зло! Вы сами это говорили.

– Ты рассуждаешь, как ребенок, – огрызнулся Депрэ, – и мне неприятно слышать, что ты повторяешь мои слова без всякого смысла, как попугай.

– Во всяком случае, от этого клада нам с вами ни тепло ни холодно, – спокойно заметил мальчик.

В эту минуту они выехали из леса, и колеса снова загремели по мостовой. Доктор и без того был раздражен, а тут еще тряска. Он сидел в повозке, нахмурившись, и угрюмо молчал. Лошадка трусила рысцой.

Но вот, наконец, и Франшар. Привязав лошадь у придорожного трактира, спутники отправились побродить в окрестностях. Ущелье сплошь заросло вереском. Пчелы гудели, собирая мед на его цветах, и этот монотонный звук убаюкивал Жана-Мари: он присел под кустом и задремал; а доктор тем временем расхаживал взад и вперед, собирая травы.

Голова мальчика свесилась на грудь, он уже спал сладким сном, как вдруг его разбудил отчаянный крик. Жан-Мари вскочил на ноги. Крик был странный, пронзительный, в нем звучало невероятное изумление. Мальчик не узнал голос доктора, но поскольку, кроме них двоих, в ущелье никого не было, только Депрэ мог издать этот возглас. Мальчик стал осматриваться и наконец заметил доктора – бледный как полотно, он стоял в нише между руинами двух каменных стен.

– Змея? Вас укусила змея? – воскликнул мальчик, подбегая к нему. Но когда он приблизился, доктор вдруг с неимоверной силой сжал его плечо.

– Я нашел его, – проговорил он, задыхаясь.

– Что? Какое-то редкое растение?

Депрэ залился неестественным смехом, эхо подхватило его и стало перекатывать от скалы к скале.

– Растение? – с презрением повторил он. – Да, растение… А вот здесь, – внезапно добавил он, вынимая из-за спины правую руку, которую до сих пор прятал, – здесь одна из его луковиц!

Жан-Мари увидел какое-то грязное блюдо, сплошь облепленное глиной.

– Да это же тарелка! – удивился он.

– Не тарелка, а карета с четверкой лошадей! Слушай, малыш, – доктор окончательно разгорячился, – когда я очистил от мха эту расселину, глазам моим открылось углубление, и как ты думаешь, что я увидел, заглянув туда? Дом в Париже, жену в бриллиантах, себя – депутатом парламента и тебя – обеспеченным человеком. Словом, я открыл целый мир!

– Да что же такое вы там нашли?

– Франшарский клад!

Не выдержав, доктор швырнул на землю свою соломенную шляпу и заплясал, оглашая окрестности неистовыми криками. Потом он бросился к мальчику, едва не задушил его в объятиях, рухнул на траву – и по всему ущелью разнесся его раскатистый хохот.

Глядя на все это, Жан-Мари сгорал от любопытства. Как только доктор освободил его от своих объятий, он бросился к расщелине, проскользнул в нишу между стенами и начал одну за другой извлекать из углубления всевозможные предметы: облепленные глиной сосуды, подсвечники, блюда и, наконец, тяжелый, запертый на замок ларец.

– Вот так штука! – воскликнул мальчуган.

Но когда он оглянулся на доктора, слова замерли у него на губах. Лицо у доктора стало землисто-серым, губы тряслись: какая-то животная алчность овладела им.

– Хватит ребячиться! – сдавленным голосом выкрикнул он. – Мы теряем драгоценное время! Беги скорей к трактиру, бери лошадей и подгони одноколку вон к той скале. Поживее, и смотри – никому ни слова! А я останусь здесь и присмотрю за сокровищами…

Жан-Мари все исполнил в точности. Они перенесли клад в экипаж и спрятали в ящик под сиденьем. Когда эта операция благополучно подошла к концу, к доктору вернулось его обычное добродушие.

– Теперь я готов по обычаю древних развести огонь на жертвеннике, заколоть упитанного тельца и принести в жертву духам этого места. А затем распить бутылку вина, – провозгласил он. – Говорят, в здешнем трактире неплохой эль, Жан-Мари.

– Я думал, что пить эль нездорово. Вы сами говорили, что этот напиток вреден и к тому же очень дорог, – заметил усердный ученик.

– Ладно-ладно! – весело прервал его доктор. – Едем в трактир!

Он оживился и сразу помолодел. Через несколько минут кладоискатели уже были у ограды, окружавшей трактирный садик.

– Привяжи вот тут, у калитки, чтобы не терять повозку из виду.

Управившись с лошадью, оба вошли в сад. Доктор по пути напевал, безжалостно перевирая мотив, и то пускал петуха, то начинал хрипеть басом. Усевшись за столик, он принялся барабанить по нему пальцами, шутил с трактирщиком, и когда наконец подали пенящийся кувшин с элем, доктор наполнил стакан одной пеной и толкнул его через стол к Жану-Мари.

– Пей, малыш, пей до дна!

– Мне что-то не хочется, – пробормотал мальчик, все еще помнивший назидания доктора.

– В чем дело? – изумился Депрэ.

– Я боюсь. Мой желудок…

– Хочешь – пей, не хочешь – не пей, дело твое, – перебил доктор, – только, прошу, не кривляйся! Хуже вот этого напускного педантизма нет ничего на свете…

Это тоже был своего рода урок. Мальчик сидел, задумчиво глядя на стол перед собой, а доктор тем временем осушал один стакан за другим. Поначалу брови его были сурово сдвинуты, но мало-помалу, поддаваясь воздействию хмельного напитка и фантастической удачи, он повеселел, и его речь снова потекла в обычном русле.

– Когда в жизни человека возникают исключительные обстоятельства, можно прибегнуть и к элю, – начал он осторожно, желая приободрить приунывшего мальчика. – Привыкать к нему, разумеется, не следует. Истинный напиток француза, как я уже не раз говорил, – вино, виноградный сок, и я нисколько не осуждаю тебя за то, что ты отказался от эля, тем более что тебе, если хочешь, могут подать глоток вина и сладких пирожков. Что, кувшин уже опустел? Не беда, в дело пойдет и твой стакан!

Покончив с элем, доктор принялся ворчать:

– Но как же медленно ты ешь! Мы должны спешить, – повторял он, поглядывая на часы.

И вот, наконец, они снова уселись в одноколку, и Депрэ, откинувшись на спинку сиденья, объявил, что намерен сперва отправиться в Фонтенбло.

– Почему в Фонтенбло? – удивился Жан-Мари.

– Езжай, куда сказано, – оборвал его доктор.

Экипаж тронулся, и Депрэ тут же начал строить планы:

– Я немедленно телеграфирую Казимиру. Это славный человек, просто прелесть! Он весьма состоятелен и своим богатством обязан только самому себе. Более подходящего человека в данном случае не найти. Он распорядится сокровищами и подыщет нам дом в Париже. Именно по его совету я поместил свой небольшой капитал в турецкие облигации, и когда мы обменяем на эти бумаги нашу добычу, мы будем прямо-таки утопать в золоте… Прощай, волшебный лес! – воскликнул он, торжественно поднимая пухлую руку. – Хотя и приходится расстаться с тобой, но я никогда тебя не забуду. Твое имя на века запечатлено в моем сердце! Ведь я, скажу без ложной гордости, сохранил в сердце дыхание юности. Если бы кому-нибудь другому пришлось, как мне, столько лет кряду прожить в глухой деревушке, он бы покрылся плесенью. Ну а у меня натура сильная, и бедствия только закалили ее. Вновь обретенное богатство и новые обязанности застали меня полным энергии и сил! Скажи, Жан-Мари, может, эта перемена во мне удивляет тебя, кажется непоследовательной? Нет, признайся! Тебе незачем скрывать от меня свои чувства… Ты неприятно поражен, так?

– Так, – тихо произнес мальчик.

– Видишь, я читаю твои мысли! – похвастался доктор. – И я нисколько им не удивляюсь. Твое воспитание не закончено – я еще не познакомил тебя с высшими обязанностями человека. Теперь, когда я снова стал обладателем кое-каких средств, долг призывает меня в Париж. Мои научные познания, обогатившиеся за время отшельнической жизни в деревне, мое красноречие – все это вынуждает меня послужить отечеству. Скрывать свои таланты – то же самое, что уклоняться от исполнения своих обязанностей. Я должен взяться за настоящее дело, я не должен струсить в жестокой борьбе за существование…

Доктор Депрэ болтал всю дорогу, пытаясь потоком слов замаскировать их непоследовательность. Напрасный труд! Мальчик слушал Депрэ молча, но голова его горела, мысль безостановочно работала. Никакое красноречие не в состоянии было изменить убеждения Жана-Мари, и он ехал в Фонтенбло, охваченный ужасом, сожалея о прошлом и опасаясь будущего.

В городе доктор Депрэ, все еще бывший под хмельком, врывался во все кафе, порхал из одного магазина в другой и из каждого возвращался нагруженный то дорогими фруктами, то живой черепахой. Он купил жене отрез великолепной шелковой ткани, себе – нелепейшую с виду трость, а Жану-Мари – кепи моднейшего фасона. Заглянул он и на телеграф, чтобы отправить депеши знакомым. А мальчик все это время сидел на козлах и стерег клад, спрятанный под сиденьем.

Солнце склонялось к закату, когда они тронулись в обратный путь. Вскоре последний солнечный луч погас на верхушке огромного дуба, а выбравшись из леса на равнину, путники увидели бледную луну, поднимавшуюся в тумане за рекой.

Доктор пел, насвистывал и болтал без умолку. А когда он коснулся общественной деятельности и славы, ожидающей обеспеченного человека на этом поприще, он окончательно взлетел за облака, и его стало невозможно остановить.

– Пора положить конец этому умерщвлению плоти! – восклицал он. – Моя жена – красавица, и теперь она сможет блистать в обществе. Весь свет будет у наших ног, Жан-Мари, перед нами откроются все пути к успеху, почестям и славе. Еще раз напоминаю – держи язык за зубами. Я знаю, ты немногословен, и очень ценю в тебе это прекрасное качество. Кроме моего друга Казимира, мы никому не доверим нашу тайну. Придется, пожалуй, как можно скорее переслать драгоценности в Англию и уж там реализовать их.

– Но разве мы не можем ими распорядиться здесь, разве они не наши? – спросил мальчик, насупившись.

– Наши они только потому, что никому другому не принадлежат. Если бы, например, их у нас украли, я не смог бы даже заявить в полицию. У меня нет на это никакого права.

Жан-Мари, между тем, надеялся только на мадам Депрэ и гнал лошадь изо всех сил. Он был убежден, что стоит им вернуться домой, как Анастази возьмет дело в свои руки и положит конец этому кошмарному сну наяву.

Как только они въехали в деревню, со всех сторон поднялся собачий лай. Собаки словно учуяли, что они везут клад. На улицах, однако, им не встретилось ни души. Жан-Мари отпер ворота, ввел во двор лошадь с одноколкой, и почти в ту же минуту на пороге кухни появилась жена доктора с зажженным фонарем в руке. Луна стояла еще низко, и садовая ограда мешала лунному свету проникнуть во двор.

– Жан-Мари, запирай ворота, – крикнул доктор, с трудом выбираясь из повозки. – Анастази, где Алина?

– Она отпросилась к родным в Монтеро.

– Тем лучше! – снова воодушевляясь, воскликнул Депрэ. – Иди сюда скорее, я не могу громко… Душа моя, – придушено зашептал он, – мы теперь богаты…

– Богаты? – удивилась Анастази.

– Я нашел клад Франшарского монастыря! Погляди, душечка, я привез тебе фрукты… Только что появились в магазине… ананасы, между прочим… А вот и платье для моей красавицы, оно будет ей очень к лицу – глаз мужа не ошибется… Поцелуй же меня, мой ангел!.. Завтра явится Казимир, и через неделю мы будем наконец в Париже. Ох, и заживем же мы! Ты будешь ходить в бриллиантах… Жан-Мари, осторожно вынимай вещи и переноси в столовую… Наконец-то мы будем есть на серебре!.. Милая, поди приготовь ужин, а я спущусь в погреб, там еще, кажется, осталось три бутылки старого рейнвейна.

– Да объясни же толком! У меня голова кругом идет… Я ничего не понимаю! – взмолилась жена.

– Черепаху, дорогая моя, приготовь черепаху! – кричал доктор, подталкивая ее к кухне.

Жан-Мари стоял как громом пораженный. Он представлял себе совсем иную картину: ему казалось, что Анастази станет бранить мужа, постарается любой ценой вышибить из его головы все эти безумные фантазии, а между тем… Земля уходила у него из-под ног.

Доктор суетился, всюду совал нос, нетвердо стоял на ногах и поминутно задевал плечом за стены: сказывалось действие абсента, который Депрэ, будучи вменяем, всегда считал самым зловредным напитком. Вино в один миг было принесено из погреба; доктор расставил золотые сосуды частью на белоснежной скатерти обеденного стола, частью на буфете. Когда все уселись за стол и Анастази начала разливать суп, глаза ее уже сверкали отблесками будущих бриллиантов.

За ужином муж и жена строили феерические планы, один несбыточнее другого. Лица их сияли улыбками, глаза искрились, когда им мерещились почести, воздаваемые доктору как общественному деятелю, и овации, устраиваемые в светских гостиных его супруге.

– Мадам Гастейн придется заново ввести нас в общество, ведь нас, конечно же, давно забыли…

– Никогда! – горячо перебил доктор. – Красота и талант всегда оставляют след!

– Я даже забыла, как люди одеваются, – вздохнула Анастази.

– Ангел мой, ты заставляешь меня краснеть. Нет, не в добрую минуту ты вышла за меня замуж!

– Но зато какое это блаженство, когда твое имя напечатано во всех газетах!

– А раз в неделю, – доктор лукаво прищурил один глаз, – раз в неделю вполне можно перекинуться в картишки!

– Только раз в неделю? – подозрительно переспросила жена, грозя пальчиком.

– Клянусь честью политического деятеля!

– Я слишком балую тебя…

И она шаловливо протянула ему руку; муж припал к ней губами.

Жан-Мари незаметно выскользнул из комнаты. Луна уже высоко стояла над Гретцем. Мальчик прошел в дальний конец сада и сел у реки.

Прощай, светлая и спокойная речка, прощай, деревня, с которой он уже успел сродниться, прощайте, зеленые луга! Он переедет в большой шумный город, словоохотливый доктор будет молоть чепуху с трибуны парламента, а милая хозяюшка, расфрантившись в пух и прах, вертеться в светских гостиных, и оба они окажутся навсегда потерянными для него.

Жан-Мари уже почувствовал эту перемену в своих новых друзьях. Впрочем, и удивляться тут нечего: если первый день принес такие плачевные результаты, то чего ждать в будущем? «Если понадобится, останови поезд, даже если это приведет к крушению», – вспомнил он слова доктора. Он огляделся вокруг и глубоко вдохнул ночной воздух, насыщенный запахом свежескошенного сена.

«Если понадобится – останови поезд», – повторил он про себя, затем поднялся и вернулся в дом.

6. Двойное следствие

На другой день в доме доктора Депрэ с раннего утра поднялся переполох.

Накануне, укладываясь спать, доктор самые ценные вещи запер в буфете. Можете представить его ужас, когда, встав по обыкновению в четыре часа утра и первым делом отправившись в столовую, он обнаружил, что буфет взломан, и все ценные вещи оттуда пропали. Депрэ тотчас позвал жену и Жана-Мари, те наскоро оделись и поспешили на его зов. Они застали доктора в кошмарном состоянии: он босиком метался взад и вперед по столовой, его ночная сорочка развевалась, он рвал на себе волосы и оглашал дом хриплыми воплями.

– Все пропало! Погибло наше сокровище! Мы опять нищие!

Бегая по комнате, он с размаху налетел на жену, утиравшую горькие слезы в уголке. Это подействовало на чувствительного доктора отрезвляюще. Он внезапно угомонился и проговорил изменившимся голосом:

– Анастази, ангел мой, умоляю тебя – успокойся! Ну о чем тут, в сущности, горевать? Плевое дело! Надо поскорее выкинуть все это из головы. Жан-Мари, принеси-ка мне шкатулку с лекарствами. Всем нам следует принять слабительное…

И он дал всем соответствующую дозу этого лекарственного снадобья, приняв сам, ради примера, двойную дозу. Как ни отбивалась несчастная мадам Депрэ, которая никогда в жизни не болела и терпеть не могла лекарств, как ни заливалась слезами – ничто не помогало! Доктор был неумолим. Он кричал, бранился и все-таки заставил ее выпить сокрушительное средство до последней капли. С Жаном-Мари все обошлось просто – он проглотил микстуру залпом, как стакан лимонада.

– Ему я дал меньшую дозу, в его возрасте не так волнуются, – заметил доктор. – Ну а теперь, когда вредных последствий уже нечего опасаться, пораскинем умом, спокойно потолкуем.

– Мне холодно, – жаловалась, плача, жена.

– Холодно? – изумился доктор. – Если тебе холодно, можешь идти в свою комнату; только сначала, пожалуйста, принеси мне сверху мои теплые брюки, а то колени зябнут.

– Нет, я не уйду, – заартачилась Анастази. – Я останусь с вами.

– Тогда я пойду сам и принесу тебе шаль.

Доктор поднялся наверх и вскоре вернулся в столовую, наспех одетый, с охапкой платков и шалей.

– Теперь, – сказал он, – приступим к расследованию преступления. Анастази, не знаешь ли ты чего-нибудь такого, что помогло бы нам напасть на след?

Анастази, не раздумывая, ответила, что ничего не знает.

– Или ты, Жан-Мари?

– И я понятия не имею, – твердо промолвил мальчик.

– Ну хорошо! Теперь обратим все наше внимание на вещественные доказательства. Жаль, что я не родился сыщиком, у меня верный глаз и логический ум. Итак, прежде всего мы видим, что кража произведена со взломом: дверцы буфета распахнуты, замок поврежден. Мимоходом замечу, что замок был из лучших, судя по тому, сколько я за него заплатил. Затем мы видим инструмент, посредством которого был совершен взлом. Это наш столовый нож. Какое можно вывести из этого заключение? Очевидно, что шайка грабителей заранее не готовилась к этому преступлению. Кроме того, я вижу, что, за исключением франшарских сокровищ, ничего не взято – наше столовое серебро осталось на месте. Это ловко придумано и доказывает, что преступники обладают недюжинным умом, знанием законов и очень предусмотрительны – они сделали все, чтобы избегнуть уголовного преследования. Очевидно, вчера за нами тайно следили как здесь, так и во Франшаре, и следили с необычайным искусством и терпением. Ни у одного случайного негодяя не хватило бы на это сообразительности, поэтому я утверждаю, что в окрестностях скрывается бежавший из тюрьмы разбойник, человек выдающегося ума, змеиной хитрости и дьявольски преступный.

– Что ты такое говоришь! – в ужасе вскричала Анастази.

– Теперь мы имеем некоторое представление об этой персоне, – вдохновенно продолжал доктор, – но я склоняюсь к тому, что преступников было несколько. Приступим к осмотру двора и сада. Жан-Мари, я надеюсь, ты будешь следовать за мной и не упустишь ни слова из моей речи. Это расследование заменит тебе мою очередную лекцию. Подойди вместе со мной к двери. Видишь… гм… на дворе нет ни единого следа… Надо же, но, к несчастью, двор вымощен. Вот ведь от какой безделицы иногда зависит судьба следствия! Хм… А это что такое? О, вот мы, наконец, имеем дело с несомненной уликой!

И доктор величественно протянул руку, указывая на ворота.

– Как вы сами можете убедиться, грабители перелезли через ворота…

И точно: зеленая краска на воротах была кое-где ободрана, на одной доске явственно выделялся отпечаток подбитой кривыми гвоздями подошвы. Нога, по-видимому, не удержалась и соскользнула, поэтому о размере обуви невозможно было судить.

– Итак, преступление прослежено нами шаг за шагом! – заявил доктор.

– Удивительное дело! – всплеснула руками жена. – Анри, тебе бы и впрямь быть сыщиком; я и не подозревала в тебе таких дарований.

– Душа моя, человек науки, наделенный от природы воображением, совмещает в себе многие способности, – с некоторым пренебрежением отозвался Депрэ. – Сегодня он сыщик, завтра – журналист, послезавтра – генерал; применение его разносторонних талантов зависит от случая… Ну, что же нам теперь делать? Небось, хотите, чтобы я, так сказать, наложил руку на преступников или указал дом, где они затаились? К сожалению, от этого нам придется отказаться: мы не имеем права обратиться за помощью к законным властям. Итак, я продолжаю следовать тем же путем. Для того чтобы представленная мною картина преступления была полнее, я добавлю, что воры, несомненно, дожидались условленного часа в соседнем лесу и что в деле участвовал человек образованный. Ну и довольно об этом… Душечка, приготовь нам кофе, пожалуйста! Не умирать же нам с голоду только потому, что пропал какой-то там клад! Впрочем, я и ждать не стану, а начну прямо с белого вина – мне так жарко, что я просто погибаю от жажды. Всему виной, конечно, это скверное происшествие. Но вы, друзья, должны согласиться с тем, что я героически перенес ниспосланное мне испытание!

Доктор столько болтал, что в конце концов развеселил сам себя; он сидел в беседке и большими глотками попивал белое вино, закусывая кусочками хлеба с сыром. Он уже почти позабыл о кладе и только с восхищением вспоминал, как искусно вел следствие.

Около одиннадцати часов прибыл мсье Казимир. Чтобы выиграть время, он с первым утренним поездом отправился в Фонтенбло, а там пересел в наемный экипаж. В данную минуту экипаж находился в сарае мадам Тентальон, и он, глядя на часы, объявил доктору и его жене, что сможет провести у них ровно полтора часа. Это был поистине деловой человек. Он говорил отрывисто, решительным тоном и часто глубокомысленно хмурился. Анастази приходилась ему родной сестрой, но брат избегал родственных нежностей – всего лишь подставил ей щеку на английский манер и сейчас же потребовал, чтобы ему дали перекусить.

– А ты мне в это время расскажешь всю историю, – распоряжался он. – Стази, угости меня чем-нибудь вкусненьким!

Стази пообещала постараться. Все трое уселись в беседке за стол – Жан-Мари и прислуживал, и завтракал сам, – и доктор в невероятно цветистой речи изложил шурину все случившееся. Слушая его рассказ, Казимир покатывался со смеху.

– Поразительно! Удивительно! Непостижимо! – ахал и охал он. – Радуйся, братец, что счастливо отделался. Если б вы переехали в Париж, ты бы в три месяца спустил все: и найденное, и свое. И какие же вы оба малые дети, как я посмотрю! Разве вы в состоянии судить о том, насколько ценны эти вещи? Может, там была ничего не стоящая дрянь?

– Я вижу, тебе, как и всегда, нравится впустую молоть языком, – обидчиво возразил доктор. – Кажется, я не совсем уж неуч в таких делах. По крайней мере, я все прикинул в уме и пришел к заключению, что эта находка минимум удвоила бы наш капитал.

И доктор подробно описал золотые сосуды и прочие предметы, из которых состоял клад.

– Охотно верю, – улыбнулся Казимир. – Но ведь все зависит от качества золота.

– Золото, скажу я тебе, друг Казимир, вот какое! – И, не найдя подходящего слова, доктор, смачно причмокнув, поцеловал кончики своих пальцев.

– Ну, твоего свидетельства еще недостаточно, – заявил Казимир. – Я ведь тебя знаю: все-то ты видишь в розовом цвете. А вот что касается кражи – это в любом случае вещь странная. Кто у вас тут был ночью?

– Кроме нас – никого.

– А этот молодой человек? – спросил Казимир, кивнув в сторону Жана-Мари.

– И он тоже…

– А кто он такой?

– Жан-Мари совмещает обязанности моего сына и конюха. Могу сказать, что он служит нам истинным утешением.

– Ах, вот как! – несколько насмешливо промолвил Казимир. – А до того, как стать членом вашей семьи, что он из себя представлял?

– Жизнь Жана-Мари поистине замечательна, – начал Депрэ. – Все испытания, что выпали на его долю, пошли ему на пользу и способствовали выработке замечательного характера. Если б мне пришлось выбирать систему воспитания для моего сына, лучшей я бы и не нашел. Начав жизненный путь среди циркачей и воров, а затем очутившись в обществе философа, удостоившего его сердечной дружбой, он, так сказать, изведал все, что только может предложить человеку жизнь.

– Среди воров? – повторил шурин, словно размышляя о чем-то.

Доктор чуть не вырвал себе язык от досады. Он уже предвидел, что из этого выйдет, и приготовился дать отпор.

– А вы сами воровали когда-нибудь? – неожиданно обратился Казимир непосредственно к Жану-Мари и при этом впервые вставил в глаз монокль, болтавшийся у него на шнурке.

– Воровал, сударь, – отвечал мальчик, густо краснея.

Казимир пожевал губу и многозначительно кивнул родичам:

– Хм… И что вы на это скажете?

– Жан-Мари всегда говорит правду, – заявил доктор, гордо выпрямляясь.

– Не было случая, чтобы он солгал, – добавила Анастази. – Он очень хороший мальчик.

– Никогда не лгал? – повторил Казимир. – Странно, очень странно! Послушайте, молодой человек, – обратился он к Жану-Мари, – вы знали что-нибудь об этом кладе?

– Еще бы, он помог мне довезти его домой, – вмешался доктор.

– Депрэ, об одном тебя прошу: попридержи язык. Я хочу допросить Жана-Мари; если он ни в чем не виновен, как ты стараешься меня уверить, пускай сам и отвечает. Ну-с, сударь, – Казимир снова наставил монокль на Жан-Мари, – стало быть, вы знали, что сокровища эти можно украсть и не понести за это наказания? Вы знали, что вас за это не будут преследовать? Отвечайте – да или нет.

– Да, – едва слышно пробормотал мальчик.

Он сидел как на иголках, поминутно менялся в лице, судорожно ломал пальцы и точно давился, глотая воздух. Каждый, глядя на него в эту минуту, сказал бы, что он и есть преступник.

– Вы знали, где были спрятаны эти вещи? – продолжал инквизитор.

– Знал…

– Вы говорите, что прежде были вором. А откуда мне знать, отказались вы от своей профессии или нет? Вы, наверно, легко можете перебраться через эти ворота?

– Да, – еще тише прошептал мальчик.

– Ну, значит, ты и украл это золото! – гаркнул Казимир. – Ты это отлично знаешь и не посмеешь запираться! Погляди мне в лицо своими воровскими глазами и скажи: правду я говорю или нет!

Однако Жан-Мари не послушался мучителя, а совершенно неожиданно разразился жутким плачем и бросился вон из беседки.

– Казимир, ты сущий зверь, – бросила Анастази брату и помчалась вдогонку за беглецом.

– Ты, брат, уж слишком много себе позволяешь, – начал было Депрэ.

– Поставь себя на мое место, – перебил его Казимир. – Ты телеграфируешь мне, просишь бросить все дела и мчаться сюда – дескать, я тебе нужен до зарезу. Я приезжаю, спрашиваю, в чем дело, а ты говоришь: «Найди мне вора». Я его нахожу и говорю: вот он! Чего вы еще от меня хотите? Тебе не нравится, что дело приняло такой оборот? Да я-то тут при чем? И что тут обидного?

Гнев доктора Депрэ тем временем возрастал.

– Ладно, я готов поблагодарить тебя даже за неуместное усердие. Но, во всяком случае, предположить такую нелепость…

– Слушай, Анри, кто из вас – ты или твоя жена – украл вещи?

– Ни я, ни она.

– Ну так украл их мальчишка, вот тебе и весь сказ! Надеюсь, вопрос исчерпан, и мы не будем к нему возвращаться, – закончил шурин, вынимая портсигар из кармана.

– Нет, я скажу, – настаивал доктор. – Если бы этот мальчик сам стал уверять меня, что он и есть вор, я бы расхохотался ему в лицо, а если б и поверил, то сказал бы, что он сделал это с добрым умыслом.

– Ладно, – снисходительно улыбнулся Казимир. – Дай-ка мне прикурить, у меня времени в обрез… Кстати, когда ты, наконец, уполномочишь меня продать твои турецкие облигации? Я ведь сообщал, что там не все благополучно. И теперь повторяю, что собственно ради этого и приехал… Ты не имеешь обыкновения отвечать на письма, неисправимый лентяй, и не придаешь значения моим советам. Я уверен, что это для тебя не пройдет безнаказанно …

– Я никогда не сомневался в твоей деловитости, любезный брат, – ласково произнес доктор, – но… но… ведь ты же не всеведущ!

– Ну, голубчик, тогда можешь оставаться при своих бумажонках, которые завтра пойдут на обертку для колбас, и при своем честнейшем и благороднейшем конюхе, черт бы вас всех побрал! Я ухожу. Кланяйся от меня Стази, а если желаешь, можешь передать поклон и твоему висельнику-сынку. До свиданья!

С тем Казимир и ушел. В тот же вечер доктор по косточкам разобрал характер братца в присутствии сестрицы.

Примирение с Жаном-Мари шло довольно туго. Его ничем нельзя было утешить. Он твердил, что уйдет от них, и поминутно заливался слезами. Целый час билась с ним Анастази, пока ей не удалось уговорить мальчика. Она отыскала мужа и в большом волнении рассказала ему, чего ей стоило уломать приемного сына.

– Сначала он и слышать не хотел: «Уйду да уйду!». Ох, этот клад! Все из-за него, проклятого, и вышло! Он так плакал, так плакал, что, кажется, все свое сердце выплакал, и согласился остаться лишь с одним условием: чтобы никто никогда не упоминал ни об этом постыдном подозрении, ни о самой краже. Только так он согласен жить по-прежнему у своих друзей.

– Полагаю, моя готовность принять такие условия не подлежит сомнению, – заметил доктор, нахохлившись, как петух.

– Стало быть, я могу сказать ему, что ты согласен? Ах, Анри, это так похоже на тебя! У тебя такое доброе, благородное сердце!

Услышав это, доктор сразу повеселел и спесиво вздернул подбородок.

– Ступай, ангел мой, успокой ребенка, – промолвил он с достоинством, – скажи, что этот вопрос погребен навеки…

Вскоре до крайности сконфуженный Жан-Мари, с распухшими от слез глазами, вышел из добровольного заточения и вернулся к обычным занятиям. Из трех членов семьи, собравшихся в этот вечер за ужином, он один все еще чувствовал себя несчастным. Доктор пребывал в настолько игривом настроении, что провозгласил надгробное слово исчезнувшим драгоценностям:

– В конце концов, этот эпизод доставил нам только удовольствие и позабавил нас. Мы ничего не потеряли, а напротив, выиграли, приобрели: я – новую трость, Анастази – новое платье, Жан-Мари – кепи новейшего фасона. Кроме того, у нас еще остался суп из черепахи – блюдо очень тонкое и здоровое, и мы распили бутылку старого рейнвейна. Всему этому я очень рад, а то прямо не знал, что и делать с этим рейнвейном. А теперь одной из трех бутылок мы приветствовали появление нашего призрачного богатства, вторую разопьем сейчас, чтобы утешиться после его исчезновения, а третью откупорим на свадебном завтраке Жана-Мари!

7. О том, как обрушился дом Депрэ

Двухэтажный, окрашенный светло-желтой краской, со старой черепичной, поросшей мохом кровлей, этот дом стоял в углу докторской усадьбы и одной стеной выходил на улицу. Дом был просторный, нескладный и неудобный; сквозняки гуляли в нем, как хотели. Полы, потолки – все перекосилось и расползалось в разные стороны. Пол в одной комнате скатывался вправо, в другой – влево. Крыша накренилась к саду, и если бы дом не содержали в безукоризненной чистоте – окна всегда были вымыты, дверные ручки и оконные запоры сверкали, словно золотые, все постоянно мылось и чистилось, – никто бы не подумал, что в нем живут люди, привыкшие к известным удобствам.

В руках более небрежных и неряшливых людей дом давно бы развалился, но семья доктора с ним сжилась, и Депрэ всегда воодушевлялся, рассказывая где-то вычитанные легенды о своем жилище, а порой пытался описать характеры и нравы всех его былых владельцев – начиная с купца, восстановившего дом после вражеского нашествия, и заканчивая крестьянином, продавшего ему эту усадьбу втридорога. Никому, однако, и в голову не приходило, что под этим кровом жить уже просто опасно: дом простоял четыре столетия, простоит и еще!

Зимой, последовавшей за находкой франшарского клада, у доктора и его супруги появилась забота, отодвинувшая утрату случайно свалившегося на них богатства на задний план. С Жаном-Мари что-то приключилось. Иногда он становился лихорадочно деятелен и тогда не знал, как угодить своим приемным родителям, становился гораздо словоохотливее, внимательнее вслушивался в наставления доктора и прилежнее занимался уроками. Но чаще его одолевала хандра, и тогда он по целым дням не раскрывал рта, страшно огорчая этим своих приемных родителей.

День шел за днем, а здоровье Жана-Мари ухудшалось. Доктор во всем винил погоду. Действительно, зима стояла холодная, бурная, мрачная. Депрэ послал за своим коллегой в Буррон, после чего сам стал усердно лечиться неизвестно от какой болезни. И он, и Жан-Мари должны были принимать лекарства в разное время дня.

– Первое дело в лечении – аккуратность, – говаривал доктор, и хотя снадобья бурронского коллеги мальчику пользы не приносили, зато его покровителю они не причиняли вреда.

В один чрезвычайно ненастный день малыш был в особенно подавленном настроении. Ветер за окнами завывал, надвигалась буря. В небе стремительно неслись сизые тучи, изорванные ветром в клочья; солнце показывалось лишь на мгновенье, и снова наступал сумрак, в котором хлестал косой дождь. Ветер все усиливался, ревел, гнул старые деревья, уносил опавшие листья.

Доктор, однако, чувствовал себя в своей тарелке. Он сидел напротив Жана-Мари; на столе перед ним лежали часы и барометр. Он следил за своим пульсом, пытаясь выяснить, какое влияние шквалы оказывают на работу сердца. В это время вошла служанка Алина и подала доктору письмо. Но поскольку в ту минуту он ожидал нового порыва ветра, то не обратил на письмо внимания и, не взглянув на адрес, сунул в карман.

Буря достигла апогея с наступлением ночи. Можно было подумать, что деревушку бомбардирует тяжелая артиллерия: дома тряслись и скрипели, в печах задувало огонь. В эту ночь все долго не ложились, в ужасе прислушиваясь к реву и грохоту взбесившейся стихии.

Семья Депрэ разошлась по комнатам после полуночи. В половине второго, когда буря немного утихла, доктор вдруг проснулся и сел на кровати, чутко прислушиваясь. Его пронзило смутное предчувствие беды. И вот с новым жутким порывом ветра все в доме заколыхалось, и в наступившей затем тишине Депрэ услышал, как черепичная крыша с грохотом рушится на чердак. Недолго думая, доктор стащил жену с кровати.

– Беги! – крикнул он, сунув ей первую попавшуюся под руку одежду. – Дом рушится, беги в сад!

Анастази не ждала вторичного приглашения – никогда в жизни она не проявляла такой расторопности. А доктор, не думая о том, что рискует свернуть себе шею, бросился сначала к Жану-Мари, а затем в кухню, растолкал служанку и понесся вместе с насмерть перепуганной девушкой вниз по лестнице. Через минуту все члены семьи собрались в беседке в дальнем уголке сада. Сквозь гонимые ветром тучи пробился луч луны и на мгновение озарил четыре полунагих фигуры, дрожащие от холода. При виде этого Анастази в отчаянии забилась в угол и зарыдала…

Еще один жестокий порыв ветра – и дом рухнул, засыпав цветники обломками кирпича и черепицы. Флюгер с высокой башенки над входом, задев ухо доктора, угодил в голую ногу Алины, и та огласила всю окрестность своими воплями.

К этому времени на ногах уже была вся деревня: в окнах замерцали огоньки, темные фигуры сновали по улице, и доктор изо всех сил, насколько хватало голоса, начал призывать хоть кого-нибудь на помощь, стараясь при этом перекричать причитавшую Алину и рев бури.

Вопли доктора привели его жену в еще большее отчаяние.

– Анри, сейчас сюда люди прибегут! – выкрикнула она, заливаясь слезами.

– Я надеюсь, что прибегут.

– Что же это будет? Я просто умру от стыда!

– Успокойся, душа моя; ты слишком нервничаешь. Ведь я же сам сунул тебе в руки белье и платье, когда тащил с постели. Куда ты его девала?

Луна снова спряталась за тучи, и Депрэ долго шарил в темноте.

– Вот! – наконец восторженно воскликнул он. – Мои серые плисовые брюки! Это именно то, что тебе нужно.

– Дай их сюда, – прорыдала Анастази. Плисовые брюки оказались у нее в руках. Она посмотрела на них с минуту, поразмыслила и с новым приступам плача сунула их обратно мужу.

– Отдай Алине… Пускай она наденет… О, как я несчастна!

– Что за чепуха! – возразил доктор. – Алину нисколько не беспокоит ее нагота. Она все на свете забыла от страха. Право, это и в самом деле неудобно, чтобы такая скромная, такая положительная особа, как ты, появилась перед людьми в подобном виде. Повторяю: твое спасение в этих брюках! – и он вернул их жене.

– Нет, это невозможно! Ты ничего не понимаешь, – утерев слезы, с достоинством объявила Анастази.

Между тем, народ уже толпился вокруг дома. Однако с улицы войти в сад не было никакой возможности: ворота завалены мусором, высокая ограда утыкана гвоздями, а высившиеся кое-где остатки стен поминутно грозили новым обвалом. Между садом доктора и садом его соседа справа находился общественный колодец; калитка со стороны докторского сада оказалась не запертой на засов, и наконец в узком отверстии показалось бородатое лицо и протянулась рука с фонарем, озарившим мрак, в котором Анастази прятала свое унижение. Она еще больше съежилась и попятилась, присев к земле.

– Сюда! Сюда! – кричал во все горло крестьянин. – Все ли вы живы?!

Алина, не переставая визжать, первой бросилась спасаться, и крестьянин с трудом протолкнул ее в щель калитки.

– Теперь твоя очередь, Анастази, – решительно сказал доктор. – Полезай скорее!

– Я никуда не пойду, – заявила из своего угла жена.

– Что же, мы все, по твоей милости, погибать здесь должны? – гаркнул доктор.

– Ты можешь идти. Иди, иди, пожалуйста, а я останусь здесь, мне ничуть не холодно.

Доктор выругался, схватил ее за плечи и потащил к выходу.

– Стой, стой! – выкрикнула она отчаянно. – Я их надену, надену!

Она снова взялась за ненавистные брюки. Руки у нее дрожали.

– Ни за что на свете! – объявила она в конце концов и вышвырнула их из беседки.

Но от доктора не так легко было отделаться. Он решительно доволок Анастази до колодца, около которого стоял человек с фонарем. Женщина закрыла глаза, ей казалось, что она умирает; но как только она очутилась на той стороне, ее приняла в свои объятия жена соседа и сейчас же закутала одеялом.

Для обеих женщин приготовили постели, а для доктора и Жана-Мари нашли сухую одежду. Весь остаток ночи, пока Анастази то дремала, то просыпалась и начинала так плакать, что с ней чуть не сделалась истерика, муж ее сидел у камина и держал речь перед внимавшими ему соседями. Он объяснял, почему произошла катастрофа.

Как только начало светать, вся компания высыпала на улицу. Ветер гнал рваные клочья облаков, холод пронизывал до костей. Вдобавок шел дождь, и Депрэ, стоя перед руинами своего дома, исполнял нечто вроде индейской военной пляски, чтобы согреться. Дом был безнадежно разрушен. Стены обвалились, крыша рассыпалась, и от былого величия осталась только куча мусора с торчавшими кое-где концами обломанных стропил. Был выставлен караул, чтобы оградить имущество семьи от расхищения, и все отправились в гостиницу мадам Тентальон, чтобы закусить за счет доктора. Пиршество длилось довольно долго, в вине недостатка не чувствовалось. А когда участники поднялись из-за стола, на дворе шел снег.

Снег шел три дня подряд. Развалины накрыли брезентом, и периодически сменявшиеся караульные никого к ним не подпускали. Семья Депрэ устроилась на временное жительство в гостинице. Анастази большую часть дня проводила в кухне за приготовлением разных яств, в чем ей с благоговением помогала мадам Тентальон, или сидела, задумавшись, у пылающего камина. Случившаяся беда почти не трогала ее: она никак не могла прийти в себя после прискорбного эпизода с плисовыми брюками и все прикидывала в уме, хорошо или дурно она поступила. Порой ей казалось, что лучшего решения просто не существовало, а иногда ее брало сомнение, и тогда Анастази горько жалела, что не натянула эти злосчастные брюки. В ее жизни еще ни разу не было обстоятельства, которое заставило бы ее мозг так напряженно работать. Доктор же устроился с комфортом и был вполне доволен своей участью.

– Анастази, бери пример со своего мужа и с Жана-Мари, – спустя три дня после катастрофы поучал он жену. – Волнение, испытанное мальчиком в эти дни, оказало на него несравненно более благотворное влияние, чем даже мое слабительное. Я вижу, с какой охотой он исполняет роль часового, когда приходит его черед. Ты одна выбита из колеи – и, спрашивается, из-за чего? Из-за какой-то руины и дюжины тряпок! Что это по сравнению с моей «Фармакопеей», стоившей мне многих лет труда и ныне погребенной под грудой камней, бревен и кирпича? Я знаю, что доходы наши уменьшатся, поскольку придется отстраивать дом заново, но поверь, душа моя, – терпение, труд и философский взгляд на жизнь помогут нам во всем. А пока что нам и здесь недурно; мадам Тентальон очень обязательная женщина, а здешний стол благодаря тебе и вовсе неплох. Вот только вино у нее никудышнее, но и эту беду поправить легко: сегодня же пошлю за хорошим.

– Анри, ты мужчина, ты не можешь понять моих чувств, – возразила жена, сокрушенно покачав головой. – Ни одна женщина не в состоянии забыть публичное унижение.

Доктор не мог удержаться, чтобы не хихикнуть.

– Извини, душечка, с философской точки зрения это сущий пустяк. Кстати, где мои любимые плисовые брюки? Неужели лежат, бедные, до сих пор в снегу!

И он тут же бросился искать Жана-Мари, который, как на грех, куда-то запропастился…

Двумя часами позже продрогший мальчик вернулся в гостиницу с заступом в руке и с каким-то свертком под мышкой.

Доктор сокрушенно взял его в руки.

– И это когда-то было моими брюками! Увы, настоящее время к ним уже не применимо. Мои великолепные панталоны, вы больше не существуете! Ба, да тут что-то завалялось в кармане! – Он вытащил оттуда измятый конверт. – Письмо! А, теперь-то я припоминаю, – и он хлопнул себя по лбу. – Его принесли в день бури, когда я был занят метеорологическими наблюдениями… Кажется, кое-что еще можно прочесть. Это от нашего ворчуна Казимира. Хорошо, что я приучил его к терпению. – И он засмеялся. – Ах уж, этот мне Казимир, вечно он паникует! – Он бережно вскрыл промокший конверт и вынул письмо, но когда наклонился, повернувшись к свету, чтобы разобрать написанное, тень набежала на его лицо. – Черт знает что такое! – вдруг вскричал доктор, вздрогнув, словно от удара электрическим током.

Письмо полетело в камин.

– Остается десять минут… Я еще успею… – лихорадочно забормотал он. – Он вечно опаздывает, этот поезд… Я еду в Париж… Сию минуту… Буду телеграфировать…

И, нахлобучив ермолку, доктор бросился бежать.

– Анри, умоляю, скажи, что произошло? – крикнула ему вдогонку жена. – В чем дело?

– Турецкие облигации!.. – успел ответить Депрэ и, поднимая фонтаны брызг, скрылся за углом.

Покинутая жена и приемный сын, словно окаменев, остались стоять на пороге. Мокрые и грязные плисовые брюки с безнадежным видом болтались на спинке стула.

Депрэ уехал в Париж! Это было всего второй раз за семь лет его пребывания в Гретце, и уехал в деревянных крестьянских башмаках, в вязаном свитере и черной рабочей блузе, в ермолке вместо шляпы на голове и с двадцатью франками в кармане!

Несчастье с домом отступило на задний план. Да что дом! Если бы вся его усадьба провалилась в преисподнюю, в семье доктора не было бы такого переполоха, как в ту минуту, когда он стремительно бежал из Гретца.

8. Награда философа

На следующее утро Казимир доставил доктора обратно. Депрэ не походил сам на себя – так изменили его всего одни сутки. Вместо домашней блузы и свитера, в которых он накануне выехал из Гретца, на нем был дешевый костюм, купленный в магазине готового платья. Войдя в комнату, Депрэ еще в дверях поздоровался с женой и Жаном-Мари, которые сидели у камина, и молча опустился на ближайший стул.

– Что случилось? – спросила Анастази, обращаясь к Казимиру.

– То, о чем я вас много раз предупреждал, да вы и слушать не желали. Вот и вышло по-моему. Теперь вам остается только одно: смириться с печальной участью и раз и навсегда забыть о том, что у вас когда-то водились деньжонки. А тут, я слышал, и дом развалился? Плохи ваши дела…

– Значит, мы… мы все потеряли? – задыхаясь, спросила Анастази.

– Подчистую, до последнего су! Тебя вконец разорил твой безумный муж, – трагически произнес доктор, простирая к ней руки.

Казимир следил за их нежными объятиями, насмешливо улыбаясь, а затем повернулся к Жану-Мари:

– Ты слышал? Они окончательно разорены: у них теперь ни кола ни двора. Прощайте, сочные котлеты и сласти, да и стащить больше нечего будет! Мне кажется, мой друг, что тебе не мешало бы собрать пожитки да и… того…

И он многозначительно кивнул на дверь.

– Ни за что! – вскричал доктор, оборачиваясь. – Жан-Мари, если ты хочешь уйти от нас теперь, когда я совсем обеднел, я тебя держать не стану и ты получишь обещанные сто франков, если такая сумма у меня найдется. Если же захочешь остаться у нас… – тут доктор невольно прослезился. – Казимир предлагает мне место конторщика. Жалование чепуховое, но нам на троих хватит. Довольно того, что я потерял все состояние, так неужели же мне лишиться еще и сына?..

Жан-Мари горько расплакался, но не произнес ни слова в ответ на слова доктора.

– Терпеть не могу, когда мальчишки ревут, – пренебрежительно заметил Казимир. – А этот у вас вечно ноет. Эй ты, выйди отсюда на минуту. Мне надо переговорить с твоими хозяевами, а в этих нежностях сможете упражняться и после моего отъезда. Живо!

Он отворил дверь.

Точно уличенный вор, Жан-Мари поплелся прочь из комнаты.

В полдень все сели за стол; только Жана-Мари не было.

– Эге, смылся! Правду я вам говорил. Небось, с одного слова все понял.

Казимир торжествовал.

– У таких не бывает сердца. Странный ты человек, Депрэ, как я погляжу, – ведь не глупый, но жутко непрактичный. Ты до сих пор понятия не имеешь ни о людях, ни о делах. Тебя ограбят в турецком банке, обведет вокруг пальца уличный мальчишка, да и каждый, кому в голову взбредет, сумеет облапошить. А все оттого, что у тебя слишком богатое воображение…

К тому времени, когда подали кофе, Депрэ, вконец подавленный красноречием Казимира, был тише воды, ниже травы.

– Пойдем, поглядим на твои развалины, – предложил Казимир.

Они вышли на улицу. Развалившийся дом, образовав пустоту, обезобразил деревушку, как отсутствующий передний зуб обезображивает лицо. У зеленых ворот стоял караульный, он был весь красный от холода, однако бодро приветствовал доктора.

– Глянь-ка, – удивился Казимир, – конюх-то твой удирает по дороге, да еще и пожитки за собой тащит… Стоп… Нет, черт побери! Он, оказывается, волочет их в гостиницу!

В самом деле, в эту минуту Жан-Мари перешел через улицу и направился к гостинице, едва передвигая ноги под тяжестью огромной корзины, которую тащил из последних сил.

Доктор остановился.

– Что это он несет? – проговорил он. – Надо бы пойти взглянуть.

И он поспешно зашагал в ту же сторону.

– Что? Разумеется, свое добро, – торжествовал Казимир. – У этого воришки верный коммерческий нюх. Учуял, что дело плохо, и принимает свои меры.

– Я ни разу не видел у него такой громадной корзины, – недоумевал доктор, ускоряя шаг. – Что он там затеял, хотел бы я знать?

Корзина была такая большая и тяжелая, а Жан-Мари такой маленький и так устал, что немало времени прошло, пока ему удалось втащить ее наверх по лестнице и поставить у ног Анастази. И Жан-Мари, и его ноша были в плачевном виде – корзина пролежала четыре месяца в земле, зарытая в одном укромном местечке по дороге в Ашер, а мальчик дышал, как загнанная лошадь, проделав пятикилометровый путь с непосильным грузом в руках.

– Жан-Мари, неужели это… это он? – отчаянно выкрикнул доктор.

– Точно, он. – Это было все, что сумел произнести Жан-Мари.

– О, мой дорогой сын, мой дорогой сын!.. – С этими словами Депрэ рухнул на корзину, обхватил ее руками и разрыдался, как дитя.

– Но ведь теперь вы уже не переедете в Париж? – несмело спросил Жан-Мари.

– Казимир! – Депрэ поднял к шурину мокрое лицо. – Ты видишь этого ребенка? Он действительно вор: он похитил сокровище у человека, которому его нельзя было доверить, и вернул его, когда этот человек достаточно трезв и, вдобавок, унижен. Вот они – плоды моих наставлений и награда за все мои труды!

– Вот так штука! Ну, не ожидал! – ошеломленно развел руками Казимир.

Клуб самоубийц

История молодого человека с пирожными

Блистательный Флоризель, принц Богемский, во время своего пребывания в Лондоне успел снискать всеобщую любовь благодаря своим оригинальным манерам и щедрой руке, всегда готовой наградить достойного. Это был поистине выдающийся человек, судя по тому, что он делал открыто, не говоря уже о том, что совершал тайно. В обычной жизни принц был скромен, ко всему относился с философским спокойствием земледельца, но вместе с тем испытывал тягу к приключениям и не был чужд эксцентричности, нечасто встречающейся у лиц его ранга. Порой, когда на него находили приступы хандры, и в театрах Лондона не давали ничего забавного, и погода не благоприятствовала занятиям спортом на открытом воздухе, принц Богемский призывал своего шталмейстера полковника Джеральдина и объявлял ему, что намерен совершить прогулку по вечернему Лондону.

Этот молодой офицер был любимцем принца, а его отвага порой граничила с безрассудством. Он с удовольствием выслушивал приказ и, не мешкая, приступал к подготовке. Долгая практика и богатый жизненный опыт научили его превосходно маскироваться и переодеваться; к любой избранной им роли, независимо от положения, характера и национальности лица, которое он намеревался изобразить, полковник умел приспособить не только лицо и манеры, но и голос, и даже образ мыслей. Британской полиции ничего не было известно об этих приключениях; поразительная смелость принца, а равно изобретательность и рыцарственная преданность его шталмейстера не раз выводили эту пару из самых опасных и двусмысленных положений, а доверие, которое они питали друг к другу, с каждым годом все возрастало.

Одним мартовским вечером сильный дождь пополам со снегом загнал их обоих в крохотный кабачок – устричную таверну неподалеку от Лестер-сквер. Полковник Джеральдин был одет и загримирован репортером, находящимся в стесненных обстоятельствах, а принц, по обыкновению, изменил свой облик накладными бакенбардами и парой косматых бровей. Это придавало ему вид человека, испытавшего многие превратности судьбы, и делало совершенно неузнаваемым. В таком обличье принц со своим шталмейстером спокойно сидели в устричном заведении, потягивая бренди с содовой.

Таверна была полна посетителей обоих полов, многие из них заговаривали с нашими искателями приключений, но, не находя эту пару заслуживающей внимания, вскоре оставляли их в покое. Это были самые обычные обитатели лондонского дна, и принц уже начал было позевывать и тяготиться таким времяпровождением, как вдруг дверь распахнулась и в зал вступил молодой человек, сопровождаемый двумя слугами. В руках каждого из слуг было по блюду маленьких круглых сливочных пирожных, прикрытых салфеткой, которая была тотчас сдернута и отброшена. Молодой человек принялся обходить всех присутствующих и с преувеличенной любезностью угощать их пирожными. Иногда это угощение со смехом принималось, а порой от него решительно и даже грубо отказывались. В этом случае молодой человек съедал пирожное сам, отпуская при этом какую-нибудь шутливую реплику.

Наконец он приблизился к принцу Флоризелю.

– Сэр, – проговорил он, низко кланяясь и держа в руке пирожное, – не окажете ли вы любезность совершенно незнакомому вам человеку? За качество этого пирожного я ручаюсь, ибо за последние пару часов я сам проглотил их ровно двадцать семь штук.

– Я имею обыкновение, – ответил принц, – обращать внимание не столько на предлагаемое, сколько на чувство, с которым мне предлагают угощение.

– Чувство, сэр, – снова поклонившись, отвечал молодой человек, – совершенно издевательское.

– Издевательское? – повторил Флоризель. – Над кем же вы намерены издеваться?

– Я пришел сюда не для того, чтобы объяснять свои философские взгляды, – ответил молодой человек, – а для того, чтобы раздать пирожные. Если я скажу, что совершенно искренне включаю себя в число тех, над кем издеваюсь и насмехаюсь, то надеюсь, вы сочтете себя удовлетворенным. Если же нет, вы принудите меня съесть двадцать восьмое и двадцать девятое пирожное, а эти гастрономические подвиги, право, мне уже поднадоели.

– Я весьма тронут, – сказал принц, – и мне очень хочется избавить вас от этого усилия, но сделаю я это только при одном условии. Если я и мой друг съедим ваши пирожные, чей вид, признаться, не вызывает у нас аппетита, то в виде вознаграждения вы отужинаете с нами.

Молодой человек задумался.

– У меня на руках еще несколько дюжин пирожных, – сказал он наконец, – и мне необходимо обойти еще несколько таверн, чтобы разделаться со своим главным делом. На это уйдет немало времени, и если вы, господа, голодны…

Принц прервал его учтивым жестом.

– Мы с моим другом последуем за вами, – сказал он, – так как мы чрезвычайно заинтересованы столь приятным способом проводить вечера. А теперь, когда мы обсудили предварительные условия, позвольте мне скрепить наш договор.

И принц с самым довольным видом проглотил пирожное.

– Превосходное, – похвалил он усилия кондитера.

– Я вижу, вы знаток, – ответил на это молодой человек.

Полковник Джеральдин также отдал должное пирожному, и поскольку в этом кабачке все посетители либо приняли, либо отвергли угощение, молодой человек со сливочными пирожными направился в другой. Слуги, по-видимому, давно смирившиеся со столь нелепым занятием, последовали за ним, а принц и его шталмейстер замыкали шествие, держа друг друга под руки и улыбаясь. В том же порядке эта компания посетила еще две таверны, и в каждой повторилась та же сцена: кто отказывался, кто принимал странное угощение, и молодой человек неукоснительно съедал все то, от чего отказывались другие.

Выйдя из третьей таверны, молодой человек пересчитал свои оставшиеся запасы. Осталось девять пирожных: три на одном блюде и шесть на другом.

– Господа, – сказал он, обращаясь к своим новым знакомцам, – мне не хотелось бы вас задерживать. Я уверен, что вы голодны, и считаю, что у меня в отношении вас есть известные обязательства. В этот знаменательный, поистине великий для меня день, когда я завершаю свою безобразную жизнь самой безобразнейшей глупостью, какую только можно придумать, я хотел бы быть особенно любезным с людьми, почтившими меня своим вниманием. Вам, господа, больше не придется ждать. Хотя организм мой и расшатан всевозможными излишествами, я, рискуя остатками здоровья, устраняю дальнейшие препятствия.

С этими словами он отправил в рот оставшиеся девять пирожных, глотая их практически целиком. Затем, обернувшись к слугам, он вручил каждому по соверену.

– Я должен поблагодарить вас, – сказал он, – за ваше необыкновенное долготерпение.

С этими словами, поклонившись каждому, он отпустил их. Затем с полминуты смотрел на кошелек, из которого только что извлек золотые, после чего швырнул его на середину мостовой и изъявил готовность отправиться ужинать.

В маленьком французском ресторанчике в Сохо, пользовавшемся в те времена шумной славой, которая, впрочем, давно пошла на убыль, трое спутников потребовали отдельный кабинет во втором этаже и вскоре уже сидели за отличным ужином. Беседуя о всяких пустяках, они распили три или четыре бутылки шампанского. Молодой человек был разговорчив и весел, но смеялся чересчур громко для благовоспитанного человека, руки его заметно дрожали и голос внезапно начинал звучать чересчур резко, как у человека, который не вполне владеет собой. Когда десерт был убран со стола и все трое закурили сигары, принц обратился к молодому человеку:

– Вы, я уверен, простите мне мое любопытство. И хоть мы знакомы всего несколько часов, вы меня чрезвычайно заинтриговали. Поэтому я, рискуя даже показаться неделикатным, все-таки скажу, что я и мой друг вполне заслуживаем вашего доверия. У нас у самих много тайн, которые мы постоянно доверяем тем, кому не следовало бы. И если, как я предполагаю, история ваша достаточно нелепа, то вы можете, не стесняясь, изложить ее нам, так как более нелепых людей, чем мы, нет во всей Англии. Меня, например, зовут Теофилус Годол, имя моего друга – майор Альфред Хаммерсмит, во всяком случае, ему угодно выступать под этим именем. Мы проводим жизнь в поисках приключений, и нет такой экстравагантной выходки, которой бы мы не могли посочувствовать всей душой.

– Вы мне нравитесь, мистер Годол, – отвечал молодой человек, – вы внушаете доверие, и я ничего не имею против вашего друга майора, хотя мне все же кажется, что он переодетый аристократ. По крайней мере, я уверен, что он наверняка не военный.

Полковник улыбнулся, выслушав такой великолепный комплимент его искусству маскировки, а молодой человек продолжал, все больше воодушевляясь:

– Существует масса причин, по которым мне не следовало бы рассказывать вам свою историю, но именно поэтому я хочу рассказать вам ее. По-видимому, вы ожидаете услышать что-нибудь совершенно дурацкое, и у меня не хватает духу оставить вас разочарованными. Тем не менее я не назову вам своего имени. Возраст мой также не имеет никакого отношения к сути дела. Я самым банальным образом происхожу от своих предков, унаследовал от них триста фунтов годового дохода и очень приличный дом, в котором еще и теперь проживаю. Вместе с домом и этим капиталом я, должно быть, унаследовал от предков легкомыслие, потворствовать которому всегда было для меня особым наслаждением. Воспитание я получил неплохое. Я играю на скрипке так, что мог бы солировать в плохоньком оркестре; впрочем, в этом я не вполне уверен. То же самое я могу сказать о своей игре на флейте и валторне. Я выучился играть в вист и так преуспел в этой ученой игре, что проигрываю в среднем до ста фунтов в год. Французский язык я знаю ровно настолько, что мог бы проматывать деньги в Париже с той же легкостью, как и в Лондоне. Как видите, я человек всесторонне образованный. Я пережил ряд разнообразных приключений, в том числе и дуэль из-за пустяков. А два месяца назад я повстречал молодую особу, которая и внешне, и складом характера, и душевными склонностями совершенно в моем вкусе. Сердце мое растаяло, я почувствовал, что судьба моя решена и что я готов влюбиться. Но когда я принялся пересчитывать свои средства, то обнаружилось, что от моего капитала осталось чуть меньше четырехсот фунтов! И вот я спрашиваю вас: может ли порядочный человек позволить себе влюбиться, имея за душой какие-то четыреста фунтов? Я решил, что ответ отрицательный; стал держаться подальше от этой очаровательной особы и, сделавшись расточительнее прежнего, к сегодняшнему утру остался с восемьюдесятью фунтами стерлингов.

Эти деньги я разделил на две равные части. Сорок фунтов я оставил на одно особенное дело, а остальные сорок фунтов я решил промотать сегодня же до наступления ночи. Я отлично провел день, разыграл не одну комедию, подобную комедии с пирожными, благодаря которой я имел удовольствие познакомиться с вами. Одним словом, как я уже говорил, я решил привести свою нелепую жизнь к еще более бестолковому концу. И вот, когда я вышвырнул свой кошелек, мои сорок фунтов закончились… Теперь вы не хуже меня самого знаете, что я собой представляю: безумец, но последовательный в своем безумии и, как вы, надеюсь, сможете подтвердить, не нытик и не трус.

По тону и манерам молодого человека было видно, что он относится к себе с горечью и презрением. В итоге слушатели пришли к заключению, что любовь его была куда глубже, чем он об этом говорил, и что они имеют дело с человеком, задумавшим свести счеты с жизнью. Фарс с пирожными угрожал обернуться трагедией.

– Не странно ли, – воскликнул Джеральдин, взглянув на принца Флоризеля, – что мы трое совершенно случайно встретились в таком громадном водовороте, как Лондон, и находимся, можно сказать, почти в одинаковом положении?

– Как, – вскричал молодой человек, – разве и вы разорены? Неужели этот ужин такое же сумасбродство, как и мои пирожные? Неужели сам дьявол свел нас троих для последней пирушки?

– Поверьте, дьявол действует иногда как истинный джентльмен, – заметил принц Флоризель, – и я так тронут его вниманием, что готов уравнять остающиеся между нами незначительные различия. И да послужит ваш героический поступок с пирожными мне примером. – Сказав это, принц достал кошелек и извлек из него небольшую пачку банкнот. – Как видите, я отстал от вас на недельку-другую, но я догоню вас и одновременно с вами приду к финишу, – продолжал он. – Этого, – он положил несколько банкнот на стол, – будет достаточно, чтобы расплатиться по счету. Что касается остального…

Он швырнул оставшиеся банкноты в камин, и они сразу же вспыхнули. Молодой человек хотел было удержать его руку, но поскольку их разделял стол, он не успел это сделать.

– Несчастный! – вскричал он. – Зачем же вы сожгли все? Вам следовало оставить сорок фунтов.

– Сорок фунтов? – повторил принц. – Почему же именно сорок?

– Почему не восемьдесят? – поддержал полковник. – В пачке, насколько мне известно, было ровно сто фунтов.

– Больше сорока фунтов ему не понадобилось бы, – мрачно отвечал молодой человек. – Но без них его не примут. Правила очень суровы и не допускают исключений. Сорок фунтов за каждого. Проклятая жизнь, от которой человек не может отделаться без денег!

Принц и полковник переглянулись.

– Объяснитесь, – сказал Джеральдин. – У меня пока имеется бумажник, там еще кое-что осталось, и я с удовольствием поделюсь его содержимым с Годолом. Но я хочу знать, для чего. Вы обязаны нам все точно разъяснить.

Молодой человек, словно внезапно очнувшись, смущенно взглянул на своих собеседников и покраснел.

– Уж не насмехаетесь ли вы надо мной? – спросил он. – Вы действительно разорены дотла?

– Что касается меня, то я в точно таком же положении, как и вы, – ответил полковник.

– А я, – прибавил принц, – делом доказал вам это. Кто же, если не последний банкрот, станет бросать деньги в огонь? Мои действия говорят сами за себя.

– Либо банкрот… – задумчиво заметил молодой человек, – либо миллионер.

– Ну, довольно, сэр, – сказал принц, – я сказал то, что сказал. И я не привык, чтобы в моих словах сомневались.

– Вы действительно разорены? – проговорил молодой человек. – Так же окончательно, как и я? И привычка не отказывать себе ни в чем, удовлетворять все прихоти привела вас к краху? И во избежание последствий вы готовы позволить себе эту последнюю роскошь и ускользнуть от полиции в единственную дверь, оставшуюся незапертой? – Он внезапно умолк, издав глухой смешок. – За ваше здоровье! – воскликнул он, осушив бокал. – И спокойной вам ночи, господа веселые банкроты!

Полковник Джеральдин схватил его за руку как раз в ту минуту, когда молодой человек начал подниматься, чтобы покинуть ресторан.

– Вы не доверяете нам, – сказал он, – и совершенно напрасно. На все ваши вопросы я готов ответить прямо и утвердительно. Нам, так же как и вам, надоела жизнь. Мы пресытились ею и решили свести с этой дамой счеты. Рано или поздно, вместе или каждый сам по себе, мы решили искать смерти. И если уж случай свел нас с вами, а ваше дело не терпит проволочек, пусть это случится сегодня… да хоть прямо сейчас. Если вам угодно – умрем все вместе. Такая нищая троица вполне заслуживает того, чтобы отправиться в царство Плутона[77] и опекать друг друга в мире теней!

Джеральдин отменно сыграл свою роль. Даже принц несколько смутился и с тревогой взглянул на своего спутника. А молодой человек снова слегка покраснел, и глаза его вспыхнули.

– Похоже, что вы именно те люди, которых я искал! – вскричал он с неестественною бесшабашностью. – Что ж, по рукам! – С этими словами он протянул обоим собеседникам свою холодную, влажную руку. – Вы даже не подозреваете, в каком обществе вам предстоит пройти этот путь, в какую удачную минуту вы отведали моих пирожных! Я всего лишь рядовой солдат, но в тоже время я – частица могущественной армии. Я знаю, где находится дверь, ведущая к смерти, и могу сопровождать вас в вечность без глупых церемоний и сопутствующих скандалов.

Принц и полковник тут же убедительно попросили его объяснить, что все это значит.

– Сумеете ли вы вдвоем наскрести восемьдесят фунтов? – поинтересовался он.

Джеральдин для вида заглянул в бумажник и ответил утвердительно.

– Счастливцы! – вскричал молодой человек. – Сорок фунтов – это вступительный взнос, дающий право стать членом Клуба самоубийц.

– Клуб самоубийц? – повторил принц. – Это что еще за штука?

– Сейчас расскажу, – продолжал молодой человек. – Наш век – век комфорта и удобств, и речь идет о последнем достижении в этой области. В наши дни для удобства передвижения мы пользуемся железной дорогой. Но та же железная дорога разлучает нас с приятелями, и для общения с ними мы прибегаем к телеграфу, который мгновенно сокращает огромные расстояния. Даже в отелях завели лифты, чтобы избавить нас от беготни по лестницам. Жизнь, как вы знаете, всего лишь подмостки, на которых каждый может ломать свою комедию, пока ему не наскучит. Ну а для полноты комфорта до сих пор недоставало только одного удобства: пристойного и удобного способа покинуть эти подмостки. Дверь этого черного хода к полной свободе, иначе говоря – к смерти, нам, друзья мои, и отпирает Клуб самоубийц. Не думайте, что мы с вами одиноки или представляем собой какое-то редкостное исключение. Множество людей, утомленных ежедневным спектаклем, в котором им приходится участвовать на протяжении многих лет, удерживают от побега со сцены различные причины. Иных удерживает мысль о близких, которых наверняка ошеломит подобный конец, другие по слабости духа боятся самого вида смерти. Я тоже принадлежу к этим людям, ибо не могу попросту приставить ствол пистолета к виску и спустить курок. Нечто более могущественное, чем моя воля, препятствует мне, и хоть я проклинаю жизнь, мне не хватает решимости покончить с собой. Вот для таких, как я, а также для всех прочих, желающих вырваться из плена житейских обстоятельств, и существует Клуб самоубийц. Как он создавался, кто его основатель, есть ли у него устав, своя история и филиалы в других странах, я не знаю. А если бы и знал, то не имел бы права об этом говорить. Могу поспособствовать вам лишь в одном: если жизнь действительно вам опостылела, я сегодня же вечером представлю вас собранию членов клуба, и если не нынче ночью, то уже на этой неделе вы будете без всяких хлопот избавлены от бремени жизни. Сейчас, – он взглянул на часы, – одиннадцать; через полчаса нам надо будет выйти. У вас есть тридцать минут, чтобы обдумать мое предложение. Это дело куда серьезнее сливочных пирожных, – с улыбкой добавил он, – и на вкус куда острее.

– Разумеется, – ответил полковник Джеральдин. – Поэтому я хотел бы несколько минут побеседовать с глазу на глаз с моим другом мистером Годолом.

– Это ваше право, – кивнул молодой человек. – С вашего позволения, я вас ненадолго покину.

– Вы очень любезны, – сказал полковник.

Как только друзья остались одни, принц Флоризель спросил:

– Зачем вам понадобилось это совещание, Джеральдин? Я вижу, вы встревожены, однако я совершенно спокоен и намерен довести всю эту историю до конца.

– Ваше высочество, – бледнея, проговорил полковник, – я настоятельно прошу вас подумать о том, что ваша жизнь не только дорога ваши друзьям и близким, но и необходима отечеству. Вы слышали, что сказал этот безумец? «Если не нынче ночью, то уже на этой неделе…» А что, если именно сегодня с вашим высочеством случится непоправимое несчастье? Вообразите мое отчаяние и отчаяние всего вашего народа?

– Отступать я не намерен, – невозмутимо возразил принц. – И будьте так добры, полковник, дайте слово джентльмена, что ни при каких обстоятельствах без моего особого распоряжения вы не откроете мое подлинное имя. Это приказ. А теперь, – добавил он, – будьте любезны, позовите официанта и велите подать счет.

Полковник Джеральдин сдержанно поклонился. Он был бледен как полотно, когда в кабинете появились официант и молодой человек. Принц же выглядел совершенно спокойным и тут же принялся рассказывать молодому самоубийце о каком-то фарсе, виденном им на сцене театра «Пале-Рояль». При этом он избегал встречаться с умоляющим взглядом полковника и старательнее обычного выбрал сигару. Казалось, из всех троих он один сохраняет полное самообладание.

По счету было уплачено, а чаевые, к немалому удивлению официанта, оказались поистине королевскими. Затем все трое уселись в крытый экипаж, и тот вскоре доставил их к воротам, за которыми виднелся слабо освещенный двор.

Пока полковник расплачивался с кучером, молодой человек проговорил, обращаясь к принцу Флоризелю:

– Еще не поздно, мистер Годол, и вы можете вернуться к своим цепям. Да и вы тоже, майор Хаммерсмит. Еще раз поразмыслите, прежде чем идти дальше, и если душа ваша протестует, лучше разойдемся подобру-поздорову.

– Ведите нас, сэр, – сказал принц. – Я не меняю своего слова.

– Ваше хладнокровие меня радует, – отвечал провожатый. – Я еще не встречал никого, кто столь спокойно входил бы сюда, а между тем, вы не первые, кого я ввожу в эту дверь. Многие из моих друзей уже там, где и я вскоре окажусь. Но это, думаю я, вам не слишком интересно. Подождите здесь пару минут. Я вернусь за вами, как только договорюсь о вашем приеме в члены клуба.

С этими словами молодой человек, дружески помахав рукой, вошел во двор через неприметную калитку и исчез.

– Из всех наших с вами безрассудств, – вполголоса проговорил полковник, – это самое рискованное и опасное.

– Вполне с вами согласен, – отозвался принц.

– У нас есть еще время, – продолжал полковник, – умоляю, ваше высочество, давайте уйдем. Последствия этой авантюры могут оказаться столь серьезными, что я считаю себя вправе злоупотребить вашей снисходительностью ко мне.

– Следует ли из ваших слов, что полковник Джеральдин поддался страху? – спросил принц, вынимая изо рта сигару и пристально вглядываясь в лицо своего спутника.

– В этом страхе нет ничего личного, – гордо проговорил полковник. – В этом вы, ваше высочество, можете быть совершенно уверены.

– Так я и думал, – благодушно произнес принц. – Просто мне не хотелось напоминать о разнице в нашем с вами положении. И довольно об этом, – прибавил он, заметив, что полковник намерен извиниться, – я вас ни в чем не виню.

Принц спокойно продолжал курить, прислонившись к перилам, пока молодой человек не появился снова.

– Ну что, – спросил он, – вам удалось договориться?

– Следуйте за мной, – отвечал тот. – Президент клуба примет вас у себя в кабинете. Убедительно прошу вас отвечать ему совершенно откровенно. Я поручился за вас, но клуб обязан навести справки, прежде чем принять новых членов, так как нескромность одного может привести к полному разгрому всего сообщества.

Принц и Джеральдин с минуту пошептались. Условившись, что каждый будет изображать одного из их общих знакомых, через минуту они были готовы следовать за своим провожатым в кабинет президента.

Никаких особых преград преодолевать не пришлось. Наружная дверь была не заперта, дверь в кабинет – тоже. В этой маленькой, но очень высокой комнате молодой человек снова покинул их.

– Президент сейчас придет, – кивнув, сообщил он и исчез.

Через прикрытую дверь из соседней комнаты доносились оживленные голоса и время от времени хлопки пробок раскупориваемого шампанского, всякий раз сопровождаемые взрывами хохота. Единственное окно этого помещения выходило на набережную, и, судя по обилию фонарей, принц и полковник пришли к выводу, что находятся неподалеку от вокзала Чаринг-кросс. Обстановка была скудной, обивка мебели довольно потертой, и, кроме колокольчика, стоявшего посреди круглого стола, здесь не было никаких мелочей, и только шляпы и пальто многочисленных гостей висели на вешалках у стены.

– Что это за притон? – задумчиво проговорил Джеральдин.

– Меня это тоже занимает, – отозвался принц, – если он к тому же населен демонами во плоти, то это должно быть крайне любопытно.

В эту минуту дверь отворилась ровно настолько, чтобы в нее мог протиснуться человек, и в комнату ворвался шум голосов. Затем появился и сам президент странного Клуба самоубийц – человек лет пятидесяти с небольшим, упитанный и широкоплечий, с клочковатыми бакенбардами, солидной плешью и быстро-быстро мигающими мутно-серыми глазками. В зубах он сжимал толстую сигару, его губы находились в непрестанном движении, а глаза холодно и проницательно изучали пришельцев. На нем был светлый костюм и полосатая рубашка с отложным воротником, под мышкой он держал конторскую книгу.

– Добрый вечер, господа, – сказал он, прикрыв за собой дверь. – Мне сообщили, что вы хотели побеседовать со мной.

– Мы хотели бы, сэр, стать членами Клуб самоубийц, – ответил полковник.

Президент пожевал сигару.

– Какого клуба? – неприязненно осведомился он.

– Прошу прощения, – проговорил полковник, – но я полагаю, что лучше вас никто не сможет ответить на этот вопрос.

– Я? – вскричал президент. – Клуб самоубийц? Полноте, джентльмены! Что за балаганные шутки! Я мог бы допустить подобное, если бы вы были навеселе, но сейчас я прошу вас прекратить их.

– Называйте ваш клуб, как вам будет угодно, – сказал полковник, – но за этой дверью у вас собралось общество, к которому мы бы хотели присоединиться.

– Сэр, – резко отвечал президент, – это явное заблуждение. Здесь частный дом, и я прошу вас немедленно его покинуть.

В течение этих переговоров принц продолжал спокойно сидеть. Когда же полковник взглянул на него с видом, ясно говорившим: «Воспользуемся этим ответом и, ради всего святого, уйдем отсюда!», Флоризель вынул сигару изо рта и произнес:

– Я пришел сюда по приглашению одного из ваших друзей. Он, несомненно, сообщил вам о моем намерении присоединиться к вашему обществу. Позвольте же напомнить вам, что человека в моем положении ничего не связывает и не удерживает, поэтому он едва ли станет терпеть оскорбительную неучтивость. Я человек чрезвычайно спокойный; но, любезный, или вы исполните наше желание, вполне очевидное, или глубоко раскаетесь в том, что впустили нас сюда.

Президент раскатисто расхохотался.

– Вот это по мне! – заявил он. – Вы человек в моем вкусе. Я люблю настоящих мужчин. Не будете ли вы так любезны, – добавил он, обращаясь к полковнику, – оставить нас на несколько минут наедине? Я обязан исполнить некоторые формальности, необходимые для приема в клуб, и сначала хочу поговорить с вашим приятелем.

С этими словами он отворил дверь в крошечную каморку, в которой и запер Джеральдина.

– К вам я проникся доверием с первого взгляда, – обратился он к Флоризелю, – но можете ли вы поручиться за вашего друга?

– Не так, как за самого себя, – ответил Флоризель, – но все же настолько, чтобы безбоязненно ввести его к вам. Жизнь обошлась с ним скверно. Никто на моей памяти не получал от нее столько болезненнейших щелчков и разочарований. Вдобавок, недавно он был уличен в шулерстве и изгнан с военной службы.

– Причины веские, – кивнул президент. – Один подобный случай у нас уже имеется, и я вполне могу поручиться за надежность этого члена. А сами вы, осмелюсь спросить, служили где-нибудь?

– Служил; но из-за лени оставил службу.

– Что же стало причиной вашего недовольства жизнью? – продолжал президент.

– Насколько я в силах понять, все та же лень, – отвечал принц, – непреодолимая лень.

Президент удивился.

– Черт побери, – воскликнул он, – это совсем не похоже на уважительную причину!

– Видите ли, помимо того, все мои средства иссякли, – добавил Флоризель. – А это причина не из последних. В итоге моя лень вступила в неразрешимый конфликт с требованиями жизни.

Президент молча пожевал сигару, пристально глядя в глаза новому члену. Принц выдержал этот взгляд со своим обычным невозмутимым благодушием.

– Если бы не мой опыт, – проговорил наконец президент, – я не принял бы вас в клуб. Но я знаю жизнь и знаю, что зачастую самые пустячные проблемы оказываются самыми неразрешимыми. И если я испытываю к человеку такое же доверие, как то, что чувствую к вам, то я скорее пренебрегу нашим уставом, чем откажу вам в приеме.

Далее и принц, и полковник были один за другим подвергнуты обстоятельному допросу. Флоризеля допросили наедине, а Джеральдина – в присутствии принца, чтобы президент мог следить за выражением лица одного в то время, когда он допрашивал другого. Результат оказался удовлетворительным, и глава клуба, записав некоторые ответы в свою конторскую книгу, вручил обоим для ознакомления текст присяги, которую принимали новые члены.

В соответствии с этим документом, член клуба отдавал себя чуть ли не в полную кабалу его руководству. Нарушение присяги грозило утратой чести и чуть ли не лишением надежды на вечную жизнь. Флоризель не без некоторого внутреннего сопротивления подписал этот документ, а полковник, пребывавший в совершенно подавленном состоянии духа, волей-неволей последовал его примеру. Затем президенту был вручен вступительный взнос, и он без всяких проволочек ввел новых членов в курительную комнату Клуба самоубийц.

Это помещение оказалось таким же высоким, как и кабинет, к которому оно примыкало, но гораздо более просторным. Стены здесь были оклеены обоями, имитирующими дубовую обшивку. Пламя камина и несколько газовых рожков освещали собравшуюся тут компанию. Вместе с принцем и его спутником здесь находилось восемнадцать человек, все они курили, потягивая шампанское. Время от времени лихорадочное веселье, царившее здесь, сменялось мрачным молчанием.

– Сегодня все в сборе? – полюбопытствовал принц.

– Более-менее, – отозвался президент. – Кстати, – прибавил он, – если у вас остались деньги, то здесь принято угощать собравшихся шампанским. Оно поддерживает бодрость духа и приносит клубу некоторый дополнительный доход.

– Хаммерсмит, – сказал Флоризель, – Позаботьтесь, пожалуйста, о шампанском.

С этим он повернулся и принялся обходить присутствующих. Принц, привыкший играть роль хозяина в высшем свете, без усилий покорил и очаровал всех, к кому обращался. В его манерах было нечто очень привлекательное и властное, а его необычайное хладнокровие придавало ему особую значимость в этой компании полуманьяков. Переходя от одного к другому, он зорко следил за всем происходящим, вслушивался в каждое слово и вскоре отлично понял, что за общество тут собралось.

Как водится во всякого рода притонах, здесь преобладал один и тот же человеческий тип: люди в расцвете молодости, с виду живые и образованные, но слабохарактерные, а потому лишенные надежды на житейский успех. Кое-кому из них было за тридцать, попадались и юнцы, не достигшие совершеннолетия. Одни отчаянно курили, другие молчали, устремив взгляд в одну точку и забыв про свои погасшие сигары; речь иных была полна подлинного блеска, но большинство предавалось пустопорожней болтовне, лишенной смысла и остроумия, болтовне с единственной целью – разрядить нервное напряжение. С каждой вновь откупоренной бутылкой шампанского веселье вспыхивало с новой силой. Большинство гостей бродило по комнате, сидели только двое: один занимал кресло у окна, другой расположился на диване у самого камина.

Первый был молод, бледен, лоб его блестел от испарины, он молчал и казался полумертвым как душой, так и телом. Господин у камина выглядел здесь самым старшим – на вид ему было лет сорок, и Флоризель подумал, что никогда не встречал человека, более отвратительного и более изнуренного всякими излишествами. От него остались кожа да кости, он был наполовину парализован, а его глаза за невероятно сильными линзами очков казались огромными и деформированными. Не считая принца и президента, этот человек был единственным из присутствующих, сохранявшим полное спокойствие.

Компанию эту мало заботили условности. Одни хвастали гнусными поступками, заставившими их искать смерти, другие слушали их, не находя в этом ничего дурного. Здесь словно существовал молчаливый заговор против нравственности, и человек, переступавший порог странного клуба, пользовался привилегиями обитателя могилы. Они провозглашали тосты в память друг друга и в память уже состоявшихся замечательных самоубийств. Они сопоставляли и развивали различные точки зрения на смерть: кто утверждал, что со смертью настанет мрак и все раз и навсегда закончится, но были и такие, кто надеялся, что в ту же ночь воспарит к звездам и станет беседовать со всяческими умершими прежде знаменитостями.

– Выпьем же за вечную память барона Тренка, образцового самоубийцы! – воскликнул один из присутствующих. – Он вырвался из тесной тюрьмы в еще более тесную, чтобы затем обрести свободу!

– Что касается меня, – говорил другой, – то я ничего другого не желаю – только завязать глаза и заткнуть ватой уши. Вот только на этом свете не существует столь непроницаемой ваты…

Третий рассчитывал познать тайны жизни после смерти, а четвертый утверждал, что никогда не вступил бы в клуб, если б не был доведен до крайности верой в теорию Дарвина.

– Как можно жить с мыслью, – говорил этот замечательный самоубийца, – что ты произошел от обезьяны?

Несмотря ни на что, принц был разочарован и манерами, и содержанием бесед членов клуба.

«Не стоило, – думал он, – все это таких хлопот. Если человек решился покончить с собой – и на здоровье. Но веди себя при этом как джентльмен. Все эти велеречивые штуки и возня совершенно неуместны».

Между тем, полковник Джеральдин в это время предавался самым мрачным размышлениям. И клуб, и его устав все еще оставались для него загадкой, и он тщетно озирался вокруг в поисках того, кто мог бы его несколько успокоить. Наконец его взгляд остановился на пожилом паралитике в очках. Обнаружив, что тот совершенно спокоен, полковник обратился к президенту, озабоченно расхаживавшему по комнате, и попросил представить его господину на диване.

Президент пояснил, что в Клубе самоубийц подобные формальности совершенно излишни, однако представил мистера Хаммерсмита мистеру Мальтусу.

Мистер Мальтус с удивлением взглянул на полковника и затем предложил ему присесть рядом.

– Вы, я вижу, здесь новичок, – сказал он, – и желаете во всем разобраться, не так ли? Тогда вы не ошиблись, обратившись ко мне. Ведь прошло уже два года с тех пор, как я в первый раз переступил порог этого прелестного клуба.

Полковник вздохнул с облегчением. Если мистер Мальтус уже целых два года посещает этот притон, следовательно, принцу, по крайней мере, в первый же вечер, не грозит никакая опасность. С другой стороны, Джеральдин чувствовал себя озадаченным. Уж не мистификация ли вся эта затея!

– Как это может быть? – воскликнул он. – Два года! Я думал… Нет, я вижу, вы шутите, сэр.

– Ничего подобного, – с усмешкой ответил мистер Мальтус. – Но я нахожусь в исключительном положении. Я, в сущности, не самоубийца, а как бы почетный член клуба. Я редко бываю здесь, не чаще двух раз в месяц. Мое болезненное состояние и снисходительность господина президента позволяют мне пользоваться такими льготами, за которые я, впрочем, плачу весьма недешево. Кроме того, мне очень везет.

– Боюсь, – проговорил полковник, – что мне придется просить вас выражаться яснее. Не забывайте, что я совершенно не знаком с уставом и правилами клуба.

– Рядовой член, который, подобно вам, обращается сюда, желая обрести безболезненную кончину, – пояснил паралитик, – приходит сюда каждый вечер до тех пор, пока удача не улыбнется ему. Если у него нет ни гроша за душой, господин президент может предоставить ему скромное жилье и небольшое содержание. Никакой роскоши – иного, конечно, и ждать не приходится ввиду ничтожного вступительного взноса. А разве право пользоваться обществом президента малого стоит? Ведь это поистине блестящий человек!

– В самом деле? – удивился Джеральдин. – Однако у меня сложилось совершенно иное впечатление.

– Ах, вы просто еще не знаете этого человека – сказал мистер Мальтус. – Это удивительная личность! А какой рассказчик! Сколько цинизма! Он знает жизнь до мельчайших тонкостей и, между нами говоря, это самый прожженный негодяй, распутник и плут на свете.

– И он также, – спросил полковник, – подобно вам, прошу прощения, здесь величина постоянная?

– Ну разумеется, но только совсем в ином роде, чем я, – ответил мистер Мальтус. – Мне милостиво предоставлена отсрочка, но в конце концов я тоже отправлюсь туда, куда отправляются и все остальные. Но наш президент – вне игры. Он тасует и сдает карты и ведет дела клуба. Уверяю вас, дорогой мистер Хаммерсмит, это поистине гениальный человек. Вот уже три года, как он подвизается на своем полезном и, я бы сказал, артистическом поприще и до сих пор не навлек на себя ни тени подозрения. Вы наверняка помните историю, случившуюся полгода назад с человеком, случайно отравившимся в аптеке? Это один из его маленьких шедевров. Просто и совершенно безопасно! Чистая работа!

– Вы меня удивили, – сказал полковник. – Выходит, этот несчастный был одной… – он едва не произнес «из жертв», но вовремя опомнился и продолжал: – Одним из членов клуба? – В ту же минуту ему пришло в голову, что и сам мистер Мальтус вовсе не похож на человека, жаждущего отправиться в небытие, и он добавил: – И все же я ничего не понимаю. Вы сказали, он тасует и сдает карты? С какой же целью? И если вы сами не так уж стремитесь умереть, то зачем тогда приходите сюда?

– Вы и в самом деле ничего еще не понимаете, – живо откликнулся мистер Мальтус. – Дорогой сэр, это клуб сильных ощущений! Его атмосфера кружит голову сильнее самого крепкого вина. Если бы мое подорванное здоровье позволяло мне дольше переносить эти ощущения, я бывал бы здесь гораздо, гораздо чаще. Лишь мое недомогание и привычка к самому строгому режиму удерживают меня от излишеств в этом, скажем прямо, последнем из моих наслаждений. Я испытал все, сэр, – сказал он, слегка коснувшись плеча Джеральдина, – все без исключения. И уверяю вас, все это может показаться грубым и бессмысленным, и уж во всяком случае, не заслуживает хвалы. Люди играют в любовь. А я вам скажу, что любовь вовсе не самая сильная из человеческих страстей. Страх – могущественнейшая из страстей, и тому, кто хочет глубоко ощутить всю прелесть жизни, следует поиграть со страхом. Позавидуйте мне, сэр, – добавил он, – ведь я – величайший трус на свете!

Джеральдин с трудом подавил отвращение к этому жалкому человеку, однако продолжал расспросы:

– Но каким образом, сэр, – спросил он, – вам удается продлевать эти сильные ощущения, и нет ли здесь элемента какой-то случайности?

– Я расскажу вам, каким образом избирается жертва для каждого вечера, – ответил мистер Мальтус, – и не только жертва, но и другой член клуба, которому предстоит стать орудием судьбы и верховным жрецом смерти.

– Боже праведный! – воскликнул полковник. – Значит, здесь убивают друг друга?

– Именно таким образом удается избежать в каждом отдельном случае греха самоубийства, – кивнув, проговорил мистер Мальтус.

– Невероятно! – проговорил полковник, – Выходит, и вы… и я… и даже… даже мой друг Годол… Нас могут выбрать прямо сегодня орудием убийства ближнего и его бессмертной души? Возможно ли это? Неслыханный позор!

Он едва не вскочил от негодования, но поймал пристальный взгляд принца. Флоризель следил за ним из противоположного угла курительной, сурово хмурясь. В то же мгновение Джеральдин опомнился.

– Впрочем, – прибавил он, – все это уже не имеет для меня никакого значения. И если вы утверждаете, что эта игра забавна, я остаюсь в клубе!

Мистер Мальтус явно наслаждался удивлением и ужасом полковника. Он обладал особым тщеславием – тщеславием порока, при котором всякое благородное движение души другого вызывает чувство собственного превосходства; закоснев в разврате, он чувствовал себя недоступным для подобных порывов.

– Теперь, когда ваше изумление остыло, – наконец проговорил он, – вы сможете в полной мере оценить всю прелесть нашего клуба. Здесь сошлись воедино азарт карточной игры, рулетки, дуэли и гладиаторских боев Древнего Рима. Язычники хорошо знали свое дело, я искренне восхищаюсь их изобретательностью, но только христиане могли достичь совершенства в этом отношении. Вы скоро поймете, что любому человеку, вкусившему этой забавы, покажутся пресными все другие ощущения. Игра, которая здесь ведется, проста. Обычная колода карт… Впрочем, вы сами скоро все увидите. Помогите мне подняться, сэр, и позвольте опереться на вашу руку! Я, к сожалению, парализован…

В самом деле, едва Мальтус пустился в подробные пояснения, двери курительной распахнулись, и члены клуба повалили в соседнюю комнату. Она была почти таких же размеров, как и первая, но иначе меблирована. Посередине стоял длинный стол под зеленым сукном, за которым сидел президент и тщательно тасовал колоду карт. Даже опираясь на палку и на руку полковника, мистер Мальтус передвигался с таким трудом, что добрался до стола, когда все уже расселись, за исключением принца, поджидавшего их. Поэтому им втроем пришлось усесться за дальним концом стола прямо напротив президента.

– В колоде пятьдесят две карты, – шепнул мистер Мальтус. – Следите за тузом пик, это символ смерти, а трефовый туз укажет нам исполнителя воли клуба. Счастливые, счастливые молодые люди, – прибавил он, – у вас отменное зрение, и вы можете следить за игрой. Увы, с такого расстояния мне ни за что не отличить двойки от туза. – Сокрушенно качая головой, он нацепил на нос еще одну пару очков. – Буду, по крайней мере, следить за выражением лиц, – пояснил он.

Полковник торопливо изложил принцу все, что узнал от почетного члена, упомянув и о страшной участи, которая могла постигнуть их уже сегодня. Флоризель внезапно почувствовал, что обливается холодным потом, сердце его замерло, а в горле пересохло. Он с изумлением огляделся.

– Один смелый шаг, – шепнул полковник, – и мы вырвемся отсюда!

Это замечание привело принца в чувство.

– Прекратите панику, – отрезал он. – Какова бы ни была ставка, джентльмен обязан играть!

Члены клуба выглядели сосредоточенными и внимательными, все они были бледны, но не до такой степени, как мистер Мальтус. Глаза его широко раскрылись под очками, голова непроизвольно тряслась, а руки беспрестанно взлетали к лицу, словно пытаясь перехватить готовый вырваться из уст крик. По всему было видно, что почетный член дорого платил за свое членство в клубе.

– Внимание, господа, – провозгласил президент.

И он принялся сдавать карты в противоположном обычному направлении – не слева направо, а справа налево, всякий раз останавливаясь и ожидая, когда каждый участник откроет выпавшую карту. Почти все медлили, а у некоторых руки дрожали так, что пальцы не могли удержать плотный и скользкий бумажный прямоугольник. Когда дошел черед до принца, то он испытал жестокое волнение, в котором, будучи от природы игроком, вдруг обнаружил немалое удовольствие. Флоризелю досталась девятка треф, Джеральдину – тройка пик, а мистеру Мальтусу – дама червей, при виде которой он шумно перевел дух.

Но молодой человек, угощавший их пирожными несколько часов назад, сразу же после мистера Мальтуса открыл трефового туза. Он оцепенел от ужаса, не выпуская карту из рук, – ведь он пришел сюда вовсе не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы стать жертвой. Принцу стало до того его жаль, что он почти забыл об угрозе, которая по-прежнему висела над ним и его другом.

Президент продолжал сдачу, но карта смерти все не появлялась. Игроки не шевелились, слышалось только их прерывистое дыхание. Принцу на этот раз достались черви, Джеральдину – бубны, а когда мистер Мальтус открыл свою карту, из его груди вырвался не то сдавленный крик, не то блеяние. Он рывком вскочил с места и тут же снова сел, словно у него никогда и не было паралича. Почетный член слишком часто посмеивался над своей трусостью – и ему выпал пиковый туз.

Все разом заговорили. Игроки один за другим стали подниматься из-за стола и возвращаться в курительную. Президент вскинул освободившиеся руки и зевнул с видом человека, завершившего дневные труды. Только мистер Мальтус продолжал сидеть за столом, уронив голову на руки и не двигаясь, словно уже был убит.

Принц и Джеральдин тотчас покинули клуб. Ясная и холодная ночь мгновенно отрезвила обоих и заставила остро осознать, свидетелями каких ужасов они сегодня стали.

– Увы! – воскликнул принц. – Мы оба связали себя клятвой в этом страшном деле и теперь вынуждены лишь наблюдать эту игру человеческими жизнями, которая, вдобавок, кое-кому приносит доход. О, если бы я мог нарушить свое слово!..

– Для вашего высочества это исключено, – вставил полковник. – Ваша честь – это честь всей Богемии. Зато я без всяких угрызений совести могу позволить себе такую роскошь.

– Джеральдин, – сказал на это принц, – если ваша честь пострадает вследствие похождений, в которые я вовлек вас, я никогда не смогу себе этого простить.

– Слово вашего высочества – для меня закон, – браво ответил полковник. – Давайте же как можно скорее покинем это проклятое место!

– Да-да, – поддержал принц. – Ради всего святого, Джеральдин, найдите кеб, и постараемся хотя бы во сне забыть эту позорную ночь.

Тем не менее принц все же запомнил название улицы и номер дома, в котором помещался Клуб самоубийц.

На следующее утро, как только принц проснулся, Джеральдин принес ему утренний выпуск газеты. На первой полосе красным карандашом была обведена заметка следующего содержания:

«Прискорбное происшествие. Сегодня около двух часов утра мистер Бартоломью Мальтус, проживавший в доме номер 16 на площади Чепстоу, возвращаясь вместе со своим знакомым после вечера, проведенного в гостях, и желая остановить кебмена, споткнулся о парапет на Трафальгарской площади, сломав при этом руку и ногу, а заодно повредив черепную коробку. Смерть наступила мгновенно. Так как мистер Мальтус уже страдал частичным параличом, то надо полагать, что это падение стало следствием нового апоплексического удара. Мистер Мальтус был хорошо известен в самых почтенных кругах общества, и его гибель несомненно вызовет глубокую скорбь».

– Если только существует прямая дорога в ад, – серьезно проговорил полковник, – то душа этого паралитика уже прибыла по назначению.

Принц, закрыв лицо ладонями, молчал.

– Я даже рад, – продолжал полковник, – что он умер. Но признаюсь, что у меня сердце обливается кровью при мысли о том молодом человеке, который угощал нас пирожными.

– Джеральдин, – подняв голову, проговорил принц, – еще вчера этот несчастный юноша был так же невинен, как и мы с вами, а сегодня его душу обременяет смертный грех. Когда я вспоминаю о председателе этого клуба, у меня тотчас становится мерзко на душе. Я еще не знаю, как мы поступим, но этот негодяй не уйдет от меня, клянусь в этом именем Господа! О, эта игра за зеленым столом! Каким уроком для меня она стала!

– Да уж, я бы не стал его повторять ни при каких обстоятельствах! – заметил полковник.

Принц, однако, надолго умолк, и Джеральдин не на шутку встревожился.

– Уж не думаете ли вы снова отправиться туда? – обеспокоенно спросил он. – Довольно с нас и того, что мы видели. К тому же ваше положение не позволяет вам снова подвергаться такому риску.

– В ваших словах немало правды, – отвечал принц Флоризель, – и я сам не очень доволен этим своим намерением. Но увы, под пышным облачением даже самых великих государей скрывается самый обычный человек. Это чувство сильнее меня, Джеральдин, и я поневоле ему уступаю. Ответьте: могу ли я не интересоваться судьбой несчастного молодого человека, ужинавшего с нами не далее, как вчера? Могу ли я допустить, чтобы этот проходимец продолжал свои спекуляции человеческими жизнями? Могу ли я, столкнувшись с таким удивительным приключением, остановиться на полпути и не пойти до конца? Нет, Джеральдин, вы требуете от принца больше того, на что способен человек, носящий этот титул. Сегодня вечером мы с вами снова займем места за зеленым столом Клуба самоубийц!

Полковник Джеральдин опустился на колени.

– Ваше высочество, возьмите мою жизнь! – вскричал он. – Я охотно отдам вам ее; но не делайте этого… Остановитесь! Позвольте мне одному рискнуть собой.

– Полковник, – с некоторым высокомерием возразил принц, – жизнь ваша принадлежит вам и только вам. Я полагал, что ваша преданность выражается в беспрекословном исполнении моей воли. Но в покорности, если она исходит не от души, я не нуждаюсь. Прибавлю лишь одно: ваша настойчивость в этом вопросе исчерпала мое терпение.

Полковник стремительно вскочил.

– В таком случае, ваше высочество, – проговорил он, – я прошу вашего позволения отлучиться до вечера. Как честный человек, я не имею права рискнуть и отправиться вторично в этот роковой клуб, не приведя все свои дела в порядок. Я обещаю, что ваше высочество никогда больше не столкнется с непокорностью со стороны своего преданнейшего и благодарнейшего слуги!

– Дорогой мой Джеральдин, – отвечал принц Флоризель, – я всегда испытываю досаду, когда вы вынуждаете меня напоминать о своем положении. Располагайте своим временем, как вам угодно, но за час до полуночи я буду ждать вас здесь. Будьте в том же обличье, что и вчера…

На этот раз в Клубе самоубийц собралось меньше членов, чем накануне. К тому моменту, когда прибыли принц и полковник, в курительной комнате находилось не больше шести человек, не считая президента. Его высочество отвел главу клуба в сторону и горячо поздравил его с благополучной кончиной мистера Мальтуса.

– Я всегда радуюсь, – продолжал принц, – когда встречаю талантливых людей, а вы, несомненно, человек одаренный. Ваше призвание – дело весьма щекотливого свойства, но я вижу, как ловко и осторожно, с какой мудрой осмотрительностью вы ведете дело!

Президент был польщен отзывом столь высокообразованного человека. Он смиренно поблагодарил принца за похвалу, заметив при этом:

– Бедняга Мальти! Право, не знаю, как и обойтись без него. С его уходом мой клуб станет совсем другим. Большая часть нынешних посетителей – юнцы, сэр, а с нынешней романтически настроенной молодежью и поговорить-то не о чем. Впрочем, Мальти тоже был в известном смысле романтиком, но его романтизм – совсем другое дело.

– Я вполне разделяю вашу симпатию к мистеру Мальтусу, – подхватил принц. – Он показался мне весьма оригинальным человеком.

Вчерашний молодой человек, угощавший принца и полковника пирожными, тоже был здесь, но выглядел настолько подавленным и молчаливым, что вчерашние собеседники так и не смогли его разговорить.

– Как я раскаиваюсь, – только и произнес он, не скрывая горечи, – что ввел вас в этот позорный притон! Бегите отсюда, пока ваши руки еще не запятнаны чужой кровью. Если бы вы слышали, как, падая, стонал этот старик, как хрустели от удара о мостовую кости его черепа! Если в ваших душах найдется хотя бы капля сочувствия ко мне, недостойному, пожелайте, чтобы нынешней ночью мне достался пиковый туз!

На протяжении вечера прибыло еще несколько членов клуба, и в конце концов за стол, покрытый зеленым сукном, уселись тринадцать человек – чертова дюжина. Принц вновь ощутил судорожное волнение, но немало удивился, заметив, что Джеральдин выглядит гораздо более спокойным, чем накануне.

«Странно, – подумал принц, – что составление завещания могло оказать такое воздействие на состояние духа еще сравнительно молодого человека».

– Внимание, господа! – провозгласил президент, приступая к сдаче карт.

На руках у присутствующих было уже по три карты, но еще никому не достались роковые тузы. Когда начался четвертый круг сдачи, напряжение достигло высшей точки. У президента оставалось ровно тринадцать карт, таким образом, принц, сидевший по левую руку от сдающего, должен был получить предпоследнюю карту. Третий игрок открыл черного туза – это был туз треф. Следующий открыл бубны, а еще следующий черви, и так далее. Туз пик все еще не появлялся. Наконец Джеральдин, сидевший по левую руку принца, открыл карту – это тоже был туз, но туз червей.

Когда перед принцем Флоризелем легла на стол карта, которая должна была решить его судьбу, сердце его вздрогнуло и остановилось. Он был человек храбрый, но несмотря на все его мужество, на лбу у принца выступили капли пота. Шансы были пятьдесят на пятьдесят. Он открыл карту – это оказался туз пик. В ушах у Флоризеля зашумело, и зеленое сукно поплыло перед его глазами. Он слышал, как его сосед справа захохотал, не то от радости, не то от обманутых ожиданий; он видел, как все поспешно расходятся, но голова его была занята другим. Принц окончательно понял, с каким преступным безрассудством он себя вел. Мужчина в расцвете сил, наследник престола, он проиграл свое будущее и будущее своей возлюбленной родины!

– О Господи! – невольно вскричал Флоризель, – прости меня, всеблагой Боже!

Впрочем, не прошло и двух-трех минут, как ему удалось справиться со смятением.

К глубокому его удивлению, Джеральдин куда-то исчез. В комнате остался только предназначенный ему судьбой палач – он совещался о чем-то с президентом клуба. Но тут к принцу беззвучно приблизился молодой человек, угощавший его пирожными, и шепнул ему на ухо:

– Я бы охотно расстался с миллионом фунтов стерлингов, если бы они у меня были, лишь бы мне выпало такое счастье, как вам!

Следя взглядом за удаляющимся молодым человеком, его высочество невольно подумал, что оценил бы свое счастье гораздо дешевле. Тем временем совещание палача с президентом закончилось. Обладатель трефового туза, кивнув главе клуба, вышел, а президент, шагнув к принцу, протянул ему руку.

– Я очень рад, сэр, – сказал он, – что имел удовольствие познакомиться с вами, и еще более рад, что имею возможность оказать вам эту скромную услугу. Во всяком случае, у вас нет оснований жаловаться на проволочки. На второй же вечер… Редкостная удача!

Принц ничего не мог ответить; во рту у него пересохло, а язык прилип к гортани.

– Вы, я вижу, немного расстроены, – сочувственно проговорил президент. – Многие в такой ситуации чувствуют себя неважно. Надеюсь, глоток бренди вам не повредит?

Принц кивнул, и президент тотчас потянулся за бутылкой.

– Бедняга Мальти, – проговорил президент, когда принц одним глотком осушил рюмку, – выпил чуть не целую пинту и все равно никак не мог успокоиться.

– Должно быть, бренди действует на меня сильнее, – проговорил принц, окончательно овладев собой. – Как видите, я уже совершенно спокоен. А теперь позвольте узнать, что я должен сделать.

– Ступайте по левой стороне Стрэнда[78] по направлению к Сити, пока не встретите господина, который только что вышел отсюда. Он сообщит вам дальнейшие инструкции, и я попрошу вас следовать им; на сегодняшнюю ночь ему переданы полномочия главы клуба. А теперь, сэр, – прибавил президент, – желаю приятной прогулки!

Флоризель сухо простился и вышел. Проходя сквозь курительную, где игроки все еще допивали заказанное принцем шампанское, он с удивлением отметил, что в душе проклинает их. В кабинете он надел шляпу и пальто, отыскал в углу свой зонт. Все эти привычные движения и мысль о том, что все это он проделывает в последний раз в жизни, вызвали у него странный приступ смеха, звук которого показался ему самому неприятным. Принцу не хотелось выходить из кабинета, и он шагнул к окну. Свет фонарей и ночная тьма за стеклом привели его в себя.

«Ну что ж, – подумал он, – надо набраться мужества и выпутываться самому».

Однако на углу Бокс-Корт на принца Флоризеля набросились трое каких-то молодчиков, бесцеремонно скрутившие его и швырнувшие в карету, которая тут же тронулась и понеслась по улице. В карете находился еще один пассажир.

– Простите ли вы меня, ваше высочество, за мое, может быть, несколько излишнее рвение? – произнес знакомый голос.

От радости принц бросился на шею полковнику.

– Как мне отблагодарить вас, Джеральдин? – вскричал он. – И скажите же скорее, как вам удалось все это устроить?

Флоризель был готов шагнуть навстречу судьбе и все же неописуемо обрадовался дружественному насилию, вернувшему ему жизнь и надежду.

– Вы действительно можете отблагодарить меня, – ответил полковник, – и прежде всего тем, что впредь будете избегать подобных необдуманных поступков. Что касается вашего второго вопроса, то все очень просто. Сегодня утром я встретился с одним известным лондонским сыщиком. Он обещал сохранить все обстоятельства дела в тайне, и за это ему было заплачено. Трое громил, посягнувших на вас – ваши собственные слуги. Дом в Бокс-Корте был еще с вечера окружен, а экипаж – ваша собственная карета – ждал вас здесь уже целый час.

– А тот несчастный, который должен был убить меня, что с ним? – спросил принц.

– За ним следили с того момента, как он покинул клуб, – ответил полковник. – Сейчас он схвачен, связан и доставлен в вашу резиденцию, где и ждет вашего приговора. Туда же вскоре будут доставлены и его сообщники.

– Джеральдин, – сказал принц, – вопреки моему приказанию, вы спасли мне жизнь и поступили весьма хорошо. Но я обязан вам не только жизнью, но и хорошим уроком, и я был бы недостоин звания принца Богемии, если бы не испытывал благодарности к своему наставнику. Скажите, чем я могу вас отблагодарить?

Наступила длительная пауза. Карета продолжала мчаться по улицам Лондона. Первым прервал молчание полковник Джеральдин.

– В эту минуту, ваше высочество, – сказал он, – в вашем распоряжении находится изрядное количество арестованных. И один из них несомненно должен быть передан в руки правосудия. Наша клятва не позволяет нам обратиться к закону, но даже если бы мы были свободны от данного нами слова, то тем более не стали бы предавать гласности наши похождения. Позвольте спросить ваше высочество, что вы намерены предпринять?

– Я уже принял решение, – ответил Флоризель. – Президент должен погибнуть на дуэли. Остается только подобрать ему достойного противника.

– Вы, ваше высочество, предложили мне самому избрать себе награду, – проговорил полковник. – Позвольте же мне просить вас назначить для этого дела моего брата. Смею вас уверить, он с этим успешно справится.

– Вы просите о милости, которая сама по себе опасна для него, – сказал принц, – но сейчас я ни в чем не могу вам отказать!

Полковник почтительно склонился к руке Флоризеля, а в следующую минуту карета вкатилась в ворота роскошной резиденции принца.

Часом позже Флоризель в парадном мундире и при всех орденах принял членов Клуба самоубийц.

– Несчастные безумцы! – обратился он ним. – Те из вас, кто дошел до последней крайности из-за недостатка средств, получат работу и соответствующее вознаграждение, которое позволит им поправить дела. Те, кто тяготится жизнью по иным причинам и обременен муками совести, должны обратиться к иному властителю, более могущественному и более великодушному, чем я. Жалость, которую я испытываю ко всем вам, глубже, чем вы можете себе представить. Завтра каждый из вас расскажет мне все о своей жизни. И чем откровеннее со мной вы будете, тем легче мне будет вам помочь. Что касается вас, – обратился принц к президенту Клуба самоубийц, – то я проявил бы верх бестактности, если бы вздумал навязывать помощь человеку столь блистательных дарований. Зато я могу предложить вам следующее развлечение. Этот молодой офицер, – тут принц Флоризель опустил руку на плечо младшего брата полковника Джеральдина, – изъявил желание прокатиться в Европу. Я попрошу вас в качестве особого одолжения принять участие в этой небольшой прогулке. Владеете ли вы пистолетом? – внезапно спросил принц, изменив тон. – Может статься, что в пути вам пригодится это искусство. Когда два джентльмена отправляются вместе в турне, надо быть готовым ко всему. Прибавлю только, что если вы в силу каких-то непредвиденных обстоятельств потеряете в пути юного мистера Джеральдина, среди моих приближенных найдется немало других джентльменов, готовых поступить в ваше распоряжение. И помните, господин президент: в своем кругу я известен весьма острым зрением и длиной рук, которые, случается, достают до самых отдаленных уголков нашей планеты.

Этими словами, произнесенными крайне сурово, принц завершил свою речь. На следующее утро, устроив со свойственной ему широтой судьбу бывших членов Клуба самоубийц, принц отправил его главу странствовать в сопровождении мистера Джеральдина и пары весьма искушенных в таких делах придворных лакеев. Кроме того, за домом в Бокс-Корт был установлен тайный надзор, и все письма, приходившие туда на имя бывшего президента, лично вскрывал принц.

На этом и заканчивается история молодого человека со сливочными пирожными. Ныне он проживает в уютном домике на Вигмор-стрит неподалеку от Кэвендиш-сквер. По вполне уважительным причинам номер дома я указывать не стану. Но если кого-нибудь из вас интересует дальнейшая судьба принца Флоризеля и президента Клуба самоубийц, читайте «Повесть об английском докторе и дорожном сундуке».

Повесть об английском докторе и дорожном сундуке

Мистер Сайлас К. Скэддмор, молодой американец, был кроток и простодушен, что говорит в его пользу, так как его родина, Новая Англия, отнюдь не славится в Новом Свете упомянутыми выше качествами. Человек весьма состоятельный, он тем не менее заносил в записную книжку все свои расходы и начал вкушать прелести жизни в Париже с седьмого этажа дома в Латинском квартале, где сдавались меблированные комнаты. Бережливость его была следствием привычки, а житейская скромность, столь редкая в его возрасте, объяснялась застенчивостью и робостью.

В комнате по соседству с мистером Скэддмором проживала некая молодая особа, красивая и всегда очень нарядная, и поначалу он принимал ее за графиню, пока не узнал, что эту особу зовут мадам Зефирин и что она ни в коем случае не титулованная дама. Вероятно, из желания понравиться юному американцу, мадам Зефирин, встречаясь с ним на лестнице, всегда вежливо кланялась, роняла несколько слов и, метнув на него пронзительный взор своих темных очей, исчезала, оставляя в его памяти соблазнительное видение стройной ножки чуть повыше ботинка. Однако все эти авансы отнюдь не придавали смелости мистеру Скэддмору – наоборот, они повергали его в смущение и глубокое уныние. Она несколько раз заглядывала к нему в комнату, чтобы попросить огня для свечи или извиниться за беспокойство со стороны ее пуделя; но в присутствии очаровательной гостьи язык отказывался повиноваться американцу, и французские слова не шли на ум. Он только пожирал ее глазами и бормотал что-то невразумительное, пока она не уходила. Зато в более непринужденной обстановке, в компании приятелей мужского пола, он позволял себе небрежные намеки, из которых вырисовывалась картина куда более эффектная, нежели бледная действительность.

По другую сторону его комнаты – а их было по три на каждом этаже – проживал пожилой доктор-англичанин с несколько подмоченной репутацией. Доктор Ноэль, как звали соседа Сайласа, вынужден был покинуть Лондон, где у него была обширная практика, и ходили слухи, что уехать его вынудила полиция. Что бы за такими слухами ни стояло, человек этот, некогда занимавший в обществе видное положение, ныне вел в Латинском квартале непритязательную жизнь отшельника-анахорета, почти весь свой досуг посвящая науке. Мистер Скэддмор познакомился с доктором, и оба они время от времени обедали вместе в скромном ресторанчике на противоположной стороне улицы.

У Сайласа К. Скэддмора было немало безобидных недостатков, и он не пытался их побороть, больше того – даже не скрывал. Главным из них было любопытство. Он с детства любил сплетни и пересуды и горячо интересовался жизнью, в особенности скрытой ее стороной. Нисколько не стесняясь, он задавал самые откровенные вопросы, относя чье-нибудь письмо на почту, осматривал его со всех сторон, взвешивал на руке и внимательно изучал адрес, а заметив однажды небольшую щель в заколоченной двери, связывавшей его комнату с комнатой мадам Зефирин, он не только не поспешил ее заделать, а наоборот – постарался расширить так, чтобы без труда следить за соседкой.

Чем больше он стремился утолить свое любопытство, тем сильнее оно разгоралось. И вот однажды, в последних числах марта, он решился еще больше расширить щель, чтобы иметь возможность обозревать еще один уголок комнаты, в которой обитала мадам Зефирин. Однако в тот же вечер, заняв свой наблюдательный пост, Сайлас, к своему удивлению, заметил, что щель заделана с той стороны. Еще более удивился он, когда его смотровое окно снова внезапно открылось и до его ушей донеслось хихиканье. Очевидно, осыпавшаяся с той стороны штукатурка выдала его тайну, и соседка решила отплатить ему любезностью за любезность. Мистер Скэддмор страшно смутился, обругал мадам Зефирин, обругал и себя, но на следующий день, обнаружив, что щель не закрыта, воспользовался оплошностью соседки и продолжал свои наблюдения.

На следующий день к мадам Зефирин наведался какой-то рослый, широкоплечий господин лет пятидесяти, которого Сайлас прежде никогда не видывал. Твидовый пиджак, клетчатая рубашка и всклокоченные бакенбарды изобличали в нем англичанина, а его тусклые бегающие глаза показались Сайласу холодными и неприятными. Во время разговора, который велся вполголоса, гость беспрестанно кривил губы, и молодому американцу не раз чудилось, что оба несколько раз кивали в сторону его комнаты. Но как он ни напрягал слух, ему удалось расслышать только одну фразу, сказанную англичанином в повышенном тоне – как бы в ответ на какое-то возражение. Звучала она так: «Я тщательно изучил его вкусы и снова повторяю: вы единственная женщина, на которую я могу положиться в этом деле!»

В ответ мадам Зефирин вздохнула и жестом выразила неспособность возразить собеседнику.

В тот же день щель была окончательно уничтожена, поскольку к противоположной стороне двери придвинули платяной шкаф. И пока Сайлас все еще скорбел по поводу этого несчастья, которое приписывал проискам британца, привратник принес ему письмо. Оно было написано женской рукой, по-французски, но без излишнего педантизма в орфографии. Подпись отсутствовала. Молодого американца в самых недвусмысленных выражениях просили явиться к одиннадцати часам вечера в «Баль-Булье». В юном сердце Сайласа любопытство долго боролось с застенчивостью, но в конце концов еще задолго до десяти он, в безукоризненном костюме, оказался у дверей этого танцевального заведения и, упиваясь собственной лихостью и широтой, купил входной билет.

По случаю масленицы зала была полна народу. Ослепительные огни и шумная толпа несколько смутили молодого искателя приключений, но вскоре кровь ударила ему в голову, он словно захмелел от музыки и расхрабрился. В эту минуту он был готов схватиться хоть с дьяволом и с видом записного кавалера разгуливал по залу. В этих блужданиях он случайно приметил мадам Зефирин и ее британца – они о чем-то беседовали, укрывшись за колонной. Любопытство вновь охватило американца, и он стал по-кошачьи красться к ним, пока не приблизился настолько, что мог слышать весь разговор.

– Вон он, – говорил британец, – вон тот, с длинными русыми волосами. Он сейчас болтает с девушкой в зеленом платье…

Сайлас, обернувшись, увидел очень красивого молодого человека ростом чуть ниже среднего, о котором, очевидно, и шла речь.

– Хорошо, – сказала мадам Зефирин, – я сделаю все, что в моих силах. Но помните, при всем желании я не могу гарантировать успех.

– Вздор! – оборвал ее собеседник. – Я ручаюсь за результат. Разве из тридцати женщин я не выбрал вас? Ступайте, но остерегайтесь принца. Понятия не имею, каким ветром его сюда сегодня занесло. Будто в Париже нет других танцевальных заведений, более привлекательных для него, чем это скопище студентов и лавочников! Вы только посмотрите на него: восседает, словно царствующая особа, а не какой-то там наследный принц, шатающийся по свету без всякого дела!

Сайласу снова посчастливилось. Он увидал высокого, слегка начавшего полнеть, но необыкновенно привлекательного человека с изящными, но властными жестами, сидевшего за столом с другим, также красивым человеком явно моложе его. Этот второй обращался к своему собеседнику с подчеркнутой почтительностью. Слово «принц» музыкой отозвалось в ушах молодого республиканца, а внешность принца буквально очаровала его. Он оставил в покое мадам Зефирин и ее собеседника и начал мало-помалу приближаться к столику, за которым сидели принц и его спутник.

– Говорю вам, Джеральдин, – продолжал начатую речь принц, – это чистое безумие! Вы сами – еще раз хочу напомнить вам об этом – выбрали своего младшего брата для этого опасного предприятия и теперь обязаны руководить его поступками. Он согласился на несколько дней задержаться в Париже, что само по себе безрассудство, если учесть характер субъекта, с которым ему приходится иметь дело; а теперь, за двое суток до отъезда, за два-три дня до окончательного решения вопроса, место ли ему на балу, спрашиваю я вас? Ему следовало бы не выходить из тира и упражняться в стрельбе, побольше спать, соблюдать умеренность во всем и ни в коем случае не пить ни шампанского, ни коньяка. Неужели он думает, что мы здесь разыгрываем какую-то комедию? Все очень серьезно, Джеральдин!

– Я слишком хорошо знаю своего мальчика, – отвечал полковник Джеральдин, – и уверен, что мое вмешательство не требуется. Он более осторожен, чем вы думаете, и даже меня слушать не станет. Если бы тут была замешана женщина, я бы и спорить не стал, но доверить ему и двум вашим слугам президента клуба я могу без малейших опасений.

– Рад это слышать от вас, – ответил принц, – и все же не могу не тревожиться. Эти слуги – первоклассные сыщики, но негодяю трижды удалось обмануть их бдительность и провести несколько часов, обделывая свои темные делишки, и наверняка занимался он не пустяками. Дилетант мог случайно потерять его из виду, но уж если президенту удалось сбить со следа Рудольфа и Жерома, это неспроста. У этого человека должны найтись веские причины, чтобы действовать подобным образом, к тому же он дьявольски ловок.

– Я полагаю, что это наша забота, – с некоторой обидой в голосе отвечал Джеральдин. – Моя и моего брата.

– Будь по-вашему, полковник, – сказал наконец принц Флоризель. – И все же я думаю, что вы могли бы повнимательнее прислушиваться к моим советам, по крайней мере, в дальнейшем. И довольно об этом! Кстати, девушка в желтом платье весьма мило танцует…

И беседа вернулась к обычным темам парижских масленичных балов.

В это время Сайлас спохватился, что близится назначенный ему час. Чем больше он размышлял об этом, тем меньше ему нравилось это приключение. Улучив момент, юноша нерешительно двинулся вместе с толпой в сторону выхода, но в результате толпа загнала его в уголок под хорами, где его слух тотчас уловил знакомые интонации мадам Зефирин. Она говорила по-французски с тем самым русокудрым юношей, на которого указал ей около получаса назад таинственный англичанин.

– Я не хочу рисковать своей репутацией, – говорила она, – иначе слушалась бы только голоса своего сердца, – говорила она. – Но довольно будет одного вашего словечка привратнику, и он беспрепятственно пропустит вас.

– Но к чему тогда этот разговор о каком-то долге? – возразил ее собеседник.

– Ах, боже мой! – воскликнула она. – Неужели вы считаете, что я не знаю нравов дома, в котором живу?

И она прошла дальше, нежно опираясь на руку своего кавалера. Все это напомнило Сайласу о записке.

«Еще каких-нибудь десять минут, – подумал он, – и я, быть может, окажусь рядом с такой же хорошенькой женщиной, как эта. А вдруг она окажется по-настоящему порядочной дамой… и даже титулованной?»

Однако, вспомнив записку, пестрящую ошибками, он немного умерил свой пыл. Такое послание могла написать любая горничная.

До назначенного часа оставалось несколько минут, и сердце юноши тревожно заныло. Ему вдруг пришло в голову, что еще, собственно, не поздно уйти, к тому же он никому не обещал являться на свидание. Добродетель и малодушие действовали заодно, толкая его к дверям, но на этот раз он был полон решимости и даже проталкивался сквозь толпу, которая вдруг повернула обратно.

То ли эта борьба с людским потоком утомила его, а может, он просто пребывал в таком состоянии духа, что стоило ему на что-то решиться, как тут же его тянуло поступить в точности наоборот, однако он в третий раз повернул назад и остановился неподалеку от указанного в письме места.

Тут им овладела такая мучительная тревога, что он обратился к Богу с молитвой, ибо наш Сайлас был человеком благочестивым. Сейчас ему совершенно не хотелось этого свидания, и он легко мог покинуть бальное заведение, если бы его не удерживал стыд, что он поступит не по-мужски. Чувство это в конце концов возобладало над всеми остальными, и хоть и не заставило его сделать ни шагу вперед, но и не позволило отступить.

Наконец, взглянув на часы, молодой Скэддмор убедился, что прошло больше десяти минут после назначенного часа. Это заставило его еще больше разволноваться. Выглянув из своего укрытия, он обнаружил, что в условленном месте его никто не ждет. Очевидно, таинственная поклонница ушла, не дождавшись. Юноша тотчас осмелел, подумав, что пусть и с опозданием, но все же пришел, и это снимало с него тень обвинения в малодушии. Он уже начал подозревать, что все это розыгрыш, и от души поздравил себя с такой проницательностью, радуясь, что перехитрил шутников. Как легко совершаются подобные перемены в настроении в юности!

Размышляя о случившемся, он смело выдвинулся из-за угла, за которым укрывался, но не сделал и двух шагов, как чья-то рука коснулась его руки. Он мгновенно обернулся и увидел даму весьма крупных форм и с довольно величавыми чертами лица, лишенными, впрочем, всякой суровости.

– Я вижу, вы опытный сердцеед, – с улыбкой проговорила она, – если заставляете ждать себя. Но я твердо решила увидеться с вами.

Уж если женщина настолько увлечена, что первой делает шаг навстречу, то совершенно ясно, что она отбросила стыдливость и мелочное самолюбие.

Сайлас был ошеломлен могучими формами своей очаровательной корреспондентки, а также внезапностью, с какой она на него обрушилась. Впрочем, держалась она так просто и непринужденно, что вскоре и он стал чувствовать себя с ней совершенно естественно. Она была очень любезна и мила, вызывала его на острословие и до упаду смеялась его шуткам. Таким образом, в предельно короткий срок с помощью комплиментов и пунша ей удалось внушить ему, что он страстно влюблен, и, больше того, вырвать у него признание в глубоких чувствах.

– Увы, – проговорила она. – Несмотря на счастье, которое я испытываю, услышав ваше признание, мне следовало бы проклинать эту минуту. До недавнего времени я страдала одна, а теперь, мой бедный мальчик, нам придется страдать вместе. Я не свободна и не смею позвать вас прийти ко мне, так как за мной ревниво следят. Я, пожалуй, старше вас, – продолжала она, – и вместе с тем гораздо слабее! И хоть я ничуть не сомневаюсь в вашей отваге и решимости, мне придется в наших же интересах руководствоваться своим знанием жизни. Где вы живете?

Сайлас сообщил, что живет в меблированных комнатах, и назвал улицу и номер дома. Дама задумалась, словно решая непростую задачу.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Вы, конечно, будете верны мне и послушны, не так ли?

Юноша горячо заверил ее в своей преданности.

– В таком случае завтра, – продолжала она с многообещающей улыбкой, – оставайтесь дома в течение всего вечера. Если к вам придет кто-нибудь из ваших знакомых, выпроводите его под любым предлогом. Двери у вас в доме запирают, скорее всего, в десять? – спросила она.

– В одиннадцать, – уточнил Сайлас.

– В четверть двенадцатого, – продолжала дама, – выйдите из дома. Попросите отпереть вам дверь и ни в коем случае не вступайте ни в какие разговоры с привратником, это может испортить все дело. Ступайте прямо на угол Люксембургского сада и Больших Бульваров; там вы найдете меня. Прошу вас в точности исполнить все, что я говорю, и запомните: если вы ослушаетесь меня даже в мелочи, это навлечет ужасные беды на несчастную женщину, которая виновна лишь в том, что, едва увидев вас, она полюбила.

– Не вижу никакого смысла во всех этих предосторожностях, – легкомысленно заметил Сайлас.

– Ну вот, вы уже начинаете относиться ко мне свысока! – воскликнула дама, ударив его веером по руке. – Терпение, мой друг, терпение, всему свое время. Женщина любит, чтобы ей повиновались, хотя потом сама начинает находить удовольствие в повиновении. Ради бога, сделайте, как я вам велю. Впрочем, – прибавила она с видом человека, который вдруг вспомнил что-то важное, – я придумала гораздо лучший способ избавиться от непрошенных гостей. Скажите портье, чтобы он никого к вам не пускал, кроме человека, который, возможно, придет, чтобы получить с вас старый долг; причем произнесите это с некоторым волнением, словно страшитесь визита этого кредитора, и так, чтобы ваши слова прозвучали как можно убедительнее.

– Я полагаю, что сам в состоянии избавиться от непрошенных гостей, – слегка задетый за живое, сказал Сайлас.

– Но я хочу, чтобы все было сделано именно так, – холодно произнесла дама. – Я знаю вас, мужчин, вам дела нет до репутации женщины!

Сайлас покраснел и опустил голову. Он и в самом деле был бы не прочь похвастаться новым знакомством перед приятелями.

– А главное, – прибавила дама, – не вступайте ни в какие посторонние разговоры с портье.

– Почему вы придаете этому такое значение? – спросил он.

– Сначала вы не находили смысла и в других моих распоряжениях, а теперь сами убедились, что они весьма важны, – отвечала дама. – Поверьте мне, и это тоже очень важно; со временем вы все поймете. И как я могу верить в вашу любовь, если вы на первом же свидании отказываете мне в совершенных пустяках?

Сайлас, окончательно запутавшись, пустился в объяснения и извинения. Тем временем его собеседница взглянула на часы и, всплеснув руками, вскрикнула:

– О господи, как уже поздно! Я не могу терять ни минуты! Увы, какие же мы, бедные женщины, рабыни! Как я ужасно рискую ради вас!

Затем, еще раз повторив свои инструкции, сопроводив их ласковыми словами и многообещающими взорами, она простилась с молодым американцем и исчезла в толпе.

Весь следующий день Сайлас едва не лопался от важности; теперь он был уверен, что его новая возлюбленная – как минимум графиня. С наступлением вечера он в точности исполнил все ее указания и в назначенный час стоял на углу Люксембургского сада. Там, однако, никого не было. Он прождал добрых полчаса, заглядывая в лица всех проходивших мимо женщин, обошел сад вокруг, но нигде не обнаружил прелестной графини, готовой броситься к нему в объятия. В конце концов, до крайности огорченный, он отправился домой. По пути ему вспомнились слова, которые мадам Зефирин произнесла, обращаясь к белокурому молодому человеку, и ему стало как-то особенно неловко.

«Странное дело, – подумал он, – ну почему все должны что-то врать нашему портье?»

Он позвонил, дверь отворилась, и портье в шлепанцах и ночном колпаке вышел, чтобы посветить ему фонарем на лестнице.

– Что, ушел он? – спросил портье.

– Он? Кого вы имеете в виду? – с излишней резкостью спросил Сайлас, так как был не в духе из-за несостоявшегося свидания.

– Я почему-то не заметил, как он выходил, – продолжал портье. – Надеюсь, что вы с ним расплатились. У нас не жалуют постояльцев, к которым вечно шляются кредиторы.

– Да что, черт побери, вы несете? – раздраженно спросил Сайлас. – Я ни слова не понимаю!

– Я говорю о том симпатичном молодом блондине, который должен был явиться к вам за деньгами. О нем и речь. Вы же сами приказали мне больше никого не пускать!

– Но ведь он, разумеется, и не приходил! – отвечал Сайлас.

– Выходит, глаза меня подвели, – подмигнул портье.

– Вы просто дерзкий наглец! – возмутился Сайлас и, чувствуя, что готов выйти из себя и натворить глупостей, помчался наверх.

– Так вам не надо посветить? – крикнул вслед портье.

Но Сайлас только прибавил шагу и остановился только на площадке седьмого этажа перед собственной дверью. Там он постоял с минуту, переводя дух, томимый каким-то смутным предчувствием, больше того – просто побаиваясь входить. Но когда он распахнул дверь и увидел, что в комнате совершенно темно и, судя по всему, пусто, из его груди вырвался вздох облегчения. Теперь он наконец-то был дома, в полной безопасности!

Сайлас тут же дал себе зарок, что это было его первым и последним приключением. Спички лежали на столике у кровати, и он стал пробираться туда наощупь. Тяжелое предчувствие снова овладело им, и он даже обрадовался, когда первое препятствие, на которое он наткнулся, оказалось всего лишь стулом. По расположению слабо мерцавшего во мраке окна он догадывался, что находится у самой кровати. Чтобы добраться до столика, оставалось только благополучно миновать ее.

Молодой человек протянул руку, нащупал покрывало – а вместе с ним нечто вроде человеческой ноги. Сайлас тотчас отдернул руку, словно обжегшись, и замер, как изваяние.

«Что это? Что это может значить?» – лихорадочно пронеслось у него в голове.

Он стал прислушиваться, но не смог уловить звуков дыхания. Еще раз, сделав над собой сверхчеловеческое усилие, он коснулся кончиками пальцев покрывала и в ужасе отпрянул. На его постели что-то лежало! Но что именно, он не знал.

Прошло несколько секунд, прежде чем Сайлас рискнул пошевелиться. Затем он инстинктивно бросился к спичкам и, отвернувшись от постели, зажег свечу. Только когда она разгорелась, он медленно повернулся, чтобы взглянуть на то, что так его напугало, и увидел то, что больше всего боялся увидеть.

Покрывало было тщательно натянуто на подушки, но под ним отчетливо обрисовывалась фигура неподвижно лежащего человека. Откинув трясущейся рукой покрывало, Сайлас обнаружил под ним того самого белокурого молодого человека, которого видел накануне в Баль-Булье. Невидящие глаза юноши были широко раскрыты, лицо распухло и почернело, у ноздрей запеклись две тонкие струйки крови.

Сайлас непроизвольно вскрикнул, выронил свечу и рухнул на колени перед кроватью.

Он очнулся от оцепенения только тогда, когда послышался осторожный стук в дверь комнаты. Вмиг ему вспомнилось все, что с ним произошло, и пока он сообразил, что лучше бы никого не пускать в комнату, уже было поздно. Дверь приоткрылась, и в нее заглянул доктор Ноэль, держа в руке лампу, освещавшую его длинное бледное лицо. Затем англичанин отворил ее полностью и вошел.

– Мне послышался какой-то крик, – начал доктор. – Я подумал, что вам стало дурно, и решил предложить свою помощь.

Сайлас, с отчаянно бьющимся сердцем и горящим лицом, стоял между доктором и постелью, но не мог произнести ни слова.

– У вас темно, – продолжал доктор, – но вы явно и не собирались ложиться. Вам непросто будет убедить меня, что все в порядке, да и по лицу вашему я вижу, что вам нужен или врач, или друг. Верно? Позвольте ваш пульс, это самый верный показатель состояния сердца.

Он шагнул к Сайласу, попятившемуся от него, и хотел было взять его запястье, но в это мгновение нервы юного американца не выдержали страшного напряжения. Он лихорадочным движением отстранил доктора и, рухнув на пол, разразился мучительными рыданиями.

Как только доктор Ноэль обнаружил труп на постели, лицо его потемнело. Он мигом вернулся к двери, которую оставил открытой настежь, поспешно запер ее и дважды повернул ключ в замке.

– Встаньте, – сурово обратился он к Сайласу, – сейчас не время давать волю чувствам. Что вы натворили? Каким образом тело оказалось у вас в комнате? Отвечайте прямо, потому что я тот человек, который может оказаться вам полезен в такую минуту. Не думаете ли вы, что я помчусь доносить? Чепуха, это мертвое тело на вашей постели неспособно поколебать то расположение, которое я почувствовал к вам, едва увидев вас впервые. Вы просто неопытный юноша! Та жестокость, с какой слепой закон относится к подобным проступкам, не имеет никакого отношения к дружеским чувствам… Встаньте, Сайлас, – повторил доктор, – и запомните: добро и зло – пустая химера; только рок управляет нашей жизнью. И что бы ни случилось, рядом с вами всегда будет человек, готовый помочь!

Ободренный такими словами, Сайлас взял себя в руки и прерывающимся голосом начал отвечать на вопросы доктора. Мало-помалу он поведал ему все, как было на самом деле, опустив, однако, подслушанный им разговор между принцем и полковником Джеральдином, который и самому ему показался смутным и невнятным. Откуда юноше было знать, что эти несколько фраз имеют самое прямое отношение к его несчастью!

– Увы, – воскликнул доктор Ноэль, – или я заблуждаюсь, или вы по чистой случайности оказались в руках у самых отъявленных злодеев Европы! Бедный юноша, в какую опаснейшую ловушку угодили вы по собственной неопытности! Опишите мне этого человека, этого англичанина, которого вы видели дважды и которого я считаю душою всего этого заговора. Каков он с виду?

Однако Сайлас, несмотря на свое необузданное любопытство, не отличался наблюдательностью, и по его описанию не так-то просто было опознать кого-либо.

– Я бы ввел уроки наблюдательности в каждой школе! – сердито проворчал доктор. – Зачем нам эти дары – зрение и связная речь, если мы не можем запомнить черты лица врага? Я знаком со всеми бандитскими шайками Европы и, зная, с кем мы имеем дело, мог бы точно сказать, каким оружием нам следует воспользоваться, чтобы защитить вас. В будущем постарайтесь развить в себе наблюдательность, молодой человек; когда-нибудь она вам пригодится в трудную минуту.

– В будущем! – скорбно повторил Сайлас. – Какое у меня может быть будущее, кроме каторги?

– Малодушие – одна из худших черт юности, – возразил доктор. – В молодости нам все представляется в гораздо более мрачном свете, чем на самом деле. Я стар, но никогда не отчаиваюсь.

– Поверят ли моей истории в полиции? – спросил Сайлас.

– Ну конечно, нет, – ответил доктор. – В этом отношении ваше дело совершенно безнадежно, из чего я и заключаю, что вы стали жертвой какой-то злодейской комбинации. Для близоруких французских властей вы, конечно же, преступник. И не забывайте о том, что нам известна только малая часть заговора. Заговорщики наверняка обставили все так, что полицейское следствие неизбежно придет к мысли, что виноваты вы.

– Значит, я погиб! – воскликнул Сайлас.

– Я этого не говорил, – возразил доктор Ноэль. – Ибо я человек осторожный.

– А что делать с этим? – выдавил из себя Сайлас, указывая на труп. – Вот она, главная улика! То, что лежит на моей постели, мы не можем уничтожить, не можем объяснить его появление; даже смотреть без ужаса на это невозможно!

– Ужаса? – проговорил доктор. – При чем тут ужас? Если этот органический механизм перестал действовать, то для меня он – всего лишь предмет для исследования. Кровь, как только она остынет и свернется, перестает быть человеческой кровью. Мертвая плоть перестает быть тем, что вызывает вожделение любовника или уважение друга. Вместе с отлетевшим духом исчезают изящество, привлекательность, красота – и ужас. Учитесь спокойно созерцать то, что находится перед нами, потому что, если мой план удастся, вам придется провести несколько дней бок о бок с тем, что теперь так вас пугает.

– План? – воскликнул Сайлас. – У вас есть план, доктор? Скорее расскажите, иначе я окончательно впаду в отчаяние!

Не произнеся ни слова, доктор Ноэль повернулся к кровати и принялся осматривать тело.

– Умер, никаких сомнений, – пробормотал он. – Кстати, как я и предполагал, карманы совершенно пусты и метки портного срезаны отовсюду. Чистая работа. К счастью, он совсем небольшого роста…

Сайлас напряженно ловил каждое слово. Окончив осмотр, доктор уселся на стул и с улыбкой обратился к американцу:

– С той минуты, как я вошел в вашу комнату, я только слушал и говорил, но и зрение мое не бездействовало. У вас в углу стоит одна из тех чудовищных конструкций, без которых ваши соотечественники не появляются ни в одном из уголков земного шара. Я имею в виду ваш сундук. До сих пор мне и в голову не приходило, что такая штуковина может оказаться хоть чем-нибудь полезной. Но теперь я кое-что понял. Использовали ли подобные сундуки в торговле невольниками или же для того, чтобы скрыть следы неосторожного обращения с ножом, я не знаю. Но одно для меня совершенно ясно: их делают только для того, чтобы прятать в них трупы.

– Знаете, доктор, – возмутился Сайлас, – сейчас неподходящее время для шуток!

– Хотя я и говорю с улыбкой, – ответил Ноэль, – но смысл моих слов более чем серьезен. Прежде всего, мой юный друг, нам надо опустошить ваш сундук.

Сайлас, покоряясь властной манере доктора, принялся за дело. Дорожный сундук был вскоре опорожнен, а на полу образовалась изрядная груда вещей. Затем молодой человек взял мертвое тело за ноги, а доктор под мышки, и вместе они не без труда уложили его в опустевший сундук. Затем крышка над этим странным багажом опустилась, щелкнул замок, и доктор собственноручно перевязал его веревкой. Тем временем Сайлас разбирал вещи, прикидывая, что можно было спрятать в чуланчик, а что поместить в стенной шкаф.

– Итак, – сказал доктор, – первый шаг сделан. Завтра или, вернее, уже сегодня вы постараетесь усыпить бдительность портье, уплатив ему все, что должны за квартиру до конца месяца, а я позабочусь о вашей безопасности в дальнейшем. А теперь идемте ко мне – я дам вам снотворного. Как бы худо ни шли дела, отдохнуть вам необходимо.

Следующий день навеки остался в памяти Сайласа как самый долгий в его жизни. Казалось, он никогда не кончится. Он никуда не выходил и провел все это время, глядя на сундук. Вдобавок, он пожинал плоды собственной нескромности: шкаф в комнате мадам Зефирин был отодвинут, и оттуда за ним неустанно следили. Это его так измучило, что в конце концов он загородил щель со своей стороны. Избавившись от соглядатаев, Сайлас провел остаток дня в покаянных молитвах и слезах.

Поздно вечером в его комнату вошел доктор, держа в руках два конверта: один довольно толстый, а другой настолько худосочный, словно он был запечатан пустым.

– Сайлас, – сказал доктор, усаживаясь за стол, – теперь я могу изложить вам свой план. Завтра утром принц Флоризель Богемский, проведший несколько дней на парижском карнавале, возвращается в Лондон. Мне однажды довелось оказать его постоянному спутнику полковнику Джеральдину услугу – самую обычную для людей нашей профессии. Я не стану объяснять, что это за услуга, достаточно того, что полковник в знак благодарности сделает для меня все, что в его силах. Вам необходимо перебраться в Лондон, избежав таможенного досмотра вашего багажа. Казалось бы, дело почти невозможное, но тут я вспомнил, что багаж такого влиятельного лица, как принц, свободен от досмотра. Я обратился к полковнику Джеральдину, и мне удалось получить благоприятный ответ. Итак, если вы завтра к шести часам утра прибудете к отелю, который занимает принц, ваш сундук окажется в его багаже, а сами вы последуете за ним в качестве лица, состоящего в свите.

– Слушая вас, я припоминаю, что я уже видел обоих, и принца, и полковника Джеральдина, и даже отчасти слышал их разговор на балу в «Баль-Булье».

– Весьма возможно, потому что принц бывает везде, – ответил доктор. – Прибыв в Лондон, вы окажетесь в безопасности, – продолжал он. – В толстом конверте находится письмо к человеку, чье имя я не могу написать открыто. В другом конверте вы найдете адрес дома, куда вы доставите ваш сундук. Его у вас примут, и вам больше не придется о нем беспокоиться.

– Увы, – воскликнул Сайлас, – мне всей душой хотелось бы верить в столь счастливое избавление! Но возможно ли это? Вы подали мне надежду, но могу ли я поверить? Будьте великодушны, доктор, поясните мне хоть что-нибудь!

Доктор недовольно нахмурился.

– Молодой человек, – проговорил он наконец, – вы просто не имеете понятия о том, о чем просите. Но будь по-вашему. В моей жизни хватало унижений, я к ним привык. Знайте же, что хоть теперь я веду скромную, трезвую и одинокую жизнь, в молодости мое имя было известно в ряду самых отчаянных и дерзких преступников Лондона. Внешне я выглядел почтенным медиком, окруженным уважением ближних, но в действительности принимал участие в делах тайных, преступных и поистине ужасных. Вот и сейчас я прошу выручить вас одного из тех, кто в те времена мне беспрекословно подчинялся. Шайка эта состояла из самого пестрого сброда, в ней были представлены все нации мира. Эти люди, искушенные во всякого рода темных делах, были связаны друг с другом страшной клятвой и промышляли одним и тем же делом. Дело это было – наемные убийства. А тот, кого вы бы приняли за безобиднейшего старичка, был главарем этой грозной шайки.

– Как? – вскричал Сайлас. – Значит, вы – человек, торговавший убийствами? Как же я могу подать вам руку? Могу ли я принять вашу услугу? Неужели вы, пользуясь моей молодостью и неопытностью, хотите сделать меня сообщником?

Доктор с горечью усмехнулся.

– Вам трудно угодить, мистер Скэддмор, – заметил он. – Но теперь перед вами единственный выбор – между убитым и убийцей. Если ваша совесть чересчур щепетильна, чтобы принять мою помощь, то скажите прямо, и я предоставлю событиям развиваться своим путем. Делайте тогда с вашим сундуком все, что велит вам ваша хрустально чистая совесть.

– Признаю, что был неправ, – тотчас спохватился Сайлас. – Примите мои извинения. Мне следовало бы помнить, как великодушно вы предложили помочь мне еще до того, как убедились в моей невиновности. Я с благодарностью буду и в дальнейшем следовать вашим советам.

– Отлично, – усмехнулся доктор, – я вижу, вы начинаете набираться житейского опыта.

– Но если вы, как вы сами говорите, – заметил американец, – привыкли к таким ужасным делам и направляете меня к своим бывшим приятелям, то почему бы вам за солидное вознаграждение не взять на себя труд перевезти этот кошмарный сундук и освободить меня от его присутствия?

– Клянусь, – сказал на это доктор, – ваша откровенность мне нравится. Но неужели вам кажется, что я мало для вас сделал? Можете принять или отвергнуть мои усилия – это уж как вам вздумается, но избавьте меня от разговоров о вознаграждении и благодарности. Придет время, если только вы доживете до него в здравом уме, когда вы измените свои взгляды на многие вещи, и сегодняшние ваши поступки не раз заставят вас покраснеть.

С этими словами доктор поднялся, снова повторил свои инструкции и, не дав Сайласу произнести ни слова в ответ, покинул его комнату.

На следующее утро Сайлас отправился в отель, где был благожелательно встречен полковником Джеральдином и на время избавлен от тревог о роковом сундуке. Переезд обошелся без происшествий. В вагоне Сайласа поместили вместе со слугами, а принц ехал вдвоем со своим шталмейстером. Уже на борту судна молодой американец обратил на себя внимание его высочества своим печальным видом. Сайлас бродил по палубе, то и дело поглядывая на груду багажа принца. Будущее по-прежнему тревожило его.

– У этого молодого человека, – заметил принц, – должно быть, какое-то горе.

– Это и есть тот американец, – ответил Джеральдин, – для которого я просил вашего позволения проследовать из Франции в Англию вместе с вашей свитой.

– Вы, полковник, кстати напомнили мне, что я не исполнил долг вежливости, – сказал принц Флоризель.

Приблизившись к Сайласу, он обратился к нему со следующими словами:

– Я был рад исполнить вашу просьбу, которую довел до меня полковник Джеральдин. Помните, что я и впредь готов оказать вам даже более серьезные услуги.

Затем он принялся расспрашивать собеседника о политическом положении в Америке, и Сайлас отвечал с достоинством и весьма толково.

– Вы еще так молоды, – заметил принц, – но, как я заметил, не по годам серьезны. Может, вы слишком поглощены учеными занятиями? Впрочем, прошу извинить – возможно, я касаюсь каких-то щекотливых вопросов?

– Да, ваше высочество, – признался Сайлас, – у меня есть причины считать себя самым несчастным человеком на свете. Еще никогда совершенно невинный человек не был так коварно обманут. Я жестоко поплатился за свое простодушие!

– Я не стану вызывать вас на откровенность, – сказал принц Флоризель. – Но, поскольку вас рекомендовал полковник Джеральдин, я не только желаю, но и могу многое сделать для вас.

Сайлас был обворожен любезностью принца, но вскоре снова впал в прежнее мрачное настроение. Казалось, ничто не способно снять тяжести с его души.

Наконец поезд прибыл на вокзал Чаринг-кросс, где таможенная служба обычно досматривала вещи пассажиров парома, прибывшего из Франции, но досмотр не коснулся багажа принца Флоризеля. У вокзала ожидали элегантные экипажи, и Сайлас вместе с остальной свитой волей-неволей оказался в резиденции принца. Там его разыскал полковник Джеральдин и выразил радость, что мог оказаться полезным другу доктора, и с большим теплом высказался о человеке, которого Сайлас в душе считал отъявленным злодеем.

– Я надеюсь, – прибавил полковник, – что ваш фарфор прибыл в целости. По всему пути следования было отдано распоряжение обращаться с вещами принца с величайшей осторожностью.

Распорядившись, чтобы молодому человеку подали карету и погрузили в нее сундук, Джеральдин пожал ему руку и удалился.

Сайлас вскрыл конверт с адресом и велел кучеру ехать в Бокс-Корт, что неподалеку от Стрэнда. Должно быть, кучер знал это место: он с изумлением взглянул на американца и попросил еще раз повторить адрес. С неизбывной тревогой в душе Сайлас уселся в роскошный экипаж и поехал по указанному адресу. Тупик оказался слишком узким, чтобы в него могла пройти карета. Это был, собственно, проход в ограде, по обе стороны которой высились каменные тумбы. На каждой из них сидели люди, которые дружески кивнули кучеру. Сопровождавший карету лакей, распахнув дверцу, осведомился у Сайласа, снимать ли сундук, и если да, то куда его отнести.

– Будьте добры, – ответил Сайлас, – доставьте его в дом номер три.

Лакею пришлось призвать на помощь одного из тех, кто восседал на тумбах, а также и самого Сайласа, и только тогда, и то с величайшим трудом, удалось дотащить сундук до двери названного дома, где, как с ужасом обнаружил Сайлас, уже толпилось несколько зевак. Однако, скрывая нарастающую тревогу, он постучал в дверь и, когда ее открыли, предъявил второй запечатанный конверт.

– Хозяина сейчас нет дома, – сказал человек, принявший пакет, – но если вам будет угодно оставить письмо и наведаться сюда завтра с утра, я смогу сообщить вам, сможет ли он вас принять и в какое время. Угодно ли вам также оставить и сундук? – прибавил он.

– Охотно! – воскликнул Сайлас, но тут же раскаялся в своей поспешности и заявил, что предпочитает забрать сундук с собой в гостиницу.

Зеваки, заметив его колебания, проводили его к карете насмешками, и Сайлас, сконфуженный и перепуганный, попросил кучера отвезти его в ближайшую приличную гостиницу.

Экипаж принца доставил Сайласа в отель «Крейвен» на Крейвен-стрит и тотчас уехал. Единственным свободным номером оказалась небольшая комната на четвертом этаже, выходившая окнами на двор. В эту-то каморку с немалым трудом двое рослых коридорных втащили сундук. Нечего и говорить, что Сайлас по пятам следовал за ними и дрожал на каждом повороте, опасаясь, что сундук уронят и разобьют, и тогда обнаружится его жуткое содержимое.

В номере он уселся на край постели, чтобы отдышаться после пережитого. Но не успел он расслабиться, как снова окоченел от страха: чрезмерно услужливый коридорный, опустившись на колени возле сундука, принялся развязывать веревки и колдовать над замком.

– Оставьте, ради бога! – закричал Сайлас. – Мне в эти дни ничего оттуда не понадобится.

– В таком случае, сэр, вам следовало бы оставить его внизу, – проворчал коридорный. – Экая здоровенная штуковина, и тяжелая, как церковь! Что у вас там? Если деньги, то вам можно только позавидовать!

– Деньги? – в полном замешательстве переспросил Сайлас. – О каких деньгах вы говорите? Нет у меня никаких денег, не болтайте глупости.

– Успокойтесь, хозяин, – подмигнув, проговорил коридорный. – Никто не тронет ваши сокровища. Но этот сундук так тяжел, что не мешало бы выпить за здоровье вашей милости!

Сайлас сунул ему два франка, извинившись, что других денег у него нет, так как он только что прибыл с континента. Коридорный, с презрением поглядывая то на монеты, то на сундук и продолжая ворчать, наконец-то соизволил выйти из номера.

Мертвое тело уже два дня покоилось в сундуке, и, оставшись в одиночестве, несчастный американец принялся тщательно обнюхивать его со всех сторон. Однако погода стояла холодная, и сундук все еще надежно хранил свою страшную тайну.

Сайлас опустился на стул, закрыл лицо руками и впал в тяжелую задумчивость. Если ему не удастся в ближайшее время отделаться от сундука, то он, несомненно, будет разоблачен. Он один в чужом городе, без друзей и знакомых. Если письмо доктора ему не поможет, то он погиб.

Он начал меланхолически припоминать честолюбивые мечты, которые питал прежде. Теперь ему уже не стать представителем родного Бангора в сенате штата Мэн; не продвигаться ступень за ступенью по общественной лестнице и уж наверняка придется расстаться с мыслью быть избранным президентом Соединенных Штатов и оставить по себе тяжеловесный памятник в вашингтонском Капитолии! Отныне он навеки прикован к трупу, заключенному в этом сундуке!

Трудно передать, какими словами клял он и доктора, и несчастную жертву убийцы, и мадам Зефирин, и коридорного, и лакеев принца Флоризеля – словом, всех, кто был хотя бы косвенно причастен к постигшей его беде.

В семь вечера он спустился вниз пообедать, но желтые стены гостиничного ресторана навели на него тоску. Ему казалось, что все посетители поглядывают на него с подозрением, а все его мысли были в номере с проклятым сундуком. Когда официант подал сыр, нервы Сайласа были уже до того напряжены, что он испуганно вскочил, пролив на скатерть полбутылки эля.

Когда с обедом было покончено, лакей показал ему, как пройти в курительную комнату. И хотя молодой человек предпочел бы как можно скорее вернуться к своему страшному сокровищу, у него не хватило духу пренебречь указанием лакея. Вскоре он вошел в полутемный, слабо освещенный газовыми рожками подвал, игравший здесь, вероятно, роль клуба.

Два унылых господина играли на бильярде, им прислуживал тщедушный маркер. Сначала Сайласу показалось, что кроме них в этом помещении никого нет, но вскоре он разглядел еще одну фигуру: в углу покуривал, глядя себе под ноги, какой-то господин чрезвычайно почтенной наружности. И хотя костюм на нем был уже другой, он узнал в этом человеке одного из тех, что сидели на каменных тумбах у въезда в Бокс-Корт, а затем помогали ему тащить сундук от кареты к дверям дома номер три и обратно.

Американец тотчас повернулся и бросился вверх по лестнице. Остановился он только тогда, когда запер за собою дверь номера.

Эту ночь Сайлас провел в страшном волнении, постоянно прислушиваясь, не шевелится ли что-нибудь в сундуке с мертвым телом. Замечание носильщика, что сундук набит деньгами, породило в нем новые опасения, и он не решался сомкнуть глаз. К тому же, присутствие в курительной комнате переодетого сторожа из Бокс-Корта ясно показало ему, что он снова стал объектом каких-то темных махинаций.

Когда пробило полночь, Сайлас, терзаемый наихудшими подозрениями, отпер дверь номера и выглянул в коридор. Здесь горел единственный газовый рожок, а в дальнем конце коридора он увидал спящего на полу человека в одежде гостиничной прислуги. Сайлас на цыпочках подкрался к спящему. Тот лежал на боку, прикрыв рукой лицо. И вдруг, в ту самую минуту, когда американец наклонился над ним, спящий убрал руку и открыл глаза. Молодой человек снова очутился лицом к лицу со сторожем из Бокс-Корта.

– Спокойной ночи, – бодро проговорил сторож.

Но Сайлас был так всем этим взволнован, что не мог произнести в ответ ни слова и молча вернулся в номер.

На рассвете, утомленный до крайности всеми этими тревогами, он уснул, сидя на стуле и положив голову на сундук. Несмотря на неудобное положение и страшное изголовье, он спал крепко и долго. Разбудил его довольно энергичный стук в дверь.

Он поспешно открыл – за дверью стоял коридорный, но не тот, которого он видел ночью.

– Вы были вчера в Бокс-Корте, сэр? – спросил он.

Сайлас подтвердил.

– В таком случае, для вас записка, – с этими словами слуга подал письмо.

Сайлас распечатал и прочитал: «В полдень».

Ровно в двенадцать он был на месте; сундук несли за ним несколько дюжих носильщиков. Молодого человека проводили в комнату, где перед камином, спиной к двери, сидел рослый мужчина. Топот носильщиков и звук опущенного на пол тяжелого сундука, казалось, не в состоянии были вывести его из глубокой задумчивости.

Сайлас молча ждал, когда хозяин дома обратит на него внимание.

Прошло минут пять, и этот человек медленно обернулся, и Сайлас увидел перед собою принца Флоризеля.

– Итак, сэр, – сурово проговорил он, – вы злоупотребили моей любезностью. Вы втерлись в доверие к людям, занимающим высокое положение в обществе, чтобы избежать последствий собственных преступлений. Теперь мне ясно, почему вчера вы так смутились, когда я с вами заговорил.

– Уверяю вас, ваше высочество, – вскричал Сайлас, – что я ни в чем не виноват, а просто родился под несчастливой звездой!

Торопливо, поминутно сбиваясь, прерывающимся от волнения голосом он поведал принцу всю историю своих злоключений.

– Я вижу, что ошибся, – выслушав все, проговорил принц. – Вы всего лишь жертва, и раз уж мне не придется наказывать вас, то, будьте уверены, я сделаю все возможное, чтобы помочь вам. А теперь, – продолжал он, – к делу. Откройте сундук и покажите мне то, что находится в нем.

Сайлас изменился в лице.

– Я боюсь, ваше высочество! – пролепетал он.

– Что за глупости! – возмутился принц. – Ведь вы же и прежде видели его. К чему эта излишняя чувствительность? Больной, которому еще можно помочь, заслуживает большего сочувствия, чем мертвец, уже не нуждающийся ни в помощи, ни в любви, ни в ненависти. Возьмите себя в руки, мистер Скэддмор! – Однако, заметив, что Сайлас все еще колеблется, он прибавил: – Я не хотел бы вам приказывать…

Молодой американец, словно очнувшись, принялся развязывать веревку, а затем отпер замок сундука. Принц невозмутимо стоял рядом, заложив руки за спину. Тело покойного уже совершенно окоченело, и Сайласу стоило немалого труда вытащить его наружу.

Взглянув в лицо невысокого блондина, принц Флоризель отшатнулся с болезненным возгласом.

– Увы, – произнес он, – вы даже не подозреваете, какой чудовищный подарок преподнесли нам, мистер Скэддмор. Этот молодой человек принадлежал к моей свите, он брат моего самого верного друга и погиб от руки беспощадных и коварных злодеев, исполняя мое поручение… Бедный Джеральдин, – продолжал он как бы про себя, – как мне сообщить вам о смерти брата? Как оправдаться в глазах людей и в глазах Всевышнего за мой самонадеянный замысел, приведший бедного юношу к такому жестокому концу? Ах, Флоризель, Флоризель, когда же ты научишься смирению, так необходимому любому смертному? Когда перестанешь воображать, что тебе дана какая-то сверхъестественная власть?.. Какая там власть! – вдруг вскричал он. – Можно ли чувствовать себя более бессильным?.. Вот, мистер Скэддмор, я смотрю на человека, которым пожертвовал, и только теперь понимаю, какое ничтожное и слабое существо какой-нибудь принц…

Сайлас был тронут видом такого искреннего горя. Он попытался сказать несколько слов утешения, но вместо этого сам залился слезами. Принц, глубоко тронутый, шагнул к нему и взял его за руку.

– Успокойтесь, – сказал он. – И вам, и мне предстоит еще научиться многому, и оба мы получили хороший урок…

Сайлас поблагодарил принца безмолвным почтительным взором.

– Напишите на этом листке адрес доктора Ноэля, – вдруг произнес принц, подводя его к столу, – и примите мой совет: если вам случится снова оказаться в Париже, всячески избегайте этого опасного человека. На этот раз он поддался великодушному порыву, я в это действительно верю: ведь если бы он был замешан в убийстве молодого Джеральдина, то, конечно, не отправил бы его труп по адресу злодея, совершившего это преступление.

– Как это может быть? – изумился Сайлас.

– В тот-то и дело, – кивнул принц. – Это письмо, которое волею удивительного случая оказалось у меня в руках, предназначалось пресловутому президенту Клуба самоубийц. Вот почему я прошу вас – не пытайтесь узнать что-либо еще об этом крайне опасном деле. Радуйтесь вашему чудесному избавлению и поскорее покиньте этот дом. У меня множество неотложных дел, к тому же следует немедленно распорядиться о похоронах этого несчастного юноши, еще недавно такого красивого и полного жизни…

Сайлас откланялся с почтительной благодарностью, однако еще немного помешкал в проезде, провожая глазами великолепный экипаж, в котором принц отправился в полицию, прямо к полковнику Хендерсону. Юный американец стоял с непокрытой головой, глядя вслед удаляющейся карете. Его республиканское сердце переполняли самые верноподданнические чувства. В тот же вечер он отбыл в Париж.

На этом заканчивается повесть об английском докторе и дорожном сундуке. К ней следует прибавить лишь то, что мистер Скэддмор, вернувшись в Соединенные Штаты, успешно начал восхождение по лестнице политической славы и, по последним имеющимся у нас сведениям, уже избран шерифом в своем родном Бангоре.

Приключения кеба

Лейтенант Брекенбери Рич отличился во время одной из многочисленных войн с повстанцами в Индии. Именно он со своим отрядом взял в плен предводителя мятежников, и его отвагой многие восторгались. Когда же он вернулся в Англию, с лицом, обезображенным сабельным шрамом, и телом, измученным тропической лихорадкой, общественность была готова устроить ему чествование как герою, хоть и не самой первой величины. Однако лейтенант был человеком редкой скромности; он любил приключения, но не любил громких слов, поэтому и отсиживался за рубежом в ожидании, пока молва о его подвигах не утихнет и о нем не начнут забывать. В Лондон он прибыл только ранней весной, и поскольку не имел семьи, а его дальние родственники жили в глухой провинции, чувствовал себя наполовину чужестранцем в столице страны, за которую проливал свою кровь. На следующий день после приезда он отправился обедать в один из офицерских клубов. Там несколько старых боевых товарищей пожали ему руку и горячо поздравили с успехом; однако все до единого были в тот вечер заняты, и лейтенант оказался всецело предоставлен сам себе.

Он был во фраке, а не в мундире, так как подумывал после обеда отправиться в театр. Но громадный город был ему совершенно незнаком – из провинциального училища он поступил прямиком в военный колледж, а оттуда сразу же отбыл на Восток, – и поэтому он предполагал как следует осмотреть столицу. Взяв курс на запад, он зашагал по лондонским улицам, помахивая тростью. Вечер был теплый, хоть сумрачный; тучи, затянувшие небо, сулили дождь. Проплывавшие мимо лица, выхваченные светом уличных фонарей из мглы, действовали на воображение лейтенанта возбуждающе. Разглядывая фасады домов, он спрашивал себя, что может делаться за этими освещенными окнами, а вглядываясь в лица встречных, он задавался вопросом – скверные или благие мысли таят они в своей душе.

«Все говорят: война, – думал он, – но истинное поле величайшей битвы человечества находится именно здесь».

Постепенно ход его мыслей уклонился в сторону, и лейтенант Рич задался вопросом: как долго можно бродить по такому городу, как Лондон, и не наткнуться на какое-нибудь приключение?

«Всему свое время, – наконец решил он. – Я здесь чужой и, очевидно, похож на иностранца. Впрочем, не может быть, чтобы меня не втянуло течением, и произойти это должно весьма скоро».

Уже было довольно поздно, когда начался дождь. Стало зябко и еще более темно. Брекенбери остановился под деревом и тут же заметил неподалеку кебмена, подававшего ему знаки, что он свободен. Это было весьма кстати, и он тотчас махнул тростью в ответ и вскоре уже сидел в этой лондонской гондоле.

– Куда прикажете, сэр? – спросил кебмен.

– Куда угодно, – отвечал Брекенбери.

Коляска тут же помчала его сквозь дождь и вскоре очутилась в лабиринте средней руки особнячков. Каждый из них походил на другой, палисадники перед ними, тускло освещенные пустынные улицы и переулки, по которым летел кеб, так мало отличались, что вскоре он совершенно перестал ориентироваться. Сперва лейтенанту казалось, что кебмен потехи ради кружит по одним и тем же улицам, но во всей его фигуре было столько деловитой озабоченности, что он вскоре уверился, что это не так. У этого человека явно была цель, к которой он стремился, и Брекенбери не мог не подивиться ловкости, с какой он лавировал в лабиринте улиц, хоть и не понимал, куда он спешит. Он слышал рассказы о том, как иностранцы попадали в Лондоне в коварные ловушки различных негодяев. Уж не был ли этот кебмен членом какой-нибудь кровожадной шайки?

Не успел он это подумать, как экипаж круто свернул за угол и остановился у палисадника виллы, располагавшейся на длинной и просторной улице. Другой кебмен в эту минуту только что отъехал оттуда. Дом был ярко освещен, и Брекенбери увидел, как некий джентльмен входит в двери, встречаемый целой толпой ливрейных лакеев. Он подивился тому, что кебмен так решительно остановился перед домом, где, очевидно, происходил вечерний прием. Несомненно, это произошло случайно, поэтому он продолжал спокойно сидеть и курить, пока не открылось оконце для переговоров с кучером.

– Мы на месте, сэр! – возвестил кебмен.

– На месте? – удивился Брекенбери. – А что это за место?

– Но ведь вы приказали мне везти вас, куда мне угодно, сэр, – с усмешкой ответил кебмен, – вот мы и приехали.

Брекенбери поразил голос возницы, слишком выразительный и мягкий для человека его профессии; он припомнил быстроту, с какой его везли, и только теперь ему бросилось в глаза, что его экипаж был гораздо комфортабельнее обычных лондонских кебов.

– Объяснитесь, любезный, – сказал он. – Уж не решили ли вы бросить меня под дождем? Даже и не надейтесь, что у вас это получится!

– Воля ваша, конечно, – отвечал кебмен, – но я знаю наперед, на что вы решитесь, как только я вам все расскажу. В этом доме сейчас пышный прием. Не знаю, иностранец ли его хозяин, или у него нет в Лондоне добрых друзей, или же он просто большой оригинал, но только мне было приказано свезти сюда как можно больше джентльменов в вечернем платье, отдавая предпочтение офицерам. Вам надо просто войти туда и объявить, что вы приглашены мистером Моррисом.

– Это вы, что ли, мистер Моррис? – поинтересовался лейтенант.

– Ну нет, – отвечал кебмен. – Мистер Моррис – владелец этой виллы.

– Довольно оригинальный способ собирать гостей, – заметил Брекенбери, – но какой-нибудь чудак вполне мог позволить себе такую шутку, вовсе не желая никого оскорбить. Ну а если я откажусь от приглашения мистера Морриса, – продолжал он, – что тогда?

– Мне приказано доставить вас туда же, где я вас подобрал, – ответил кебмен, – и продолжать до полуночи привозить других гостей. Лица, не желающие воспользоваться его гостеприимством, говорит мистер Моррис, вовсе ему не нужны.

После этих слов лейтенант принял решение.

«Ну вот, – думал он, выходя из экипажа, – все-таки мне совсем недолго пришлось ждать приключения».

Как только он ступил на тротуар и полез в карман за бумажником, чтобы уплатить вознице, кебмен мигом развернул лошадей и умчался обратно с той же головокружительной скоростью. Брекенбери крикнул ему вслед, но кеб продолжал нестись, а его голос, очевидно, был услышан в особняке: двери снова распахнулись, бросив полосу света на цветник, и к лейтенанту бросился человек с открытым зонтом.

– Кебмену уже заплачено, сэр, – учтиво проговорил слуга и, держа над головой Брекенбери зонт, повел его к двери.

В прихожей лакеи приняли у него кто шляпу, кто трость, кто пальто, и, вручив ему гардеробный номерок, пригласили подняться по лестнице, увитой роскошными тропическими растениями, к дверям верхнего этажа. Там важного вида дворецкий спросил его имя и, провозгласив во всеуслышание: «Лейтенант Брекбенбери Рич!», ввел его в гостиную.

Стройный молодой человек с правильными чертами лица шагнул ему навстречу и радушно приветствовал. Сотни восковых свечей освещали комнату, в которой, как и на лестнице, стоял густой запах цветов. У стены располагался стол со всевозможными закусками. Множество лакеев разносили экзотические фрукты и шампанское. Лейтенант насчитал шестнадцать гостей. Это были исключительно мужчины, в большинстве своем молодые и весьма прилично одетые. Гости образовали две группы: одна толпилась вокруг рулетки, а другая сидела за карточным столом, где один из них метал банк.

«Кажется, – подумал Брекенбери, – я попал всего лишь в частный игорный дом, а кебмен – просто-напросто зазывала».

К этому своему заключению он пришел еще прежде, чем хозяин выпустил его руку. Но когда Брекенбери взглянул на него, мистер Моррис приятно поразил его. Его изящные манеры, предупредительность, любезность и смелость, буквально написанные на его открытом и благородном лице, никак не вязались с представлениями лейтенанта о содержателе игорного притона, а речь выдавала человека, заслуженно пользующегося почетом и занимающего высокое положение в обществе. Брекенбери невольно проникся расположением к нему, и хотя бранил себя за слабость, но не мог устоять перед обаянием личности этого джентльмена.

– Я слышал о вас, лейтенант Рич, – понизив голос, проговорил мистер Моррис, – и поверьте, рад познакомиться с вами. Мне известна репутация, какой вы пользовались в Индии. Прошу вас простить мне несколько бесцеремонный способ, каким я залучил вас к себе, но я сочту не только за честь, но и за особое счастье видеть вас здесь. Человек, который способен в один присест разделаться с отрядом полудиких всадников, – смеясь, прибавил он, – вряд ли станет обращать внимание на нарушение этикета, каким бы значительным оно ни было.

И он подвел Брекенбери к столу, предложив закусить.

«Право, – подумал лейтенант, – это один из любезнейших и наиболее порядочных обитателей Лондона».

Он выпил бокал превосходного шампанского и, заметив, что многие из присутствующих курят, закурил манильскую сигару и сел у рулетки, то принимая участие в игре, то следя за действиями других игроков. Внезапно лейтенант обнаружил, что и сам он, и все прочие гости являются объектами пристального наблюдения. Мистер Моррис, постоянно переходя с места на место, словно бы занятый исключительно мыслями о гостеприимстве, не спускал с гостей пристального взгляда. Он цепко подмечал, как люди проигрывают, как делают ставки, а порой подолгу задерживался позади игроков, вступивших в спор. Иными словами, он зорко за всеми следил и видел всех и каждого.

Брекенбери, уже усомнившийся, что это частный игорный дом, теперь склонен был предположить, что находится в гнезде какой-то частной инквизиции. Он сам стал пристально вглядываться в мистера Морриса, ловя каждое его движение. Несмотря на улыбку, не сходившую с губ любезного хозяина, лейтенант внезапно обнаружил, что из-под нее, как из-под маски, проглядывает измученная, утомленная и озабоченная душа. Вокруг все смеялись, делали одну ставку за другой; но гости больше не интересовали Брекенбери.

«Этот Моррис, – думал он, – вовсе не благодушествует. Он чем-то весьма озабочен, и у него есть какая-то тайная цель».

Время от времени мистер Моррис отзывал кого-нибудь из гостей в сторону и после краткой беседы с глазу на глаз в холле виллы или в соседней с гостиной комнате возвращался уже один, а гость больше не появлялся. Это повторялось с таким постоянством, что Брекенбери был окончательно заинтригован и решил во что бы то ни стало выяснить, что это означает.

С рассеянным видом проследовав в соседнюю комнату, он обнаружил в ней глубокую нишу с окном, скрытую модными темно-зелеными шторами. Там он и притаился. Ждать пришлось недолго: вскоре со стороны гостиной послышались шаги и голоса. Заглянув в щель между шторами, Брекенбери увидел мистера Морриса и какого-то толстого краснолицего господина, похожего на приказчика или торгового агента. Этот господин уже давно обратил на себя внимание собравшихся грубым хохотом и скверными манерами. Оба остановились как раз у окна, так что Брекенбери не пропустил ни слова из их разговора.

– Тысячу раз прошу извинить, – с изысканной вежливостью начал мистер Моррис, – и если мои слова покажутся вам излишне резкими, то я уверен, что вы простите их мне. В таком большом городе, как Лондон, неизбежно случаются недоразумения, и если они имеют место, их следует как можно скорее устранять. У меня сложилось впечатление, что вы совершенно случайно, по ошибке, оказали мне честь и пожаловали в мой дом, так как я никак не могу припомнить, чтобы посылал вам приглашение. Позвольте мне спросить вас без всяких околичностей, как обычно и делается между порядочными людьми: у кого вы, по вашему мнению, находитесь в гостях?

– У мистера Морриса, – сконфуженно отвечал гость.

– У мистера Джона Морриса или у мистера Джеймса Морриса? – продолжал допытываться хозяин.

– Право, не берусь сказать, – отвечал несчастный гость. – Я лично не знаком ни с тем, ни с другим.

– Понимаю, – кивнул хозяин дома. – Дело в том, что немного дальше по этой же улице живет мой однофамилец, и я не сомневаюсь, что полисмен назовет вам точный номер именно того дома, который вам нужен. Поверьте, я только рад такому недоразумению, ибо оно доставило мне удовольствие видеть вас у себя. Позвольте же мне выразить надежду, что мы когда-нибудь вновь с вами встретимся и уже не столь случайно, как сегодня. А теперь я больше не могу удерживать вас от встречи с вашими добрыми друзьями… Джон, – прибавил он, слегка повысив голос, – подайте пальто этому господину!

С той же изысканной вежливостью мистер Моррис проводил гостя до дверей, где и передал в руки дворецкого. Возвращаясь в гостиную и проходя мимо окна, он вдруг тяжко вздохнул – как человек, у которого на плечах лежит громадная тяжесть и который бесконечно утомлен взятой на себя ролью.

В течение следующего часа экипажи подъезжали так часто, что мистеру Моррису приходилось постоянно принимать новых гостей взамен выпроваживаемых им старых, при этом их общее число нисколько не уменьшалось. Наконец гости стали прибывать все реже, а изгнание шло своим чередом. Гостиная начала пустеть; игра прекратилась ввиду отсутствия банкомета, многие из гостей начали сами прощаться, и их никто не задерживал. Что касается мистера Морриса, то он с удвоенной любезностью занимал поредевших гостей, переходя от группы к группе, от гостя к гостю, и по-прежнему очаровывая всех и каждого.

Когда гостей осталось всего два-три человека, лейтенант на минуту вышел из гостиной, чтобы подышать свежим воздухом. Но едва ступив на площадку, он застыл в изумлении. Тропические растения с лестницы исчезли; три громадных конных платформы стояли перед палисадником, а слуги выносили из дома мебель. Многие из лакеев уже стояли в пальто, как бы собираясь уходить. Это походило на финал пикника, для которого все вещи, включая посуду, были взяты напрокат.

Брекенбери задумался. Прежде всего хозяин выпроводил гостей, которые, в сущности, вовсе и не были настоящими гостями, а теперь уходит прислуга, которая, может быть, тоже не была настоящей прислугой.

«Да и весь этот дом – он в самом деле настоящий? – подумал он. – Может, и он исчезнет, как в сказке?»

Выждав удобную минуту, Брекенбери поднялся этажом выше. Там он обнаружил именно то, чего и ожидал. В комнатах не было никакой мебели, на стенах – ни одной картины. Дом был недавно отремонтирован и оклеен обоями, однако в нем, несомненно, никто не жил не только теперь, но и прежде. Молодой офицер вспомнил уют и дух широкого гостеприимства, поразивший его по прибытии сюда. Только ценой огромных затрат можно было с таким размахом разыграть весь этот спектакль!

Кем был господин Моррис? С какой целью он носил маску радушного хозяина в течение этого вечера? И зачем собрал своих случайных гостей в отдаленном уголке Лондона?

Спохватившись, что отсутствует слишком долго, Брекенбери поспешил вернуться в гостиную. Там, считая хозяина и его самого, оставалось всего-навсего пять человек. Мистер Моррис улыбкой приветствовал его и тотчас же поднялся.

– А теперь, господа, – объявил он, – я считаю своим долгом пояснить вам, зачем я столь странным образом созвал вас сюда. Надеюсь, вы не слишком скучали, но признаюсь сразу, моей целью было вовсе не украшение вашего досуга. Я хочу заручиться вашей помощью в одном крайне затруднительном и тяжелом для меня деле. Все вы настоящие джентльмены, – продолжал он, – ваши внешность и манеры тому порукой, и мне не нужны другие доказательства. Итак, я прямо обращаюсь к вам с просьбой принять участие в одном деликатном и опасном предприятии – опасном потому, что при этом жизнь ваша может оказаться под угрозой, а деликатном потому, что я попрошу вас хранить полнейшую тайну относительно всего, что вы услышите или увидите. Я сознаю всю нелепость подобной просьбы, исходящей из уст полузнакомого человека, поэтому спешу прибавить, что всякий из вас, кому не по душе участвовать в опасном предприятии, требующем, неизвестно во имя чего, чисто донкихотской отваги, волен покинуть этот дом и вернуться домой. Я искренне пожелаю ему спокойной ночи и полного благополучия.

Рослый и чрезвычайно сутулый брюнет тотчас отозвался:

– Я ценю вашу прямоту, сэр, – проговорил он, – но что касается меня, я ухожу. Я не собираюсь читать нравоучений, но должен заметить, что ваши речи вынуждают насторожиться. Итак, я ухожу, и полагаю, что тут больше не о чем распространяться.

– Напротив, – ответил господин Моррис, – я вам очень признателен за все, что вы сказали. Затеянное мною дело даже более опасно, чем вы полагаете.

– Так что же, джентльмены? – проговорил рослый господин, обращаясь к оставшимся. – Мы приятно провели вечер, не разойтись ли нам теперь по домам? Наутро, пробудившись ото сна – целыми, невредимыми, с чистой совестью, – вы наверняка помянете меня добрым словом.

Последние слова были произнесены с особой торжественностью, и лицо этого господина приняло до крайности серьезное и озабоченное выражение. Из числа присутствующих еще один господин поспешно поднялся и с явной тревогой начал собираться. На месте остались только двое: лейтенант Брекенбери и старый красноносый майор-кавалерист. Оба сидели совершенно спокойно, лишь однажды обменявшись многозначительными взглядами.

Проводив дезертиров, мистер Моррис запер за ними двери и вернулся к офицерам; взгляд его сиял – в нем читались радость и облегчение.

– Я выбираю людей, как Иисус Навин[79], – сказал он, – и думаю, что лучших помощников мне не найти во всем Лондоне. Я следил за вами в течение всего вечера: я наблюдал, как вы играли и как проигрывали; затем я обратился к вам со своим странным заявлением, и вы выслушали его невозмутимо, как какое-нибудь приглашение на обед. Теперь я вижу, – воскликнул он, все более воодушевляясь, – что не напрасно я столько лет имел счастье быть другом и учеником одного из мудрейших и отважнейших правителей Европы!

– Под Бундерчангом, – заметил майор, – мне понадобилась дюжина добровольцев, и все мои солдаты, как один, шагнули вперед. Но, разумеется, за рулеткой и картежным столом люди ведут себя иначе, чем под огнем неприятеля. Вы, конечно, можете поздравить себя с тем, что нашли двоих помощников, на которых сможете положиться. Ну а тех двоих, что улизнули в самом конце, я презираю от души. Лейтенант Рич, – обратился он затем к Брекенбери, – я немало о вас слышал. Не сомневаюсь, что и вам знакомо мое имя. Я – майор О’Рук.

С этими словами ветеран протянул свою сильную руку молодому лейтенанту.

– Кто же о вас не слыхал? – улыбнулся Брекенбери.

– Что ж, – сказал господин Моррис, – согласитесь, что я достаточно вознаградил вас, предоставив случай познакомиться друг с другом.

– А теперь признайтесь, мистер Моррис, – сказал майор, – речь идет о дуэли?

– О своеобразной дуэли, – ответил тот, – о дуэли с неизвестными и опасными врагами и, как я опасаюсь, о схватке не на жизнь, а на смерть. Попрошу вас, – продолжал он, – больше не называть меня мистером Моррисом. Зовите меня, если угодно, майор Хаммерсмит. Я также попрошу вас не спрашивать моего настоящего имени, как и имени того, кому я надеюсь в скором времени вас представить, – не спрашивать и не пытаться узнать его окольными путями. Тот, кого я сейчас упомянул, три дня назад внезапно исчез. До сегодняшнего утра я не имел о нем никаких сведений; я даже не знал, где он находится. Вы поймете мое беспокойство, когда узнаете, что он был занят свершением правосудия – так сказать, в частном порядке. Связанный опрометчивой клятвой, он считает необходимым, не прибегая к помощи закона, освободить мир от коварного и кровожадного злодея. От руки этого преступника уже погибли двое наших друзей. Один из них приходился мне младшим братом. А теперь, как я предполагаю, мой друг и сам угодил к нему в лапы. Но так или иначе, он еще жив и полон надежды, о чем говорит вот эта записка, полученная мною сегодня.

С этими словами Хаммерсмит, он же полковник Джеральдин, протянул своим новым товарищам письмо следующего содержания:

«Майор Хаммерсмит!

В четверг, ровно в три часа ночи, человек, полностью преданный нашим интересам, откроет вам калитку, ведущую в сад Рочестер-хауса, примыкающего к Риджентс-парк[80]. Прошу вас не опаздывать ни на секунду. Не забудьте ящик со шпагами и, если найдете, прихватите одного или двух джентльменов – порядочных, скромных и не знающих меня в лицо. В этом деле мое имя не должно быть замешано ни в коем случае.

Т. Годол»

– Помимо всего прочего, – продолжал полковник Джеральдин, когда его собеседники ознакомились с письмом, – друг мой из числа тех людей, чьи распоряжения должны быть неукоснительно выполнены. Нечего и говорить, что я никогда не бывал в этом Рочестер-хаусе и понятия не имею об истинных намерениях моего друга. Получив это письмо, я тотчас отправился к мебельщику, и дом, в котором мы теперь находимся, через несколько часов принял тот самый вид, в котором вы его застали… По крайней мере, план мой был не лишен оригинальности, и я вовсе не раскаиваюсь в поступке, который предоставил мне честь знакомства с майором О’Руком и лейтенантом Брекенбери Ричем. Но местные дворники сильно удивятся. Дом, еще сегодня ярко освещенный и полный жизни, завтра окажется пустым и выставленным на продажу. Так даже у самых серьезных дел, – добавил полковник, – порой обнаруживается забавная сторона.

– И, будем надеяться, – заметил Брекенбери, – счастливый конец.

Полковник бросил взгляд на часы.

– Скоро два, – проговорил он. – У нас еще есть около часа, а у ворот стоит превосходный экипаж. Итак – могу ли я рассчитывать на вашу всемерную помощь?

– На протяжении всей моей долгой жизни я еще ни разу не отказывался от дела, за которое взялся, – сказал майор О’Рук.

Лейтенант Брекенбери также засвидетельствовал свою готовность принять участие, после чего полковник вручил каждому из них заряженный револьвер, и все трое, осушив по бокалу вина, уселись в карету, которая тотчас помчала их к Риджентс-парк.

Рочестер-хаус оказался великолепным зданием, расположенным на берегу канала. Огромный парк отделял его от докучливых соседей. Парк походил на охотничьи угодья какого-нибудь вельможи или миллионера, а в многочисленных окнах здания не было ни огонька. Дом казался несколько запущенным, как бывает во время длительного отсутствия хозяина.

Мужчины вышли из кареты, отпустили ее и довольно быстро отыскали небольшую калитку в садовой ограде. Но поскольку до назначенного времени оставалось еще минут десять-пятнадцать, они укрылись в тени развесистой липы и стали ждать, время от времени перебрасываясь несколькими словами.

Внезапно Джеральдин поднял указательный палец, призывая к молчанию, и все трое прислушались. Сквозь шорох мелкого дождя явственно послышались голоса и шаги двух людей, которые шли по ту сторону ограды. По мере их приближения Брекенбери, обладавший исключительно тонким слухом, уловил несколько произнесенных ими фраз.

– Могила вырыта? – спросил один.

– Вырыта, – ответил другой, – в зарослях лавра. Когда дело будет сделано, ее можно будет забросать хворостом.

Первый из говоривших засмеялся, и от этого смеха у людей по эту сторону стены побежали мурашки по коже.

– Через час, – произнес первый.

По звукам их шагов стало ясно, что они разошлись в разные стороны.

Почти тотчас калитка осторожно приоткрылась, и в ней показалось бледное лицо. Чья-то рука жестом пригласила их войти. Все трое молча миновали калитку, которая моментально захлопнулась за ними. Следуя за провожатым по тропинкам сада, они приблизились к черному ходу здания. В огромной, вымощенной каменными плитами кухне, где не было никакой кухонной утвари, горела одинокая свеча. Все четверо стали подниматься по винтовой лестнице. Доносившаяся из-под лестницы возня крыс лишний раз подтвердила, что дом покинут хозяевами.

Проводник шел впереди со свечой в руке. Это был худой, согбенный, но весьма подвижный старик. Он то и дело оборачивался, жестами требуя соблюдать тишину. Полковник двигался по его следам, неся под мышкой ящик со шпагами и держа наготове револьвер со взведенным курком. Сердце Брекенбери сильно билось. Он понимал, что времени уже почти не остается, и они не должны терять ни минуты. Зловещая таинственность происходящего, покинутый дом, словно созданный для какого-то страшного злодеяния, могли заставить волноваться и более закаленного человека.

Наверху проводник открыл дверь и впустил их в небольшую комнату, освещенную коптящей лампой и тлеющими в камине углями. В углу у камина сидел моложавый, но несколько грузноватый человек, в лице которого читались достоинство и величие. Он был совершенно спокоен и невозмутимо курил сигару, а на столике рядом с ним стоял высокий бокал с каким-то шипучим питьем, распространявшим приятный аромат.

– Добро пожаловать, – произнес он, протягивая руку полковнику Джеральдину. – Я знал, что могу положиться на вашу пунктуальность.

– И на мою преданность, – отвесив поклон, добавил полковник.

– Представьте меня вашим друзьям, – попросил тот, что сидел у камина.

Как только Джеральдин исполнил эту просьбу, он с изысканной любезностью заметил:

– Сожалею, господа, что не могу предложить вам более приятную программу; не слишком учтиво с первых минут знакомства переходить к серьезным делам, но обстоятельства сильнее наших желаний. Я надеюсь и даже уверен, что вы простите мне эту неприятную ночь, но людям вашего склада достаточно знать, что вы оказываете джентльмену на редкость важную услугу.

– Ваше высочество, – начал майор, – извините за прямодушие. Я не могу скрывать того, что знаю наверняка. Я уже начал подозревать майора Хаммерсмита, но ошибиться в мистере Годоле просто невозможно. В Лондоне просто не найти двух людей, хотя бы один из которых не знал бы в лицо Флоризеля, принца Богемского!

– Принц Флоризель! – изумленно воскликнул Брекенбери и с любопытством взглянул на знаменитого человека, сидевшего перед ним.

– Я не стану сожалеть, что потерял свое инкогнито, – с улыбкой заметил принц, – поскольку это даст мне возможность отблагодарить вас по заслугам. Но главное – я уверен, что вы сделали бы для мистера Годола то же самое, что сделали для принца Флоризеля. Разница только в том, что у принца гораздо больше возможностей кое-что сделать и для вас. Так что я считаю себя в выигрыше, – заключил он с широким и величавым жестом.

И тут же завел с офицерами разговор об индийской армии и туземных войсках, проявив недюжинные познания и высказав несколько тонких суждений.

В этом человеке даже в минуту смертельной опасности было столько поразительного спокойствия и мужества, что Брекенбери не мог сдержать восхищения. Вдобавок, он был совершенно очарован его красноречием и глубиной познаний. В каждом жесте, в каждом слове принца было столько благородства, что лейтенант невольно признался себе, что за такого государя всякий порядочный человек с готовностью пожертвует жизнью.

Так прошло несколько минут, после чего старик, служивший им проводником и все это время сидевший в углу с часами в руках, поднялся и что-то шепнул на ухо Флоризелю.

– Хорошо, доктор Ноэль, – звучно проговорил принц и затем обратился к остальным: – С вашего позволения, джентльмены, я вынужден оставить вас в потемках. Время пришло.

Доктор Ноэль погасил лампу. Слабый сероватый свет, предвестник рассвета, проник сквозь мутное оконное стекло, но когда принц поднялся, выражение его лица невозможно было разглядеть, как невозможно было уловить волнения в его голосе. Он подошел к двери и застыл в ожидании, немного отступив в сторону.

– Будьте добры, – вполголоса проговорил Флоризель, – сохраняйте полную тишину и укройтесь в каком-нибудь темном углу.

Офицеры и старик-доктор так и поступили. В последующие десять минут в Рочестер-хаус ничего не было слышно, кроме крысиного писка и возни за дубовой панелью. Наконец тишину нарушил пронзительный скрип дверных петель, а затем послышались звуки осторожных шагов на лестнице, ведущей в кухню. Тот, кто поднимался наверх, после каждой ступени останавливался, словно прислушиваясь, и эти мгновения мертвой тишины, казавшиеся бесконечными, вселяли глубокое беспокойство. Доктор Ноэль, хоть и производил впечатление человека бывалого, не мог совладать с собой: он тяжело дышал, его зубы скрипели, он то и дело переминался с одной ноги на другую и хрустел суставами пальцев.

Наконец кто-то коснулся дверной ручки с противоположной стороны двери. Ручка начала поворачиваться, издавая едва различимый скрежет. И вновь повисла мучительная пауза. Брекенбери увидел, как принц бесшумно подобрался, словно готовясь к прыжку.

Дверь отворилась, на пол упала полоска света. Возникшая на пороге фигура неподвижно застыла. Это был рослый мужчина крепкого сложения, в руке у него поблескивал нож. Несмотря на полумрак, было видно, как поблескивают его зубы, потому что рот злодея был полуоткрыт, словно пасть охотничьей собаки, делающей стойку. Этот человек, очевидно, недавно оказался в воде – с его мокрого платья на пол падали крупные капли.

В следующее мгновение убийца переступил порог. Послышалось стремительное движение, сдавленный крик, короткая борьба, и прежде чем полковник Джеральдин успел прийти на помощь, принц уже держал обезоруженного злодея за горло, прижав его коленом к полу.

– Доктор Ноэль, – приказал он, – будьте добры, зажгите лампу!

Передав пленника Джеральдину и Брекенбери, принц пересек комнату и остановился спиной к камину. В свете постепенно разгоравшейся лампы офицеры заметили, что лицо принца приняло необычайно суровое выражение. Перед ними был не прежний беззаботный Флоризель, а разгневанный и грозный принц Богемский. Горделиво вскинув голову, он обратился к президенту Клуба самоубийц:

– Ну что ж, сэр, вы расставили вашу последнюю ловушку и сами угодили в нее! Скоро рассветет, и наступит ваше последнее утро. Вы только что переплыли Риджентс-канал – это ваше последнее плавание. Знайте же, что ваш старый сообщник доктор Ноэль не только не предал меня, а отдал мне вас для расправы. И могила, которую вы сегодня вырыли для меня, примет, по воле Господа, ваше бренное тело. Станьте на колени и молитесь, сэр, если только еще способны молиться, поскольку жить вам осталось недолго. Высшему судье надоели ваши бесконечные преступления!

Негодяй не ответил ни жестом, ни словом, но продолжал стоять, опустив голову и злобно уставившись в пол, словно боялся поднять взгляд на принца.

– Господа, – продолжал Флоризель самым будничным тоном, – этот человек долго ускользал от меня, но теперь, благодаря доктору Ноэлю, он окончательно в наших руках. Повествование о его злодеяниях заняло бы слишком много времени, которого у нас нет. Если бы в Риджентс-канале текла одна лишь кровь погубленных им жертв, то он вымок бы не меньше, чем сейчас. Даже в подобном деле я хочу сохранить достоинство. Но судите сами, джентльмены, речь идет, собственно, не о дуэли, а о казни, и предоставить преступнику выбор оружия было бы неуместной церемонией. Я не имею права рисковать своей жизнью в таком деле, – продолжал он, открывая футляр со шпагами. – Пуля летит на крыльях случая, и подчас самый скверный стрелок может победить искусного и отважного противника. Поэтому я решил остановить свой выбор на шпагах. Надеюсь, вы одобрите мое решение.

Как только Брекенбери и майор О'Рук, к которым обращался принц, выразили одобрение, он крикнул президенту:

– Живее, сэр! Выбирайте шпагу и не заставляйте меня ждать; я желаю покончить с вами раз и навсегда!

Впервые с тех пор, как его обезоружили и скрутили, президент поднял голову и заметно приободрился.

– Так это будет поединок? – воскликнул он, воодушевляясь. – Поединок между вами и мной?

– Да, я решил оказать вам эту честь, – сухо ответил принц.

– Ну что ж! – пожал плечами председатель. – Чего только не случается в честном поединке! Позволю себе сказать, что считаю поступок вашего высочества весьма благородным. На худой конец, если я и погибну, то от руки самого отважного джентльмена в Европе…

С этими словами президент, которого больше никто не удерживал, шагнул к столу и принялся тщательно выбирать шпагу. Он совершенно воспрянул духом и, по-видимому, был вполне уверен в победе. Офицеры при виде такой самоуверенности встревожились и принялись убеждать принца Флоризеля пересмотреть свое решение.

– Это всего лишь фарс, джентльмены, – ответил он, – и я обещаю, что не стану его затягивать.

– Умоляю вас, ваше высочество, будьте осмотрительны! – взмолился Джеральдин.

– Полковник, – сказал принц, – вы слышали, чтобы я когда-нибудь отрекся от долга чести? Я должен вам жизнь этого человека и заплачу мой долг сполна.

Президент наконец выбрал шпагу и жестом, не лишенным сурового достоинства, дал понять, что готов.

Принц взял первую попавшуюся шпагу.

– Полковник Джеральдин и доктор Ноэль, – сказал он, – будьте добры подождать меня здесь. Я не хочу, чтобы мои личные друзья были замешаны в дуэли. Майор О'Рук, вам, как человеку пожилому, с твердой репутацией, я поручаю быть секундантом этого господина. Лейтенант Рич, надеюсь, благосклонно обратит свое внимание на меня – молодому человеку полезно набираться опыта.

– Благодарю вас за эту честь! – поклонился Брекенбери.

– Прекрасно, – сказал принц Флоризель, – надеюсь, что буду иметь возможность отблагодарить вас впоследствии…

Принц вышел из комнаты и начал спускаться по лестнице.

Оставшиеся распахнули окно и, высунувшись наружу, напрягли все чувства, чтобы ничего не упустить. Дождь прекратился; уже почти рассвело, в парке защебетали птицы. На мгновение на аллее, окаймленной цветущим кустарником, показались принц и его спутники и тотчас скрылись за поворотом. Больше ничего полковнику и доктору не было суждено увидеть. Место, избранное принцем для поединка, находилось, по-видимому, в самом дальнем углу парка, откуда не мог долететь даже звон скрещенных клинков.

– Он увел его к той самой могиле, – вздрогнув, проговорил доктор.

– Господь защитит правого! – пробормотал полковник, подняв глаза к небу.

Так, в полном молчании, они и ждали исхода поединка. Доктора била дрожь, а полковник обливался холодным потом. Прошло, должно быть, немало времени: небо заметно посветлело, птичьи голоса стали звонче. Наконец звук шагов заставил обоих вскочить, устремив взоры на дверь. В комнату вступили принц Флоризель и оба офицера. Господь защитил правого.

– Мне стыдно за свое волнение, – произнес принц Флоризель с порога, – я считаю его слабостью, недостойной моего положения. Но живучесть этой проклятой собаки начала меня тревожить, как какая-то хроническая болезнь…. Вот, Джеральдин, – добавил он, швырнув на пол шпагу, – кровь человека, жестоко убившего вашего брата. Надо бы радоваться, а между тем – как странно устроен человек! Я утолил жажду мести всего несколько минут назад и уже начинаю спрашивать себя, точно ли можно в этом найти удовлетворение? Ведь зло, совершенное этим человеком, уже не исправить ничем, и сколько бы я ни наказывал злодея, мне не воскресить ни брата полковника Джеральдина, ни вернуть достоинство и честь тем сотням невинных, которых он обесчестил и развратил. Как легко отнять жизнь у человека, и как много зла он может сотворить!

– Я знаю только одно, – сказал доктор. – Свершился высший суд. Ваше высочество, я получил жестокий урок и теперь с трепетом ожидаю решения своей участи.

Принц встрепенулся.

– Но что я говорю! – воскликнул он. – Ведь мне не только удалось покарать злодея, но и посчастливилось найти человека, который поможет исправить причиненное им зло. Ах, доктор Ноэль! Нам предстоит еще немало потрудиться вместе над этой нелегкой и почетной задачей. И как знать – возможно, к тому времени, как мы ее выполним, вы с лихвой искупите ваши прежние грехи.

– Всей душой надеюсь на это, – горячо проговорил доктор. – А пока, ваше высочество, позвольте мне пойти и предать земле того, кто долгие годы был моим другом…

Таково благополучное завершение этой истории. О том, что принц не обошел своими благодеяниями никого из тех, кто участвовал в этом серьезном деле, нечего и упоминать. Благодаря его авторитету и влиянию, они успешно продвигаются по службе, а дружба с наследником Богемского престола вносит особую прелесть в их частную жизнь.

Но эта история – далеко не последняя из тех, в которых благородный принц сыграл роль провидения, и если начать рассказывать по порядку обо всех приключениях, связанных с его именем, то этими рассказами можно заполнить великое множество книг.

Алмаз раджи

Повесть о шляпной картонке

Мистер Гарри Хартли, как и подобает джентльмену, воспитывался до шестнадцати лет сначала в частной школе, а затем в одном из тех знаменитых заведений, которыми Англия так славится. Но вскоре он стал выказывать положительное отвращение к наукам; и его мать была так слабовольна и так невежественна, что позволила ему совершенствоваться только в пустых светских навыках.

Через два года он остался круглым сиротой и почти нищим. Как по характеру, так и по воспитанию он был не способен к усидчивым занятиям. Он умел петь сентиментальные романсы и немного аккомпанировать себе на фортепиано; он был изящен и робок, он страстно любил шахматы, и природа наделила его самой привлекательной наружностью, какую только можно себе представить. Это был блондин с розовыми щеками, невинным взором и милой улыбкой; выражение лица у него было приятное и одновременно печальное, а манеры самые смиренные и ласковые. И уж точно он был не из тех, кто способен руководить боевыми действиями или же вести государственные дела.

Счастливая случайность и кое-какая протекция помогли Гарри после постигшей его утраты получить место личного секретаря у сэра Томаса Венделера – генерал-майора и кавалера ордена Бани[81]. Сэр Томас был человеком лет шестидесяти, шумным, вспыльчивым и деспотичным. За какую-то услугу, о которой ходили всевозможные сплетни, раджа Кашгара[82] подарил генералу шестой по величине алмаз на свете. Этот подарок превратил генерала из бедняка в богача, из неприметного служаки в одного из светских львов Лондона. Обладателя индийского алмаза принимали в любом обществе, и вскоре он нашел молодую и красивую особу хорошего происхождения, согласившуюся ценою брака с сэром Томасом Венделером завладеть этим сокровищем. Поговаривали даже, что одна драгоценность притянула к себе другую. Леди Венделер не только сама по себе была брильянтом чистейшей воды, но и блистала в свете в дорогой оправе. Многие знатоки считали ее одной из трех или четырех первых модниц Лондона.

Обязанности Гарри были необременительны, но он терпеть не мог никакой систематической деятельности. Он не любил пачкать пальцы в чернилах, а очарование леди Венделер и ее туалетов частенько выманивало его из библиотеки в ее будуар. Он умел вести себя с женщинами, со знанием дела говорил о модах и был вполне счастлив, получив возможность критически разобрать оттенок какой-нибудь ленточки или сбегать с поручением к модистке. Очень скоро корреспонденция сэра Томаса пришла в самый плачевный вид, а у леди Венделер появилась еще одна горничная.

Наконец генерал, человек, отнюдь не отличавшийся ангельским терпением, в страшной ярости вскочил со своего кресла и самым недвусмысленным образом дал понять своему секретарю, что больше не нуждается в его услугах. При этом он воспользовался такими средствами, какие вовсе не употребляются между порядочными людьми. Поскольку дверь была, к несчастью, открыта, мистер Хартли вниз головой скатился по лестнице.

На ноги он поднялся весь в синяках и ссадинах, притом глубоко оскорбленный. Жизнь в доме генерала ему нравилась; он находился хотя и в сомнительном положении, но в прекрасном обществе, ровным счетом ничего не делал, превосходно ел, а в присутствии леди Венделер испытывал некое теплое и приятное чувство, которое в глубине души именовал более пылко.

Тотчас после генеральского пинка он бросился в будуар и поведал о своем несчастье.

– Вы отлично знаете, дорогой Гарри, – отвечала леди Венделер, которая звала молодого человека просто по имени, как ребенка или слугу, – что никогда не исполняете того, что требует от вас генерал. Вы можете возразить, что и я поступаю так же. Но ведь это совсем другое дело. Женщина может заслужить прощение за целый год непослушания всего одной ловкой уступкой, да и, кроме того, личный секретарь – отнюдь не жена. Мне будет жаль лишиться вас; но уж если вы не можете остаться в доме, где вам нанесли оскорбление, я желаю вам всего хорошего и обещаю, что генерал жестоко поплатится за свой поступок.

Гарри пал духом; глаза его наполнились слезами, и он с нежным упреком взглянул на леди Венделер.

– Миледи, – сказал он, – зачем говорить об оскорблениях? Плох человек, не умеющий прощать. Но покинуть друзей, лишиться привязанностей…

Он не мог продолжать, так как задохнулся от волнения, а затем расплакался.

Леди Венделер с любопытством посмотрела на него.

«Этот дурачок, – подумала она, – вообразил, что влюблен в меня. Но почему бы ему не перейти от генерала на службу ко мне? Он кроток, расторопен и понимает толк в нарядах, кроме того, это его самого удержит от дурных поступков. Он слишком хорош собой, чтобы оставаться без присмотра».

В тот же вечер она поговорила с генералом, уже жалевшим о своей горячности, и Гарри перешел в подчинение к хозяйке доме.

Теперь жизнь казалась ему раем. Гарри всегда был изысканно одет, в его петлице всегда красовалась свежая гардения, к тому же он с любезностью и тактом умел занять гостей любого ранга. Он гордился службой у прекрасной женщины, и, как особую милость, принимал приказы и распоряжения леди Венделер. Другие мужчины сторонились его и презирали за роль не то горничной, не то модистки. С нравственной точки зрения Гарри ничего дурного в своей жизни не видел. Все порочное он приписывал грубым мужчинам, проводя дни с хрупкой женщиной и занимаясь преимущественно тряпками, он словно спасался от жизненных бурь на очарованном острове.

В одно прекрасное утро он пришел в гостиную и начал прибирать разбросанные на фортепиано ноты. Леди Венделер, сидя в другом конце комнаты, о чем-то с жаром беседовала со своим братом, Чарли Пендрегоном, молодым человеком, изрядно потрепанным беспутной жизнью и к тому же хромавшим на одну ногу. Личный секретарь миледи, на присутствие которого они не обращали внимания, слышал все до последнего слова.

– Сегодня или никогда! – проговорила леди Венделер. – Нечего раздумывать, это должно быть сделано именно сегодня.

– Сегодня так сегодня, – вздохнув, отвечал брат миледи. – Но это шаг ошибочный и опасный, Клара, мы всю жизнь будем в этом раскаиваться.

Леди Венделер пристально и несколько странно взглянула на брата.

– Ты забываешь, – сказала она, – что любому человеку в конце концов предстоит умереть.

– Клянусь честью, Клара, – сокрушенно покачал головой Пендрегон, – такой бессердечной и бездушной негодяйки, как ты, не найти во всей Англии.

– Как вы, мужчины, – воскликнула она, – странно устроены! Вы никогда не понимаете тонких намеков. Вы капризны, вспыльчивы, развратны, неразборчивы в средствах, а между тем, если женщина начинает думать о будущем, вас это тотчас шокирует. Мне этот вздор надоел. Вы даже в простом работяге-поденщике не потерпели бы такой глупости, какой ждете от нас.

– Может, ты и права, – отвечал ее брат, – впрочем, ты всегда была умнее меня. В любом случае, мой девиз тебе известен: «Семья прежде всего».

– Знаю, Чарли, – сказала она, беря его за руку, – девиз твой я знаю лучше, чем ты сам, но его вторая половина – «а Клара важнее семьи». Верно? Ты и в самом деле лучший брат на свете, и я ужасно тебя люблю!

Мистер Пендрегон поднялся, несколько смущенный этим изъявлением родственных чувств.

– Будет лучше, если никто меня здесь не увидит, – сказал он. – Я назубок выучил свою роль и с твоего котеночка глаз не спущу.

– Будь начеку, – ответила она. – Это жалкое существо может все испортить.

Она послала брату воздушный поцелуй, и тот покинул ее будуар по лестнице черного хода.

– Гарри, – сказала леди Венделер, как только они с секретарем остались одни, – я хочу послать вас кое-куда нынче утром. Но поезжайте в кебе – я не желаю, чтобы мой секретарь покрылся веснушками от солнца.

Она произнесла последние слова с горячностью и как бы даже с материнской гордостью, что весьма польстило бедному Гарри. Он тут же заявил, что всегда рад услужить миледи.

– Это станет еще одной нашей с вами тайной, – лукаво продолжала она, – и никто, кроме моего секретаря и меня, не должен знать о ней. Сэр Томас непременно учинил бы скандал, а если б вы только знали, как мне надоели все эти сцены! Ах, Гарри, Гарри, не могли бы вы объяснить мне, почему мужчины так суровы и несправедливы? Впрочем, я знаю, что вы не сможете объяснить – ведь вы единственный человек в мире, не знающий этих позорных страстей. Вы такой хороший и добрый, Гарри; вы способны быть другом женщины, и, знаете, мне кажется, что в сравнении с вами другие выглядят только хуже.

– Нет, это вы слишком добры ко мне, – учтиво перебил Гарри. – Вы относитесь ко мне, как…

– Как мать, – в свою очередь перебила его леди Венделер. – Я стараюсь быть для вас матерью или, – поправила она себя, улыбнувшись, – почти матерью. Боюсь, что я слишком молода, чтобы быть вам настоящей матерью. Тогда скажем, что я ваш друг… близкий друг.

Она сделала паузу, чтобы эти слова произвели должное впечатление на сентиментального Гарри, но не дала ему вставить ни слова.

– Впрочем, все это не относится к делу, – продолжала миледи. – В левом ящике дубового шкафа вы найдете шляпную картонку; она прикрыта розовым шелковым чехлом, который я надевала в среду под кружевное платье. Картонку эту вы немедленно отвезете по этому адресу, – и она подала молодому человеку конверт, – но ни в коем случае не отдавайте ее, пока не получите расписку, написанную моей собственной рукой. Вы поняли меня? Повторите дословно! Это чрезвычайно важное дело, и я попрошу вас быть предельно внимательным.

Гарри успокоил ее, точно повторив инструкции, но в ту минуту, когда леди Клара хотела еще что-то добавить, в комнату влетел пунцовый от гнева генерал Венделер, размахивая внушительным счетом от модистки.

– Не угодно ли вам, сударыня, ознакомиться с этим? – закричал он. – Будьте так добры, взгляните на этот документ. Я знаю, что вы вышли за меня по расчету, но, по-моему, ни один человек во всей британской армии не дает своей жене столько на расходы, сколько я даю вам. Клянусь Богом, я положу конец вашей бессовестной расточительности!

– Мистер Хартли, вам ясно, что надо сделать? – невозмутимо проговорила леди Венделер. – Не задерживайтесь, прошу вас.

– Постойте-ка, – сказал генерал, обращаясь к Гарри, – два слова, прежде чем вы уйдете! – он снова повернулся к леди Венделер. – Куда вы посылаете этого бездельника? Я доверяю ему не больше, чем вам, так и знайте. Будь у него хоть на грош порядочности, он не пожелал бы остаться в этом доме, а за что он получает свое жалованье – для меня великая тайна. Какое поручение вы ему дали, миледи? И почему вы так спешите отослать его?

– Я полагала, что вы предпочтете поговорить со мной наедине, – ответила она.

– Нет, вы дали ему какое-то поручение! – настаивал генерал. – Не пытайтесь обмануть меня, я и без того вне себя. Вы сказали, что он должен куда-то поехать!

– Если вам угодно, чтобы слуги присутствовали при этих унизительных размолвках, – отвечала леди Венделер, – я могу попросить мистера Хартли присесть. Не хотите? В таком случае, можете идти, мистер Хартли. Полагаю, вы запомнили все, что услышали здесь? Это может вам пригодиться.

Гарри тотчас испарился из гостиной. Взбегая по лестнице, он слышал громовой бас генерала и нежный голосок леди Венделер, ледяным тоном вставлявшей ядовитые колкости между сыпавшимися на нее обвинениями. Он искренне восхищался своей хозяйкой. Как ловко она обошла неприятный вопрос! Как хладнокровно повторяла свои наставления прямо под артиллерийским огнем противника! И как в этот миг он ненавидел грубого солдафона – ее супруга!

В этом утреннем событии не было ничего необычного, он частенько исполнял тайные поручения леди Венделер, в особенности те, что касались модисток. В доме давно бродил грозный призрак, и он это знал. Отчаянная расточительность и тайные долги жены давно поглотили ее собственное состояние и теперь грозили поглотить состояние мужа. Раз или два в год раскрытие этой тайны становилось, как казалось, неизбежным, и Гарри бегал по магазинам и мастерским, лгал, изворачивался и раздавал небольшие суммы в счет погашения крупных долгов, пока не добивался отсрочки. После этого леди Венделер и ее верный секретарь получали передышку. Гарри стоял горой за свою хозяйку, и не только потому, что обожал леди Венделер, а ее мужа боялся и ненавидел, но и потому, что от всей души сочувствовал любви к нарядам: он и сам не знал удержу, когда дело доходило до портных.

Он отыскал шляпную картонку в указанном месте, тщательно нарядился и вышел из дома. Солнце светило ярко, дорога предстояла дальняя, и он с огорчением вспомнил, что внезапное появление генерала помешало леди Венделер дать ему денег на кеб. В такой знойный день цвет его лица мог действительно пострадать, а тащиться через весь Лондон со шляпной картонкой в руках юноше казалось унизительным. Гарри остановился и стал раздумывать. Венделеры жили в Итон-плейс, а идти надо было к Ноттинг-Хиллу, следовательно, лучше всего пройти через парк, избегая людных аллей. Он поблагодарил судьбу за то, что время было еще сравнительно раннее.

Спеша отделаться от своей ноши, он шел быстрее обычного и уже почти миновал Кенсингтонские сады, как вдруг на одной из глухих аллей лицом к лицу столкнулся с генералом.

– Прошу прощения, сэр Томас, – проговорил Гарри, учтиво отступая в сторону, ибо тот преградил ему путь.

– Куда вы идете, сэр? – спросил генерал.

– Просто прогуливаюсь, – ответил Гарри.

Внезапно генерал ударил тростью по картонке.

– С этой-то штукой? – вскричал он. – Вы лжете, сэр, и знаете, что лжете.

– Право же, сэр Томас, – ответил Гарри, – я не привык, чтобы со мной говорили в таком тоне.

– Вы забываетесь, – отрезал генерал. – Вы у меня служите и, кроме того, внушаете мне серьезные подозрения. Почем мне знать, может, в этой картонке лежат серебряные ложки?

– В картонке я несу цилиндр одного моего приятеля, – сказал Гарри.

– Превосходно! – вскричал генерал Венделер. – В таком случае, я желаю видеть этот цилиндр. Я ужасно люблю, – мрачно прибавил генерал, – рассматривать всевозможные шляпы и, надеюсь, вы помните, что я не охотник до шуток.

– Извините, сэр Томас, мне очень жаль, – отвечал Гарри, – но это мое личное дело.

Генерал грубо схватил его за плечо и замахнулся тростью. Гарри решил, что окончательно погиб, но в эту минуту судьба послала ему неожиданного защитника в лице Чарли Пендрегона, который вдруг появился из-за деревьев.

– Полноте, полноте, генерал! – воскликнул он. – Такие вещи недостойны мужчины и воина.

– Ага, – рявкнул генерал, оборачиваясь к новому противнику, – мистер Пендрегон! Неужели вы думаете, что если я имел несчастье жениться на вашей сестрице, то позволю дерзить мне всякому обесчещенному и разоренному моту? Мое знакомство с леди Венделер отбило у меня всякую охоту иметь дело с остальными членами ее семьи.

– Неужели вы вообразили, генерал Венделер, – парировал Чарли, – что если моя сестра имела неосторожность выйти за вас замуж, то она лишилась всех своих прав и привилегий светской дамы? Я знаю, сэр, что этим браком она уронила свое достоинство; но для меня она по-прежнему остается мисс Пендрегон. Я считаю своим долгом защищать ее от оскорблений, и будь вы хоть десять раз ее мужем, я не позволю лишать ее свободы и наносить оскорбления человеку, выполняющему ее личное поручение.

– Что же это такое, мистер Хартли? – язвительно осведомился генерал. – Похоже, мистер Пендрегон разделяет мое мнение. Он тоже подозревает, что леди Венделер имеет самое прямое отношение к цилиндру вашего приятеля.

Чарли, поняв, что допустил непростительную оплошность, поспешил ее исправить.

– Что такое, сэр? – вскричал он, – Вы сказали – я подозреваю? Да ничего я ровным счетом не подозреваю. Но когда я вижу, что при мне злоупотребляют физической силой и издеваются над подчиненными, я беру на себя смелость вмешаться.

Произнося это, он подал знак Гарри; но тот был слишком расстроен и напуган и ничего не понял.

– Как мне расценивать ваше вмешательство, сэр? – поинтересовался Венделер.

– Как вам будет угодно, сэр, – отвечал Пендрегон.

Генерал опять взмахнул тростью и хотел было нанести удар по голове Чарли, но тот, несмотря на хромоту, ловко парировал удар зонтиком, бросился вперед и сцепился со своим противником.

– Бегите, Гарри, бегите, – пропыхтел Чарли. – Бегите же, чертов болван!

Гарри застыл как вкопанный, глядя на схватившихся врагов. Затем очнулся и бросился наутек. Оглянувшись, он увидел поверженного Чарли, пытавшегося выбраться из-под туши противника. Зеваки сбегались со всех концов парка. При виде такого зрелища у секретаря словно выросли крылья, и он не останавливался, пока не добрался до Бейзуотер-роуд и не свернул в какой-то пустынный переулок.

Признаться, вид двух знакомых джентльменов, вступивших на улице в драку, сильно смутил Гарри. Он старался выкинуть это зрелище из головы, но, главным образом, стремился очутиться как можно дальше от генерала Венделера. Думая только об этом, юноша совершенно забыл, куда направляется: охваченный страхом и волнением, он стремглав мчался вперед. Когда же он вспомнил, что леди Венделер приходится женой одному из драчунов и сестрой другому, его сердце наполнилось сочувствием к женщине, чья жизнь сложилась столь несчастливо. Даже его собственное положение в доме генерала уже не казалось ему столь приятным ввиду неприятных событий.

Так, размышляя, он шагал и шагал, и вдруг едва не столкнулся с каким-то прохожим. Это заставило его вспомнить о шляпной картонке.

– Боже правый, – вскричал он, – да где же моя голова? И куда я забрел?

Он взглянул на конверт, который вручила ему леди Венделер. Адрес там имелся, но имя отсутствовало. Гарри было приказано спросить джентльмена, ожидающего посылку от леди Венделер, а в случае, если бы его не оказалось дома, подождать. Этот джентльмен, значилось в записке, должен вручить ему расписку, написанную рукой леди Венделер.

Все это выглядело довольно таинственно, но больше всего Гарри удивлялся тому, что на конверте нет никакого имени и некоторым странностям с распиской. В разговоре с миледи он не обратил на это внимания, но теперь, сопоставив эти факты с другими странными подробностями, он уверился, что поручение, данное ему, вовсе не безопасно. Он на миг усомнился даже в самой леди Венделер, но ее влияние на него было слишком большим, и юноша вскоре отбросил эти нелепые подозрения и выбранил себя за то, что они вообще пришли ему в голову.

Так или иначе, но чувство долга и расчет, преданность и страх – все подсказывало ему, что надо самым поспешным образом отделаться от шляпной картонки.

Гарри обратился к первому встречному полицейскому и учтиво спросил, как ему пройти по указанному на конверте адресу. Оказалось, что он находится в двух шагах от места, и через несколько минут Гарри уже стоял у небольшого домика, выходившего фасадом в переулок. Домик был недавно выкрашен и выглядел весьма нарядно. Дверной молоток и звонок сверкали, горшки с цветами украшали подоконники, а шторы из дорогой ткани защищали внутренние покои от нескромных взглядов. Владелец особнячка, судя по всему, ценил покой и уединение, и Гарри, поддавшись этому настроению, постучал тише обычного и старательней, чем всегда, отряхнул пыль с башмаков.

Горничная, весьма хорошенькая, тотчас отворила дверь и весьма любезно встретила гостя.

– Посылка от леди Венделер, – сказал Гарри.

– Меня предупредили, – кивнула девушка. – Но хозяина нет дома. Не угодно ли вам оставить посылку мне?

– К сожалению, не могу, – ответил Гарри. – Мне приказано вручить ее только на определенных условиях. Боюсь, мне придется просить у вас разрешения подождать.

– Хорошо, – сказала горничная, – я думаю, что могу вам это позволить. Я в доме совсем одна, но вы не похожи на человека, способного обидеть девушку. Но, прошу вас, не спрашивайте имени хозяина, мне этого говорить не велено.

– В самом деле? – удивился Гарри. – Как странно! Сегодня я постоянно натыкаюсь на странности. Но один вопрос, полагаю, я могу вам смело задать: этот господин – хозяин этого дома?

– Нет, он всего лишь жилец и снял его всего неделю назад, – ответила горничная. – А теперь я, в свою очередь, спрошу вас: знаете ли вы леди Венделер?

– Я ее личный секретарь, – несколько даже горделиво произнес Гарри.

– Она хороша собою, правда? – продолжала горничная.

– О, просто прелестна! – воодушевился Гарри. – Удивительно хороша, а больше того мила и добра.

– Вы сами тоже выглядите славным, – сказала девушка, – и стоите, я думаю, дюжину таких дам, как леди Венделер.

Гарри опешил.

– Я? – воскликнул он. – Да ведь я всего лишь секретарь!

– И это вы говорите мне? – улыбнулась девушка. – А я всего лишь горничная. – Заметив, что юноша сконфузился, она добавила: – Я знаю, что вы не хотели меня обидеть. Вы мне нравитесь, а до вашей леди Венделер мне нет никакого дела. Ох уж, эти хозяйки! Среди бела дня отправить такого настоящего джентльмена, как вы, да еще и с картонкой в руках!

Во время всего этого разговора девушка оставалась в дверях, а Гарри стоял на тротуаре, сняв шляпу и продолжая держать картонку. При последних словах, смущенный комплиментами и лукавыми взглядами, которыми они сопровождались, Гарри начал переминаться с ноги на ногу и неловко озираться. И вдруг, случайно взглянув в дальний конец переулка, он, к своему неописуемому ужасу обнаружил там генерала Венделера. Генерал, вконец запыхавшийся и взмокший от жары, спешки и негодования, несся вдогонку за своим шурином. Однако, заметив остолбеневшего секретаря, он изменил свое намерение, и его гнев устремился в новое русло. Венделер круто развернулся и с воплем ринулся прямо к Гарри, размахивая руками.

Юноша тут же юркнул в дом, отстранив горничную, и захлопнул дверь перед носом разъяренного генерала.

– У вас есть засов? Эта дверь запирается? – вопрошал Гарри под грохот дверного молотка, отдававшийся эхом во всех углах дома.

– Что с вами такое? – воскликнула горничная. – Вы испугались этого старика?

– Если он меня сцапает, – прошептал Гарри, – я пропал. Он весь день меня преследует, у него в руках трость, в которой спрятана шпага, а сам он военный и служил в Индии!

– Ну и дела! – удивилась девушка. – А как же его зовут?

– Это генерал Венделер, мой хозяин, – сказал Гарри. – Он преследует меня из-за этой картонки.

– Разве я не говорила вам? – торжествуя, вскричала девушка. – Она гроша ломаного не стоит, эта ваша леди Венделер. Будь у вас глаза на месте, вы бы и сами увидели, что она собой представляет! Просто неблагодарная вертихвостка, верьте слову!

Генерал тем временем продолжал колотить в дверь и пришел в такую ярость, что готов был взломать ее и ворваться в дом.

– Хорошо еще, что в доме я одна, – заметила девушка. – Генерал ваш может стучать сколько угодно – никто ему не откроет. Идите за мной!

Девушка отвела Гарри в кухню, усадила его на стул, а сама встала рядом и нежно положила руку ему на плечо. Стук в дверь не только не утихал, но даже усиливался, и при каждом ударе несчастный секретарь вздрагивал.

– Как вас зовут? – спросила девушка.

– Гарри Хартли, – ответил молодой человек.

– А меня – Пруденс[83], – сообщила она. – Нравится вам это имя?

– Очень, – отвечал Гарри. – Нет, вы послушайте только, как он разбушевался! Он, наверное, хочет выломать дверь, и уж тогда мне точно конец…

– Вы понапрасну тревожитесь, – отвечала Пруденс. – Пусть генерал стучит сколько угодно, только собьет руки. Неужели я держала бы вас здесь, если б заранее не знала, как вас выручить? Ну нет, я добрый друг для тех, кто мне нравится. У нас ведь есть черный ход, и выходит он на другую улицу. Но я вам его не покажу, – прибавила она, потому что Гарри сразу вскочил при этом радостном известии, – пока вы меня не поцелуете. Поцелуете, Гарри?

– Конечно, поцелую! – галантно воскликнул он. – И вовсе не ради вашего черного хода, а потому что вы добрая и милая.

И он нежно расцеловал ее, и она ответила ему тем же.

Затем Пруденс провела его к выходу и взялась за ключ.

– А вы придете еще повидаться со мной? – спросила она.

– Обязательно! – воскликнул Гарри. – Разве я не обязан вам жизнью?

– А теперь, – прибавила она, отворяя дверь, – бегите во весь дух, потому что я сейчас впущу генерала.

Вряд ли Гарри нуждался в этом совете. Страх придал ему сил, и он понесся как на крыльях, на ходу решив махнуть рукой на поручение и вернуться к леди Венделер. Но не успел он пробежать несколько шагов, как услыхал чей-то голос, окликавший его по имени. Обернувшись, юноша увидел Чарли Пендрегона – тот махал ему обеими руками, призывая вернуться.

Эта встреча так испугала и поразила Гарри, что его нервы, и без того напряженные до крайности, окончательно сдали. Он не придумал ничего лучшего, как прибавить ходу и мчаться дальше. Он, конечно, мог бы припомнить события в Кенсингтонских садах и понять, что если генерал ему первый враг, то Чарли Пендрегон, несомненно, друг. Но он был так перепуган, что ничего не соображал и бежал все быстрее и быстрее.

Чарли, судя по свирепому голосу и ругани, которая неслась вслед секретарю, был вне себя от ярости. Он тоже несся изо всех сил, но физическое преимущество было на стороне юноши, и вскоре призывы Чарли Пендрегона и звук его шагов начали затихать вдалеке.

Гарри задышал ровнее и вскоре окончательно успокоился. Узкий переулок, в котором он находился, был совершенно пуст. С обеих сторон его окружали садовые ограды, через которые перевешивались ветви деревьев; все калитки были заперты. Похоже, провидение, утомившись погоней, предоставляло ему возможность скрыться.

Увы, в ту же минуту, как Гарри достиг калитки, находившейся в густой тени старых каштанов, она распахнулась, и оттуда показалась внушительная фигура мясника, торгующего вразнос. В руках он держал свой лоток и немало удивился при виде джентльмена, бежавшего по пустынному переулку. Чтобы подбодрить Гарри, он пустил ему вслед несколько насмешливых восклицаний.

Появление мясника подало блестящую идею Чарли Пендрегону. Он уже окончательно задыхался и все сильнее отставал, поэтому ему оставалось одно: завопить во все горло: «Держи вора!».

Сообразив, о чем речь, мясник опустил лоток на землю и бросился вдогонку.

У бедного затравленного секретаря упало сердце. Правда, страх прибавил ему прыти, и он с каждым шагом все дальше отрывался от преследователей. Но при этом он чувствовал, что силы его на исходе. Попадись кто-нибудь навстречу в этом узком переулке – и положение его окончательно станет безнадежным.

«Надо где-нибудь укрыться! – подумал Гарри. – И сделать это надо немедленно, не то мне конец!»

Едва эта мысль мелькнула у него в голове, как переулок повернул, и, таким образом, какое-то время враги не могли его видеть. Бывают обстоятельства, когда даже самые нерешительные люди принимают решения быстро, а самые осторожные забывают о благоразумии. Гарри Хартли находился именно в такой ситуации, и люди, хорошо его знавшие, наверняка удивились бы смелости юноши. Он остановился, перекинул шляпную картонку через ограду, подпрыгнул, уцепился обеими руками за верх стены – и вслед за картонкой свалился в чей-то сад.

Секундой позже он пришел в себя на клумбе среди розовых кустов. Ладони и колени молодого человека были сплошь изрезаны, потому что верх ограды был щедро утыкан осколками битых бутылок. Он чувствовал себя совершенно разбитым, голова болела и кружилась. В глубине сада, тщательно ухоженного и засаженного всевозможными цветами, виднелась задняя стена дома. Дом, довольно обширный и, очевидно, обитаемый, выглядел обветшавшим и запущенным. Со всех сторон сад был обнесен сплошной стеной.

Гарри машинально осматривался, но ничего не мог сообразить, а услыхав шаги на дорожке, просто повернулся в ту сторону – вовсе не с целью самозащиты или бегства.

К нему приближался рослый, широкоплечий и, очевидно, очень сильный мужчина, одетый, как садовник. В левой руке он нес лейку. Кто угодно встревожился бы, увидев эту громадную фигуру и наткнувшись на угрюмый взгляд исподлобья. Но Гарри был так ошеломлен падением, что не чувствовал страха, хоть и не сводил глаз с садовника. Он продолжал сидеть на месте и не оказал ни малейшего сопротивления, когда незнакомец приблизился, взял его за шиворот и рывком поставил на ноги.

Оба они некоторое время молча смотрели друг на друга.

– Кто вы такой? – спросил наконец садовник, задыхаясь от гнева. – Как вы посмели вторгнуться в частное владение и искалечить мои розы? Как вас зовут, – продолжал он, встряхивая Гарри, – и что вам тут понадобилось?

Гарри не мог вымолвить ни слова.

Как раз в эту минуту Пендрегон и мясник пробегали мимо по переулку, и их крики отчетливо донеслись из-за ограды. Садовник получил искомый ответ и с презрительной усмешкой обернулся к Гарри.

– Вор! – обронил он. – Клянусь честью, дело-то, видно, прибыльное, потому как, вижу я, одет ты сущим барином. Не стыдно ли разгуливать по свету таким франтом, когда честные люди донашивают ваши обноски? Отвечай, пес, – продолжал садовник, – надеюсь, ты понимаешь по-английски. Я хочу потолковать с тобой, прежде чем отправить тебя в полицию.

– Уверяю вас, сэр, – сказал Гарри, – что все это кошмарное недоразумение! Если вы отправитесь вместе со мной к сэру Томасу Венделеру на Итон-плейс, то, обещаю вам, все разъяснится. Теперь я знаю, что и самый добропорядочный человек может оказаться в сомнительном положении.

– Ну уж нет, – отрезал садовник, – дальше полицейского участка на соседней улице я никуда не пойду. Это инспектор будет рад проехаться с вами в Итон-плейс и попить чайку у твоих важных приятелей. Сэр Томас Венделер, скажи на милость! Может, думаешь, что я не могу отличить настоящего джентльмена от простого бродяги и мошенника вроде тебя? Несмотря на твой наряд, я тебя вижу насквозь. Рубашка твоя, может, стоит дороже моей парадной шляпы, а пальто куплено не там, где мое, а сапоги…

Садовник внезапно запнулся и уставился себе под ноги.

– Да что же это такое, черт побери? – невнятно пробормотал он.

Гарри взглянул туда же и увидел нечто, заставившее его онеметь от изумления и страха. Сорвавшись со стены, он свалился прямо на шляпную картонку. Та опрокинулась, крышка слетела, и оттуда вывалилась целая груда бриллиантов. Тут лежала роскошная диадема, которой он часто любовался на леди Венделер, тут же валялись кольца и броши, серьги и браслеты. Между розовыми кустами, словно капли росы, сверкали неограненные алмазики. Перед Гарри и садовником лежало целое состояние, хоть собирай в передник и уноси.

– Господь всемогущий! – вскричал Гарри. – Я погиб!

Он мигом припомнил все, что случилось в этот день, и, сопоставив события, понял, в какой переплет угодил. Юноша затравлено озирался, ища выхода, но здесь никто не мог ему помочь. На земле лежали рассыпанные бриллианты, а перед ним стоял страшный противник. Неудивительно, что молодой человек окончательно растерялся и только без конца повторял:

– Пропал… Я пропал!..

Садовник воровато огляделся – не следит ли кто за ними из окон дома, но там никого не было видно.

– Не паникуй, дурень ты этакий! – сказал он. – Худшее-то уже позади. Что ж ты сразу не сказал, что тут хватит на двоих? Да что там на двоих! – повторил он. – Тут двумстам будет чем поживиться! Пошли отсюда скорее – нас могут заметить. И ради всего святого, надень свою шляпу и приведи одежду в порядок. В таком виде ни в коем случае нельзя показываться на улице!

Пока Гарри машинально делал все, что ему советовали, садовник, опустившись на четвереньки, поспешно собирал рассыпанные бриллианты и складывал их обратно в картонку. Все мускулистое тело этого человека буквально трепетало от прикосновения к драгоценностям, лицо его исказилось, глаза горели от жадности. Наконец все было собрано и, спрятав картонку под фартук, он поманил к себе Гарри и повел его к дому.

У входа они столкнулись с молодым священником. В смуглых чертах его необыкновенно красивого лица странно сочетались слабость и решительность. Садовника, похоже, не обрадовала эта встреча, но он, стараясь не подавать виду, с улыбкой обратился к священнику:

– Какой чудный день, мистер Роллз! Только Господь способен посылать такие восхитительные дни! Тут один мой молодой приятель пришел полюбоваться моими розами. Я взял на себя смелость пригласить его в дом, решив, что никто из жильцов не станет возражать.

– Лично я, – ответил преподобный Роллз, – ничего не имею против. Думаю, никто из нас не станет придираться к подобным пустякам. Сад принадлежит вам, мистер Рэберн, и все мы об этом помним. Раз уж вы позволяете нам свободно гулять в нем, было бы черной неблагодарностью не считаться с вашими друзьями. Как я погляжу, – прибавил он, – мы с этим джентльменом как будто уже встречались. Мистер Хартли, если не ошибаюсь? Я вижу, вы упали?

С этими словами священник протянул Гарри руку.

То ли из застенчивости, то ли желая оттянуть неизбежные объяснения, Гарри отверг случайно подвернувшуюся помощь. Он предпочел довериться садовнику, человеку совершенно ему неизвестному, вместо того, чтобы подвергнуться расспросам, а то и подозрениям знакомого.

– Боюсь, что это недоразумение, – пробормотал он. – Меня зовут Томлинсон, я друг мистера Рэберна.

– В самом деле? – удивился мистер Роллз. – Сходство просто поразительное.

Мистер Рэберн, который все это время нетерпеливо переминался с ноги на ногу, почувствовал, что пора положить конец этому разговору.

– Желаю вам приятной прогулки, сэр, – громко произнес он и тут же потащил Гарри в дом. Там он провел его в комнату с окнами, выходившими в сад. Первым делом садовник опустил шторы, так как мистер Роллз продолжал стоять на прежнем месте с удивленным видом. Затем он высыпал из картонки на стол все, что в ней находилось, и замер в восторге над искрящимся сокровищем, потирая руки.

Глядя на этого человека, обуреваемого самыми низкими чувствами, Гарри испытал новые муки. После легкой, невинной и полной милых пустяков жизни казалось невероятным сразу очутиться в мире низменных и преступных побуждений. Он не помнил за собой никакого греха, а теперь его постигла кара, мучительная и жестокая, – страх наказания, презрение честных людей и унизительное сообщничество человека гнусного и грубого. Он чувствовал, что с радостью отдал бы жизнь, лишь бы оказаться как можно дальше от этой комнаты и больше никогда не видеть мистера Рэберна.

– А теперь, – сказал садовник, разделив драгоценности на две примерно равных кучки и придвинув одну из них к себе, – тебе, мистер Хартли, если и в самом деле тебя так зовут, надобно знать, что я человек весьма покладистый и всегда отличался добродушием. Я мог бы забрать у тебя все эти побрякушки, если б только захотел, и ты бы у меня и не пикнул. Но ты мне нравишься, и грабить тебя я не собираюсь. Поэтому я предлагаю полюбовный дележ и, кажется, все разделил добросовестно. Есть возражения, Хартли? Не такой я человек, чтобы спорить из-за какой-то брошки.

– Позвольте, сэр, – вскричал Гарри, – вы предлагаете мне совершенно невозможную вещь. Бриллианты эти не мои, а чужое добро делить я не могу с кем бы то ни было и в каких бы то ни было долях.

– Так они не твои, значит? – ухмыльнулся Рэберн. – И ты ни с кем не желаешь их делить? Жаль, очень жаль, потому что теперь мне придется отвести тебя в полицию. Подумай хорошенько: в полицию, а не куда-нибудь еще! Представь, как будут горевать твои родители, подумай о тюрьме, о страшном суде, наконец!

– Я не могу ничего поделать, – проговорил Гарри, – но вины на мне нет. Ведь вы не желаете отправиться со мной на Итон-плейс.

– Нет, – ответил садовник, – не хочу, это совершенно верно. Я намерен разделить с тобой эти игрушки.

Произнеся это, он внезапно схватил Гарри за руку и со страшной силой сжал его запястье.

Юноша не смог удержаться от крика, его даже бросило в пот. Боль и ужас заставили его окончательно опомниться, и все это дело вдруг представилось ему в совершенно ином свете. Он понял, что ему ничего не остается, кроме как принять предложение мошенника, в надежде позже, при более благоприятных обстоятельствах, когда сам он окажется вне всяких подозрений, разыскать этот дом и силой отобрать у негодяя ценности.

– Хорошо, я согласен, – проговорил он.

– Ну, так-то лучше, – с усмешкой проговорил садовник. – Я знал, что ты сообразишь, где твоя выгода. Эту картонку, – сказал он, – я спалю вместе с другим хламом – ее слишком легко опознать. А ты забирай свою долю и прячь ее поживее в карман.

Гарри повиновался, а Рэберн, пристально наблюдая за ним, время от времени алчно выхватывал то один, то другой камень из его кучки. Когда бриллианты были спрятаны, оба направились к выходу. Рэберн осторожно отворил дверь и выглянул на улицу, где не было ни души. Тогда он вдруг схватил Гарри за шиворот и, наклонив его голову так, что молодой человек ничего, кроме мостовой, не мог видеть, повел его рядом с собой сначала по одной улице, а потом и по второй. Гарри насчитал три поворота, прежде чем негодяй отпустил его, гаркнув:

– Ну а теперь – убирайся! – и с такой силой толкнул юношу, что тот распростерся на брусчатке.

Когда Гарри смог подняться, потрясенный, с разбитым в кровь носом, мистер Рэберн бесследно исчез. Злость, отчаяние и боль затопили душу юноши. Он залился слезами и так, рыдая, стоял посреди улицы, не в силах ничего поделать с собой.

Лишь немного успокоившись, он принялся осматривать местность и запоминать названия улиц, по которым тащил его садовник. Он находился в малолюдной части Западного Лондона, застроенной виллами и небольшими особняками, окруженными садами. В каком-то окне неподалеку он заметил движение занавесок; там были люди, ставшие, скорее всего свидетелями его злоключений. И почти тотчас из этого дома к нему выбежала служанка со стаканом воды. В то же время какой-то грязный оборванец, слонявшийся неподалеку, также начал подбираться к нему.

– Бедняга, – воскликнула горничная, – как жестоко с вами обошлись! И колени-то у вас разбиты, и платье изорвано! Знаете ли вы имя этого негодяя?

– Еще бы не знать! – вскричал Гарри, несколько освежившись от холодной воды. – И я доберусь до него, несмотря на его угрозы. Он дорого заплатит за сегодняшний день, уверяю вас!

– Вам бы стоило войти к нам в дом, помыться и почиститься, – продолжала девушка. – Хозяйка не станет возражать, не беспокойтесь. Вот ваша шляпа, сэр! О господи, поглядите, да вы же засыпали бриллиантами всю мостовую!

Это было действительно так; добрая половина того, что досталось при дележе с Рэберном, вывалилась у него из кармана при падении и лежала, сверкая, на мостовой. Какая удача, что горничная заметила его потерю!

Гарри, обрадованный тем, что может спасти хоть несколько сохранившихся у него камней, готов был забыть об утрате всех остальных. Но в ту минуту, когда он наклонился, чтобы поднять свое сокровище, оборванец внезапно бросился к ним, с разбегу оттолкнул и Гарри, и девушку, схватил пригоршню бриллиантов и с поразительным проворством кинулся прочь.

Гарри, вскочив на ноги, помчался вслед за грабителем, вопя во все горло, но оборванец бежал слишком быстро и к тому же отлично знал окрестности. Дважды свернув за угол, юноша потерял его из виду.

В страшном отчаянии Гарри вернулся к месту происшествия, где честная девушка продолжала ждать, держа его шляпу и остатки камней. Он от всего сердца поблагодарил ее, а затем, позабыв о свойственной ему бережливости, направился к ближайшей стоянке кебов и поехал на Итон-плейс.

Прибыв туда, он застал в доме такое смятение, словно в семье случилась ужасная катастрофа. В прихожей собралась прислуга, которая не могла удержаться от хохота при виде растрепанной фигуры секретаря. Стараясь сохранять достойный вид, он прошел мимо них и направился прямо в будуар. Когда он открыл дверь, его взорам предстало удивительное зрелище, не сулившее ничего хорошего: генерал, его жена и – подумать только! – Чарли Пендрегон сидели тесным кружком, деловито обсуждая что-то важное. Гарри сразу понял, что ему не придется давать длинных пояснений: вероятно, генералу откровенно рассказали о задуманном покушении на его состояние и о провале всей затеи. Теперь, ввиду общей опасности, они, очевидно, собирались действовать сообща.

– Слава богу! – вскричала леди Венделер. – Это он! Картонка, Гарри! Картонка с вами?

Гарри подавленно молчал.

– Говорите же, – закричала миледи, – говорите! Где картонка?

Мужчины угрожающе придвинулись к нему.

Гарри вынул пригоршню бриллиантов из кармана. Он был страшно бледен.

– Это все, что уцелело, – сказал он. – Богом клянусь, я ни в чем не виноват; и если вы наберетесь терпения, то кое-что, вероятно, удастся вернуть, хотя многие камни, я боюсь, исчезли навсегда.

– Боже мой! – простонала леди Венделер. – Все наши бриллианты погибли, а у меня только за наряды девяносто тысяч фунтов долгу!

– Леди, – прохрипел генерал, – если бы вы побросали свои собственные побрякушки в сточную канаву, если бы наделали долгов даже в пятьдесят раз больше, если бы украли алмазную диадему и кольцо моей матери – и тогда я, по слабости характера, в конце концов простил бы вас. Но вы, леди, посягнули на алмаз, который на Востоке поэтически окрестили «Оком Света» и «Славой Кашгара»! Вы отняли у меня Алмаз Раджи! – возопил он, воздевая руки. – Между нами все кончено, это мое последнее слово!

– Поверьте мне, генерал Венделер, – ответила его супруга, – что слов, приятнее, чем эти, я никогда от вас не слыхала, и если нам грозит полное разорение, то я даже рада этой перемене, потому что она избавит меня от вас. Вы часто повторяли, что я вышла за вас из-за денег; но позвольте мне теперь сказать, что я всегда горько раскаивалась из-за этой сделки, и если бы вы были свободны и владели бриллиантом размером с вашу голову, и тогда я бы даже своей горничной не посоветовала выходить за вас… Что касается вас, мистер Хартли, – продолжала она, обращаясь к секретарю, – вы вполне проявили все ваши превосходные качества; теперь мы окончательно убедились, что у вас нет ни мужества, ни ума, ни чувства собственного достоинства. Я вижу для вас только один выход – убраться отсюда как можно скорее и никогда больше не возвращаться. Что касается вашего жалования, то можете требовать его вместе с другими кредиторами у моего бывшего мужа, который теперь нищ как церковная мышь.

Гарри еще не успел опомниться от этих оскорбительных речей, как на него накинулся генерал.

– А сейчас, – заявил он, – вы отправитесь со мной в ближайший полицейский участок. Недремлющий закон выведет вас на чистую воду! Из-за ваших интрижек с моей бывшей женой мне придется влачить собственную старость в нищете, но я хочу, чтобы вы понесли заслуженное наказание. Думаю, Господь доставит мне это удовольствие, устроив вам свидание с веревкой.

С этими словами генерал вытолкнул Гарри из комнаты и, спустив с лестницы, поволок в местный полицейский участок.

Так закончилась история злополучной шляпной картонки. Но для бедняги секретаря она послужила началом новой и гораздо более достойной жизни. Полиция легко удостоверилась в его невиновности, и после того, как юноша толково и охотно помог следствию, он заслужил одобрение одного из начальников сыскного отделения. Многие стали интересоваться беднягой, а вскоре в Вустершире скончалась одна его незамужняя тетка, и он унаследовал от нее приличный капитал. Благодаря этому он женился на Пруденс и, полный самых радужных надежд, отплыл в Бендиго, а по другим источникам – в Тринкомали[84].

Повесть о молодом человеке духовного звания

Преподобный мистер Саймон Роллз преуспел на поприще исследования этических учений и слыл тонким знатоком богословия. Его трактат «О христианской доктрине общественного долга» принес ему после публикации некоторую известность в Оксфордском университете, И в церковных, и в научных кругах поговаривали, что молодой мистер Роллз готовит новую серьезную работу о незыблемости авторитета отцов церкви. Но все эти достижения, все эти честолюбивые стремления нисколько не способствовали его продвижению по службе, и он все еще добивался назначения в приход, когда, прогуливаясь по Лондону, был привлечен смиренной красотой и тишиной одного небольшого сада на Стокдоув-лейн. Прельстившись покоем, необходимым для ученых занятий, и невысокой платой, мистер Роллз поселился у мистера Рэберна.

Потрудившись часов семь-восемь над святым Амвросием или святым Хризостомом, молодой человек имел обыкновение прогуливаться по саду. Обычно в это время он обдумывал дальнейшую работу. Но ни стремление к уединению, ни попытки разрешить какую-нибудь научную загадку не могли оградить мысли философа от столкновений с жизнью. Обнаружив секретаря генерала Венделера в изодранной одежде, перепачканного кровью и землей, в обществе хозяина дома, и заметив, что при встрече с ним оба изменились в лице и постарались избежать расспросов, мистер Роллз тотчас забыл своих святых и отцов церкви и отдал дань самому простодушному любопытству. В особенности его подогрело то обстоятельство, что секретарь твердо и безапелляционно отрекся от собственного имени.

«Я не мог ошибиться, – думал Роллз. – Это, несомненно, мистер Хартли. Но почему он в таком виде? Зачем пытается сохранить инкогнито? И какие у него могут быть дела с таким мошенником, как наш хозяин?»

Пока он размышлял таким образом, другое, не менее странное обстоятельство привлекло его внимание. В низеньком оконце у двери мелькнуло лицо мистера Рэберна, и совершенно случайно его взгляд встретился со взглядом мистера Роллза. Садовнику, очевидно, это не понравилось, он явно встревожился и тут же задернул шторы.

«Все это, может быть, сущая чепуха, – размышлял мистер Роллз, – но, признаюсь, мне кажется, что тут что-то не так. Зачем им таиться, лгать, опасаться чужих взглядов? Право же, эта подозрительная пара замышляет что-то недоброе».

Сыщик, который живет в каждом из нас, пробудился в мистере Роллзе и принялся за дело. Нетерпеливыми шагами, ничуть не похожими на его обычную походку, молодой священник обошел сад. Приблизившись к месту вторжения Гарри, он сразу заметил сломанный розовый куст и следы ног на рыхлой почве цветника. Он взглянул наверх и увидел царапины на кирпиче и клочок ткани, зацепившийся за осколок стекла на гребне стены. Так вот, значит, каким путем предпочел войти в сад близкий друг мистера Рэберна! Вот как секретарь генерала Венделера любовался цветущими розами! А осмотрев место падения Гарри, мистер Роллз негромко присвистнул. Он видел, куда Гарри упал; узнал он и широкий след неуклюжей ноги мистера Рэберна, отпечатавшийся в то время, как он поднимал Гарри за шиворот; а при более тщательном осмотре он заметил на земле и следы пальцев, как будто здесь что-то подбирали.

«Честное слово, – сказал он себе, – это становится весьма любопытным!»

Тут он заметил какой-то предмет, наполовину засыпанный землей. Он порылся в цветнике и откопал небольшой сафьяновый футляр, отделанный золотом. Футляр угодил под подошву садовника и потому остался незамеченным. Мистер Роллз открыл футляр и едва не вскрикнул от ужаса и удивления, потому что там, в углублении на зеленом бархате, лежал алмаз чистейшей воды и невероятной величины. Он был величиной с утиное яйцо, превосходно отшлифован и не имел ни малейшего изъяна. Когда солнечные лучи осветили камень, он вспыхнул в руке священника тысячами огней.

Мистер Роллз не разбирался в драгоценных камнях, но этот алмаз был истинным чудом и говорил сам за себя. Найди его даже деревенский мальчишка, и тот бы с воплем помчался в ближайший дом, а дикарь упал бы ниц и до конца своих дней поклонялся бы чуду. Красота камня восхитила молодого человека, и в голову ему пришла мысль о его немыслимой ценности. Он знал, что вещь, оказавшаяся у него в руках, превышает доход архиепископа Кентерберийского за многие годы, и что им можно оплатить постройку храмов, более пышных, чем соборы в Эли или Кельне; что, завладев им, можно навсегда освободиться от проклятия, тяготеющего над человечеством, и следовать своим склонностям, ни о чем не заботясь, никуда не спеша, ни с кем не считаясь. Когда же он нечаянно повернул алмаз, тот сверкнул так остро, что его лучи проникли прямо в его сердце.

Многие решения совершаются внезапно и зачастую без всякого участия рассудка. Так случилось и с мистером Роллзом. Он поспешно оглянулся и, подобно мистеру Рэберну, увидел только освещенный солнцем сад, пышные кроны деревьев и дом с закрытыми ставнями. Затем он захлопнул футляр, опустил его в карман и с поспешностью преступника вернулся в свой кабинет.

Преподобный Саймон Роллз согрешил!

Вскоре вместе с Гарри Хартли в дом явилась полиция. Садовник, насмерть перепуганный, тотчас вернул им драгоценности, которые были опознаны и переписаны в присутствии секретаря. Что касается мистера Роллза, то он охотно и любезно рассказал все, что знал, и выразил сожаление, что больше ничем не может быть полезен полиции.

– Но ведь следует полагать, – прибавил он, – что дело почти уже завершено?

– Ничего подобного, – ответил сыщик из Скотланд-Ярда, и рассказал, как Гарри был ограблен вторично, и описал молодому священнику до сих пор не найденный самый ценный алмаз, носивший имя Алмаза Раджи.

– Он, должно быть, стоит целое состояние, – заметил мистер Роллз.

– Десять состояний… а то и двадцать! – ответил сыщик.

– Но ведь чем больше он стоит, – задумчиво проговорил Саймон, – тем труднее его продать. Такую вещь не скроешь. Это все равно что пытаться продать собор Святого Павла.

– Это верно, – сказал сыщик, – впрочем, если вор человек неглупый, то он расколет камень на несколько частей и все равно станет богатым человеком.

– Благодарю вас, – сказал священник. – Вы и представить не можете, как мне было любопытно беседовать с вами!

Сыщик на это ответил, что по роду занятий ему в самом деле приходится узнавать немало удивительного, и вскоре распрощался.

Мистер Роллз удалился к себе. Комната показалась ему маленькой и пустой. Материалы для работы перестали интересовать его, и он сердито косился на свою библиотеку. Он открывал один том сочинений отцов церкви за другим, перелистывал их, но не находил там ничего интересного для себя.

«Эти древние джентльмены, – думал он, – несомненно, весьма искушенные писатели, но, похоже, они мало что смыслят в жизни. Взять хотя бы меня. Учености мне хватило бы, чтобы стать епископом, но при этом я не знаю, что делать с украденным алмазом. Я получил совет от рядового сыщика, но все мои фолианты не могут меня надоумить, как применить этот совет. Все это вызывает сомнения в пользе университетского образования».

Он пнул ногой книжный шкаф и, надев шляпу, отправился в клуб, членом которого состоял. Там он надеялся встретить какого-нибудь здравомыслящего человека с богатым житейским опытом. В читальной комнате он обнаружил несколько сельских священников и одного архидьякона; там же играли на бильярде трое журналистов и некий автор трудов по высшей метафизике, а за обеденным столом он увидел только клубных завсегдатаев с их пошлыми физиономиям. Мистер Роллз понял, что в опасных делах все они смыслят не больше, чем он сам, и что советчика среди них ему не найти. Наконец, поднявшись по длинной и крутой лестнице в курительную комнату, он застал там осанистого джентльмена, одетого с нарочитой простотой. Джентльмен курил сигару и листал «Двухнедельное обозрение». На его лице не было ни следа озабоченности или утомления, что-то в его облике располагало к откровенности и вызывало желание подчиниться ему. Чем дольше молодой священник изучал его черты, тем больше убеждался, что наконец-то наткнулся на человека, способного дать дельный совет.

– Сэр, – начал мистер Роллз, – простите мою бесцеремонность, но, судя по вашей наружности, вы, как мне кажется, человек опытный в делах житейских.

– Я и в самом деле имею право считаться таковым, – отозвался незнакомец, откладывая журнал и с усмешкой поглядывая на преподобного Роллза.

– Я, сэр, – продолжал священник, – затворник, склонный к ученым занятиям, привыкший иметь дело с чернильницей и фолиантами отцов церкви. Но одно недавнее событие показало мне всю мою житейскую несостоятельность, и я хотел бы получше узнать подлинную жизнь. Под этим словом я подразумеваю не романы Теккерея, а преступления и тайные силы, действующие в обществе, а также принципы разумного образа жизни в исключительных обстоятельствах. Я люблю читать; но можно ли познать жизнь из книг?

– Вы поставили меня в тупик, – ответил незнакомец. – Признаюсь, я не знаю, много ли пользы от книг, не считая приятного времяпрепровождения в поезде; правда, есть несколько толковых трактатов по астрономии, картографии, земледелию, а также о способах изготовления бумажных цветов. Но о других, тайных областях жизни, боюсь, не написано ничего примечательного и достоверного. Впрочем, позвольте-ка, – прибавил он, – доводилось вам когда-нибудь читать Габорио?[85]

Мистер Роллз признался, что он никогда не слыхал этого имени.

– Кое-какие сведения можно почерпнуть у Габорио, – продолжал незнакомец. – Он, по крайней мере, будит мысль, а поскольку это любимый автор канцлера Бисмарка, то вы, на худой конец, проведете время в приятной компании.

– Благодарю вас, сэр, за любезность, – сказал священник, собираясь откланяться.

– Вы с лихвой вознаградили меня, – ответил незнакомец.

– Чем же? – удивился Саймон.

– Необычностью своей просьбы. – Незнакомец вежливо поклонился, как бы испрашивая позволения, и снова углубился в журнал.

По дороге домой мистер Роллз приобрел книгу о драгоценных камнях и несколько романов Габорио. Романы он проглотил с любопытством и жадностью, но хоть они и дали ему немало новых идей, но он так и не получил совета, что делать с украденным алмазом. К его досаде, оказалось, что многие важные сведения разбросаны по разным романтическим историям, а не собраны вместе, как это делается в справочниках. Из чего он вывел заключение, что автор добросовестно изучил свой предмет, но совершенно не владеет педагогической методикой. Однако характер и ловкость сыщика Лекока, героя Габорио, вызвали невольное восхищение священника. «Поистине, это был великий человек, – размышлял мистер Роллз. – Он знал свет, как я знаю свои фолианты. Он мог логически распутать любое дело, несмотря на его сложность, и всегда действовал самостоятельно».

– Самостоятельно! – вдруг вскричал он. – Господи, разве это не послужит мне уроком? Не следует ли мне самому выучиться искусству шлифовки алмазов?

Мистеру Роллзу показалось, что он нашел выход. Кстати, он вспомнил, что знавал в прошлом некоего гранильщика Мак-Кэлока, жившего в Эдинбурге, который вполне мог бы обучить его своему ремеслу. Через несколько месяцев, а может, даже и лет усердной учебы он сможет распилить Алмаз Раджи и продать заново ограненные части. Покончив с этим, он вновь займется своими излюбленными отцами церкви – но уже в качестве обеспеченного человека, всеми уважаемого и возбуждающего зависть. Ему снились золотые сны, и на рассвете он проснулся бодрым и в отличном расположении духа.

Как раз в этот день полиция предложила жильцам мистера Рэберна покинуть дом, и это послужило молодому священнику поводом для отъезда. Он энергично упаковал свои вещи и оставил их на вокзале Кингс-кросс, а сам отправился обедать в клуб.

– Если вы обедаете сегодня здесь, Роллз, – сказал ему один из знакомых, – то сможете увидеть сразу двух знаменитых людей: принца Флоризеля Богемского и старого Венделера.

– О принце я много слышал, – ответил мистер Роллз, – а с генералом Венделером даже встречался.

– Генерал – напыщенный осел, – усмехнулся знакомый. – Я имел в виду его брата Джона – он известный искатель приключений, большой знаток драгоценных камней и один из самых ловких дипломатов в Европе. Неужели вы никогда не слыхали о его дуэли с герцогом де Вальдоржем? А его подвиги в Парагвае, когда он стал тамошним диктатором Парагвая? А как ловко он отыскал драгоценности сэра Самюэла Леви! А какие услуги были оказаны им правительству во время индийского мятежа – услуги, которыми оно воспользовалось, хотя и не осмелилось признать это открыто! И вы его не знаете? Чего же стоит тогда мирская слава? Ведь Джон Венделер смело может претендовать на известность, хотя бы и не самую добрую. Спешите вниз, – прибавил знакомый, – садитесь за стол рядом с обоими и слушайте во все уши. Уверен – вы узнаете много удивительного.

– А как мне узнать их самих? – простодушно поинтересовался священник.

– Узнать? – возмутился знакомый. – Да что вы такое говорите! Принц – изысканнейший джентльмен во всей Европе, единственный человек с внешностью истинного короля. А что касается Джека Венделера, то вообразите себе Улисса в семидесятилетнем возрасте и со шрамом от сабельного удара через все лицо – это и будет он! Узнать, подумать только! Да их легко найти даже среди толпы на скачках!

Роллз сломя голову кинулся в столовую. Знакомый оказался прав: эти две личности резко отличались от унылого фона завсегдатаев. Старик Джон Венделер был крепко сбитым человеком, явно привыкшим сносить всевозможные тяготы и лишения. Он не казался военным, моряком или кавалеристом, но одновременно напоминал и одного, и другого, и третьего, словно в нем сошлись самые различные привычки и навыки. Орлиные черты его лица дышали отвагой, а выражение было надменным и хищным. Вся его внешность выдавала человека действия, горячего, отважного и неразборчивого в средствах. Густые седые волосы и глубокий сабельный шрам, пересекавший переносицу и тянувшийся к виску, придавали оттенок свирепой воинственности этому лицу, и без того своеобразному и грозному.

Но в собеседнике этого авантюриста мистер Роллз с изумлением признал того самого господина, который посоветовал ему читать роман Габорио. Очевидно, принц Флоризель, редко посещавший клуб, почетным членом которого, как и многих других, он числился, поджидал Джона Венделера, когда Саймон заговорил с ним накануне.

Остальные обедавшие скромно жались по углам, предоставив знаменитостям беседовать без помех, но молодой священник сделал вид, что не знает их, а потому, не слишком смущаясь, занял место за ближайшим столиком.

Беседа этих джентльменов действительно показалась мистеру Роллзу оригинальной. Бывший парагвайский диктатор выказывал глубочайшее знание жизни, а каждое замечание принца свидетельствовало о его недюжинном уме. Перед молодым священником сидели двое мужчин, умудренных опытом, и он колебался, не зная, кому из них отдать предпочтение – человеку, привыкшему действовать с безрассудной смелостью, или тонкому наблюдателю и знатоку жизни: один откровенно повествовал о собственных делах и перенесенных опасностях, другой, подобно Всевышнему, знал все, не испытав ничего. Каждый из них держался в разговоре соответственно своей роли. Бывший диктатор не скупился на резкие выражения и жесты, то и дело его кулак тяжело опускался на стол, а речь звучала громко и напористо. Принц, наоборот, казался образцом учтивой уступчивости и спокойствия; его чуть заметные движения и оттенки голоса были выразительней, чем все возгласы и жесты его собеседника. А если ему случалось описывать собственные приключения, принц совершенно не подчеркивал своего участия в них.

Наконец, разговор зашел о недавних ограблениях и Алмазе Раджи.

– Лучше бы этому камню лежать где-нибудь на дне морском, – заметил принц Флоризель.

– Ваше высочество, конечно, согласится, что я, как член семьи Венделеров, не могу разделять этого мнения, – возразил диктатор.

– Я сужу с точки зрения общественного благополучия, – продолжал принц. – Камни такой ценности должны быть достоянием какого-нибудь музея или же лежать в сокровищнице великого народа. В руках простых смертных они представляют страшную угрозу. Если кашгарский раджа, человек просвещенный, и хотел отомстить европейцам, то он не мог изобрести ничего лучшего, как отправить в Европу это яблоко раздора. Какая добродетель устоит против такого искушения? Даже я, несмотря на свое высокое положение и богатство, вряд ли смог бы равнодушно держать в руках такой обольстительный камень. Что касается вас, мистер Венделер, страстного охотника за бриллиантами и, так сказать, профессионала, то я думаю, что нет такого преступления, которого бы вы не совершили, и жертвы, которую бы вы не принесли ради того, чтобы назвать Алмаз Раджи своим – на год или два, пока вас не настигнет смерть. Вы бы держали его в надежнейшем сейфе и лишь изредка открывали, чтобы полюбоваться этим камнем, как любуются редчайшей картиной.

– Это верно, – подхватил Венделер. – За чем я только не охотился на своем веку, начиная от мужчин и женщин и заканчивая москитами; я нырял за кораллами, преследовал китов и тигров; но алмаз я считаю наилучшим объектом для охоты. Он красив и имеет высокую цену; только он один может по-настоящему вознаградить охотника за труды. Я и сейчас, как вы, ваше высочество, может быть, догадываетесь, иду по следу. Чутье у меня верное и опыт огромный; в коллекции брата все ценные камни известны мне в лицо, как пастуху известны его овцы, и я скорее погибну, но непременно разыщу их все до единого!

– Сэр Томас Венделер будет весьма доволен, – заметил принц.

– Я в этом не вполне уверен, – со смехом ответил бывший диктатор. – Один из Венделеров, конечно, будет доволен, но Томас или Джон, Питер или Пол[86] – все мы апостолы одной веры.

– Я не понимаю, что вы этим хотите сказать, – с легкой брезгливостью проговорил принц.

В ту же минуту лакей доложил мистеру Венделеру, что кеб ожидает его у подъезда.

Мистер Роллз взглянул на часы и обнаружил, что и ему пора идти, и это совпадение неприятно поразило его, так как ему вовсе не хотелось встречаться с этим охотником за алмазами.

Так как нервы молодого священника были расшатаны чрезмерно усердными научными занятиями, он предпочитал путешествовать с удобствами и на этот раз заказал себе место в спальном вагоне.

– Вам тут будет удобно, сэр, – заметил сопровождавший его кондуктор, – в вашем отделении нет никого, а в другом конце вагона едет всего один пожилой джентльмен.

Близилось время отправления, уже проверяли билеты, когда мистер Роллз увидел своего попутчика – тот направлялся к своему месту в сопровождении нескольких носильщиков. И поистине мистер Роллз предпочел бы ему кого угодно, ибо то был не кто иной, как старый Джон Венделер, экс-диктатор Парагвая.

Спальные вагоны Северной магистрали состояли в те времена из трех отделений – двух пассажирских в противоположных концах вагона, и среднего отделения, где располагался туалет. Раздвижные двери отделяли среднее отделение от пассажирских, но поскольку они не запирались, весь вагон оказывался в общем пользовании.

Изучив свои позиции, мистер Роллз понял, что он здесь совершенно беззащитен. Если бы ночью диктатор вздумал заявиться с визитом, Роллзу оставалось бы только принять его. У него не было никаких средств обороны, он ничем не мог оградить себя от нападения врага, как если бы находился в открытом поле.

Все это чрезвычайно встревожило его. Он с беспокойством припоминал бахвальство своего попутчика во время обеда и его циничные признания, сделанные принцу. В одной из прочитанных им книг говорилось о том, что существуют люди, способные чувствовать присутствие драгоценных металлов даже сквозь стены и на значительном расстоянии. «А вдруг это относится и к драгоценным камням? – пугливо вопросил себя молодой священник. – И если это так, то кто может обладать такой способностью, если не человек, прозванный охотником за алмазами?»

Роллз понимал, что от подобной персоны можно было ожидать чего угодно, и страстно ждал наступления утра. При этом он предпринял меры предосторожности и спрятал свой алмаз в самый глубокий внутренний карман, в остальном поручив себя заботам провидения.

Поезд шел ровно и быстро, и почти половина пути осталась позади, когда сон несмотря ни на что начал одолевать мистера Роллза. Некоторое время он боролся; но глаза у него слипались и, не доезжая Йорка, священник растянулся на диване и закрыл глаза. Уснул он почти мгновенно. Последняя его мысль была об опасном соседе.

Проснулся он, когда за окном еще стояла тьма, а вагон освещал лишь тусклый ночник. Перестук колес свидетельствовал о том, что поезд несется с прежней быстротой. Мистер Роллз, охваченный внезапным страхом, приподнялся, но, убедившись, что вокруг все спокойно, снова прилег. Однако заснуть ему не удалось – он лежал, мучимый неясной тревогой, и не спускал глаз с двери, ведущей в среднее отделение. Надвинув свою фетровую шляпу на глаза, чтобы не мешал свет, священник принялся считать до тысячи, пытаясь ни о чем не думать, молился и применял прочие ухищрения, с помощью которых страдающие бессонницей пытаются хотя бы задремать. Но все оказалось напрасным; тревога не отпускала и старик, ехавший в противоположном конце вагона, то и дело являлся ему в самых пугающих. Кроме того, алмаз в кармане причинял мистеру Роллзу ощутимую физическую боль. Он жег, давил, впивался в ребра священника, и порой у него мелькала мысль вышвырнуть этот камень в окно.

Пока он так лежал, случилось нечто удивительное.

Раздвижная дверь среднего отделения дрогнула и откатилась на несколько дюймов. Лампа в туалете не была затенена, и при ее свете мистер Роллз совершенно отчетливо разглядел голову мистера Венделера. Он понимал, что бывший диктатор смотрит именно на него, и инстинкт самосохранения заставил его затаить дыхание, не шевелиться и опустить веки, но продолжать наблюдать за незваным посетителем из-под ресниц. Через минуту голова исчезла, и дверь закрылась. Этот человек пришел не затем, чтобы напасть, а на разведку, и действовал он так, словно и сам чего-то опасался. Мистер Роллз боялся Джона Венделера, но и того почему-то смущало соседство мистера Роллза. Иными словами, он приходил только для того, чтобы убедиться, что единственный сосед спит.

Священник тотчас вскочил на ноги. Страх сменился приступом безрассудной смелости. Сообразив, что грохот несущегося поезда заглушает все посторонние звуки, он решил нанести экс-диктатору «ответный визит». Сбросив плащ, чтобы он не стеснял его движений, мистер Роллз вышел в туалетное отделение и остановился, прислушиваясь. Как и следовало ожидать, ничего не было слышно, кроме стука колес. Взявшись за край двери, он осторожно отодвинул ее дюймов на шесть и застыл, едва удержав готовый вырваться возглас удивления.

На Джоне Венделере была дорожная шапка с наушниками, она-то и мешала ему слышать то, что происходило совсем рядом. Так или иначе, но головы он не поднял, продолжая свое довольно странное занятие. Перед ним стояла открытая шляпная картонка, одной рукой он придерживал рукав своего мехового пальто, а в другой сжимал складной нож, которым подпарывал подкладку рукава. Мистер Роллз читал о людях, которые хранят деньги в поясах, но поскольку денежных поясов никогда не видел, то и не знал, как ими пользуются. Но тут происходило нечто совсем иное: Джон Венделер, оказывается, хранил драгоценные камни в подкладке своего рукава, и на глазах у молодого священника сверкающие бриллианты один за другим падали в картонку.

Он застыл, словно пригвожденный к месту, и не мог оторваться от этого удивительного зрелища. Алмазы были в большинстве своем не слишком крупные, поэтому их огранку и блеск трудно было рассмотреть. Неожиданно у Венделера возникло какое-то затруднение. Он запустил в рукав обе руки и склонился еще ниже. Ему пришлось попотеть, прежде чем он извлек из подкладки внушительную бриллиантовую диадему, несколько секунд подержал ее на ладони, разглядывая, и только затем опустил в коробку.

Диадема многое объяснила мистеру Роллзу: он узнал в ней одну из драгоценностей, украденных у Гарри Хартли бродягой. Тут невозможно было ошибиться, так как сыщик с мельчайшими подробностями описал ее: рубиновые звезды с крупным изумрудом в центре, затем переплетенные полумесяцы, а ниже – грушевидные подвески из крупных бриллиантов, придававшие особую ценность диадеме леди Венделер.

У мистера Роллза внезапно отлегло от сердца: экс-диктатор был замешан в этом деле не меньше, чем он сам. Священник облегченно вздохнул, но поскольку от волнения горло у него пересохло, вместо вздоха он разразился приступом кашля.

Мистер Венделер мгновенно вскинул глаза. Лицо его исказила злоба, глаза широко раскрылись, а нижняя челюсть отвисла от изумления, перешедшего в негодование. Инстинктивным движением он прикрыл картонку полой пальто. С полминуты оба молча рассматривали друг друга. И хоть молчание длилось недолго, его оказалось достаточно для мистера Роллза: он принадлежал к числу людей, быстро соображающих в минуты опасности. Он принял дерзкое решение, и хотя знал, что ставит жизнь на карту, все-таки первым прервал паузу.

– Прошу прощения, сэр! – проговорил он.

Экс-диктатор слегка вздрогнул.

– Что вам здесь понадобилось? – хрипло спросил он.

– Я чрезвычайно интересуюсь алмазами, – с полным самообладанием ответил мистер Роллз. – Двум знатокам стоило бы познакомиться. Тем более, что у меня при себе одна безделица, которая может послужить мне рекомендацией.

С этими словами он извлек из кармана футляр и, показав экс-диктатору Алмаз Раджи, тотчас спрятал его.

– Когда-то он принадлежал вашему брату, – прибавил священник.

Джон Венделер уставился на него с каким-то горестным изумлением, но не произнес ни слова и даже не пошевелился.

– Мне приятно отметить, – продолжал молодой человек, – что наши с вами бриллианты имеют общее происхождение.

Изумление экс-диктатора наконец вырвалось наружу.

– Извините, – пробормотал он, – но я, кажется, старею… Все это застало меня врасплох. Скажите – я ошибаюсь, или вы в самом деле духовное лицо?

– Да, я действительно священник, – подтвердил мистер Роллз.

– В таком случае, – вскричал старик, – пока я жив, не позволю себе и слова худого в адрес вашего сословия!

– Вы мне льстите, – усмехнулся мистер Роллз.

– Еще раз прошу прощения, – продолжал Венделер. – Вы, молодой человек, явно не трус. Но пока у меня нет ответа на другой вопрос: не законченный ли вы глупец? Не откажите в любезности, – продолжал он, откидываясь на спинку дивана, – объясниться подробнее! Я предполагаю, что в ошеломляющей дерзости вашего поведения что-то кроется, и, честно говоря, просто сгораю от любопытства.

– Все очень просто, – ответил священник. – За этой дерзостью кроется моя величайшая житейская неопытность.

– Хотелось бы убедиться в этом, – буркнул старик.

Тогда мистер Роллз поведал ему всю историю своего знакомства с Алмазом Раджи – с той самой минуты, как он обнаружил его в саду Рэберна, и до своего отъезда из Лондона в Эдинбург. Кратко описав свои мысли и чувства, вызванные находкой, он закончил следующими словами:

– Как только я увидел у вас в руках эту диадему, я понял, что мы с вами в одинаковом положении по отношению к обществу. Это дало мне надежду, что в трудную минуту вы можете стать моим, так сказать, единомышленником и, само собою, извлечь из этого существенную пользу. Человеку, столь опытному в подобных делах и такому знатоку, не так трудно будет продать алмаз, как мне. С другой стороны, я понял, что, расколов алмаз неопытной рукой, я рискую потерять больше, чем разделив его стоимость с вами. Я понимаю, что очень неосторожно касаюсь столь деликатных тем, но не забывайте, что я новичок в подобных делах. Я мог бы вас превосходно обвенчать или окрестить, но в торговле драгоценностями я ничего не смыслю.

– Скажу без всякой лести, – ответил Венделер, – у вас необыкновенные криминальные дарования. Вы даже не подозреваете, как они велики. Я повидал мошенников всех мастей на всех континентах, но такого бессовестного, как вы, никогда еще не встречал. Браво, мистер Роллз, наконец-то вы нашли свое настоящее призвание! Что же касается помощи, то я полностью к вашим услугам. В Эдинбург я еду лишь на один день по делам брата и, покончив с этим, вернусь в Париж, где живу постоянно. Если угодно, можете меня сопровождать. Думаю, что еще до конца этого месяца мы благополучно разрешим вашу проблему.

Вопреки всяким правилам, на этом и заканчивается история о молодом человеке духовного звания. Если же читатель желает узнать, чем закончились приключения мистера Роллза, ему стоит заглянуть в «Повесть о доме с зелеными ставнями».

Повесть о доме с зелеными ставнями

Фрэнсис Скримджер, клерк Шотландского банка в Эдинбурге, до двадцати пяти лет вел спокойную и упорядоченную жизнь. Матушка его умерла, когда он был еще совсем молод, а отец его, человек разумный и честный, дал ему превосходное образование и приучил к порядку и скромности. Фрэнсис, человек кроткий и спокойный, всецело посвятил себя работе. Единственное, что он позволял себе, – небольшую прогулку субботним вечером, парадный обед в кругу близких да ежегодную поездку недели на две в горы или в Европу. Начальство полюбило его, и он получал около двухсот фунтов жалованья в год и имел надежду на повышение и удвоение оклада. Редко кто из молодых людей бывает настолько доволен свой участью и с такой охотой занимается повседневным трудом. Иногда по вечерам, просмотрев газету, Фрэнсис Скримджер брался за флейту, чтобы доставить удовольствие отцу, которого необыкновенно почитал и любил.

Однажды Фрэнсис получил письмо от известной адвокатской фирмы, в которой его приглашали безотлагательно ее посетить. На письме имелась пометка «Лично в руки», и адресовано оно было в банк, а не по месту жительства Скримджера. Оба этих обстоятельства заставили его незамедлительно откликнуться на зов.

Глава конторы, человек весьма солидный, встретил его сдержанно, предложил присесть и в осторожных выражениях, принятых у опытных юристов, приступил к изложению вопроса. Некое лицо, которое предпочло остаться неизвестным, но за высокую порядочность которого глава фирмы ручается, одним словом – человек, занимающий достаточно высокое положение, пожелало выплачивать Фрэнсису по пятьсот фунтов в год. Основной капитал помещен в их фирму, и, помимо ее главы, назначены еще два доверенных лица, которые будут им распоряжаться. Эти господа также желают остаться неизвестными. Разумеется, все это связано с определенными условиями, но условия эти не тягостные и ни в коем случае не недостойные. Последнее было сказано особенно внушительно, с, так сказать, нажимом.

Фрэнсис, весьма удивленный и смущенный, поинтересовался, что же это за условия.

– В них нет, – сказал глава фирмы, – ничего особенно трудного или невыполнимого. Но в то же время не стану скрывать, что они в высшей степени необычны. Мы за подобные дела не беремся, и я, конечно же, отказался бы и от этого, если б не имя джентльмена, который обратился ко мне, и не мое расположение к вам, мистер Скримджер, основанное на многочисленных лестных и, несомненно, вполне заслуженных вами отзывах.

Фрэнсис попросил юриста высказаться определеннее.

– Условий всего два, – проговорил тот, – а сумма, прошу не забывать, составляет пятьсот фунтов в год – без всяких налогов! – При этом глава фирмы многозначительно поднял брови. – Первое из них, – продолжал он, – чрезвычайно простое. Вы должны в воскресенье, пятнадцатого числа сего месяца прибыть в Париж и в кассе театра «Комеди Франсез» получить билет, забронированный на ваше имя. Затем вам необходимо явиться в театр к началу спектакля и просидеть весь вечер на месте, указанном в билете, ничего не делая и не предпринимая.

– Я предпочел бы будний день, – заметил Фрэнсис. – Но как бы там ни было…

– Я, признаться, и сам человек строгих правил, но при таких обстоятельствах, да еще зная, что это будет в Париже, я не колебался бы ни минуты.

И оба весело рассмеялись.

– Другое условие более серьезно, – продолжал юрист. – Оно касается вашей женитьбы. Клиент мой, заботясь о вашей судьбе, непременно желает оставить за собой решающее слово в выборе супруги для вас. Понимаете – решающее! – повторил он.

– Давайте будем говорить определеннее, – заявил Фрэнсис. – Это означает, что я должен буду жениться на вдове или девице, черной или белой, на ком угодно, кого только вздумает предложить мне этот таинственный джентльмен?

– Мне поручено заверить вас, что ваш благодетель позаботится о том, чтобы особа эта соответствовала вашему возрасту и положению, – ответил юрист. – Что касается цвета кожи, то, признаюсь, такой вопрос даже не приходил мне в голову. Но если вам угодно, я при первой же возможности наведу справки и уведомлю вас, существует ли такая вероятность.

– Сэр, – проговорил Фрэнсис, – теперь остается выяснить, не является ли все это обыкновенным жульничеством. Условия слишком туманны; я бы даже сказал – парадоксальны; и пока я не разберусь во всем этом и не пойму, какая причина за этим стоит, я не хотел бы давать согласие. Мне нужно знать, в чем здесь суть. Если вы сами ничего не знаете, не можете догадаться или не имеете права ничего говорить мне, я надеваю шляпу и возвращаюсь к себе в банк.

– Я не знаю наверняка, – ответил глава фирмы, – но чутье мне подсказывает, что за этим необычным делом стоит не кто иной, как ваш собственный отец.

– Мой отец? – с величайшим удивлением вскричал Фрэнсис. – Не может быть! Мне известна каждая мысль в его голове и каждый пенни в его кармане!

– Вы неверно истолковали мои слова, – возразил юрист. – Я говорю не о мистере Скримджере-старшем, ибо он не является вашим отцом. Когда он и его жена прибыли в Эдинбург, вам было уже около года, а между тем, вы находились на их попечении не более трех месяцев. Эту тайну надежно хранили, но факт остается фактом. Ваш настоящий отец неизвестен, и, повторяю, – предложение, которые мне поручено вам сделать, исходит, скорее всего, от него.

Трудно описать удивление и потрясение, которые довелось пережить Фрэнсису Скримджеру при этом неожиданном известии.

– Сэр, – немного опомнившись, обратился он к главе фирмы, – я попрошу вас дать мне несколько часов на размышления. Сегодня же вечером я сообщу вам о своем решении.

Юрист похвалил его за благоразумие. Вернувшись на службу, Фрэнсис, придумав какой-то предлог, ушел из банка и отправился пешком далеко за город. Там он всесторонне обдумал полученное им странное предложение. Приятное сознание значимости собственной персоны побуждало его не спешить с решением, однако с самого начала было ясно, чем все закончится. Грешная человеческая природа тянулась к пяти сотням фунтов и склоняла его принять предложенные условия. Помимо того, он обнаружил в своей душе непобедимое отвращение к фамилии Скримджер, хотя до сих пор она не возбуждала в нем никаких чувств. Прежняя жизнь уже казалась ему скучной и прозаической. Наконец он отбросил последние сомнения и, окрыленный неведомым раньше чувством свободы и независимости, вернулся в город, полный самых радостных предчувствий.

Как только он объявил главе адвокатской фирмы о своем решении, как ему тут же вручили чек за полгода. С чеком в кармане Фрэнсис отправился домой. Квартира на Скотланд-стрит показалась ему жалкой; в нос ударили запахи кухни, и он с досадой отметил кое-какие недостатки в манерах своего приемного отца. Завтра утром, решил Фрэнсис, он будет уже на пути в Париж.

Он прибыл туда задолго до назначенного срока, остановился в скромном отеле, где обычно селились англичане и итальянцы, и, чтобы скоротать время, принялся совершенствоваться во французском языке. Дважды в неделю к нему приходил преподаватель, а кроме того, он вступал в разговоры с гуляющими на Елисейских Полях и ежедневно посещал театры. Он обновил свой гардероб, оделся по последней моде и каждое утро брился и причесывался в парикмахерской, находившейся неподалеку. Все это придавало ему вид состоятельного иностранца. Ему казалось, что скудное и унизительное прошлое осталось позади.

Четырнадцатого, в субботу вечером, он отправился в кассу театра на улице Ришелье. Едва он назвал свое имя, как кассир протянул ему билет в конверте. Чернила, которыми было написано его имя, еще не успели высохнуть.

– Его только что заказали для вас, месье, – заметил кассир.

– В самом деле? – удивился Фрэнсис. – Тогда не откажите мне в любезности: опишите внешность человека, уплатившего за билет.

– Приятеля вашего описать нетрудно, – ответил кассир. – Он в летах, крепок и хорош собой, у него седые волосы и шрам от страшного сабельного удара поперек всего лица. Такого человека трудно не запомнить.

– Это верно, – кивнул Фрэнсис, – благодарю вас.

– Да вряд ли он успел уйти далеко, – добавил кассир. – Если вы поторопитесь, то наверняка его догоните.

Фрэнсис не стал мешкать и колебаться – выскочив из театра на середину улицы, он начал осматриваться по сторонам. Ему удалось заметить немало седовласых мужчин, но ни у одного из них не было и следов сабельного шрама. С полчаса он бродил в окрестностях, пока окончательно не убедился в тщетности своих поисков. Однако возможность встречи с тем, кому он, очевидно, обязан своим появлением на свет, продолжала волновать молодого человека.

Миновав улицу Друо и поднявшись на Монмартр, он отвлекся и почти забыл о тревоживших его мыслях, но внезапно заметил на бульваре двух сидящих на скамье мужчин, погруженных в беседу. Один из них был темноволос, молод и красив, но с явным клерикальным оттенком во внешности, несмотря на мирское платье. Наружность другого во всем совпадала с описанием, которое дал кассир.

Фрэнсис почувствовал, как сердце подпрыгнуло у него в груди: он понял, что вот-вот услышит голос своего отца. Обойдя стороной скамью, он осторожно уселся позади собеседников, которые были слишком заняты собой, чтобы глядеть по сторонам. Как Фрэнсис и ожидал, разговор шел на английском.

– Ваши подозрения начинают надоедать мне, Роллз, – сказал пожилой джентльмен. – Говорю вам – я хлопочу изо всех сил, но миллионы невозможно раздобыть мгновенно. Разве я не забочусь о вас, человеке для меня совершенно чуждом, исключительно по доброте душевной? Разве не на мои подачки вы ведете роскошную жизнь?

– На ваши авансы, мистер Венделер, – поправил молодой человек.

– Называйте как хотите, если вам так больше нравится, – сердито отвечал Венделер. – Я здесь не для того, чтобы выбирать выражения. Дело есть дело. А ваше дело, позвольте напомнить, дело темное, и нечего вам ломаться. Доверьтесь мне или оставьте меня в покое и ищите себе другого помощника, но, во всяком случае, прекратите, ради Бога, свои жалобы!

– Я начинаю разбираться в жизни, – ответил молодой человек, – и вижу, что у вас есть все основания, чтобы обмануть меня, и ни одного, чтобы поступить со мной честно. Я тоже пришел сюда не для того, чтобы выбирать выражения. Вы хотите завладеть алмазом и не станете этого отрицать. Разве вы не притворились, что забыли мою фамилию, и в мое отсутствие обыскали мою комнату? Я понимаю причину всех этих проволочек; вы, как охотник за алмазами, сделали стойку и рано или поздно наброситесь на меня. Говорю вам – пора заканчивать, не доводите меня до крайности, а не то я устрою вам пренеприятнейший сюрприз.

– Не вам мне угрожать, – отрезал Венделер. – В игре не только мы двое. Мой брат в Париже, полиция начеку, и если вы по-прежнему будете надоедать мне своим нытьем, я тоже устрою вам сюрприз, мистер Роллз. Но мой сюрприз будет для вас последним. Всему приходит конец, и мое терпение истощилось. Во вторник, в семь часов. Ни днем, ни часом, ни секундой раньше, хоть умрите. Не хотите ждать – проваливайте ко всем чертям!

Проговорив это, экс-диктатор вскочил со скамейки и направился к Монмартру, свирепо размахивая тростью. Его собеседник остался сидеть, опустив голову. Выглядел он совершенно подавленным.

Фрэнсис не мог опомниться от изумления и ужаса. Он пребывал в полном смятении. Только что он был полон надежд, а теперь эти чувства сменились отвращением и отчаянием. Однако он быстро пришел в себя и последовал за экс-диктатором.

Пожилой джентльмен размашисто шагал, погруженный в собственные мысли. Вскоре он оказался у дверей своего дома. Дом этот находился в конце улицы Лепик, на высоком холме, откуда весь Париж был виден как на ладони. Это было двухэтажное здание, все окна которого, выходившие на улицу, были плотно закрыты зелеными ставнями. Из-за высокой каменной ограды сада виднелись только верхушки деревьев. Мистер Венделер остановился, нашарил в кармане ключ, а затем, отворив калитку, скрылся за ней.

Место было уединенное, дом с трех сторон был окружен садом и оградой. Казалось, наблюдения Фрэнсиса на этом завершены. Но помимо этого ему бросился в глаза соседний высокий дом, примыкавший глухой боковой стеной к саду Венделера; в стене под самой крышей виднелось единственное оконце. Подойдя к входной двери этого строения, Фрэнсис обнаружил объявление о сдаче комнат без мебели.

Переговорив с привратником, он узнал, что помещение с окном в соседский сад свободно и, не колеблясь ни секунды, снял его, а затем, оставив задаток, отправился в гостиницу за своими вещами.

Старик со шрамом мог быть, а мог и не быть его отцом; однако молодой человек убедился, что стоит у порога какой-то тайны, и дал себе слово не успокаиваться до тех пор, пока не поймет, в чем тут дело.

Из окна своего нового жилища Фрэнсис Скримджер мог видеть все, что творилось в саду дома с зелеными ставнями. Внизу рос раскидистый каштан, крона которого затеняла несколько легких садовых столиков, за которыми в хорошую погоду наверняка было приятно обедать. Сквозь плотную зелень сада почти ничего не было видно, за исключением площадки между домом и оградой, от которой к калитке вела усыпанная гравием дорожка. Выглядывая из-за занавесок, которые он не смел раздвинуть, чтобы не быть замеченным, Фрэнсис убедился, что обитатели соседнего дома ведут исключительно замкнутую жизнь. Зеленые ставни были постоянно закрыты, дверь на веранду заперта, а сад безлюден. Только небольшой дымок над одной из труб свидетельствовал о том, что дом все-таки обитаем.

Чтобы не сидеть без дела и хоть как-то скрасить жизнь, Фрэнсис купил учебник геометрии на французском и начал его переводить. При этом книга лежала на чемодане, а сам он сидел на полу, привалившись к стене, поскольку комната сдавалась «без мебели», и у него не было ни стула, ни стола. Время от времени он вставал, чтобы бросить взгляд на дом с зелеными ставнями, но там было по-прежнему пустынно.

Только поздним вечером произошло нечто, привлекшее к себе его внимание. Между девятью и десятью часами раздался резкий звон колокольчика у калитки. Фрэнсис подоспел к окну как раз вовремя, чтобы услышать скрип отпираемых дверей и увидеть мистера Венделера с фонарем в руках. Он был в длинном черном бархатном халате и ночной шапочке. Спустившись с веранды, пожилой джентльмен направился к калитке. Снова заскрежетал засов, и через минуту Фрэнсис снова увидел экс-диктатора. Светя фонарем, он провожал в дом какого-то господина самого подлого и гнусного вида.

Через полчаса посетитель покинул дом; а господин Венделер, поставив фонарь на один из летних столиков, спокойно докурил свою сигару под каштаном. Фрэнсис, глядя из своего окна, видел, как он стряхивает пепел и затягивается, как хмурятся брови старика и сжимаются его губы. Должно быть, его размышления были не из самых приятных. Сигара почти догорела, когда из дома послышался призывный голос молодой девушки.

– Иду, – отозвался Джон Венделер.

Он бросил окурок и, взяв фонарь, направился на веранду. Как только дверь за ним захлопнулась, весь дом погрузился во мрак. Как Фрэнсис ни напрягал зрение, он не заметил ни малейших признаков света в щелях ставней. Исходя из этого, он решил, что спальни расположены с другой стороны здания.

Утром следующего дня он проснулся очень рано. Ночь пришлось провести на голом полу. В доме по соседству внезапно, одна за другой, должно быть, с помощью какого-то внутреннего механизма, открылись ставни, и за ними показались стальные шторы вроде тех, какими закрывают витрины магазинов. Эти шторы тоже поднялись, и около часа комнаты проветривались. После этого мистер Венделер собственными руками спустил стальные шторы и закрыл ставни снаружи.

Пока Фрэнсис дивился таким предосторожностям, дверь вдруг распахнулась, и из дома вышла молодая девушка. Не прошло и двух минут, как она снова ушла в дом, но даже за это короткое время он успел убедиться в ее необычайной привлекательности. Это не только подстегнуло его любопытство, но и заметно подняло настроение. Странные поступки и двусмысленный образ жизни его предполагаемого отца с этого мгновения перестали тревожить его. Окажется ли эта молодая девушка его сестрой или станет ему женой, он все равно был заранее уверен, что она ангел во плоти. И чувство это было таким сильным, что его даже охватил страх, когда он подумал, что ничего толком не знает и что, может быть, по ошибке последовал за мистером Венделером, приняв его за отца.

Портье, к которому он обратился, знал не так уж много, но сказанное им показалось молодому человеку загадочным и подозрительным. Сосед их, по словам привратника, был страшно богатым и чрезвычайно эксцентричным англичанином. У него имелись большие коллекции редкостей, которые он хранил в доме. Сохранность коллекций обеспечивали стальные шторы, прочные запоры и высокая садовая стена. Изредка к англичанину являлись странные посетители, с которыми он, вероятно, вел торговые дела. Кроме старика, в доме с ним жили только молодая девушка и пожилая служанка.

– Мадемуазель приходится ему дочерью? – спросил Фрэнсис.

– Разумеется, – ответил привратник. – Мадемуазель – дочь хозяина дома, и я удивляюсь, что ее заставляют так трудиться. При всем его богатстве она сама ходит на рынок, и каждый день можно видеть, как она идет по улице с корзинкой в руке.

– А что это за коллекции? – спросил Фрэнсис.

– Невероятно ценные, – ответил привратник, – и это все, что я о них знаю. Со времени переезда господина Венделера никто из соседей никогда не переступал его порога.

– Но ведь вы, наверно, догадываетесь, – настаивал Фрэнсис, – из чего они состоят? Что там: картины, ковры, статуи, драгоценности?

– Честное слово, сэр, – пожав плечами, ответил привратник, – там могут быть хоть репа с морковью, но я этого не видел. Почем мне знать? Дом, как вы видите, охраняют, словно крепость.

Так ничего и не добившись, Фрэнсис уже начал подниматься по лестнице, как вдруг привратник крикнул ему вслед:

– Вот что я вспомнил, месье: господин Венделер объехал весь свет, и его служанка болтала, что он привез с собою прорву алмазов. Если это так, то за зелеными ставнями наверняка есть на что взглянуть!..

В воскресенье, задолго до начала спектакля, Фрэнсис сидел уже в театре на своем месте. Оно находилось всего за два или за три кресла от бокового прохода и как раз перед одной из лож. Молодой человек предположил, что если именно это место было заранее предназначено для него, то его расположение должно было иметь значение. По какому-то наитию он решил, что ложа справа от него должна быть так или иначе связана с событиями, в которых он играл пока еще неясную роль. Кресло располагалось так, что при желании из этой ложи можно было наблюдать за ним на протяжении всего спектакля, тогда как сам он не мог видеть тех, кто в ней сидел. Он дал себе слово ни на миг не терять эту ложу из виду.

До второго акта ложа пустовала. Уже и этот акт близился к концу, когда дверь в ложу отворилась, в нее вошли двое и уселись в тени. Фрэнсис едва справился с волнением: в ложе находились мистер Венделер и его дочь. Кровь стремительно бежала по жилам юноши, в ушах звенело, голова кружилась. Он не смел взглянуть в ту сторону, чтобы не возбудить подозрений; сцена словно отодвинулась вдаль, а голоса и движения актеров потеряли всякий смысл.

Время от времени он осмеливался бросить взгляд в том направлении, которое его так интересовало. И уж во всяком случае однажды его глаза встретились с глазами молодой девушки. Дрожь пробежала по телу Фрэнсиса, перед глазами поплыли круги всех цветов радуги. Много бы он дал, чтобы услышать, о чем говорят отец и дочь! Много бы он дал, чтобы, набравшись смелости, поднять бинокль и внимательно рассмотреть их лица и жесты! Там, как он понимал, решалась его судьба, а он не мог ни во что вмешиваться и вынужден был только сидеть и терзаться тревогой.

Наконец второй акт завершился. Занавес опустился, публика начала выходить из зала, чтобы размять ноги в антракте. Молодой человек тоже хотел бы выйти, но для этого надо было пройти перед самой ложей. Набравшись храбрости, но глядя исключительно под ноги, Фрэнсис стал приближаться к этому страшному месту. Двигался он медленно, потому что какой-то пожилой господин то и дело останавливался перед ним и задерживал движение. Что ему было делать? Кивнуть Венделеру и его дочери, проходя мимо? Вынуть из петлицы цветок и бросить в ложу? Вскинуть голову и с нежностью взглянуть на девушку – возможно, его сестру или будущую невесту? Колеблясь и не зная, что предпринять, Фрэнсис вдруг вспомнил свою прежнюю спокойную жизнь и службу в банке и пожалел о прошлом.

К этому времени он оказался у самой ложи, и хотя до сих пор сомневался, что ему делать и делать ли что-нибудь вообще, машинально повернул голову и поднял глаза. Но, едва взглянув, вскрикнул и растерянно застыл на месте. Ложа была пуста. Пока он приближался, мистер Венделер с дочерью ускользнули.

Из-за его спины кто-то вежливо напомнил, что он мешает публике пройти, и Фрэнсис, словно сомнамбула, двинулся вперед и вскоре оказался на улице. Прохладный ночной ветерок быстро привел его в себя. Он с удивлением заметил, что у него страшно болит голова и что он ничего не помнит из того, что происходило на сцене. По мере того, как натянутые нервы успокаивались, его стало клонить в сон. Взяв извозчика, он поехал домой, испытывая безмерную усталость и странное отвращение к жизни.

На следующее утро он вышел из дома, чтобы подстеречь мисс Венделер, когда она отправится на рынок, и около восьми часов действительно увидел ее в одном из переулков. Девушка была одета просто, почти бедно; но в посадке ее головы и в движениях было столько благородного изящества, что даже самый скудный туалет казался великолепным нарядом. Удивительное дело – даже полупустая корзинка умудрялась ее украшать. Фрэнсису, укрывшемуся в первой попавшейся подворотне, почудилось, что она все освещает на своем пути, словно солнце, и заставляет отступать тени. Тут он впервые услышал, как где-то в верхнем этаже в клетке заливается домашняя птица.

Он позволил девушке пройти мимо, а затем, выйдя из подворотни, окликнул ее:

– Мисс Венделер!

Она обернулась и, заметив его, смертельно побледнела.

– Простите меня, – продолжал он, – видит Бог, я не хотел вас испугать; да и что же может быть пугающего в присутствии человека, который желает вам только добра? Поверьте – я поступил так скорее по необходимости, чем по доброй воле. У нас с вами много общего, а я блуждаю в полном мраке. Мне бы следовало действовать, но у меня связаны руки. Я даже не знаю, что мне думать, кто мои друзья и кто враги?

Девушка с трудом проговорила:

– Я не знаю, кто вы такой.

– Ах, нет, знаете, мисс Венделер, – возразил Фрэнсис. – Обо мне вам известно больше, чем мне самому. Именно о себе я жду от вас разъяснений. Расскажите все, что знаете! – умоляюще воскликнул он. – Объясните мне, кто я и кто вы, и почему пересеклись наши судьбы. Помогите мне разобраться, мисс Венделер, скажите хоть одно слово, чтобы направить меня, назовите хотя бы имя моего отца – и этого мне будет вполне достаточно, я буду вам вечно благодарен…

– Я не стану лгать вам, – ответила девушка. – Я знаю, кто вы такой, но не имею права сказать вам это.

– Ну тогда скажите хотя бы, что вы простили мне мою смелость, и я буду терпеливо ждать, – сказал он. – Если мне не суждено это узнать, я проживу и так. Жестоко, конечно, но я справлюсь. Но только не прибавляйте мне новых горестей и не говорите, что вы мне враг!

– Ваш поступок вполне понятен, – сказала она, – вы ни в чем не виноваты передо мной. Прощайте.

– Прощайте? Неужели навсегда? – спросил он.

– Этого я и сама не знаю, – пожала плечами девушка. – Если вам угодно, то до свиданья.

С этими словами мисс Венделер поспешно ушла.

Фрэнсис вернулся к себе с полной путаницей в голове. В то утро он не слишком продвинулся в геометрии и провел больше времени у окна, чем за своим импровизированным письменным столом. Но увидел он только то, как вернулась мисс Венделер и встретилась с отцом, курившим на веранде. Вплоть до обеденного времени в саду у дома с зелеными ставнями ничего не происходило. Молодой человек наспех перекусил в соседнем ресторане и вернулся продолжать наблюдение. На обратном пути перед калиткой дома Венделера он увидел слугу, который держал под уздцы разгоряченную верховую лошадь, а портье из дома, где поселился Фрэнсис, прислонившись к дверному косяку, курил трубку, любуясь ливреей слуги и породистым скакуном.

– Взгляните-ка, – сказал он, – что за чудная лошадь, что за ливрея! Владелец всего этого – брат мистера Венделера, он только что прибыл с визитом. Он генерал, и у вас на родине человек известный; вам, должно быть, доводилось слышать о нем.

– Признаюсь, – небрежно ответил Фрэнсис, – что никогда прежде не слыхал о генерале Венделере. Военных у нас много, а я человек штатский.

– Так ведь это же тот самый генерал, у которого пропал громадный индийский алмаз! – сказал портье. – Ну, об этом-то вы наверняка читали в газетах!

Отделавшись от привратника, Фрэнсис тотчас помчался к себе в комнату и припал к окну. Прямо под ним, на открытой площадке, сидели, беседуя и покуривая сигары, оба брата. У генерала, краснолицего человека с кавалерийской осанкой, имелось некоторое семейное сходство с братом: что-то общее в чертах лица и фигуре, но сходство это казалось почти карикатурным – настолько мощным, свободным и естественным выглядел экс-диктатор.

Мужчины говорили так тихо, наклоняясь друг к другу через стол, что до Фрэнсиса долетали лишь отдельные слова. Но даже из этого юноша сделал вывод, что речь идет не о ком-нибудь, а о нем самом и его карьере: несколько раз прозвучала фамилия Скримджер, но еще чаще упоминалось имя Фрэнсис.

Наконец, генерал, как бы окончательно разгневавшись, во всеуслышание рявкнул:

– Фрэнсис Венделер! Говорят тебе – Фрэнсис Венделер!

Экс-диктатор пожал плечами, не то утвердительно, не то презрительно, но его ответа молодой человек не услышал.

Неужели это его они называли Фрэнсисом Венделером? Может быть, спор шел об имени, под которым ему предстояло венчаться? Или все это только пустое наваждение, дурной сон, порожденный его тщеславием и самомнением? Некоторое время ему опять не удавалось расслышать их речи. Затем между собеседниками под каштаном снова возникло разногласие, генерал сердито повысил голос, и до Фрэнсиса долетели его слова:

– Моя жена? Я навсегда порвал с моей женой. Я о ней даже слышать не желаю! Мне противно это имя.

Он грязно выругался и ударил кулаком по столу.

Экс-диктатор отечески успокоил его, затем поднялся и пошел проводить брата до калитки. Они пожали друг другу руки; но как только калитка за генералом захлопнулась, Джон Венделер разразился хохотом, который показался Фрэнсису дьявольски злобным.

Так прошел еще один день, принесший мало нового. Впрочем, молодой человек помнил, что завтра вторник, и ожидал необычных открытий. Хорошо ли, плохо ли для него обернется дело, он, во всяком случае, узнает что-нибудь любопытное, а если повезет, то доберется и до разгадки тайны, окружавшей его отца и всю семью.

Близился час обеда, и в саду позади дома с зелеными ставнями шли приготовления: на небольшом столике, который был виден сквозь ветви каштана, стояли тарелки для перемены и все необходимое для салата. Стол для обедающих располагался в стороне, густая листва почти полностью скрывала его, и Фрэнсис мог разглядеть лишь накрахмаленную скатерть и столовое серебро.

Мистер Роллз явился минута в минуту. Он все время держался настороже, говорил тихо и скупо ронял слова. Экс-диктатора, наоборот, охватила необычайная жизнерадостность – в саду то и дело звучал его по-юношески несдержанный смех. Судя по интонациям, он, вероятно, рассказывал забавные истории. И не успели они с молодым священником прикончить бутылку вермута, как недоверие гостя испарилось, и они уже болтали, словно два старых школьных товарища.

Наконец появилась и мисс Венделер с супницей в руках. Мистер Роллз вскочил, чтобы помочь ей, но она, смеясь, отказалась. Последовал обмен шутками – обедающих словно забавляло, что одному из них приходится подавать на стол.

– Зато без прислуги чувствуешь себя как-то свободнее, – заявил господин Венделер.

Вслед за тем они втроем сели за стол, и Фрэнсис потерял их из виду. Но обед проходил, очевидно, весело, потому что под каштаном слышались бодрые голоса и звяканье ножей и вилок. Одно блюдо сменялось другим, затем был подан десерт и бутылка старого вина, которую откупорил сам экс-диктатор. С наступлением темноты на столе зажгли лампу и несколько свечей, вечер был тихий, звездный и теплый. На веранде также горела лампа, так что в саду было видно все до мелочей.

Мисс Венделер уже несколько раз входила в дом и тотчас возвращалась. В последний раз она появилась с подносом, на котором стоял кофейник и чашки, и поставила его на маленький столик. Ее отец тут же поднялся из-за стола.

– Кофе – моя специальность, – услышал Фрэнсис.

Затем он увидел, как его предполагаемый отец приблизился к маленькому столику, освещенному свечой.

Продолжая беседовать как бы через плечо, мистер Венделер нацедил две чашки густого темно-коричневого напитка, а затем движением фокусника опорожнил в одну из чашек крохотный флакончик с неизвестным содержимым. Фрэнсис не успел опомниться, как дело было сделано. В следующее мгновение, продолжая посмеиваться, мистер Венделер вернулся к обеденному столу, держа в руках две чашки.

– Не успеем мы допить кофе, – произнес он, – как появится наш ростовщик!

Трудно описать смятение и отчаяние, охватившие Фрэнсиса. На его глазах совершалось преступление, и он понимал, что обязан вмешаться, но не знал, как это сделать. Что, если это окажется просто шуткой? Как он будет выглядеть, ни с того ни с сего подняв тревогу? Сущая пытка – пассивно наблюдать за событиями, когда в душе борются столь противоречивые чувства!

Он схватился за подоконник, сердце его страшно билось, холодный пот бисером осыпал лоб.

Прошло несколько минут.

Он заметил, что разговор становится все более вялым, но пока ничего тревожного не происходило. Внезапно послышался звон разбитого бокала, а вслед за этим негромкий глухой звук, словно кто-то уронил голову на стол. И тотчас под каштаном прозвучал пронзительный крик мисс Венделер:

– Что ты наделал?! Он умер!

Экс-диктатор ответил яростным свистящим шепотом, но так, что до Фрэнсиса донеслось каждое слово.

– Молчать! Он не менее здоров, чем я. Бери его за ноги, а я возьму под мышки…

Фрэнсис слышал, как мисс Венделер разрыдалась.

– Ты слышала, что я сказал? – тем же шепотом продолжал мистер Венделер. – Или хочешь окончательно рассориться со мной? У тебя есть выбор, мисс Венделер!

Повисло недолгое молчание, затем послышался голос экс-диктатора:

– Надо внести его в дом. Будь я чуть помоложе, справился бы сам. Но годы дают о себе знать, и без тебя мне не обойтись.

– Но ведь это же преступление! – проговорила девушка.

– Я твой отец, – возразил мистер Венделер.

Эти слова, по-видимому, возымели действие. Захрустел гравий дорожки, послышался стук опрокинутого стула, затем Фрэнсис увидал, как отец и дочь вместе с бесчувственным телом мистера Роллза, которого они несли, поднялись на веранду, и дверь за ними захлопнулась. Молодой священник был неподвижен и мертвенно-бледен, голова его болталась, как у тряпичной куклы.

Жив он или мертв? Несмотря на утверждения мистера Венделера, Фрэнсис предполагал худшее. Свершилось тяжкое преступление, и теперь обитателям дома с зелеными ставнями грозили страшные беды. Юноша неожиданно почувствовал, что сочувствие к девушке и старику, стоявшим, по его мнению, на краю погибели, вытесняет из его души ужас перед случившимся. Волна великодушия затопила его сердце. Он тоже готов защищать и поддерживать своего отца, даже если судьба и закон ополчатся на него!

Фрэнсис распахнул окно, взобрался на подоконник, зажмурился и, широко расставив руки, прыгнул прямо в гущу листвы старого каштана. Одна ветка за другой вырывались у него из пальцев или ломались под его тяжестью. Наконец он вцепился в толстый сук, секунду провисел в воздухе и, отпустив ветку, рухнул прямо на стол. Тревожный возглас, раздавшийся в доме, дал знать, что его вторжение не осталось незамеченным. Фрэнсис вскочил, пошатнулся, в три прыжка преодолел расстояние, отделявшее его от дома, и остановился, распахнув дверь веранды.

Он увидел небольшую комнату, устланную циновками. Вдоль стен выстроились застекленные шкафы, полные редкостных и ценных предметов, а посреди комнаты, склонившись над телом Роллза, стоял мистер Венделер. При появлении Фрэнсиса старик выпрямился и сделал неуловимое движение рукой. Оно заняло не более секунды, все произошло почти мгновенно, и хотя молодой человек не мог бы присягнуть, но ему показалось, что экс-диктатор успел вынуть из внутреннего кармана сюртука священника какой-то предмет, взглянуть на него и поспешно передать дочери.

Все это произошло, пока Фрэнсис медлил на пороге. В следующую секунду он бросился к ногам мистера Венделера.

– Отец, – вскричал он, – позвольте и мне помочь вам! Я сделаю все, что вам необходимо, и ни о чем не стану спрашивать; я отдам свою жизнь за вас – только отнеситесь ко мне как к сыну, и вы найдете во мне самую глубокую преданность!

Экс-диктатор встретил эти излияния взрывом проклятий.

– Сын и отец? – вскричал он. – Отец и сын? Что за пошлая комедия! Как вы попали в мой сад? Что вам надо? И кто вы, черт побери, такой?

Фрэнсис, потрясенный и до крайности сконфуженный, поднялся с колен, но не трогался с места.

Тут мистер Венделер что-то сообразил и бешено расхохотался.

– Теперь я понимаю, – отдышавшись, проговорил он. – Это же наш мистер Скримджер! Отлично, мистер Скримджер, сейчас я в двух словах все вам растолкую. Вы проникли в мой дом силой или обманом и уж во всяком случае, без моего приглашения. Вы попали не ко времени – моему гостю внезапно сделалось стало дурно за обеденным столом, а вы суетесь ко мне со своими идиотскими излияниями. Запомните: я вам не отец. Если хотите знать, вы – внебрачный сын моего брата и какой-то торговки рыбой. Лично мне вы безразличны, скорее неприятны, а ваше поведение доказывает, что ваши умственные способности вполне соответствуют вашей внешности. Советую вам на досуге обдумать эти факты, а пока покорнейше прошу избавить нас от вашего присутствия. Не будь я так занят, – тут он добавил нечто столь богохульственное, что бумага этого не выдержит, – я бы как следует всыпал вам на дорогу!

– Отец, – внезапно подала голос мисс Венделер, – вы говорите все это сгоряча. Мистер Скримджер, возможно, поступил опрометчиво, но из самых лучших побуждений.

– Премного благодарен! – фыркнул экс-диктатор. – Вы напомнили мне о некоторых вещах, которые я считаю своим долгом сообщить мистеру Скримджеру. Мой брат, – продолжил он, обращаясь к молодому человеку, – был настолько глуп, что назначил вам солидное содержание, и настолько самонадеян, что даже предложил заключить брак между вами и вот этой молодой особой! Два дня назад вы были ей предъявлены в театре, и я с удовольствием заявляю вам, что она с отвращением отвергла эту нелепую мысль. Прибавлю только, что я имею серьезное влияние на вашего отца, и, полагаю, вы будете лишены содержания и отправлены обратно в вашу затхлую контору!

Тон старика был даже более оскорбителен, чем его слова. Фрэнсиса буквально погребла под собой волна презрения. Голова его закружилась, и он, закрыв лицо руками, застонал от стыда. Но мисс Венделер снова вмешалась в разговор.

– Мистер Скримджер, – с вызовом произнесла она, – не обращайте внимания на слова моего отца. Я вовсе не испытываю к вам отвращения, наоборот – я просила дать мне возможность познакомиться с вами и узнать вас ближе. А то, что произошло сегодня, поверьте, заставляет меня проникнуться к вам сочувствием и уважением.

Как раз в эту минуту по телу мистера Роллза пробежала судорога, и он пошевелил рукой. Это окончательно убедило Фрэнсиса, что он находился под воздействием наркотика и теперь начинает приходить в себя. Мистер Венделер приблизился к священнику и пристально вгляделся в его лицо.

– Ну хватит! – воскликнул он, поднимая голову. – Пора с этим кончать. И раз уж вы так очарованы поведением этого бастарда, мисс Венделер, возьмите свечу и проводите его к калитке.

Девушка тотчас повиновалась.

– Благодарю вас, – сказал Фрэнсис, как только они оказались одни в саду. – Благодарю вас от всей души. Это самый горестный час в моей жизни, но с ним навсегда будет связано одно счастливое воспоминание.

– Я сказала то, что думала, – ответила девушка, – и вы это заслужили. Мне больно, что с вами обошлись так несправедливо.

У калитки мисс Венделер поставила свечу на землю и принялась отодвигать засов.

– Всего одно слово, – проговорил Фрэнсис. – Ведь мы прощаемся не навсегда? Я еще увижу вас, не правда ли?

– Увы! – ответила она. – Вы слышали слова отца. Как я могу противиться ему?

– Скажите хотя бы, что все это происходит без вашего согласия, – воскликнул Фрэнсис. – Скажите, что вы не хотите распрощаться со мной навсегда.

– Конечно, нет, – ответила она. – Вы, по-моему, человек храбрый и честный.

– Тогда, – сказал Фрэнсис, – подарите мне что-нибудь на память.

Уже взявшись за ключ, девушка задумалась; все засовы и задвижки уже были открыты, оставалось только отпереть замок.

– Если я подарю вам это, – спросила она, – обещаете ли вы сделать все в точности так, как я вам велю?

– И вы еще спрашиваете? – сказал Фрэнсис. – Я охотно сделаю все, что угодно, по первому вашему слову.

Мисс Венделер повернула ключ и распахнула калитку.

– Значит, так тому и быть, – задумчиво произнесла она. – Вы не знаете, о чем просите, но так тому и быть. А теперь – слушайте. Что бы ни случилось, ни за что не возвращайтесь к этому дому. Бегите изо всех сил, пока не доберетесь до освещенных и многолюдных улиц, но и там все время будьте начеку. Вы просто не представляете, какой опасности подвергаетесь. И еще обещайте мне, что даже не взглянете на мой подарок, пока не окажетесь в совершенно безопасном месте.

– Клянусь! – горячо проговорил Фрэнсис.

Девушка тут же сунула ему в руку что-то завернутое в носовой платок и вытолкнула за калитку.

– А теперь – бегите! – крикнула она.

Калитка захлопнулась, загремели запоры.

– Ну, – сказал он себе, – раз уж я обещал…

И он со всех ног помчался по переулку, ведущему к улице Равиньян.

Но не сделал Фрэнсис и пятидесяти шагов, как в доме с зелеными ставнями прозвучал неистовый вопль, далеко разнесшийся в ночной тиши. Юноша невольно остановился; еще какой-то запоздалый прохожий последовал его примеру, в окнах соседних домов показались любопытные лица. Прямо скажем: в пустынном квартале этот вопль произвел сильное впечатление: в нем звучали не меньшие ярость и отчаяние, чем в реве львицы, у которой отняли ее потомство. Затем Фрэнсис с удивлением и страхом услышал, как вперемешку с грязными английскими ругательствами кто-то выкрикивает его собственное имя.

Он уже хотел было вернуться, но затем вспомнил совет мисс Венделер и снова заторопился. И в ту минуту, когда он остановился за углом, чтобы перевести дух, мимо него, продолжая неистово кричать, пронесся экс-диктатор. Без шляпы, с развевающимися седыми волосами, он несся вдоль улицы, как ядро, только что вылетевшее из пушечного ствола.

«Повезло, – подумал Фрэнсис. – Но почему мистер Венделер в таком расстройстве? Ума не приложу, что ему от меня нужно и чего он так разволновался. Однако сейчас с ним явно не стоит встречаться».

Размышляя таким образом, он двинулся обратно, решив, что преследователь будет продолжать свой путь в том же направлении, тогда как сам он пойдет по улице Лепик совсем в другую сторону. План был не слишком удачен: на самом деле, ему следовало бы засесть в ближайшем кабачке и дождаться, чтобы первая горячка погони миновала.

Но у Фрэнсиса не было опыта в инцидентах такого рода. Кроме того, будучи уверенным, что ничего плохого он не сделал, он мог опасаться только неприятной встречи. Однако неприятных встреч за этот вечер было более чем достаточно для него. Молодой человек и в самом деле чувствовал себя довольно скверно: тело его ныло от ушибов о сучья каштана, а душа все еще была уязвлена словами мистера Венделера, у которого, прямо скажем, был на редкость ядовитый язык.

Мысль об ушибах напомнила Фрэнсису, что у него нет шляпы, а его одежда основательно пострадала при падении. В первой же попавшейся лавчонке Фрэнсис купил себе дешевую широкополую шляпу и попросил привести в порядок сюртук. Подаренную на память вещицу он, не разворачивая, сунул в карман брюк.

Но не успел он выйти из лавки и пройти несколько шагов, как кто-то схватил его за горло. В сумраке перед юношей возникло разъяренное лицо, посыпалась зверская брань. Экс-диктатор, возвращаясь, буквально наткнулся на него.

Фрэнсис был крепким молодым человеком; но ни силой, ни ловкостью он не мог соперничать со своим противником, и после нескольких бесполезных попыток вырваться сдался.

– Чего вы от меня хотите? – спросил он.

– Мы поговорим об этом в другом месте, – глухо прорычал мистер Венделер, продолжая тащить молодого человека к дому с зелеными ставнями.

Но Фрэнсис, прекратив сопротивление, принялся выжидать удобного случая, чтобы освободиться. Внезапно рванувшись, он оставил в руках мистера Венделера воротник своего сюртука и со всех ног понесся к Большим бульварам.

Роли переменились: экс-диктатор был физически сильнее, но Фрэнсис, человек молодой и подвижный, мог дать ему фору на любой дистанции. Добравшись до людных улиц, он быстро затерялся в толпе, а его преследователь безнадежно отстал.

Выбравшись на площадь Оперы, ярко освещенную газовыми фонарями, Фрэнсис убавил шаг и зашагал, все еще испытывая тревогу и недоумение, которые были сильнее, чем радость вновь обретенной свободы.

Свернув направо, он вошел в «Американское кафе» и заказал кружку пива. Для завсегдатаев время было слишком ранним – всего два-три посетителя сидели за столиками поодаль. Фрэнсис был слишком занят собственными мыслями, чтобы обращать на них внимание.

Он достал платок из кармана. Предмет, завернутый в него, оказался сафьяновым футляром, отделанным золотом. Он открыл его – и испугался: перед ним оказался алмаз неслыханной величины и удивительного блеска. Он был так потрясен, а ценность драгоценного камня была так очевидно огромна, что, уставившись в открытый футляр, Фрэнсис остолбенел. Все до единой мысли покинули его голову.

В это мгновение на его плечо вежливо, но твердо легла чья-то крепкая рука, и спокойный властный голос негромко проговорил:

– Закройте футляр и успокойтесь.

Подняв глаза, он увидал сравнительно молодого человека с изысканной осанкой, одетого дорого, но просто. Этот господин поднялся из-за соседнего столика, прихватив свой стакан, и пересел к Фрэнсису.

– Закройте футляр, – настойчиво повторил незнакомец, – и положите обратно в карман, где он, в чем я совершенно уверен, до сегодняшнего дня никогда не бывал. И постарайтесь, пожалуйста, принять такой вид, словно мы с вами давно знакомы и встретились случайно. Отлично! А теперь чокнитесь со мной. Так-то лучше… Боюсь, сэр, что вы человек неискушенный.

Незнакомец произнес последние слова с многозначительной улыбкой и, откинувшись на спинку стула, выпустил клуб сигарного дыма.

– Скажите, ради бога, – проговорил Фрэнсис, – кто вы такой и что все это значит? Право, я не знаю, почему подчиняюсь вашим требованиям. Но сегодня со мной произошло так много странного, и все, что я видел и слышал, до того необычно, что мне временами кажется, что я сошел с ума или переселился на другую планету. Ваше лицо внушает мне доверие; вы кажетесь мне умным, добрым и опытным человеком. Но скажите, почему вы обратились ко мне?

– Всему свое время, – ответил незнакомец. – Но мне полагалось бы спрашивать первому. Расскажите же, как к вам попал Алмаз Раджи?

– Алмаз Раджи? – ошеломленно повторил Фрэнсис.

– На вашем месте я не стал бы говорить так громко. Но у вас в кармане действительно лежит Алмаз Раджи. Я много раз видел его и даже держал в руках это украшение коллекции сэра Томаса Венделера.

– Сэра Томаса Венделера, генерала, моего отца? – вскричал Фрэнсис.

– Вашего отца? – недоуменно проговорил незнакомец. – Я не знал, что у генерала есть дети.

– Я его внебрачный сын, – вспыхнув, выдавил Фрэнсис.

Незнакомец церемонно поклонился. Поклон его был почтительным, словно он безмолвно приносил извинения равному себе. И Фрэнсису вдруг, неизвестно почему, стало легко и спокойно. Ему было хорошо с этим человеком, он словно наконец-то обрел почву под ногами. Чувство уважения росло в его душе, и он невольно снял свою широкополую шляпу, словно в присутствии важной особы.

– Я вижу, что ваши сегодняшние приключения носили отнюдь не мирный характер. Ворот вашего сюртука оборван, лицо испачкано, висок оцарапан. Вы уж простите меня за любопытство, если я попрошу объяснить, что с вами случилось и каким образом похищенная вещь грандиозной ценности оказалась у вас в кармане?

– Первым делом я хотел бы возразить, – с жаром начал Фрэнсис. – У меня нет никаких вещей, которые можно было бы назвать похищенными. Если вы имеете в виду этот алмаз, то он был подарен мне примерно час назад мисс Венделер в доме на улице Лепик.

– Мисс Венделер с улицы Лепик! – повторил незнакомец. – Безумно интересно! Пожалуйста, продолжайте.

– Боже мой! – внезапно воскликнул Фрэнсис.

Он вспомнил, как мистер Венделер вынул что-то из кармана гостя, лежавшего в беспамятстве, и только теперь понял, что это был сафьяновый футляр с камнем.

– Вы что-то вспомнили? – спросил незнакомец.

– Послушайте, сэр, – ответил Фрэнсис, – я не знаю, кто вы такой, но мне кажется, вы заслуживаете всяческого доверия и можете мне помочь. Я нахожусь в чрезвычайно странном положении. Мне необходимы совет и поддержка, и если вы не против, я расскажу вам все начистоту.

И он кратко изложил то, что с ним произошло – начиная с того дня, когда он был приглашен для беседы главой адвокатской фирмы.

– Действительно, любопытная история, – выслушав, заметил незнакомец, – а ваше положение – и затруднительное, и опасное. Многие посоветовали бы вам отправиться прямиком к вашему отцу и вернуть ему алмаз; но я имею в виду нечто другое… Официант! – крикнул он.

– Пригласите-ка сюда метрдотеля, – сказал он мгновенно подбежавшему официанту, и Фрэнсис снова заметил, что на тон и манеры незнакомца наложила отпечаток привычка повелевать.

Слуга умчался и через минуту вернулся с метрдотелем, отвесившим глубокий поклон.

– Чем могу служить, ваше высочество? – осведомился он.

– Окажите мне любезность, – ответил незнакомец, указывая на Фрэнсиса, – сообщите этому господину, кто я такой.

– Вы имеете честь, сэр, – торжественно произнес метрдотель, обращаясь к молодому человеку, – сидеть за одним столом с его высочеством наследным принцем Флоризелем Богемским!

Фрэнсис поспешно поднялся и, в свою очередь, учтиво поклонился принцу, который тут же предложил ему присесть.

– Благодарю вас, – сказал Флоризель, снова обращаясь к метрдотелю, – и сожалею, что побеспокоил из-за пустяка. – Величественным жестом он отпустил его. – А теперь, – сказал принц Фрэнсису, – дайте мне алмаз.

Фрэнсис молча вручил ему футляр.

– Вы поступили правильно, – сказал на это Флоризель. – Сердце подсказало вам верный путь, и вы когда-нибудь с благодарностью будете вспоминать злоключения этого вечера. Человек может запутаться в тысяче самых разнообразных затруднений, мистер Скримджер, но если он прямодушен и ум у него ясный, он выйдет из них незапятнанным. Будьте спокойны: ваше дело в надежных руках, и с помощью провидения у меня хватит сил довести его до благополучного завершения. А теперь идемте к моему экипажу!

С этими словами принц встал и, оставив золотой экю лакею, повел молодого человека к простой двухместной карете с кучером и выездным лакеем без ливреи.

– Эта карета в полном ваше распоряжении, – сказал он. – Как можно скорее соберите ваши вещи, и мои люди переправят вас на виллу в окрестностях Парижа, где вы сможете вполне спокойно и не без удобств дождаться, пока я не устрою вашу судьбу. Там есть роскошный сад, неплохо подобранная библиотека, превосходный повар, винный погреб и чудесные сигары, на которые советую вам обратить самое пристальное внимание… Жером, – прибавил принц, обращаясь к лакею, – я вверяю моего друга мистера Скримджера вашим заботам; я знаю, что вы не ударите лицом в грязь.

Фрэнсиса хватило только на то, чтобы пробормотать несколько слов в благодарность.

– Еще не время благодарить меня, – сказал принц. – Может, оно и наступит, когда вы будете официально признаны вашим отцом и обвенчаетесь с мисс Венделер!

С этими словами принц повернулся и не спеша зашагал в сторону Монмартра. Пройдя квартал или два, он подозвал первого попавшегося извозчика и назвал ему адрес. Спустя четверть часа он расплатился и вышел, немного не доехав до места назначения, и вскоре уже стучался в калитку дома мистера Венделера.

Отпирать явился сам экс-диктатор.

– Кто здесь? – осторожно спросил он.

– Извините за столь поздний визит, мистер Венделер, – отозвался принц.

– Ваше высочество всегда желанный гость в моем доме! – отступив, с поклоном выдавил мистер Венделер.

Принц шагнул вперед и проследовал прямо к веранде, не дожидаясь хозяина, поспешно запиравшего замки. Поднявшись по ступеням, он сразу же направился в гостиную. Там Флоризель застал мисс Венделер с заплаканными глазами и джентльмена, в котором он узнал молодого священника, не так давно советовавшегося с ним в курительной комнате клуба по поводу книг для чтения.

– Здравствуйте, мисс Венделер, – проговорил принц, – какой у вас утомленный вид! Мистер Роллз, если не ошибаюсь? Надеюсь, романы Габорио вас не разочаровали?

Но молодой священник был так раздражен, что даже не мог говорить. Он ограничился сдержанным поклоном и продолжал сидеть, кусая губы.

– Какому счастливому ветру обязан я честью видеть ваше высочество у себя? – спросил мистер Венделер, входя в гостиную вслед за гостем.

– Я пришел по делу, – ответил принц, – но как только мы его обсудим, я попрошу мистера Роллза прогуляться со мной… Кстати, позвольте напомнить вам, мистер Роллз, – сурово добавил он, – что я еще не садился!

Священник вскочил, рассыпавшись в извинениях, после чего принц опустился в кресло у стола, подал, словно прислуге, шляпу мистеру Венделеру, а трость мистеру Роллзу и, не предлагая обоим сесть, заговорил:

– Я пришел сюда, как уже отметил, по делу, но даже если бы я явился ради собственного удовольствия, то не мог бы в большей мере разочароваться в оказанном мне приеме. Вы, сэр, – обратился он к Роллзу, – вели себя неучтиво с лицом высокопоставленным. Вы же, Венделер, встречаете меня улыбками, отлично зная, что ваши руки замараны бесчестными делами. Не перебивайте меня, – прибавил он властно, – я пришел сюда говорить, а не слушать, и вынужден просить вас отнестись к моим словам с уважением, а все мои требования выполнить неукоснительно. Итак: в самый короткий срок ваша дочь должна обвенчаться с моим другом Фрэнсисом Скримджером, которого ваш брат открыто признает своим сыном. Вы также обяжете меня, выделив вашей дочери не меньше десяти тысяч фунтов приданого. Вас самого я пошлю в Сиам[87] – ждите от меня письменных распоряжений по существу важного дела, которое будет вам поручено. А теперь, сэр, ответьте мне совершенно прямо: принимаете ли вы мои требования?

– Простите, ваше высочество, – проговорил мистер Венделер, – разрешите задать вам два вопроса.

– Разрешаю, – кивнул принц.

– Ваше высочество, – продолжал экс-диктатор, – изволили назвать мистера Скримджера своим другом. Поверьте мне, что, знай я о том, что он удостоился такой чести, я бы отнесся к нему с большим уважением.

– Ловкий ход, – усмехнулся принц, – но вам это не поможет. Вы получили мои распоряжения; они остаются в силе, даже если бы я познакомился с этим джентльменом только сегодня.

– Ваше высочество с обычной прозорливостью уловили значение моих слов, – ответил Венделер. – Но, к несчастью, я уже направил французскую полицию по следам мистера Скримджера, обвинив его в воровстве. Прикажете снять это обвинение?

– Этот вопрос, – сказал Флоризель, – решайте в согласии со своей совестью и законами этой страны. Теперь подайте мне шляпу, а вы, мистер Роллз, подайте трость и следуйте за мной. Желаю вам, мисс Венделер, всего самого доброго… Судя по вашему молчанию, – добавил он, обращаясь к Венделеру, – вы согласны?

– Если нет иного выхода, – ответил старик, – я покорюсь. Но предупреждаю вас: без борьбы я не сдамся.

– Вы стары, – сказал принц, – но даже годы не в силах сделать порок приемлемым. Вы ведете себя безумней иного юнца. Не сердите меня – иначе я могу оказаться суровей, чем вы предполагаете. Впервые мне приходится в гневе обращаться к вам – смотрите же, чтобы это было в последний раз!

С этими словами Флоризель подал священнику знак следовать за ним, вышел в сад и направился к калитке. Мистер Венделер последовал за ними со свечой в руках.

– Вашей дочери здесь нет, – сказал принц, остановившись, – и теперь я могу сказать вам, что понял ваши угрозы. Но попробуйте только пальцем пошевелить, и вы навлечете на себя неминуемую гибель!

Экс-диктатор ничего не ответил; но как только принц вышел из калитки на улицу и повернулся к нему спиной, он в бешенстве погрозил ему кулаком. Затем, дождавшись, пока Флоризель и молодой священник удалятся на солидное расстояние, он поспешно направился к ближайшей стоянке наемных экипажей.

На этом заканчивается история дома с зелеными ставнями. Еще одно короткое приключение – и мы покончим с Алмазом Раджи.

Повесть о встрече принца Флоризеля с сыщиком

Принц Флоризель вместе с мистером Роллзом подходили к подъезду небольшого отеля, в котором поселился священник. По пути они обстоятельно поговорили, и наш священнослужитель был до слез растроган суровыми и в то же время проникновенными упреками принца.

– Да, ваше высочество, я погубил свою жизнь, – наконец вымолвил он. – Помогите же мне, научите, что мне делать: как выяснилось, у меня нет ни добродетельности духовного лица, ни изворотливости настоящего мошенника.

– Вы и без того унижены, – сказал принц, – остальное не в моей власти. В раскаянии человек обращается к небесному владыке, а не к земным властителям. Впрочем, если позволите, я дам вам совет: поезжайте в Австралию, там, в колониях, найдите себе простую работу на вольном воздухе и постарайтесь забыть, что некогда были священником и что вам когда-либо попадался на глаза этот проклятый камень.

– Поистине проклятый! – воскликнул мистер Роллз. – Где он теперь? Какое зло продолжает творить?

– Больше никакого зла он не совершит, – ответил принц, – потому что он здесь, у меня в кармане. И эти мои слова доказывают, что я верю вам, несмотря на всю двойственность вашего характера, и верю в ваше раскаяние.

– Позвольте же пожать вашу руку, ваше высочество! – воскликнул мистер Роллз.

– Ну нет, – возразил принц Флоризель, – по крайней мере, еще не сейчас.

Его последние слова прозвучали достаточно красноречиво, и после того, как принц повернулся и зашагал прочь, молодой человек еще несколько минут стоял на пороге гостиницы, провожая глазами удалявшуюся фигуру принца и благословляя его в душе.

Несколько часов подряд Флоризель в одиночестве бродил по пустынным парижским улицам. Он никак не мог прийти к решению, что ему делать с алмазом. Вернуть ли камень прежнему владельцу, которого он считал недостойным обладать таким чудом, или принять какие-нибудь решительные меры и навеки сделать его недосягаемым ни для кого. Такой сложный вопрос нельзя было решить сразу, тем более что чутье подсказывало принцу – этот алмаз оказался у него в руках неспроста. Вынув драгоценный камень и вглядываясь в него в неверном свете уличных фонарей, принц дивился его величине и поразительному блеску и все больше приходил к убеждению, что этот алмаз сулит миру и его обладателям сплошные беды и несчастья.

«Не приведи Господь заглядываться на него слишком долго – чего доброго, и самому можно захворать алчностью», – невольно подумал он.

Наконец, так ничего и не решив, принц направился к особняку на набережной, больше похожему на небольшой дворец. В течение многих столетий это здание принадлежало его царственным предкам. Герб Богемии красовался над входной дверью и над каминами; прохожие могли полюбоваться зеленым двором и роскошными цветниками, а также единственным в Париже аистом, свившим гнездо на крыше особняка. По двору сновали крепкие, хорошо одетые слуги, время от времени ворота распахивались, и под арку въезжал то один, то другой экипаж. Этот маленький дворец всегда был дорог сердцу принца Флоризеля, и, приближаясь к нему, он неизменно чувствовал, что возвращается домой. И в этот вечер, едва завидев островерхую кровлю и мягко освещенные окна, он испытал невыразимое облегчение.

Но когда он уже находился в двух шагах от боковой двери, которой обычно пользовался, из-за угла появился какой-то человек и обратился к принцу.

– Я имею честь говорить с принцем Флоризелем Богемским? – спросил он.

– Да, таков мой титул, – ответил принц. – Что вам угодно?

– Я сыщик центральной префектуры парижской полиции, – проговорил незнакомец. – У меня для вас письмо от господина префекта.

Принц принял письмо и пробежал его глазами при свете фонаря. Письмо было в высшей степени вежливым, но при этом настойчивым. Его просили вместе с подателем этого письма немедленно явиться в префектуру.

– То есть, попросту говоря, вы меня арестуете, – заметил Флоризель.

– Ваше высочество! – ответил сыщик. – Я совершенно уверен, что у господина префекта ничего подобного и в мыслях не было. Это просто формальность или, если угодно, любезность со стороны вашего высочества в отношении просьбы властей.

– Тем не менее, если я откажусь следовать за вами?..

– Не стану скрывать от вашего высочества, что мне даны довольно широкие полномочия, – с поклоном ответил сыщик.

– Право, такая наглость меня просто поражает! – воскликнул Флоризель. – Вас-то, как простого полицейского, нельзя не простить, но ваше начальство жестоко поплатится за свои необдуманные действия. Представляете ли вы хотя бы, чем может быть вызван столь неблагоразумный и нарушающий мои права шаг? Заметьте, что я пока еще не дал ни отказа, ни согласия, поэтому многое зависит от вашего быстрого и искреннего ответа. Разрешите напомнить вам, сударь, что дело довольно серьезное, в том числе и в международном плане.

– Ваше высочество, – пожал плечами сыщик, – дело в том, что генерал Томас Венделер и его брат Джон взяли на себя неслыханную смелость обвинить вас в воровстве. Знаменитый Алмаз Раджи, по их словам, находится у вас в руках. Если это не так, префект удовольствуется одним вашим словом. Скажу больше: если ваше высочество пожелает оказать честь простому сыщику и прямо здесь сделает заявление о своей непричастности, я немедленно удалюсь.

До этой минуты Флоризель считал свое приключение пустяком, которому лишь дипломатические соображения могли бы придать некоторый вес. Но при имени Венделера ему внезапно открылась истина: он вполне основательно может быть арестован, так как действительно виновен. И это не просто досадная случайность, а страшный удар по его чести. Как ответить? Что делать? Алмаз Раджи – и в самом деле проклятый камень и, похоже, принцу предстоит стать его последней жертвой!

Одно было совершенно ясно: он не мог заявить сыщику, что совершенно не причастен к этому делу. Надо было выиграть время.

Его колебания длились всего секунду.

– Хорошо, – наконец проговорил он, – мы идем в префектуру.

Сыщик еще раз поклонился и последовал за Флоризелем на почтительном расстоянии.

– Прошу вас, подойдите поближе, – сказал принц, – мне хочется поговорить, тем более что, если я не ошибаюсь, мы встречались и прежде.

– Для меня большая честь, – ответил сыщик, – что ваше высочество помнит мое лицо. Мы виделись восемь лет назад.

– В моей профессии, как и в вашей, – заметил Флоризель, – помнить лица – первое дело. Если объективно смотреть на вещи, то принц и сыщик в самом деле соратники. Оба мы противостоим преступлениям; разница только в том, что моя должность прибыльнее, а ваша опаснее, хотя обе они могут сделать честь порядочному человеку. Во всяком случае, я предпочел бы, каким бы странным это ни казалось, быть хорошим сыщиком с твердым характером, чем слабым и недостойным государем.

Сыщик несколько растерялся.

– Но ведь ваше высочество известны тем, что платите за зло добром, а на самонадеянный поступок отвечаете любезной снисходительностью!

– А откуда вы знаете, – усмехнулся Флоризель, – может, я просто пытаюсь подкупить вас?

– Боже избави нас от соблазнов! – воскликнул сыщик.

– Достойный ответ, – кивнул принц. – Это ответ умного и честного человека. Мир велик, богат и прекрасен, и мало ли чем можно одарить человека? Иной откажется от миллионов, но продаст свою честь за царский трон или любовь женщины. Ведь и мне приходится сталкиваться с такими искушениями, что временами остается только смиренно положиться на милость Всевышнего. Только благодаря этому, – добавил он, – мы с вами можем сейчас идти рядом по этому городу с незапятнанной совестью.

– Это правда, и правда весьма глубокая, – заметил сыщик. – Наш мир действительно полон соблазнов.

– Мы сейчас находимся на самой середине моста, – неожиданно сказал Флоризель. – Обопритесь о перила и взгляните вниз. Подобно этому стремительному потоку, страсти и житейские затруднения размывают честность слабых духом. Я хочу, чтобы вы выслушали одну историю.

– Я готов, ваше высочество! – ответил сыщик.

Вместе с принцем он облокотился на перила моста и приготовился слушать. Париж уже погрузился в сон. Если бы не бесчисленные огни и не очертания домов, вырисовывающиеся на фоне звездного неба, можно было бы решить, что они стоят в одиночестве где-нибудь далеко за городом.

– Один британский офицер в Индии, – начал принц Флоризель, – человек храбрый, с сильным характером и замечательными способностями, быстро продвигавшийся по службе и пользовавшийся глубоким уважением, в некий несчастный для него день посетил сокровищницу одного индийского правителя. Там он увидел алмаз такой поразительной величины и чистоты, что с той минуты у него осталось одно-единственное желание: ради этого сверкающего камня он был готов пожертвовать честью, репутацией, дружбой и верностью родине. Три года он преданно служил этому варвару-радже – несправедливо устанавливал границы княжества, принимал участие в тайных убийствах, бесчестно осудил и казнил своего товарища-офицера, имевшего несчастье вызвать своей прямотой гнев раджи, и, наконец, в минуту опасности пошел на прямую измену: по его вине неприятель разбил британскую часть, и сотни людей погибли. Это принесло ему громадное состояние, и он вернулся домой обладателем заветного алмаза.

Принц сделал паузу и продолжал:

– Прошли годы, и этот алмаз был случайно утерян. Он попал в руки молодого человека, священника, только что вступившего на это почетное поприще. Однако чары сокровища подействовали и на него: он оставил все – духовное призвание и ученые занятия – и бежал с этим проклятым алмазом в чужие края. У офицера был брат, человек коварный, отчаянный и начисто лишенный совести. По стечению обстоятельств он узнал тайну священника. И что же он сделал? Сообщил брату, поставил в известность полицию? Ничего подобного – дьявольские чары подействовали и на него, он решил завладеть камнем. Рискуя стать убийцей, он дал молодому человеку сильное снотворное зелье и украл алмаз. Но случай, не имеющий отношения к этим событиям, распорядился так, что алмаз перешел в руки человека, который до такой степени был испуган одним видом этого камня, что немедленно передал его лицу, занимающему высокое положение и пользующемуся безупречной репутацией.

– Имя офицера, о котором я поведал, – Томас Венделер, – продолжал Флоризель. – А камень зовется Алмазом Раджи. Вот он, – принц внезапно раскрыл ладонь, на которой сверкнул алмаз чудовищной величины.

Сыщик издал сдавленный возглас.

– Мы только что говорили о соблазне, – сказал принц. – Этот кусок блестящего вещества, простой кристалл, кажется мне столь же отвратительным, словно в нем кишат могильные черви. На нем столько невинной крови, что она могла бы окрасить воду этой реки багрянцем. Я смотрю на него и вижу в нем отблески адского пламени. То, что я рассказал вам – лишь сотая доля его жуткой истории; страшно даже вообразить, какие преступления и предательства совершались ради него в прошлом. На протяжении веков он верно служил силам преисподней. Так довольно же крови, довольно позора, довольно загубленных жизней! Все когда-нибудь кончается: зло и добро, смрад чумы и нежное благоухание весны. А что касается этого алмаза, то, да простит мне Господь, если я поступаю неправильно, но только этой ночью его власти наступит конец!

С этими словами принц взмахнул рукой, и Алмаз Раджи, описав дугу, с негромким всплеском упал в реку.

– Аминь, – с глубокой серьезностью произнес Флоризель. – Я убил змею.

– Господи помилуй! – вскричал сыщик. – Что вы наделали? Теперь я погиб!

– Думается мне, – с улыбкой возразил принц, – что вашей погибели позавидовали бы многие состоятельные люди.

– Я так понимаю это, ваше высочество, – сказал сыщик, – что вы все-таки попытаетесь подкупить меня?

– Оказывается, иначе поступить нельзя, – отвечал Флоризель. – А теперь – в префектуру!

Вскоре после этих событий было скромно отпраздновано бракосочетание Фрэнсиса Скримджера и мисс Венделер, причем принц Флоризель был на этой свадьбе шафером. Братья Венделеры, дознавшись окольными путями о том, что случилось с алмазом, затеяли большие водолазные работы на Сене, поглазеть на которые собираются толпы зевак. Впрочем, их расчеты оказались ошибочными, и поиски ведутся совсем не там, где следовало бы. Что касается принца Флоризеля, то эта высокая особа, сыграв свою роль в повествовании, исчезает со страниц этой книги.

Но если читатели настаивают, я могу им сообщить, что недавняя революция, разразившаяся в Богемии, свергла его с престола ввиду почти постоянного отсутствия и пренебрежения к государственным делам. Теперь его высочество держит на Руперт-стрит табачную лавку, клиентуру которой составляют почти исключительно эмигранты. Я тоже заглядываю туда покурить и поболтать, и нахожу его все тем же великим и мудрым человеком, каким он был и в дни своего благоденствия. Стоя за прилавком, он сохранил свой величественный вид и выглядит истинным богом-олимпийцем.

Впрочем, сидячий образ жизни мало-помалу начинает сказываться на размерах жилетов принца, но это не мешает ему оставаться самым красивым торговцем табаком в Лондоне.

Странная история доктора Джекила и мистера Хайда

История двери

Мистер Аттерсон, нотариус, казался суровым, его лицо никогда не освещала улыбка; говорил он холодно, кратко, скупясь на слова и нередко подыскивая выражения. Чувств своих Аттерсон не любил выказывать. Он был высокий, худощавый, угрюмый, пыльный человек, но все-таки до известной степени привлекательный. Во время дружеских пирушек, в особенности, когда вино приходилось по вкусу Аттерсону, в его глазах мелькало что-то мягкое, человечное. Но много чаще и сильнее выражалась человечность нотариуса в его поступках и образе жизни. Он был суров к себе: пил джин в одиночестве, чтобы заглушить пристрастие к вину, и хотя любил драматическое искусство, в течение двадцати лет не переступил порога ни одного из театров. Зато Аттерсон был снисходителен к другим и, как нотариус, вообще охотнее помогал падшим, нежели осуждал их.

– Я склонен к каиновой ереси, – говаривал Аттерсон, – и не мешаю моему ближнему отправляться к дьяволу, если он сам того желает.

Ему буквально суждено было оставаться последним добрым советчиком людей окончательно опустившихся. И когда они являлись к нему, он не менял своего отношения к ним.

Такая ровность в обращении ничего не стоила Аттерсону, потому что он был по натуре сдержан и до того добродушен, что даже дружил исключительно с добродушными людьми.

Каждый истинно скромный человек принимает тот круг друзей, который посылает ему судьба. Так поступал и Аттерсон. Друзьями нотариуса были преимущественно его родичи или старинные знакомые. Привязанность Аттерсона к ним разрасталась, как плющ, с течением времени и не зависела от достоинств его друзей. Этим, без сомнения, объяснялось, почему Аттерсон сошелся с Энфилдом, своим дальним родственником и довольно известным в городе человеком. Многие ломали себе голову над тем, что у них могло быть общего и что они находят друг в друге. Все, встречавшие Ричарда Энфилда и Аттерсона во время их прогулок, утверждали, что оба они перемещались молча, выглядели мрачными и с видимым облегчением обращались к каждому встречному знакомому. Несмотря на все это, и Аттерсон, и Энфилд высоко ценили свои воскресные прогулки, считали их украшением всей недели и, желая без помехи наслаждаться ими, не только жертвовали другими удовольствиями, но и откладывали серьезные дела.

Как-то раз они забрели на узкую улочку в деловой части Лондона. Эта улица была из тех, что зовутся тихими; однако в будние дни здесь кипела торговля. Ее обитатели, по-видимому, жили недурно и надеялись со временем зажить еще лучше. Избыток доходов они тратили на украшение своих лавок, которые действительно выглядели приветливо и походили на два ряда улыбающихся продавщиц. Даже в воскресенье, когда витрины были закрыты, она выглядела красивой в сравнении со своими грязными соседками и сияла, словно костер в лесу. Она нравилась прохожим свежевыкрашенными ставнями, до блеска начищенными бронзовыми дверными ручками и общим духом чистоты.

Двигаясь на восток по этой торговой улице, прохожий мог заметить, что через два дома от угла ровная линия ее фасадов нарушалась входом во двор, в глубине которого высилось мрачное неуклюжее здание с фасадом без единого окна. Внизу располагалась дверь, а второй этаж представлял собой глухую, побуревшую от времени кирпичную стену. Все здание выглядело полузаброшенным. Входная дверь без звонка или молотка покоробилась и покрылась пятнами. В дверной нише ночевали оборванцы, зажигавшие спички о порог; дети играли на ведущих к ней ступенях, школьники пробовали остроту своих перочинных ножей на резных завитушках. Никто не прогонял этих случайных посетителей и не уничтожал следы их бесчинств.

Мистер Энфилд и нотариус находились на другой стороне улицы, но когда они поравнялись с входом во двор, Энфилд указал тростью на мрачный дом и спросил:

– Замечали ли вы когда-нибудь эту дверь? – Аттерсон ответил утвердительно, и Энфилд добавил: – С ней связана очень странная история.

– Неужели? – спросил мистер Аттерсон слегка изменившимся голосом. – А в чем же дело?

– А вот в чем, – начал Энфилд. – Однажды я возвращался домой с окраины; было около трех часов утра. Погода стояла ненастная, было темно, только фонари мерцали во мгле. Я миновал улицу за улицей, все они были освещены, точно в ожидании праздника, и пусты, как церковь. В конце концов я впал в такое состояние, когда начинаешь прислушиваться к малейшему шороху и надеешься встретить полисмена. Подходя к перекрестку, я увидел две человеческие фигуры: невысокий мужчина быстрым шагом шел на восток, а вдоль поперечной улицы опрометью бежала девочка лет восьми или девяти. И вот, сэр, они столкнулись на углу. Тут-то и произошло нечто ужасное: прохожий невозмутимо наступил на упавшую девочку и пошел себе дальше, не обращая внимания на ее стоны.

Рассказ об этом может и не произвести большого впечатления, но видеть это было просто невыносимо. Прохожий показался мне не человеком, а каким-то отвратительным чудовищем, чем-то вроде Джаггернаута[88]. Я закричал, схватил за ворот этого джентльмена и привел его обратно к месту происшествия, где вокруг стонавшего ребенка уже собралась небольшая толпа. Он был совершенно спокоен, не сопротивлялся и только взглянул на меня с такой злобой, что я весь покрылся испариной. Люди, окружившие девочку, оказались ее родственниками, вскоре появился и доктор, за которым бегала бедная малютка. С ребенком ничего опасного не случилось, не считая испуга.

Вы, вероятно, думаете, что этим дело и кончилось? Но я считаю своим долгом упомянуть об одном странном обстоятельстве. С первого взгляда этот джентльмен внушил мне омерзение. Был он противен и родным девочки, что вполне естественно. Но меня поразил доктор. Он походил на обычного аптекаря, наружность его не привлекала никакого внимания; говорил он с сильным шотландским акцентом, и, как по мне, чувствительности в нем было не больше, чем в волынке. Так вот, сэр: доктор не только разделял чувства родственников девочки, но и всякий раз, взглянув на моего пленника, буквально бледнел от желания уничтожить его. Я понимал, что он чувствует, а он понимал все, что творилось в моей душе. К сожалению, об убийстве не могло быть и речи, мы поступили иначе: заявили этому джентльмену, что ославим его на весь Лондон. Мы сказали, что, если у него есть друзья и честное имя, он лишится их после того, как эта история получит огласку.

Говоря все это, мы в то же время старались не подпускать к нему женщин, которые готовы были растерзать его, точно фурии. Я никогда в жизни не видывал столько лиц, полных ненависти; и посреди этой разъяренной толпы стоял странный человек с выражением мрачного, насмешливого спокойствия на лице. Я видел, что он испуган, но он скрывал свои чувства ловко, словно сам сатана.

«Если вы хотите воспользоваться случаем и нажиться на этом, – заявил он, – я, конечно, уступлю. Как любой порядочный человек, я предпочитаю избегать скандалов. Назовите вашу сумму».

Ну-с, мы и назначили ему сто фунтов в пользу семьи ребенка. Он, очевидно, был бы не прочь поторговаться, но все были так озлоблены, что он в конце концов уступил. Теперь следовало получить деньги. И куда, вы думаете, он нас привел? Вот к этой самой двери! Он вынул из кармана ключ, открыл дверь, вошел в дом и вскоре вернулся с десятью фунтами золотом и чеком на банк Куттса, выданным на предъявителя. Чек был подписан именем, которого я назвать не могу, хотя в нем и заключается главная соль моей истории. Хочу только заметить, что это очень известное имя, и его нередко можно встретить на страницах газет. Я решился заметить, что все это похоже на обман, что только в романах люди входят в подвальную дверь в четыре часа утра и возвращаются оттуда с чужими чеками на крупную сумму. Он, однако, не смутился и насмешливо сказал: «Не беспокойтесь, я останусь с вами до открытия банка и сам получу деньги по чеку».

Итак, все мы: доктор, отец девочки, этот молодчик и я сам, отправились ко мне и провели остаток ночи в моей квартире. Когда наступило утро, мы позавтракали и отправились в банк. Я сам подал чек и сказал, что имею основания подозревать, что подпись подделана. Ничего подобного – чек оказался настоящим!

– Вот как? – заметили Аттерсон.

– Я вижу, вы разделяете мои чувства, – сказал Энфилд. – Действительно, скверная история. Этот молодчик был из тех, с кем порядочный человек никогда не станет иметь дела, а между тем, личность, подписавшая чек, широко известна, даже знаменита и считается воплощением высокой порядочности. По-моему, тут замешан шантаж: честный человек расплачивается за грехи своей юности. С тех пор я называю этот дом «Домом шантажиста». Однако даже это предположение не объясняет всего, – прибавил Энфилд и погрузился в задумчивость.

Внезапный вопрос мистера Аттерсона вывел его из раздумья.

– А вы не знаете, действительно ли там живет человек, подписавший чек?

– Здесь? В этом доме? Нет, – возразил мистер Энфилд. – На чеке стоял совсем другой адрес.

– И вы никогда не наводили справок об этом доме с обшарпанной дверью? – спросил Аттерсон.

– Нет, сэр, я деликатен и остерегаюсь расспросов; иначе это будет напоминать судебное разбирательство. Заданный вопрос – все равно что сорвавшийся с горы камень. Вы спокойно сидите себе на вершине, камень катится вниз, сшибает другие камни; и вот какой-нибудь старик, о котором вы и не думали, копается в своем садике, и вдруг все это обрушивается на него. Нет, сэр, у меня правило: чем более странным выглядит дело, тем меньше я задаю вопросов.

– Отличное правило, – заметил нотариус.

– Но я лично осматривал это здание, – продолжал Энфилд. – Едва ли это жилой дом, в нем нет другой двери, и я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь входил туда, кроме этого незнакомца, да и тот появляется там нечасто. В верхнем этаже есть три окна, выходящих во двор, внизу ни одного; окна всегда закрыты, но стекла в них вымыты. Одна каминная труба почти всегда дымится, так что, скорее всего, там кто-то живет. Но я в этом не уверен, поскольку все здания в этом квартале расположены так тесно, что трудно сказать, где кончается одно и начинается другое.

Некоторое время друзья шли молча. Наконец Аттерсон произнес:

– Энфилд, это ваше правило просто превосходно.

– Я и сам так считаю, – отозвался мистер Энфилд.

– Тем не менее, – продолжал нотариус, – мне придется задать вам один вопрос. Я хочу знать имя господина, который наступил на упавшего ребенка.

– Ну что ж, – проговорил Энфилд, – не вижу причины это скрывать. Его зовут Хайд.

– Хм… – произнес Аттерсон. – А каков он с виду?

– Его непросто описать. В наружности Хайда есть что-то странное… что-то невыразимо неприятное, прямо-таки отталкивающее. Я никогда не встречал еще человека, который был бы мне отвратителен до такой степени, но затрудняюсь сказать, почему именно. Вероятно, в Хайде есть какое-то уродство, но в чем оно заключается, я не могу определить. У него необычная внешность, но сама эта необычность какая-то неуловимая. Нет, сэр, сдаюсь, я не могу описать его… И не потому, что меня подводит память, – ведь мистер Хайд прямо-таки стоит у меня перед глазами!

Мистер Энфилд снова умолк и некоторое время продолжал идти в глубоком раздумье.

– Вы уверены, что он открыл дверь ключом? – наконец спросил нотариус.

– Но, сэр… – начал было Энфилд, несколько растерявшись.

– Да, я знаю, – сказал Аттерсон, – мой вопрос может показаться вам странным. Видите ли, я не спросил вас о том имени, которое стояло на чеке, по одной причине: я уже знаю его. Дело в том, Ричард, что ваша история в какой-то мере касается и меня… Нет ли в вашем рассказе каких-либо неточностей?

– Вам следовало предупредить меня сразу, – с некоторой обидой заметил мистер Энфилд. – Однако я был педантично точен. У этого молодчика есть ключ, больше того – этот ключ у него и сейчас. Неделю назад я собственными глазами видел, как он открывал эту таинственную дверь!

Аттерсон тяжело вздохнул, но не проронил ни слова. Его спутник на миг умолк, а затем прибавил:

– Вот еще один довод в пользу молчания. Мне стыдно за свой длинный язык. Давайте договоримся никогда больше не касаться этой темы.

– Совершенно с вами согласен, – сказал нотариус, – вот вам в этом моя рука, Ричард!

Поиски мистера Хайда

В этот вечер мистер Аттерсон вернулся в свою холостяцкую квартиру в мрачном расположении духа и сел обедать без всякого удовольствия. Как правило, по воскресеньям после обеда нотариус усаживался поближе к камину с каким-нибудь сухим богословским трактатом и читал, пока часы на соседней церкви не пробьют полночь; после этого он степенно и с чувством исполненного долга отправлялся на покой.

Но в этот вечер, едва со стола убрали прибор и скатерть, Аттерсон взял свечу и направился в свой кабинет. Там он отпер несгораемый шкаф и из самого потайного ящика извлек документ в конверте, на котором значилось: «Завещание доктора Джекила». Нахмурив брови, нотариус принялся изучать его содержание, что делал уже не впервые.

Завещание было написано мистером Джекилом собственноручно – и прежде всего потому, что Аттерсон, хоть и принял его на хранение, но наотрез отказал в своей помощи при его составлении. Там говорилось следующее: в случае смерти Генри Джекила, доктора медицины, доктора права, члена Королевского общества и тому подобное, все его имущество должно перейти в руки его «друга и благодетеля мистера Хайда». Кроме того, там упоминалось, что в случае «исчезновения доктора Джекила или его необъяснимого отсутствия в течение трех календарных месяцев» упомянутый Эдвард Хайд должен вступить во владение имуществом Генри Джекила без малейшего промедления и каких-либо дополнительных условий и ограничений, если не считать выплаты небольших сумм слугам.

Этот документ уже давно был источником мучений для мистера Аттерсона. Он оскорблял его как нотариуса и как приверженца издавна сложившихся разумных традиций, для которого любое необъяснимое отклонение от общепринятого было невыносимым. Прежде его негодование было связано еще и с тем, что он совершенно не знал мистера Хайда, теперь же он вознегодовал, узнав его. Скверно было, когда это имя оставалось для нотариуса пустым звуком, но стало еще хуже с тех пор, как неведомый Хайд приобрел отвратительные черты, а в тумане неизвестности обрисовалось некое предчувствие, которое говорило, что Хайд этот – существо адски злобное, враждебное всему человеческому.

– Я считал это завещание безумным, – сказал он себе, пряча ненавистный документ, – а теперь начинаю опасаться, что за этим кроется какая-то постыдная тайна…

Аттерсон задул свечу, накинул плащ и отправился на Кэвендиш-сквер, где жил и принимал многочисленных пациентов его друг, знаменитый доктор Лэньон.

«Если кто-нибудь и способен пролить свет на суть этого дела, то именно Лэньон», – подумал нотариус.

Важный дворецкий доктора хорошо знал Аттерсона и не заставил его ждать, а тотчас провел в столовую, где доктор Лэньон сидел в одиночестве за бутылкой вина. Это был крепкий, живой, краснолицый господин с гривой преждевременно поседевших волос, шумный и самоуверенный. При виде мистера Аттерсона он вскочил и протянул ему сразу обе руки. В этом преувеличенно радостном движении была доля театральности, однако доктором руководило искреннее чувство, так как Лэньон и Аттерсон были старыми друзьями еще со школьных и студенческих времен. Они питали глубокое взаимное уважение и ценили общество друг друга.

Потолковав о погоде, нотариус перешел к теме, которая так занимала и тревожила его.

– Пожалуй, Лэньон, – неожиданно заметил он, – вы да я – самые старые друзья Генри Джекила.

– Я был бы не против, если б эти друзья оказались помоложе, – со смехом заметил Лэньон, – но вы правы. А почему вы об этом упомянули? Я теперь редко вижусь с ним.

– Неужели? – удивился Аттерсон. – А я-то думал, что у вас с ним общие научные интересы.

– Так было когда-то, – последовал ответ. – Но уже более десяти лет Генри Джекил ведет себя довольно странно. Он сбился с пути, я имею в виду, с пути разума. Впрочем, я продолжаю интересоваться Джекилом по старой дружбе, но крайне редко вижусь с ним, чертовски редко. Тот ненаучный вздор, которым он занимается, – сердито добавил доктор, багровея, – право, заставил бы Дамона отвернуться от Финтия![89]

Эта вспышка вызвала облегчение у Аттерсона. «Они просто поссорились из-за каких-то медицинских вопросов», – подумал он и, будучи человеком, лишенным научных страстей (за исключением страсти к точности в формулировках документов), даже прибавил про себя: «Ну, это уж сущие пустяки!».

Дав своему другу несколько секунд, чтобы тот успокоился, Аттерсон задал вопрос, ради которого и явился к доктору:

– А вы знакомы с его протеже… неким мистером Хайдом?

– Хайдом? – переспросил Лэньон. – Нет. Никогда не слыхал о таком.

Вот и все, что удалось выяснить нотариусу, и он мог сколько угодно размышлять об этом, ворочаясь на своей огромной кровати темного дерева, пока за окнами не забрезжил рассвет. Ночь не принесла ему отдохновения и не решила множества важных проблем.

На колокольне церкви, находившейся неподалеку от дома Аттерсона, пробило шесть утра, а нотариус все еще ломал голову над этой загадкой. До сего дня загадка беспокоила только его ум, но теперь заработало и его воображение. Он беспокойно ворочался в сумраке, наполнявшем комнату с плотно зашторенными окнами; в ушах у него вновь и вновь звучал рассказ мистера Энфилда. Он воочию видел ночной город и фигуру человека, торопливо шагающего по улице; он видел, как по другой улице бежит ребенок, возвращающийся от доктора. Вот они столкнулись, и чудовище в образе человека сбило с ног ребенка и прошествовало дальше, топча дитя и не обращая никакого внимания на его стоны. Затем перед ним предстала спальня в богатом доме; в постели лежал его друг, доктор Джекил, улыбаясь во сне. Внезапно дверь комнаты отворилась, распахнулся полог кровати, спящий проснулся… Перед ним стоял человек, имевший власть даже в этот поздний час заставить его встать и исполнить все, что ему заблагорассудилось…

Всю ночь напролет нотариусу виделся один и тот же образ в двух ипостасях. И если он иногда проваливался в сон, то и тогда видел, как мистер Хайд крадется между спящими домами, как он все быстрее и быстрее, почти с нечеловеческой скоростью несется по лабиринту освещенного фонарями города и на каждом углу натыкается на несчастную малютку. Мало того: у этого образа не было лица, по которому Аттерсон мог бы узнать его; даже во сне оно расплывалось и таяло прежде, чем нотариус мог рассмотреть хотя бы одну черту.

В результате в душе Аттерсона возникло необычайно сильное, почти неудержимое желание увидеть обличье настоящего мистера Хайда. Ему казалось, что, если он хоть раз взглянет на него, покров тайны развеется или совершенно исчезнет – так, как теряют загадочность смутно видимые предметы, если их хорошенько рассмотреть вблизи. Тогда он мог бы найти объяснение странной привязанности своего друга к этому Хайду или причину его зависимости от этого человека, а может, и объяснение удивительных условий завещания доктора Джекила. В конце концов, стоило хотя бы взглянуть на то лицо, которое даже в сердце флегматичного Энфилда вызвало необъяснимую ненависть.

С этого дня Аттерсон стал частенько захаживать на торговую улочку и вести наблюдение за таинственной дверью. Нотариуса можно было увидеть там утром, до открытия его конторы, в полдень, когда деловой Лондон буквально кипел, и даже ночью, при свете мутной луны. Словом – в любое время и при любом освещении.

«Как бы он ни прятался, я все равно его увижу!» – твердил себе нотариус.

В конце концов терпение Аттерсона было вознаграждено. Стоял прекрасный сухой вечер. Легкий морозец чуть-чуть пощипывал щеки; улицы были чисты, как бальные залы; фонари, застывшие в неподвижном воздухе, рисовали четкие узоры света и теней. Около десяти часов, когда запираются последние лавки, улица становилась пустынной и, несмотря на то что невдалеке слышался гул главных магистралей, здесь царила тишина. Любой звук далеко разносился в воздухе; шаги прохожих слышались задолго до их появления.

Аттерсон уже довольно долго находился на своем посту, когда наконец услышал необычайно легкие шаги. В них было что-то странное, еще ничьи шаги не привлекали его внимания так властно. Предчувствуя удачу, нотариус укрылся под аркой ворот.

Шаги быстро приближались. Нотариус выглянул из своего укрытия и увидел человека, с которым ему предстояло иметь дело. Он был невысок, одет очень просто, но даже на расстоянии в нем чувствовалось что-то отталкивающее. Чтобы сократить путь, незнакомец пересек мостовую и, приблизившись к двору, вынул из кармана ключ, словно человек, возвращающийся к себе домой.

Аттерсон шагнул вперед и, когда незнакомец проходил мимо ворот, слегка коснулся его плеча.

– Мистер Хайд, я полагаю?

Хайд попятился, с шипением втянув сквозь зубы воздух. Но его страх моментально улетучился, и он спокойно ответил, не глядя нотариусу в глаза:

– Да, это мое имя. Что вам угодно?

– Я вижу, вы направляетесь в этот дом, – продолжал нотариус. – Я старый друг доктора Джекила, мистер Аттерсон с Гонт-стрит. Вы, вероятно, слыхали обо мне и, раз уж мы так удачно встретились, вы вероятно, позволите мне войти вместе с вами.

– Вы не застанете доктора Джекила; его нет дома, – возразил Хайд, аккуратно продувая ключ. И тут же, по-прежнему не поднимая глаз, спросил: – А как вы узнали меня?

– Прежде чем я отвечу, – сказал Аттерсон, – не окажете ли вы мне одну любезность?

– С удовольствием, – произнес Хайд. – Что именно вам угодно?

– Вы позволите взглянуть вам в лицо?

Хайд заколебался, но затем, словно внезапно приняв решение, с вызывающим видом поднял голову. Несколько секунд оба пристально смотрели друг на друга.

– Теперь я вас всегда узнаю, – сказал Аттерсон, – это может оказаться полезным.

– Верно, – ответил Хайд, – так же, как и наша встреча. Кстати, я думаю, что мне следует дать вам мой адрес, – и он назвал улицу в Сохо[90] и номер дома.

«Боже правый, – подумал Аттерсон, – неужели он в эту минуту тоже подумал о завещании?» Однако, сдержавшись, нотариус только невнятно поблагодарил.

– А теперь, – сказал Хайд, – объясните, как вы меня узнали?

– По описанию, – последовал ответ.

– Кто же мог вам описать меня?

– У нас есть общие друзья, – проговорил Аттерсон.

– Общие друзья? – сипло переспросил Хайд. – Кто же это такие?

– Доктор Джекил, например, – сказал нотариус.

– Он не мог говорить вам обо мне! – вдруг выкрикнул Хайд, внезапно впадая в гнев. – Вот уж не думал, что вы станете лгать!

– Попрошу вас выбирать выражения! – возмутился Аттерсон.

Хайд вдруг издал свирепый смешок, затем с необычайным проворством отпер дверь и исчез за ней.

Нотариус некоторое время продолжал стоять там, где его покинул мистер Хайд. Вся его фигура выражала тревогу и недоумение. Потом он медленно двинулся обратно, поминутно останавливаясь и поднося руку к виску, как человек, не знающий, как ему поступить. В ту минуту он старался разрешить одну из тех проблем, которые, как кажется на первый взгляд, вообще не имеют решения.

Мистер Хайд был бледен и приземист. Он казался уродливым, хотя в нем не было явного уродства; улыбка у него была отталкивающей, а в манерах присутствовала некая смесь робости и наглости. Голос у него был сиплый, негромкий, иногда прерывистый. Все это не вызывало особой симпатии, но никак не могло быть причиной отвращения, презрения и страха, которые Аттерсон испытывал, глядя на него.

«Тут что-то другое, – сказал себе встревоженный нотариус. – В нем присутствует нечто, чего я не могу объяснить. Да простит меня Господь, но мистер Хайд кажется мне не человеком, а каким-то пещерным жителем, троглодитом, если мне будет позволено так выразиться. Или это просто необъяснимая антипатия? Или все дело в том, что подлая душа проглядывает в нем и таким образом преображает внешнюю оболочку? Я думаю, что последнее ближе всего к истине, и если ты, мой бедный Генри Джекил, когда-нибудь видел печать сатаны на человеческом лице, то не где-нибудь, а на лице этого твоего нового друга!»

На площади, за углом торговой улочки стояло несколько красивых старинных особняков, уже отчасти утративших былое величие и населенных людьми самых разных профессий и положений: граверами, архитекторами, мелкими ходатаями по делам и темными дельцами, представлявшими никому не ведомые фирмы. Лишь один особняк, второй от угла, по-прежнему нес на себе отпечаток богатства и комфорта. И хоть в эту минуту он был погружен во тьму, в первом этаже светилось небольшое полукруглое оконце. У его двери и остановился Аттерсон, минуту поразмыслил и постучал. Дверь отворил старый вышколенный и опрятно одетый слуга.

– Доктор Джекил дома, Пул? – спросил нотариус.

– Сейчас взгляну, мистер Аттерсон, – ответил Пул, впуская гостя в просторную прихожую, вымощенную каменными плитами и уставленную дубовыми шкафами, где, словно в загородном поместье, жарко пылал камин. – Угодно вам подождать здесь, сэр, у камина, или прикажете зажечь лампу в столовой?

– Благодарю вас, я подожду здесь, – ответил нотариус и оперся на высокую каминную решетку.

Комната, в которой он находился, была любимым детищем его друга-доктора; сам Аттерсон не раз называл ее одной из самых привлекательных прихожих Лондона. Но сегодня в душе нотариуса царил холод; повсюду ему чудилось лицо мистера Хайда; он испытывал неясную тоску и отвращение к жизни. Ему чудилась угроза в отсветах камина на полированных стенках шкафов, в беспокойном колебании теней на потолке. Стыдясь своей слабости, Аттерсон все же почувствовал облегчение, когда вернулся Пул с сообщением о том, что доктора Джекила нет дома.

– Я видел, как мистер Хайд вошел в дом через дверь бывшего анатомического зала и лаборатории мистера Джекила, Пул, – сказал он. – Это ничего? Дозволяется ли это, когда доктора нет дома?

– Вполне, сэр, – ответил слуга, – у мистера Хайда имеется собственный ключ.

– Я вижу, ваш хозяин весьма доверяет этому человеку, Пул? – задумчиво заметил нотариус.

– Точно так, сэр, – подтвердил слуга. – Нам всем приказано исполнять любое его распоряжение.

– Почему же я никогда раньше не встречал здесь мистера Хайда?

– Возможно, сэр, дело в том, что он никогда не обедает у доктора, – предположил дворецкий. – Мы редко видим его в этой части дома. Чаще всего он приходит и уходит через лабораторию.

– Что ж, тогда доброй ночи, Пул.

– Доброй ночи, мистер Аттерсон.

И нотариус с тяжестью на душе побрел домой.

«Бедный Гарри Джекил, – думал он по пути, – я чувствую, что с ним стряслась какая-то беда. В молодости он вел весьма бурную и беспутную жизнь. И хоть это было давно, Божьи законы не имеют срока давности. Не иначе, дело тут в каком-то старом грехе, скрытой язве позора… И наказанье пришло уже тогда, когда сам проступок изгладился из памяти, а присущий всем нам эгоизм нашел ему извинение!»

Огорченный этими мыслями, нотариус принялся раздумывать о собственном прошлом – не найдется ли там какой-нибудь бесчестной проделки, которая вдруг даст о себе знать, словно чертик, выскакивающий из табакерки. Но его-то прошлое было совершенно безупречно; мало нашлось бы людей на этом свете, которые могли бы так спокойно, как он, читать свиток собственной жизни.

Затем его мысли вернулись к событиям сегодняшнего вечера, и в сердце нотариуса вспыхнула искра надежды. «Следовало бы вплотную заняться этим молодчиком Хайдом, – подумал он. – У него наверняка есть тайны, и весьма мрачные; такие, в сравнении с которыми худшие грехи бедного Джекила покажутся солнечным светом. Так продолжаться больше не может. У меня спина холодеет от одной мысли, что этот Хайд может пронюхать о завещании Гарри и захотеть поскорее завладеть этим наследством! Какая опасность! Нет, я должен вмешаться и вплотную заняться этим делом, если, конечно, сам Джекил мне не помешает».

Последняя мысль пришла в голову мистеру Аттерсону, как только перед его умственным взором, словно огненный транспарант, вспыхнули более чем странные условия этого завещания.

Доктор Джекил спокоен

По чистой случайности, спустя две недели доктор Джекил дал один из своих веселых обедов, собрав шестерых старых друзей – людей достойных, к тому же истинных ценителей хорошего вина.

Мистер Аттерсон постарался задержаться в доме доктора дольше прочих гостей. Впрочем, он и прежде нередко засиживался у приятелей. Там, где Аттерсона по-настоящему любили, его любили искренно. Нередко хозяин дома просил суховатого нотариуса остаться, когда весельчаки и остроумцы уже расходились, чтоб освежить мысли в его плодотворном молчании и отдохнуть после шумного застолья. Доктор Джекил не составлял исключения. И сейчас, когда они уселись у камина, по выражению глаз этого рослого и полноватого пятидесятилетнего человека с мягким лицом, носившим отпечаток таланта и доброты, было видно, что он искренно и глубоко любит Аттерсона.

– Мне хотелось бы поговорить с вами, Джекил, – начал нотариус. – Вы помните свое завещание?

Внимательный наблюдатель мог бы заметить, что доктору не понравилась эта тема, однако он ответил с веселой непринужденностью:

– Мой бедный Аттерсон! Клиент вроде меня для вас сущее несчастье. Я никогда не видывал человека в таком отчаянии, как вы, когда я вручил вам мое завещание. Если, конечно, не считать этого упрямого педанта Лэньона, который не выносит того, что называет моей «научной ересью». Не хмурьтесь – я знаю, что он превосходный человек, но это не мешает ему оставаться ограниченным педантом, ретроградом и брюзгой. Я страшно в нем разочаровался.

– Вы знаете, что это завещание всегда казалось мне странным, – продолжал Аттерсон, безжалостно отметая попытку доктора сменить тему беседы.

– Мое завещание? Да, я знаю об этом, – произнес Джекил с некоторой резкостью. – Вы не раз говорили мне об этом.

– И повторю снова, – произнес нотариус. – Я кое-что узнал о мистере Хайде.

Крупное и красивое лицо Джекила внезапно побледнело, его глаза потемнели. Он прикусил губу.

– Я больше не хочу ничего слышать об этом, – произнес он. – Я полагал, что мы договорились не обсуждать этот вопрос.

– Но то, что я узнал – просто отвратительно, – продолжал Аттерсон.

– Это не меняет сути дела. Вы просто не понимаете моего положения, – сбивчиво заговорил доктор. – Оно крайне затруднительно, Аттерсон, и со стороны выглядит очень странно. Да-да, очень странно. Разговорами тут ничего не поправить.

– Джекил, – сказал Аттерсон, – вы меня хорошо знаете. Доверьтесь мне, и я уверен, что смогу вам помочь.

– Мой добрый Аттерсон, – сказал доктор, – это очень любезно с вашей стороны. Я просто не нахожу слов, чтобы выразить вам свою признательность. И я охотнее доверился бы вам, чем кому бы то ни было, но я не могу этого сделать. Но скажу сразу: это совсем не то, что вы себе вообразили, и дела обстоят вовсе не так плохо, как вам кажется. Чтобы успокоить ваше доброе сердце, скажу только одно: я могу отделаться от мистера Хайда в любую минуту, едва только пожелаю. Вот вам моя рука, и поверьте, что я не лгу. И вот еще что, Аттерсон: не обижайтесь, но это мое личное дело, и я прошу вас больше в это не вмешиваться.

Аттерсон несколько минут молчал и раздумывал, глядя в огонь.

– Вы совершенно правы, – наконец произнес он и поднялся.

– Но раз уж мы коснулись этого дела, и, надеюсь, в последний раз, – продолжал доктор, – я хочу, чтобы вы кое-что знали. Я действительно принимаю большое участие в бедняге Хайде. Я знаю, вы его видели; он сказал мне об этом, и я боюсь, что он был с вами несколько… грубоват. Но я совершенно искренно интересуюсь этим человеком. И если меня вдруг не станет, дорогой Аттерсон, я хотел бы, чтобы вы взяли его под свою опеку и защитили его права. Я думаю, вы бы непременно так и поступили, если бы знали все. Дав мне такое обещание, вы снимете с моей души огромную тяжесть!

– Во всяком случае, я не могу обещать, что буду питать к мистеру Хайду симпатию, – проговорил нотариус.

– Я и не прошу об этом, – грустно заметил Джекил и положил руку на плечо друга. – Я прошу только о справедливости; прошу вас помочь ему ради меня, когда меня не станет.

Аттерсон глубоко вздохнул.

– Хорошо, – сказал он, – обещаю.

Убийство Кэрью

Одиннадцать месяцев спустя, в октябре 18.. года, весь Лондон был потрясен невероятно жестоким убийством. Жертвой преступления оказался человек, занимавший очень высокое положение. Подробностей о случившемся просочилось мало, но и они возбуждали всеобщий ужас.

Некая служанка, жившая невдалеке от Темзы, вернулась к себе в комнату около одиннадцати часов вечера. Вечер был ясным, и улицу, на которую выходило окно девушки, заливал лунный свет. По-видимому, эта служанка обладала романтической натурой, потому что она села на сундук у окна и задумалась. Никогда еще (со слезами повторяла она, рассказывая о случившемся) она не чувствовала такой благожелательности, такого доброго расположения к людям и ко всему миру.

Вскоре она заметила, как к их дому приближается пожилой и очень красивый джентльмен с белоснежными волосами. Навстречу ему шел другой человек, приземистый и настолько невзрачный, что служанка не обратила на него никакого внимания. Когда оба поравнялись (это случилось как раз под окном девушки), пожилой джентльмен поклонился и шагнул к встречному с самым добродушным видом. Вероятно, он задал какой-то незначительный вопрос; по движениям рук пожилого господина девушка поняла, что он расспрашивает о дороге.

Луч луны упал на лицо пожилого джентльмена, и девушка залюбовалась им – такой чистой и старомодной добротой оно дышало, причем эта доброта сочеталась с чем-то более высоким, свидетельствовавшим о заслуженном душевном покое. Потом взгляд служанки обратился к его собеседнику, и она с удивлением узнала в нем мистера Хайда, который однажды приходил к ее хозяину, и уже тогда она без всякой причины прониклась к нему острой неприязнью. Хайд держал в руке тяжелую трость и помахивал ею; он не отвечал пожилому господину и, судя по всему, слушал его с плохо скрытым раздражением.

Внезапно он пришел в ярость, топнул ногой и взмахнул своей тростью. По словам девушки, выглядело это так, будто он внезапно впал в буйное помешательство. Седовласый джентльмен отступил – казалось, он изумлен и обижен. А в следующее мгновение Хайд, совершенно потеряв голову, сбил старика с ног и швырнул на землю. Через мгновение он с обезьяньей злобой принялся топтать свою жертву и осыпать ее градом ударов. Слышался жуткий хруст костей, беспомощное тело перекатывалось по мостовой. При виде такого кошмара девушка-служанка лишилась чувств.

Около двух часов ночи она очнулась и вызвала полицию. Убийца давным-давно скрылся, но на улице лежало обезображенное и изувеченное тело жертвы. Трость Хайда, послужившая орудием преступления, хоть и была сделана из очень твердого, тяжелого и дорогого дерева, переломилась пополам: один из расщепленных обломков откатился в сточную канаву, другой, очевидно, остался в руках злодея. В карманах жертвы были обнаружены золотые часы и бумажник, но там не было ни визитных карточек, ни других бумаг, кроме запечатанного конверта, который он, вероятно, собирался отнести на почту. На конверте стояло имя и адрес нотариуса мистера Аттерсона.

Письмо это доставили нотариусу на следующее утро, когда тот еще лежал в постели. Едва взглянув на него и выслушав рассказ об убийстве пожилого джентльмена, Аттерсон озабоченно произнес:

– Я ничего не могу сказать, пока не увижу тело убитого. Дело может принять очень серьезный оборот. Будьте добры, подождите, пока я оденусь.

Сохраняя глубокую сосредоточенность, мистер Аттерсон наскоро позавтракал и отправился в отделение полиции, в котором находился труп жертвы преступления. Едва взглянув на убитого, Аттерсон нахмурился и заявил:

– Да, я могу опознать этого господина. С прискорбием сообщаю, что это не кто иной, как сэр Денверс Кэрью.

– Боже мой, сэр – воскликнул полицейский, – мыслимое ли дело! – В следующее мгновение его глаза вспыхнули профессиональным интересом. – Боюсь, этот случай наделает шуму, – пробормотал он и добавил: – А может, вам известен и убийца? – И полицейский коротко поведал все, что видела девушка, а также предъявил нотариусу обломок трости.

Услышав имя Хайда, Аттерсон вздрогнул, когда же ему показали трость, он уже ни в чем не сомневался, поскольку в этом расщепленном и измочаленном обломке узнал часть той трости, которую он сам много лет назад подарил Генри Джекилу.

– Этот мистер Хайд невысок ростом? – спросил нотариус.

– Отвратительный коротышка, по словам служанки, – подтвердил полицейский.

Аттерсон подумал несколько минут и наконец произнес:

– Если вам будет угодно сесть со мной в кеб, я отвезу вас к дому мистера Хайда.

Было около девяти утра; над Лондоном сгущался первый осенний туман. Пока кеб тащился по улицам, Аттерсон мог любоваться игрой всех оттенков сумрака. Местами туман, имевший какой-то бледно-кофейный оттенок, вдруг освещался изнутри огнями, словно в его недрах вспыхивал призрачный пожар. Лишь изредка дневной свет проглядывал сквозь шевелящиеся клубы испарений.

Освещенный таким образом унылый квартал Сохо с его разбитыми мостовыми, оборванными прохожими и никогда не горевшими фонарями, казался нотариусу частью какого-то кошмарного сна. Только когда кеб приблизился к цели их путешествия, туман немного рассеялся, и Аттерсон увидел тесную убогую улочку, кабак, скверную французскую закусочную, мелочную лавку, кучу оборванных ребятишек и женщин всевозможных национальностей, выходивших из дому только для того, чтобы пропустить стаканчик с утра.

Через минуту сгустившийся туман скрыл от Аттерсона все эти мрачные и гнусные подробности. Кеб стоял у дверей протеже и любимца Генри Джекила, которому предстояло унаследовать четверть миллиона фунтов стерлингов.

Отворила им старуха с желтым, как слоновая кость, лицом и обильной сединой в волосах. У нее было злобное лицо, несколько смягченное лицемерной маской. Да, сообщила она, мистер Хайд проживает именно здесь, но сейчас его нет дома; он вернулся поздно ночью и примерно через час ушел снова. Это ее не удивило: мистер Хайд вообще вел весьма нерегулярную жизнь и часто отлучался; в частности, до вчерашнего дня она не видела его целых два месяца.

– Прекрасно, тогда позвольте нам осмотреть его комнату, – сказал нотариус, и когда старуха принялась уверять, что это невозможно, добавил: – Вы должны знать, кто тот господин, что стоит рядом со мной. Это инспектор Ньюкомен из Скотланд-Ярда.

Лицо старухи вспыхнуло злобной радостью.

– Ага, – прошипела она, – попался, наконец! Что же он натворил?

Аттерсон и полицейский переглянулись.

– Похоже, мистер Хайд не пользуется здесь всеобщей любовью, – заметил Ньюкомен. – А теперь, любезная госпожа, все-таки позвольте мне и этому джентльмену взглянуть на его жилище.

В доме, где больше никто не жил, кроме старухи, Хайд снимал две комнаты. Обставлены они были дорого и с большим вкусом. В стенном шкафу теснились ряды бутылок с превосходным вином, посуда была серебряной, столовое белье изящным; на стене висела великолепная картина – как предположил Аттерсон, подарок Генри Джекила, который считался знатоком живописи. Полы были устланы толстыми коврами.

При этом в обеих комнатах царил кошмарный беспорядок, словно здесь только что прошел обыск. На полу повсюду валялась одежда с вывернутыми карманами; ящики комодов оставались выдвинутыми, а в камине виднелась горка серого пепла, словно там сожгли множество бумаг. Инспектор пошевелил пепел и извлек из него корешок зеленой чековой книжки, нетронутый огнем; за дверью обнаружилась верхняя часть все той же трости, и это привело полицейского в полный восторг. А посещение банка, в котором обнаружился счет на несколько тысяч фунтов, открытый на имя убийцы, окончательно развеселило инспектора.

– Будьте уверены, сэр, – заявил он Аттерсону, – он у нас в руках. Вероятно, он совсем потерял голову от страха, иначе, конечно же, не оставил бы таких улик и не стал бы жечь чековую книжку. Ведь деньги для него – это спасение. Нам следует только установить дежурство в банке и опубликовать объявление с описанием его внешности.

Однако с описанием вышла неувязка. У мистера Хайда практически не было знакомых, даже хозяин служанки, рассказавшей об убийстве, видел его всего дважды. Он никогда не фотографировался; а те немногие, кто видел его, сильно расходились в своих описаниях, как это обычно и случается с очевидцами. Только в одном все сходились: при виде этого человека невольно оставалось ощущение какого-то уродства, хотя никто не мог с уверенностью сказать, какого именно.

Случай с письмом

Уже ближе к вечеру Аттерсон оказался у дверей дома доктора Джекила. Ему открыл Пул и тотчас проводил гостя через кухню и двор, который некогда был садом, к строению, которое называлось то лабораторией, то анатомическим театром. Доктор купил свой особняк у наследников одного знаменитого хирурга, но поскольку питал склонность не к анатомии, а к химии, изменил назначение неуклюжего строения во дворе.

Джекил впервые принимал нотариуса в этой части своих владений, и Аттерсон с любопытством смотрел на угрюмое здание. Когда гость вошел внутрь, пройдя через анатомический театр, в котором когда-то толпились оживленные студенты, а теперь пустой и молчаливый, он испытал странное тягостное чувство. Вокруг виднелись лабораторные столы, заставленные химическими приборами, пол был засыпан опилками и соломой; через пыльный застекленный купол слабо пробивался свет. В конце помещения виднелась лестница, ведущая к двери, обитой красным сукном. Слуга отворил перед Аттерсоном эту дверь и впустил его в кабинет доктора – просторную комнату, заставленную стеклянными шкафами. Кроме шкафов, здесь также находилось большое стоячее зеркало и письменный стол. Три окна кабинета, забранные решетками, выходили во двор. В камине пылал огонь. На каминной полке стояла зажженная лампа, едва рассеивавшая сумрак.

Доктор Джекил, бледный, измученный и, по-видимому, смертельно утомленный, сидел у огня. Он не поднялся навстречу гостю, а только протянул ему ледяную руку и поздоровался. Голос его показался нотариусу изменившимся.

– Итак, – сказал Аттерсон, едва Пул удалился, – вам известно о случившемся?

Доктор вздрогнул.

– Газетчики кричат об этом на площади! Я слышал их голоса даже из столовой…

– Погодите, – прервал нотариус. – Кэрью был моим клиентом, но и вы также мой клиент, и я хочу знать, что мне делать? Надеюсь, вы не были настолько безумны, чтобы спрятать у себя этого негодяя?

– Аттерсон, – воскликнул доктор, – даю слово чести, что никогда больше не увижусь с ним! С этим покончено. К тому же он не нуждается в моей помощи; вы не знаете его так, как знаю я. Он в безопасности, и попомните мое слово: никто и никогда его больше не увидит!

Нотариус мрачно выслушал. Некоторая сбивчивость и лихорадочное возбуждение доктора Джекила ему не понравились.

– Вы говорите очень уверенно, – заметил Аттерсон. – И надеюсь, не ошибаетесь; ведь если начнется расследование, может быть упомянуто и ваше имя.

– На этот счет я спокоен, – ответил Джекил. – Для этого есть все основания, но я не могу никому о них сообщить. И все же я хочу попросить у вас совета. Я… я… получил некое письмо и теперь не знаю, следует ли мне передать его полиции. Я хочу показать его вам, Аттерсон. Уверен, что вы разберетесь и поступите как должно.

– Видимо, вы опасаетесь, что это письмо поспособствует его аресту? – спросил нотариус.

– Нет, – ответил Джекил. – Судьба Хайда меня больше не заботит. Я порвал с ним. Я беспокоюсь о своей репутации: эта гнусная история может бросить на нее тень.

Аттерсон помолчал, раздумывая. Его поразил эгоизм друга, но вместе с тем слова Джекила отчасти успокоили его.

– Хорошо, – наконец сказал он, – давайте ваше письмо.

Письмо было написано странным, с наклоном влево, почерком. Мистер Хайд в весьма скупых словах просил своего благодетеля мистера Джекила, которому так недостойно отплатил за его безмерное великодушие, не подвергать себя опасности и не пытаться его спасти, так как сам он, мистер Хайд, имеет возможность бесследно исчезнуть. Письмо понравилось нотариусу: оно проливало вполне благоприятный свет на странные отношения между его другом и Эдвардом Хайдом. В конце концов Аттерсон мысленно упрекнул себя за прежние подозрения.

– А где конверт? – спросил он.

– Я бросил его в камин, – ответил Джекил, – прежде, чем сообразил, что делать это не следовало бы. Но на нем не было почтового штемпеля, письмо доставил посыльный.

– Могу я взять его, – спросил Аттерсон, – и принять решение утром?

– Я целиком полагаюсь на вас, друг мой. Себе я уже не доверяю, – последовал ответ.

– Хорошо, я подумаю, – обронил нотариус. – Но есть еще один вопрос: это Хайд продиктовал вам тот пункт завещания, где говорится о вашем исчезновении?

Доктор казался близким к обмороку. Сжав губы, он судорожно кивнул.

– Я так и знал, – проговорил Аттерсон. – Этот человек намеревался вас убить. Вы еще легко отделались.

– И кроме того, – угрюмо подхватил доктор, – я получил хороший урок… О боже, Аттерсон, какой жестокий урок! – Он на мгновение спрятал лицо в ладонях.

Уже уходя, нотариус остановился в прихожей, чтобы переброситься несколькими словами с Пулом. Среди прочего, он непринужденно поинтересовался:

– Кстати, Пул, сегодня вашему хозяину передали письмо. Вы не помните, кто его принес?

На это старый слуга ответил, что не помнит никакого посыльного – прибыла только обычная почта, да и в той были одни только рекламные листовки.

Этот разговор вернул нотариуса к прежним опасениям. Ему стало ясно, что письмо было вручено либо со стороны той двери, что выходила на торговую улочку, либо его написали прямо в кабинете доктора. В таком случае, к нему следовало отнестись с особой осторожностью.

Газетчики носились по тротуарам, выкрикивая охрипшими голосами: «Экстренный выпуск! Кошмарное убийство члена парламента!» – и эти слова звучали как эпитафия одному из друзей и клиентов Аттерсона. При этом нотариус невольно побаивался, чтобы и его собственное доброе имя не оказалось замешанным в грандиозном скандале, который вот-вот мог разразиться. Ему предстояло принять щекотливое решение. Обычно он полагался только на себя, но в эту минуту нуждался в добром совете. Прямо обратиться с таким делом к кому-либо ему казалось немыслимым, но он надеялся, что ему удастся добыть нечто полезное косвенным путем.

Вскоре Аттерсон уже сидел по одну сторону своего камина, а мистер Гест, его старший клерк, расположился напротив. Между ними на надлежащем расстоянии от огня стояла бутылка старого портвейна, долго томившаяся в подвале. Туман все еще висел над городом, фонари мерцали, как карбункулы. В пелене опустившихся на землю облаков на главных артериях огромного города по-прежнему кипела жизнь, даже сюда смутным гулом доносились ее отголоски. Комната же, освещенная пламенем камина, в эти минуты дышала уютом, а императорский пурпур благородного напитка словно сохранил жар тех знойных осенних дней, когда в виноградниках юга собирают тяжелые гроздья.

Дурное настроение нотариуса мало-помалу рассеивалось. От мистера Геста у него почти не было тайн, а временами Аттерсон подозревал, что их и вовсе нет. Гест частенько бывал по делам у доктора Джекила и, вероятно, мог слышать о близости Эдварда Хайда к доктору. Человек умный и проницательный, он мог сделать из этого кое-какие выводы. Не проще ли показать ему это письмо и не усложнять дело? Больше того: Гест был отличным графологом[91], и не было ничего удивительного в том, что Аттерсон решил показать ему нечто написанное рукой злодея. При этом старший клерк, ознакомившись с содержанием письма, наверняка сделает какие-то замечания, на которых Аттерсон в дальнейшем мог бы основывать свои действия. В конце концов он произнес:

– Вы не находите, что вся эта история с сэром Денверсом просто ужасна?

– Да, сэр, вы правы. Это преступление вызвало неслыханное возмущение, – ответил Гест. – Тот человек, должно быть, сумасшедший.

– Мне хотелось бы слышать ваше мнение о его почерке, – продолжал Аттерсон. – У меня есть письмо, написанное его рукой. Но попрошу вас: но пусть это останется между нами, так как я еще не решил, что мне с ним делать. В любом случае, история скверная! Вот этот автограф убийцы; вы любите подобные вещи.

Глаза Геста вспыхнули, и он с жадным интересом погрузился в изучение письма.

– Нет, сэр, – наконец сказал он, – это писал не сумасшедший. Но почерк весьма странный.

– Он и принадлежит человеку, насколько мне известно, далеко не обычному, – прибавил нотариус.

Как раз в эту минуту вошел слуга с конвертом в руках.

– От доктора Джекила, сэр! – доложил он.

– Что-нибудь конфиденциальное, мистер Аттерсон? – тут же спросил клерк.

– Нет, всего лишь приглашение на обед. Хотите взглянуть?

– Одним глазком. Благодарю вас, сэр…

Гест положил оба листка рядом и долго сравнивал их.

– Благодарю вас, сэр, – сказал он наконец, возвращая нотариусу бумаги. – Очень интересные автографы.

Наступило молчание; Аттерсон боролся с собой.

– Зачем вы их сравнивали, Гест? – внезапно спросил он.

– Видите ли, сэр, – ответил старший клерк, – между двумя этими почерками, несмотря на внешние различия, есть странное сходство. Больше того – во многих отношениях они тождественны. Разница только в наклоне.

– Очень странно, – пробормотал Аттерсон.

– Действительно, странно.

– Знаете, лучше вы никому ничего не говорите об этом, – наконец проговорил нотариус.

– Разумеется, сэр, я понимаю, – отозвался клерк.

Оставшись в одиночестве, Аттерсон немедленно спрятал оба письма в свой несгораемый шкаф, где они и остались навсегда.

«Ну и дела! – подумал он. – Генри Джекил пошел на подлог ради спасения убийцы!»

От этой мысли буквально кровь стыла в жилах.

Примечательный эпизод с доктором Лэньоном

Время шло. Была назначена награда за поимку убийцы – несколько тысяч фунтов, так как смерть сэра Денверса была воспринята с всеобщим негодованием. Однако полиция не могла обнаружить никаких следов мистера Хайда; он исчез, словно никогда и не существовал. Вскрылись некоторые мрачные факты из его прошлого. Распространялись слухи о жестокости и вспышках ярости этого человека, о его порочной жизни, странных знакомствах, о ненависти, которую он возбуждал к себе. Но где он мог находиться теперь, никто понятия не имел.

С того дня, как Хайд покинул свое жилье в Сохо, он окончательно исчез из поля зрения, и Аттерсон уже начал было успокаиваться. По его мнению, смерть Денверса с избытком окупалась исчезновением Хайда. С тех пор, как доктор Джекил освободился от дурного влияния этого негодяя, для него началась новая жизнь. Его затворничество прекратилось, он стал чаще видеться с друзьями, бывал у них и принимал у себя. Он уже давно был известен своими благотворительными начинаниями, а теперь, вдобавок, стал чрезвычайно набожен. Доктор много работал, постоянно бывал на свежем воздухе, помогал беднякам. Его лицо стало более открытым и просветлело, как у человека, который живет в мире с самим собой. Так продолжалось два с лишним месяца.

Восьмого января Аттерсон обедал у Джекила в кругу друзей, в числе которых был и Лэньон. Хозяин дома посматривал то на нотариуса, то на врача – как в былые дни, когда все трое были неразлучны. Но двенадцатого января, а затем и четырнадцатого нотариус заходил к Джекилу, но оба раза не был принят. Пул сообщил: «Доктор никуда не выходит и никого не желает видеть». Пятнадцатого января Аттерсон предпринял новую попытку, и опять безуспешную. За минувшие два месяца он привык почти ежедневно видеться с другом, и возвращение Джекила к затворничеству весьма его огорчило. На пятый день Аттерсон пригласил Геста отобедать с ним, а на шестой отправился к Лэньону.

Там его, по крайней мере, приняли, но когда он вошел в комнату, перемена во внешности этого процветающего медика поразила его. На лице Лэньона ясно читался смертный приговор. Его свежий румянец сменился страшной бледностью, он исхудал, оплешивел, постарел. Но даже не эти признаки стремительного физического упадка привлекли внимание нотариуса, а выражение его глаз и жесты, в которых сквозил тщательно скрываемый ужас. Нелегко было предположить, что доктор боится смерти, однако именно к этому и склонялся Аттерсон. «Действительно, – думал он, – он врач, ему известна истина, он знает, что его дни сочтены, и не в состоянии справиться с мыслью о скором конце». Однако как только Аттерсон позволил себе заметить, что его друг очень изменился, доктор без всякого страха и смущения заявил, что он человек обреченный. Сказано это было твердо и убежденно.

– Я пережил ужасное потрясение, – сказал Лэньон, – и уже никогда не оправлюсь. Жить мне остается всего несколько недель. Что ж, жизнь – приятная штука, она мне нравилась, да, нравилась. Хотя иногда я думаю, что, если бы мы знали все наперед, мы умирали бы гораздо охотнее.

– Джекил тоже нездоров, – заметил Аттерсон. – Вы видели его?

Лицо Лэньона внезапно исказилось, он выбросил вперед дрожащую руку, словно протестуя.

– Я больше не желаю ни видеть доктора Джекила, ни слышать о нем, – произнес он срывающимся голосом. – Я порвал все отношения с этим человеком и прошу вас больше не упоминать о том, кого я считаю умершим.

– Вот как? – удивленно произнес Аттерсон и после продолжительного молчания заметил: – Но ведь все мы, Лэньон, старые друзья, и новых уже не приобретем. Не могу ли я чем-нибудь помочь?

– Помочь тут ничем нельзя, – возразил Лэньон. – Если угодно, расспросите его обо всем сами.

– Он отказывается меня принимать, – сказал нотариус.

– Неудивительно, – последовал ответ. – Когда-нибудь, уже после моей смерти, вы узнаете все. Но пока я ничего не смогу объяснить. Если вы не прочь потолковать со мной о чем-нибудь другом, тогда, бога ради, оставайтесь, если же вы не в силах воздержаться от обсуждения этой проклятой темы, пожалуйста, уходите, ибо для меня это совершенно невыносимо.

Вернувшись домой, Аттерсон сел к столу и написал доктору Джекилу письмо. Он выразил сожаление о том, что его упорно не принимают в доме друга, и просил доктора пояснить причину его прискорбного разрыва с доктором Лэньоном. На следующий день Аттерсон получил от Джекила пространный ответ, местами весьма трогательный, но большей частью таинственный и невразумительный. По словам Джекила, разрыв с Лэньоном был окончательным и непоправимым.

«Я ничуть не порицаю нашего старого друга, – писал Джекил, – но разделяю его убеждение, что нам с ним лучше не видеться. Я и в остальном намерен вести чрезвычайно уединенную жизнь. Не удивляйтесь этому и не сомневайтесь в моих теплых чувствам к вам, даже если время от времени моя дверь будет закрыта для вас. Предоставьте мне идти моим путем, каким бы тяжким он ни был. Я навлек на себя кару и страшную опасность, о которой не могу ни говорить, ни писать. Грех мой велик, но не менее велики и мои страдания. Прежде я и вообразить не мог, что на земле существуют такие муки, такой ужас, лишающий человека остатков мужества! Вы, дорогой Аттерсон, в силах облегчить мою судьбу только одним способом: никогда не требовать, чтобы я раскрыл вам свою тайну».

Аттерсон был поражен: мрачное влияние мистера Хайда исчезло, доктор вернулся к прежним занятиям и старым друзьям, еще неделю назад судьба, казалось, сулила ему счастье и почести. И вдруг дружба, душевный покой, все, что делает жизнь прекрасной, внезапно рухнуло. Такая огромная и внезапная перемена больше походила на сумасшествие, но, памятуя разговор с Лэньоном, Аттерсон решил, что тайна эта гораздо глубже и сложнее.

Через неделю Лэньон окончательно слег, а еще через две недели скончался. Аттерсон, полный грусти и горечи, присутствовал на похоронах; вечером того же дня он заперся в своем кабинете и при колеблющемся свете свечи взял в руки конверт, адресованный ему и запечатанный печатью доктора Лэньона.

«Личное. Вручить только Г. Дж. Аттерсону, а в случае, если он скончается прежде меня, сжечь, не вскрывая», – такое категорическое распоряжение было начертано на конверте. Поэтому нотариус не сразу решился ознакомиться с его содержимым. При этом он размышлял вот о чем: «Сегодня я похоронил одного друга. Что, если платой за раскрытие этой тайны станет жизнь другого?». Наконец он победил страх, который всегда считал недостойным чувством, и сломал печать. В конверте оказался другой пакет, тоже запечатанный и снабженный следующей надписью: «Не вскрывать до смерти или исчезновения Генри Джекила».

Аттерсон не поверил собственным глазам. Точно так же, как в безумном завещании, которое он уже давно вернул его автору, здесь (и опять в связи с именем Генри Джекила) говорилось об исчезновении! Но в завещании эту идею навеяло мрачное влияние негодяя Хайда; а теперь о том же говорилось самым определенным, ясным и ужасным образом. Что хотел сказать этим Лэньон?

Душеприказчик покойного почувствовал непреодолимое желание, несмотря на запрет, вскрыть второй конверт и покончить с этими тайнами, но профессиональная честность и верность покойному другу были сильнее любопытства. Поэтому конверт отправился в дальний угол несгораемого шкафа. Но одно дело не уступить любопытству, и совсем другое – победить его. С того дня Аттерсон уже не так стремился к общению с тем из своих друзей, который остался в живых. Он часто с любовью думал о нем; но его мысли были полны тревоги и опасений. Он даже несколько раз заходил к Джекилу, но всегда испытывал некоторое облегчение, когда его не принимали.

Куда проще было болтать со старым Пулом, стоя на пороге, среди звуков живой жизни, чем войти в этот дом добровольного заточения и вступить в беседу с таинственным добровольным узником. Пул не мог сообщить нотариусу ничего утешительного. Доктор, по его словам, еще чаще прежнего запирался в своем кабинете в лаборатории и даже иногда оставался там ночевать. Он был вечно не в духе, стал молчалив, ничего не читал, и казалось, что его постоянно что-то гнетет. Аттерсон вскоре так привык к этим известиям, что его визиты к доктору стали все более редкими.

Случай у окна

Однажды в воскресенье Аттерсон по давней привычке прогуливался с мистером Энфилдом, и они случайно оказались на той самой узкой торговой улице. Напротив памятной двери оба остановились, чтобы еще раз взглянуть на нее.

– Ну, – сказал Энфилд, – наконец-то эта история завершилась. Надеюсь, мы больше никогда не услышим о мистере Хайде.

– И я надеюсь, – сказал Аттерсон. – Не помню, говорил ли я вам, что видел его только раз и почувствовал к нему такое же непреодолимое отвращение, какое испытали и вы.

– Само собой, – заметил Энфилд. – Между прочим, представляю, каким ослом вы, вероятно, сочли меня, когда я не догадался, что таинственная дверь ведет в дом Генри Джекила! Если бы не вы, я бы по сей день понятия об этом не имел.

– Итак, теперь вы знаете, куда она ведет, – сказал Аттерсон. – Значит, мы можем позволить себе войти во двор и взглянуть на окна. По правде говоря, я беспокоюсь о бедном Джекиле, и мне кажется, что присутствие друзей, хотя бы и снаружи, пойдет ему на пользу.

Во дворе было прохладно, веяло сыростью, и хотя в небе на западе еще пылал закат, тут уже сгущались сумерки. Среднее окно было приоткрыто, и Аттерсон увидел, что возле него, вероятно, решив глотнуть свежего воздуха, сидит доктор Джекил, невыразимо печальный, словно безутешный узник. При виде его нотариус крикнул:

– Джекил, это вы? Надеюсь, вам уже лучше?

– Мне по-прежнему очень скверно, – возразил доктор. – Слава богу, я недолго протяну, и скоро все это кончится.

– Вы слишком много времени проводите взаперти, – сказал Аттерсон. – Вам следовало бы выходить, разгонять кровь, как делаем мы – я и мой родственник мистер Энфилд. Ну же, берите шляпу, идемте прогуляемся вместе с нами!

– Вы бесконечно добры, Аттерсон, – со вздохом заметил Джекил. – Мне наверняка доставило бы удовольствие пройтись вместе с вами, но нет, нет… это совершенно невозможно. Я не посмею… Однако я так рад видеть вас, Аттерсон, так, так рад! Я пригласил бы вас и мистера Энфилда подняться ко мне, да только здесь такой беспорядок, что невозможно принять гостей.

– А что нам мешает, – добродушно предложил нотариус, – постоять под окнами и поговорить с вами?

– Как раз об этом я и хотел бы вас попросить, – с улыбкой ответил доктор.

Но едва он произнес последние слова, как славная улыбка исчезла с его лица, сменившись выражением такого ужаса и отчаяния, что кровь застыла в жилах Аттерсона и его родственника. Искаженное лицо Генри Джекила маячило перед ними не более секунды, после чего окно с грохотом захлопнулось. Увиденное, а в особенности пронзительный взгляд несчастного, глубоко потрясло обоих. Они молча прошли через двор, и только оказавшись в соседнем переулке, где даже в воскресенье было шумно и людно, мистер Аттерсон наконец взглянул на своего спутника. Оба были бледны; в глазах и у того и у другого светился один и тот же страх.

– Господи, помилуй нас грешных! – пробормотал Аттерсон.

Энфилд только задумчиво кивнул и безмолвно двинулся дальше.

Последняя ночь

Как-то вечером, когда Аттерсон после обеда посиживал у камина, к нему явился старый слуга Пул.

– Что случилось, Пул? – воскликнул нотариус и, еще раз взглянув на слугу, добавил: – Что с вами? Уж не болен ли доктор?

– Мистер Аттерсон, – сказал слуга, – дело совсем плохо.

– Садитесь же, выпейте глоток вина, – проговорил нотариус, – и объясните мне спокойно, что случилось.

– Вы ведь знаете привычки доктора, сэр, – продолжал Пул, – и знаете, как он теперь запирается от всех у себя. Так вот, он опять заперся в кабинете, и это мне сильно не нравится, сэр… право, хоть убейте, не нравится. Мистер Аттерсон, сэр, я боюсь…

– Любезный Пул, – заметил нотариус, – прошу вас, говорите яснее. Чего именно вы боитесь?

– Целую неделю я боюсь, – угрюмо продолжал Пул, словно не слыша вопроса Аттерсона, – и больше не могу этого выносить.

Весь облик старого слуги как бы подтверждал его слова; он и держался, и говорил не так, как обычно. С того мгновения, когда Пул заговорил о своем ужасе, он ни разу не взглянул в лицо Аттерсону – просто сидел, держа нетронутый стакан с вином на колене и не поднимал глаз от пола.

– Я больше не могу этого вынести, – повторил слуга.

– Я вижу, Пул, – заметил нотариус, – что у вас есть веские основания бояться. Я давно замечаю, что в доме доктора творится неладное. И все-таки постарайтесь внятно объяснить, что там происходит.

– Мне кажется, там произошло преступление, – хрипло выдавил Пул.

– Преступление! – воскликнул нотариус с раздражением в голосе, так как сильно встревожился. – Какое именно преступление? Что вы хотите этим сказать?

– Не решаюсь, сэр, – последовал ответ. – Но, может быть, вы пойдете со мной и посмотрите сами?

Аттерсон молча поднялся с места, взял шляпу с вешалки и накинул плащ, попутно заметив на лице дворецкого выражение неописуемого облегчения. Не в меньше степени удивило его и то, что стакан, который Пул водворил обратно на стол, остался полон.

Стоял холодный мартовский вечер с резким, пронизывающим ветром; бледный серпик луны выглядел опрокинутым, словно ветер уронил его. По небу неслись клочья легких, полупрозрачных облаков. Ветер был так силен, что мешал говорить и обжигал лицо. Казалось, он смел всех прохожих с улиц, которые сегодня выглядели по-особому голыми и безлюдными. Еще никогда ему не доводилось видеть этот район Лондона таким пустынным.

Пустынность эта угнетала нотариуса, ибо никогда еще он не испытывал такой настоятельной потребности видеть вокруг себя людей. И как он ни пытался себя переубедить, волей-неволей им овладело тягостное предчувствие непоправимой беды.

Когда Пул и нотариус выбрались на небольшую площадь, на них обрушился порыв ветра, поднявший клубы ледяной пыли; чахлые деревья за оградой сада хлестали друг друга голыми ветвями. Пул, все это время державшийся на пару шагов впереди, вдруг остановился посреди мостовой и, несмотря на холод, снял шляпу и отер взмокший лоб красным носовым платком. Вовсе не ходьба разгорячила старика; по-видимому, пот этот был следствием страха и душевной муки, так как лицо его оставалось бледным, а голос, когда он заговорил, был сиплым и прерывистым.

– Ну, сэр, – сказал слуга, – вот мы и на месте. Дай Бог, чтобы за это время не случилось беды.

– Аминь, – ответил нотариус.

Дворецкий осторожно постучал, дверь приоткрылась, и кто-то негромко спросил:

– Это вы, Пул?

– Я, – отозвался старик. – Открывайте!

Прихожая была ярко освещена, в камине пылал огонь, а у огня, словно овцы, жались все слуги доктора – и мужчины, и женщины. При виде мистера Аттерсона горничная истерически всхлипнула, а кухарка с воплем «Благодарение Господу! Это мистер Аттерсон!» бросилась к нотариусу, будто намереваясь заключить его в объятия.

– Как же так? – кисло проговорил нотариус. – Почему вы все здесь? Это непорядок, и ваш хозяин, я полагаю, будет недоволен.

– Они все тоже боятся, – сказал Пул.

Слуги молчали, никто не возразил дворецкому, и только молодая горничная, больше не в силах сдерживаться, зарыдала в голос.

– А ну-ка, прекрати! – прикрикнул на нее Пул с яростью, показывавшей, насколько взвинчены его собственные нервы. К тому же, едва раздались рыдания девушки, все вздрогнули и как один повернулись к двери, ведущей в хозяйские комнаты, с таким видом, словно ожидали чего-то ужасного.

– Подай мне свечу, – продолжал дворецкий, обращаясь к кухонному мальчишке, – и мы мигом со всем этим покончим!

После этого он попросил мистера Аттерсона следовать за ним и через черный ход вывел его во двор.

– А теперь, сэр, – сказал он, – постарайтесь идти бесшумно: я хочу, чтобы вы все слышали, но чтобы вас никто не услышал. И вот еще что, сэр: если он вдруг пригласит вас войти, ни за что не входите.

Нервы мистера Аттерсона при этом неожиданном повороте так вздрогнули, что он едва не потерял равновесие; однако, собравшись с духом, нотариус все же последовал за дворецким в лабораторию и, миновав анатомический театр, по-прежнему заставленный ящиками, столами и химической посудой, приблизился к лестнице. Тут Пул подал ему знак остановиться и слушать, а сам, поставив свечу на пол и сделав над собой огромное усилие, поднялся по ступеням и робко постучал в дверь, обитую красным сукном.

– Сэр, вас желает видеть мистер Аттерсон, – сказал он громко и тут же махнул нотариусу, предлагая ему прислушаться к ответу, который должен был последовать.

Из-за двери донесся чей-то жалобный и раздраженный голос:

– Скажите ему, что я никого не принимаю!

– Слушаюсь, сэр, – отозвался Пул почти с торжеством и, прихватив свечу, вывел мистера Аттерсона во двор, а оттуда направился с ним в кухню. Огонь в большой плите давно погас, и по полу сновали тараканы.

– Сэр, – спросил дворецкий, пристально глядя мистеру Аттерсону прямо в глаза, – это был голос моего хозяина?

– Мне кажется, он очень изменился, – ответил нотариус, побледнев, но не отводя взгляда.

– Изменился? Еще бы! – сказал дворецкий. – Неужто я, прослужив здесь двадцать лет, не узнал бы голоса хозяина? Нет, сэр, нет! Нашего хозяина убили; это случилось восемь дней назад, когда мы внезапно услышали, как он неистово воззвал к Богу; а что там теперь находится вместо него и почему оно там остается… Нет, это просто вопиет к небесам, мистер Аттерсон!

– Вы говорите странные вещи, Пул. Это какая-то нелепая ошибка, любезный, – ответил мистер Аттерсон, прикусывая палец. – Допустим, произошло именно то, что вы предполагаете – доктор Джекил был… ну, скажем… убит. Но зачем убийце оставаться на месте преступления? Этого просто не может быть, потому что противоречит здравому смыслу.

– Вас нелегко убедить, мистер Аттерсон, но все равно я докажу, что прав! – ответил Пул. – Всю эту неделю, вот послушайте, он… оно… ну, словом, то, что поселилось в кабинете, день и ночь требует какое-то лекарство и никак не найдет того, что ему нужно. Раньше он – я имею в виду хозяина – имел обыкновение писать на листке, что ему нужно, и выбрасывать листок на лестницу. Так вот – всю эту неделю мы ничего, кроме листков, не видели: только бумажки да запертая дверь; даже еду нам было велено оставлять на лестнице, чтобы никто не видел, кто и когда забирает ее в кабинет. Но в эту неделю, сэр, и по два, и по три раза на дню только и сыпались приказы да жалобы. Я обегал всех лондонских аптекарей, но чуть принесу это снадобье, так тотчас нахожу следующий листок с распоряжением вернуть его аптекарю – мол, оно с примесями, – и обратиться к другой фирме. Уж очень там это снадобье нужно, сэр, а зачем и для чего – неведомо!

– А листки эти уцелели? – спросил мистер Аттерсон.

Пул пошарил по карманам и вытащил скомканную записку, которую нотариус, наклонившись поближе к свече, рассмотрел самым внимательным образом. Написано там было следующее: «Доктор Джекил с почтением извещает фирму «May», что последний образец содержит посторонние примеси и совершенно непригоден для его целей. В 18… году доктор Джекил приобрел у вас крупную партию этого препарата и теперь просит со всем тщанием проверить, не осталось ли препарата точно такого же состава, каковой и просит выслать ему без промедления. Цена не имеет значения. Доктору Джекилу крайне важно получить именно этот препарат…»

До этой фразы тон письма казался вполне деловым, но тут, как свидетельствовали чернильные брызги и кляксы, писавший уже не мог справиться с волнением. «Ради всего святого, – добавил он вкривь и вкось, – разыщите для меня этот старый препарат!»

– Странное письмо, – пробормотал Аттерсон и добавил довольно резко: – А почему оно вскрыто?

– Приказчик у «Мау» человек раздражительный, сэр; он просто швырнул мне его в лицо, едва прочитав, – ответил Пул.

– Это ведь почерк доктора? – спросил нотариус.

– Похоже, что так, – хмуро ответил слуга и вдруг изменившимся тоном добавил: – Да что там говорить о почерке, сэр! Я ведь видел его…

– Видели? – повторил Аттерсон. – Каким же это образом?

– А вот каким. Я поспешно вошел в зал со двора, а он, по-видимому, как раз в это время вышел из кабинета за своим лекарством, потому что дверь была открыта, и он рылся в дальнем углу комнаты. Когда я вошел, он взглянул на меня, вскрикнул и бросился по лестнице в кабинет. Я видел его всего одно мгновение, но у меня волосы встали дыбом. Сэр, если это был доктор Джекил, зачем тогда он нацепил на себя маску? Если это был он, почему он запищал, как крыса, и кинулся прочь от меня? Я слишком долго служил ему, и потом… – Дворецкий вдруг умолк и махнул рукой.

– Все это очень странно, – заметил Аттерсон, – но я, кажется, начинаю понимать, в чем дело. Ваш хозяин, Пул, страдает болезнью, которая мучает и обезображивает больного; вот причина изменения его голоса, вот зачем понадобились маска и уединение, вот причина страстного желания приобрести вещество, с помощью которого бедняга надеется исцелиться. Дай Бог, чтобы он не обманывал сам себя. Вот моя версия; она печальна, Пул, все это страшно само по себе, но избавляет нас от необходимости искать объяснений в сфере сверхъестественного.

– Сэр, – проговорил дворецкий, снова бледнея, – я уверен, что это был не доктор. Мой хозяин… – Тут он оглянулся и продолжал шепотом: – Мой хозяин – высокий, полноватый, хорошо сложенный человек, а этот больше походил на какого-то карлика. – Аттерсон открыл было рот, чтобы возразить, но Пул горячо перебил: – О, сэр! Неужели вы в самом деле думаете, что, прослужив двадцать лет в доме доктора, я не узнаю его хоть днем, хоть ночью? Неужели вы думаете, что я не знаю, до какой планки кабинетной двери достает его макушка, если я каждое утро видел его там? Нет, сэр, фигура в маске была вовсе не доктором Джекилом! Бог знает, что это такое, только не он! И я могу поклясться, что здесь совершено убийство!

– Послушайте, Пул, – начал нотариус, – раз уж вы об этом заявляете официально, я обязан проверить ваши подозрения. Несмотря на то, что я хотел бы пощадить чувства вашего хозяина, несмотря на то, что письмо, скорее всего, доказывает, что он еще жив, я считаю необходимым взломать эту дверь.

– Правильно! – вскричал старик.

– Теперь второй вопрос, – проговорил нотариус. – Кто возьмется это сделать?

– Разумеется, вы и я, сэр, – последовал бесстрашный ответ.

– Превосходно сказано, – кивнул нотариус. – И что бы после этого ни случилось, я считаю своим долгом выяснить, правы ли вы.

– В зале есть топор, – продолжал Пул, – а вы можете взять кухонную кочергу.

Нотариус поднял это грубое, но внушительное орудие, и взмахнул им.

– Знаете ли вы, Пул, – проговорил он, – что мы с вами оба подвергаемся некоторой… э-э… опасности?

– Это так, сэр, – ответил дворецкий.

– Значит, нам следует быть откровенными друг с другом, – продолжал Аттерсон. – Мы оба говорим не совсем то, что думаем. Давайте объяснимся. Вы узнали человека в маске?

– Ну-у, сэр… он мчался так быстро и так вихлялся при этом, что я не могу поклясться, что точно опознал его, – последовал ответ. – Но если вас интересует, был ли это мистер Хайд, я скажу вот что: я предполагаю, что это был именно он. Видите ли, человек в маске был того же роста, что и Хайд, и двигался такой же походкой. Да и кто же другой мог проникнуть в дом через дверь лаборатории? Вы ведь помните, сэр, что в день убийства мистера Кэрью ключ все еще оставался у него. Но и это еще не все. Я не знаю, мистер Аттерсон, видали ли вы когда-нибудь этого самого Хайда…

– Да, – сказал нотариус, – однажды я беседовал с ним.

– Значит, вам известно, как и всем нам, что в этом господине есть что-то странное, такое, что поражает всех и каждого. Я не могу толком этого объяснить, но мне кажется, что при виде Хайда любого человека мороз до костей продирает.

– Действительно, я сам испытал нечто подобное, – заметил Аттерсон.

– Вот я и говорю, сэр, – подтвердил Пул. – Когда же этот, в маске, кинулся обратно в кабинет, словно испуганная обезьяна, я почувствовал, как по моей спине пробежал тот самый ледяной холод. Я знаю, мистер Аттерсон, что это никакое не доказательство, но у каждого есть чутье, и могу поклясться на Библии – это был мистер Хайд.

– Да, – скорбно кивнул нотариус, – я и сам этого опасался… Я верю вам, Пул, мне кажется, что бедняга Гарри убит, а его убийца – уж и не знаю, с какой целью, – поселился в доме своей жертвы. Скоро мы все выясним. Позовите-ка сюда Брэдшоу.

На зов явился лакей; он тоже был бледен и взволнован.

– Крепитесь, Брэдшоу, – сказал нотариус. – Я знаю, сложившееся положение глубоко огорчает и страшит всех вас. Но пришла пора положить этому конец. Пул и я приняли решение взломать дверь в кабинет. Если там все обстоит более или менее благополучно, я возьму на себя ответственность за наше непрошенное вторжение. Если наши подозрения справедливы, и какой-нибудь злодей, забравшийся в дом, попытается спастись через заднюю дверь, вы должны его остановить. Возьмите с собой кухонного мальчика, прихватите пару увесистых дубинок и станьте снаружи у двери лаборатории. У вас есть десять минут, чтобы все это проделать.

Когда Брэдшоу удалился, нотариус взглянул на часы.

– А теперь, – сказал он, – вперед, Пул!

Прихватив увесистую кочергу, нотариус двинулся к лабораторному флигелю.

Луна скрылась за тучами, и во дворе дома стало совершенно темно. Ветер, время от времени задувавший с улицы, заставлял плясать пламя свечи. Наконец они добрались до лаборатории, вошли в темный анатомический театр и стали терпеливо ждать. Где-то в отдалении глухо шумел Лондон, но здесь тишину нарушали только звуки шагов человека, расхаживавшего взад и вперед по кабинету.

– И так целый день, сэр, – прошептал Пул, – и даже большую часть ночи! Только когда из аптеки приносят новые образцы, он ненадолго останавливается. Истинно сказано: нечистая совесть гонит прочь сон и покой. О сэр, каждый из этих шагов свидетельствует о безвинно пролитой крови! Но прислушайтесь повнимательнее и скажите мне, мистер Аттерсон, положа руку на сердце, – разве это походка нашего доктора?

И в самом деле: шаги были странными – легкими, неуверенными, как бы слегка колеблющимися, хотя тот, кто ходил, двигался неторопливо. Они нисколько не напоминали твердую и уверенную поступь Генри Джекила, от которой, бывало, дрожал пол.

Аттерсон сокрушенно вздохнул.

– А больше вы ничего не слышали? – спросил он.

Пул многозначительно кивнул.

– Только однажды, – сказал он. – Там плакали.

– Плакали? В самом деле? – воскликнул нотариус, холодея от ужаса.

– Кто-то плакал в кабинете, словно обиженная женщина или погибшая душа, – ответил дворецкий. – И мне стало так тяжело, что я чуть было сам не разрыдался.

Между тем, десять минут истекли. Пул вытащил топор из-под груды соломы и поставил свечу на ближайший стол. Вместе, задыхаясь от волнения, они приблизились к двери, из-за которой по-прежнему слышались то удаляющиеся, то приближающиеся шаги, странно звучавшие в глубокой тишине.

– Джекил, – выкрикнул Аттерсон, – я хочу тебя видеть! – Он выждал несколько секунд, но ответа не последовало. – Предупреждаю, у нас возникли самые серьезные подозрения; я обязан тебя увидеть, и сделаю это если не с твоего согласия, то силой!

– Аттерсон, – ответил голос, – именем Бога, пощадите!

– Это голос не доктора Джекила, а Эдварда Хайда, – охнул нотариус. – Ломайте дверь, Пул!

Пул взмахнул топором. Все здание вздрогнуло от удара, а обитая сукном дверь подпрыгнула, удерживаемая петлями и замком. В кабинете раздался вопль нечеловеческого ужаса. Топор заработал, словно взбесившись, полетели щепки, дверная рама заходила ходуном. Однако дерево оказалось прочным, а петли были изготовлены превосходным мастером. Лишь после пятого удара замок наконец сдался, и изуродованная дверь рухнула на ковер в кабинете.

Аттерсон и Пул, сами ошеломленные поднятым ими грохотом и внезапно наступившей тишиной, сперва отступили на шаг, а затем заглянули в кабинет. Он был освещен неярким светом лампы; в камине потрескивал огонь; напевал свою песенку чайник. Несколько ящиков стола остались выдвинутыми; на столе лежали аккуратно сложенные бумаги; столик у камина был накрыт к чаю. Не будь здесь стеклянных шкафов с реактивами и инструментами, всякий бы сказал, что это самая мирная комната во всем Лондоне.

Посреди кабинета, скорчившись, лежал человек – его тело подергивалось в последних конвульсиях. Аттерсон и Пул, осторожно ступая, приблизились к нему, перевернули на спину – и перед ними предстало лицо Эдварда Хайда. Он был одет в слишком широкое для него платье доктора Джекила; лицевые мускулы еще вздрагивали, но жизнь уже покинула его. Раздавленный пузырек в руке мертвого и сильный запах горького миндаля, стоявший в воздухе, подсказали Аттерсону, что перед ними самоубийца.

– Мы пришли слишком поздно, – мрачно заметил нотариус. – Теперь не в наших силах осудить или помиловать его. Хайд убил себя, и теперь остается только одно: найти тело вашего хозяина.

Большую часть этого старого здания занимал анатомический театр, то есть лаборатория доктора, и кабинет. Длинный коридор связывал зал лаборатории с дверью в глухой стене, выходившей на улицу, кабинет же сообщался с коридором еще одной лестницей. Кроме того, в этой мрачной постройке имелось несколько темных чуланов и обширный подвал. Аттерсон и Пул внимательно осмотрели все закоулки. В чуланы даже не стоило входить, потому что все они пустовали, а слой скопившейся там пыли давал ясно понять, что туда давным-давно никто не входил. Подвал был завален всевозможным хламом, оставшимся, скорее всего, со времен хирурга, предшественника доктора Джекила. Едва отворив дверь, ведущую туда, Пул и Аттерсон поняли, что искать тут нечего: перед ними висела паутина, которая, очевидно, уже в течение многих лет запечатывала вход в погреб. Нигде не было ни малейших следов Генри Джекила – живого или мертвого.

Проходя по коридору, вымощенному каменными плитами, Пул топнул ногой по одной из них.

– Скорее всего, он похоронен где-то здесь, – сказал дворецкий, прислушиваясь к звуку собственных шагов.

– А что, если ему удалось бежать? – заметил Аттерсон, разглядывая дверь, ведущую на улицу. Она была заперта, а на одной из плит рядом с дверью лежал ключ, уже слегка тронутый ржавчиной. – Едва ли дверь отпиралась этим ключом, – продолжал нотариус.

– Этим? – словно эхо, повторил Пул. – Разве вы не видите, сэр, что он сломан? Выглядит так, будто на него наступили.

– Верно, – подхватил Аттерсон, – и на изломе тоже ржавчина!

Оба испуганно переглянулись, недоумевая.

– Я ничего не понимаю, Пул, – наконец проговорил нотариус. – Давайте вернемся в кабинет.

Они молча поднялись наверх и, опасливо косясь на мертвое тело, принялись тщательно осматривать помещение. На одном из столов остались следы какого-то химического опыта – аккуратно отвешенные порции каких-то солей в плоских стеклянных чашках. Словно покойный только собирался приступить к нему, но ему помешали.

– Вот эти самые порошки я и приносил ему, – сказал Пул.

В эту минуту чайник вскипел, и вода с шипением пролилась в огонь.

Они приблизились к камину. Удобное кресло стояло у самого огня; чайный сервиз был расставлен, даже сахар уже лежал в чашке. На каминной полке стояло несколько книг, а одна, раскрытая, покоилась рядом с сервизом, и Аттерсон с изумлением узнал в ней то самое богословское сочинение, которое доктор Джекил регулярно читал на ночь. Однако все поля томика были покрыты самыми богохульственными замечаниями, и написаны они были рукой самого доктора!

Наконец, Аттерсон и Пул, продолжая осмотр, подошли к большому зеркалу и с невольным страхом заглянули в него. Но зеркало было повернуто так, что в нем отражались только пламя камина, бросавшее тысячи бликов на поверхность стеклянных шкафов, да бледные, перепуганные лица Пула и Аттерсона.

– Это зеркало видело странные и ужасные вещи, сэр, – прошептал дворецкий.

– Но даже то, что здесь происходило, ничуть не более странно, чем наличие здесь этого предмета, – ответил нотариус. – Зачем оно… – он невольно вздрогнул, но, справившись с собой, договорил: – Зачем оно понадобилось Джекилу?

– Кто знает, – пожал плечами старый слуга.

Затем они подошли к рабочему столу доктора. Там среди множества бумаг лежал большой конверт, надписанный рукой Джекила и адресованный мистеру Аттерсону. Нотариус распечатал пакет; в нем оказалось несколько документов. Сверху лежало завещание, написанное так же необычно, как и то, которое Аттерсон вернул доктору несколько месяцев назад. Оно точно так же выражало волю Джекила в случае его смерти или исчезновения, но вместо имени Эдварда Хайда потрясенный нотариус обнаружил в нем имя Гэбриэла Джона Аттерсона. Он взглянул на Пула, перевел глаза на документ и, наконец, перевел взгляд на тело мертвого преступника, распростертое на ковре.

– У меня голова идет кругом, – пробормотал нотариус. – Все эти дни завещание находилось в руках Хайда; у него не было причин любить меня, и он, несомненно, пришел в бешенство, обнаружив, что его лишили наследства, – и все-таки он не уничтожил это завещание!

Аттерсон взял следующую бумагу. Это была записка, наспех написанная почерком доктора. Вверху стояла дата.

– Боже мой, Пул! – воскликнул нотариус, – Джекил сегодня побывал здесь, и он, вне всякого сомнения, был жив! За такой короткий промежуток времени его не могли ни убить, ни спрятать его тело! Он жив, вероятно, бежал! Но почему? И как? Следует ли нам в таком случае официально заявить о самоубийстве мистера Хайда? О, тут необходимо действовать крайне осторожно, иначе мы можем навлечь на вашего хозяина страшную беду!

– Но почему вы не прочитаете записку, сэр? – спросил Пул.

– Потому что боюсь, – мрачно проговорил нотариус. – И дай Бог, чтобы мои худшие предчувствия не оправдались!

Он поднес листок бумаги к глазам и прочитал:

«Мой дорогой Аттерсон! Когда эта записка окажется у Вас в руках, я исчезну; при каких обстоятельствах – затрудняюсь предвидеть, но моя интуиция и сам ход событий говорят мне, что конец близок. Когда это свершится, прежде всего ознакомьтесь с письмом Лэньона, которое он, по его словам, вручил Вам. Если захотите узнать больше – прочитайте исповедь Вашего недостойного и несчастного друга

Генри Джекила».

– Там было еще что-то? – спросил Аттерсон.

– Вот оно, сэр, – сказал Пул и подал нотариусу объемистый пакет, запечатанный несколькими сургучными печатями.

Нотариус опустил его в карман своего сюртука.

– Запомните, Пул, – проговорил он, – об этих бумагах нельзя говорить никому. Если ваш хозяин умер или бежал, мы по крайней мере спасем его доброе имя. Сейчас десять часов. Я должен вернуться домой, чтобы в спокойной обстановке ознакомиться с этими документами. Но я вернусь еще до полуночи, и тогда мы обратимся в полицию.

Аттерсон и Пул вышли, заперев на замок наружную дверь лаборатории. Нотариус оставил слуг у камина в прихожей и отправился к себе, чтобы прочитать то, что должно было раскрыть ему тайну доктора Джекила.

Письмо доктора Лэньона

Девятого января, то есть четыре дня назад, я получил с вечерней почтой заказное письмо, написанное рукой моего коллеги и старого школьного товарища Генри Джекила. Это меня удивило; мы с Гарри никогда не переписывались, к тому же накануне я обедал с ним и никак не мог ожидать, что он обратится ко мне с посланием. Содержание письма еще более удивило меня, поэтому привожу его здесь полностью.

«10 декабря 18.. года

Дорогой Лэньон, вы один из самых старых моих друзей, и хотя мы иногда расходимся в научных вопросах, наша взаимная привязанность от этого, похоже, ничуть не охладела – во всяком случае, с моей стороны. Если бы вы сказали мне: «Джекил, моя жизнь, моя честь, мой рассудок в твоих руках», – я немедленно пожертвовал бы всем своим состоянием, чтобы только помочь вам. Итак, Лэньон, – моя жизнь и моя честь в вашей власти, и если сегодня вечером вы не протянете мне руку помощи – я погиб. Вероятно, после такого вступления вы вообразите, что я попрошу вас сделать что-нибудь неблаговидное. Ну что ж, судите сами.

Я прошу вас сегодня вечером отложить все дела, даже если вас позовут к внезапно заболевшему члену королевского дома. В случае, если вашей коляски в момент получения этого письма не окажется под рукой, возьмите кеб и, захватив с собой это письмо, поезжайте ко мне домой. Дворецкому Пулу даны все указания; он будет ждать вас со слесарем, так как вам придется взломать дверь моего кабинета. Когда это будет сделано, войдите в него один, отоприте стеклянный шкаф, стоящий слева (он помечен буквой “Е”), если же он заперт, сломайте замок и извлеките оттуда четвертый ящик, считая сверху. Я боюсь ошибиться, так как пребываю в расстройстве чувств, но даже если я в чем-то ошибаюсь, вы легко узнаете нужный ящик: в нем лежат несколько облаток с порошками, флакон и толстая тетрадь. Я умоляю вас привезти этот ящик вместе со всем его содержимым к вам на Кэвендиш-сквер.

Это первая часть услуги, о которой я прошу. Теперь перехожу ко второй. Если вы отправитесь ко мне сразу, как только получите это письмо, то вернетесь домой задолго до полуночи. Но я даю вам срок до этого часа не только потому, что опасаюсь какой-нибудь непредвиденной задержки, но и потому, что осуществить вторую часть задачи гораздо удобнее то время, когда все ваши слуги уже улягутся. В полночь я попрошу вас находиться в вашем кабинете для консультаций. Надобно, чтобы вы сами открыли дверь тому человеку, который явится к вам от моего имени. Отдайте ему этот ящик. На этом ваша роль закончится, но вы заслужите мою вечную благодарность!

Если же вы пожелаете получить объяснение всего этого, то уже через несколько минут убедитесь: все, о чем я прошу, крайне важно, и если не будет исполнено хотя бы одно мое указание, каким бы нелепым оно ни казалось, на вашу совесть ляжет ответственность за мою гибель или утрату рассудка.

Но, как ни уверен я, что вы свято исполните мою просьбу, сердце мое замирает, а рука начинает дрожать от одной мысли о возможном отказе. Я сейчас нахожусь далеко от дома и охвачен таким невыразимым отчаянием, какое вы вряд ли сможете вообразить. И в то же время я знаю, что стоит вам точно выполнить все мои инструкции, и мои тревоги растают, будто я давным-давно прочитал о них в книге. Помогите же мне, мой дорогой Лэньон, спасите вашего друга!

Г. Дж.

Р. S. Я уже запечатал письмо, когда мной снова овладел страх. Что, если почта запоздает и письмо попадет к вам только завтра утром? В этом случае, дорогой Лэньон, выполните мою просьбу в течение дня, когда это окажется удобным для вас, и опять-таки ждите моего посланца в следующую полночь. Но, возможно, тогда уже будет поздно, и если этой или следующей ночью к вам никто не явится, знайте, что вы никогда уже не увидите вашего Генри Джекила».

Прочитав письмо Джекила, я решил, что мой коллега сошел с ума, но пока это не было подтверждено, счел себя обязанным исполнить странную просьбу. Чем меньше я понимал, что происходит, тем меньше мог судить о том, насколько важна просьба Джекила. Однако письмо, написанное в таких выражениях, нельзя было оставить без внимания.

Я встал из-за стола, на улице кликнул кебмена и отправился в особняк Джекила. Дворецкий уже ждал меня – с той же почтой он также получил заказное письмо с инструкциями и тут же послал за слесарем и столяром. Пока мы беседовали со стариной Пулом, явились рабочие, и мы вместе отправились в лабораторию. Дверь оказалась прочной, замок был отличный, и столяру со слесарем пришлось основательно потрудиться. Через два часа дверь распахнулась; шкаф, обозначенный литерой «Е», открыли; я извлек оттуда выдвижной ящик, завязал его в простыню и вернулся домой.

Там я осмотрел содержимое ящика. Порошки были упакованы очень аккуратно, но все же не так, как упаковал бы их настоящий аптекарь, из чего я сделал вывод, что их изготовил сам Джекил. Развернув один пакетик, я обнаружил внутри вещество, похожее на кристаллы обычной поваренной соли. Во флаконе находилась кроваво-красная жидкость, судя по запаху, весьма едкая. Мне показалось, что это смесь красного фосфора с каким-то летучим растворителем вроде эфира. О других ингредиентах жидкости можно было только догадываться. Тетрадь выглядела совершенно обычно, в ней практически не было записей, за исключением нескольких столбиков каких-то дат. В целом они охватывали период в несколько лет, но внезапно обрывались около года назад. Кое-где рядом с той или иной датой стояли отметки, чаще всего это было слово «двойной», оно встречалось раз шесть; в самом начале списка стояли слова «Полнейшая неудача!!!».

Все это только раздразнило мое любопытство, но ничего не объяснило. Передо мной был флакон, до половины заполненный какой-то жидкостью, пакетики с кристаллическим веществом и лабораторные записи. Как могли эти вещи повлиять на честь и рассудок, не говоря уже о жизни моего легкомысленного друга? Если его посланец мог прийти ко мне, почему бы ему тогда не явиться прямо в дом к Джекилу? И даже допуская, что для этого существует некое препятствие, почему я должен принимать его втайне от всех? Чем больше я размышлял об этом, тем больше убеждался, что имею дело с душевнобольным. В конце концов, отправив слуг спать, я зарядил револьвер, чтобы в случае необходимости защитить себя.

Едва часы пробили полночь, как раздался едва различимый стук дверного молотка. Я открыл дверь и увидел приземистого человека, прятавшегося за колонной у входа.

– Вы от доктора Джекила? – спросил я.

Он судорожно кивнул. Когда же я предложил ему войти, посланец оглянулся и бросил пристальный взгляд в темноту. Невдалеке маячила фигура полицейского – он приближался с зажженным фонарем в руке. Мне показалось, что мой поздний гость вздрогнул, после чего поспешно переступил порог.

Сразу скажу, что все это мне не слишком понравилось. Когда я ввел незнакомца в ярко освещенный кабинет для консультаций, моя рука сама нащупала рукоять револьвера в кармане сюртука. Теперь мне удалось хорошо разглядеть его. Как я уже говорил, он был невысок ростом, но в первую очередь меня поразило выражение его лица и некое сочетание высокой мышечной активности с видимой слабостью телосложения. При приближении к нему возникало странное, чрезвычайно неприятное ощущение, сопровождаемое замедлением пульса и ознобом. Я решил, что все это – следствие субъективного отвращения, которое внушила мне его внешность, и только дивился, насколько остро проявляются его симптомы. Теперь, однако, я думаю, что причина всего этого была скрыта в натуре этого человека и имела совсем иные основания, чем ненависть.

Этот господин, с первой же минуты вызвавший во мне смешанное чувство отвращения и любопытства, был одет в костюм, который сделал бы смешным кого угодно. Его платье, сшитое из очень прочной и дорогой материи, было невероятно велико и широко ему. Панталоны висели складками, и он подвернул их, чтобы они не волочились по земле, жилет спускался ниже ляжек, а ворот сюртука сползал на плечи. Но странное дело: этот костюм не вызывал желания рассмеяться. В самой сущности человека, стоявшего передо мной, было что-то противоестественное, что-то ненормальное и возмутительное, поэтому всякая несообразность скорее гармонировала с его странной внешностью.

Все эти мои наблюдения, хоть и занимают немало места, в действительности потребовали всего нескольких секунд. Мой гость сгорал от нетерпения.

– Вы привезли его? – воскликнул он. – Он здесь?

Его возбуждение было так велико, что он даже схватил меня за плечо, словно собираясь встряхнуть. Я вежливо отодвинул его, потому что едва он коснулся меня, как во мне буквально заледенела кровь.

– Сэр, – сказал я, – вы забыли, что мы не знакомы. Не угодно ли вам присесть?

Я сел в свое рабочее кресло так, словно передо мной был пациент. Я старался держаться естественно, насколько это позволяли поздний час, одолевавшие меня мысли и смутный ужас, который внушал мне этот посетитель.

– Прошу простить меня, доктор Лэньон, – довольно учтиво ответил он. – Вы правы – нетерпение заставило меня забыть о хороших манерах. Я пришел сюда по поручению вашего коллеги доктора Джекила, дело крайне важное… – он вдруг запнулся и схватился за горло. Я понял, что, несмотря на видимую сдержанность, он с трудом подавляет приступ истерии. – Насколько я понял, сэр… ящик…

Я сжалился над мучительным нетерпением моего гостя; вдобавок, во мне снова проснулось любопытство.

– Вот он, – сказал я, указывая на ящик, стоявший на полу позади стола и все еще закрытый простыней.

Незнакомец кинулся было к нему, но вдруг остановился и приложил руку к сердцу: я услышал, как заскрежетали его зубы из-за сведенных судорогой челюстей. Лицо его настолько побледнело, что я испугался за его жизнь и рассудок.

– Успокойтесь же, – сказал я.

Он оглянулся, улыбнулся жуткой улыбкой, похожей на гримасу боли, и решительно откинул салфетку. При виде содержимого ящика из его груди вырвался такой вздох облегчения, что я был поражен. Через минуту, уже окончательно овладев собой, он проговорил:

– Не найдется ли у вас мензурки?

Я поднялся и протянул ему мерный стаканчик.

Он поблагодарил меня кивком, налил в стаканчик немного красной жидкости и всыпал туда же один из порошков. Жидкость, по мере того как растворялись кристаллы, становилась все более алой; наконец она закипела, из мензурки вырвались легкие клубы пара. Затем кипение прекратилось, и в ту же минуту смесь приобрела темно-лиловый цвет, потом начала светлеть и превратилась в жидкость светло-зеленого цвета. Мой гость, зорко следивший за всеми этими превращениями, улыбнулся, поставил мензурку на стол и, обернувшись, пытливо взглянул на меня.

– А теперь, – сказал он, – давайте решим один вопрос. Хватит ли вам благоразумия, чтобы позволить мне взять эту мензурку и без всяких объяснений покинуть ваш дом? Или ваше любопытство слишком сильно? Подумайте перед тем, как ответить, потому что я поступлю так, как вы решите. Если вы пожелаете, я оставлю вас ни богаче, ни мудрее прежнего; вам останется только сознание, что вы оказали услугу человеку в минуту смертельной опасности. Если же вы предпочтете иное, то здесь, в этом кабинете, перед вами через минуту откроется новая область знания, новые пути к славе и могуществу, вы будете поражены феноменом, способным сокрушить неверие самого сатаны.

– Сэр, – сказал я, стараясь сохранять спокойствие, – вы говорите загадками и наверняка сами понимаете, что я не испытываю к вашим словам особого доверия. Но я так далеко зашел, оказывая все эти необъяснимые услуги, что должен увидеть, чем все это закончится.

– Отлично, – ответил мой гость. – Лэньон, вы наверняка не забыли клятву Гиппократа. Поэтому прошу вас считать все, что сейчас случится на ваших глазах, врачебной тайной. А теперь… теперь, человек, исповедующий самые узкие и вульгарные материалистические взгляды, отрицающий самую возможность трансцендентальной медицины, смеющийся над теми, кто оказался талантливее и проницательнее, – смотрите же!..

Он поднес мензурку к губам и залпом проглотил ее содержимое. Послышался сдавленный крик: мой гость зашатался, схватился за край стола, его глаза налились кровью, он судорожно глотал воздух разинутым ртом… На моих глазах происходила страшная перемена: он начал как бы пухнуть и расширяться; его лицо внезапно почернело, а его черты как бы слились и начали меняться… В следующее мгновение я вскочил со стула и отпрянул к стене, заслоняясь рукой от кошмарного видения. Мне казалось, что я теряю рассудок от ужаса. «О Боже!» – единственное, что мне удалось выдавить из себя, потому что передо мной – бледный, измученный, ослабевший, шарящий перед собой руками, точно Лазарь, восставший из гроба, – стоял Генри Джекил!

Я не решаюсь доверить бумаге того, что он поведал мне в течение следующего часа. Я видел то, что видел, слышал то, что слышал, и моя душа была потрясена до последней глубины. Однако теперь, когда эта картина уже не стоит перед моими глазами, я спрашиваю себя, верю ли я тому, что видел, и не могу ответить ни да, ни нет. Моя жизнь разрушена в самом своем основании. Я лишился сна, неискоренимый ужас терзает меня днем и ночью; я чувствую, что дни мои сочтены, что мне придется умереть, и все же я умру, так и не уверовав. Даже в мыслях я не могу без содрогания заглянуть в ту бездну гнуснейшей безнравственности, которую открыл передо мной этот человек, пусть со слезами раскаяния на глазах.

Скажу вам только одно, дорогой Аттерсон, и этого будет достаточно, если вы, вопреки всему, сумете мне поверить. Генри Джекил признался мне, что низкорослое существо, проникшее в ту ночь в мой дом, носило имя Эдвард Хайд. Именно это лицо разыскивается по всей стране как убийца сэра Кэрью.

Хэсти Лэньон.

Исчерпывающие пояснения Генри Джекила

Я родился в 18… году наследником крупного состояния; кроме того, я был наделен многочисленными талантами и дарованиями, трудолюбив от природы и высоко ценил уважение умных и благородных людей. Казалось бы, я мог не сомневаться, что меня ждет славное и блестящее будущее. Худшим из моих недостатков было всего лишь нетерпеливое стремление к удовольствиям, жажда жить и наслаждаться жизнью. Для многих она служит источником счастья; однако я не мог примирить ее с настойчивым желанием держать голову высоко и выглядеть в глазах окружающих человеком серьезным и почтенным. Вследствие этого я стал скрывать свои развлечения, и к тому времени, когда достиг зрелости и мог здраво оценить пройденный путь, уже давно вел двойную жизнь.

Многие люди даже умышленно выставляли бы напоказ те отклонения от пути благоразумия, в которых я был повинен. Но с высоты целей, к которым я стремился, уступки обычным человеческим страстям казались мне постыдными, и я скрывал их с болезненным стыдом. В результате мои стремления, а не тяжесть проступков, сделали меня тем, чем я стал, и провели в моей душе более глубокую, чем у обычных людей, борозду, разграничивающую добро и зло.

Все это заставило меня упорно размышлять о том суровом жизненном законе, который лежит в основании всех религий и является одним из главных источников человеческого горя. Но хоть я и был вынужден постоянно притворяться, я ни в коем случае не был лицемером. Обе стороны моей натуры составляли подлинную мою сущность – я оставался самим собой и тогда, когда, отбросив запреты, предавался распутству, и когда при свете дня усердно трудился на ниве науки или старался облегчить чужие страдания и несчастья. Направление моих ученых занятий, тяготевших к сфере мистического и трансцендентного, в конце концов повлияло на меня и пролило яркий свет на ту извечную войну двух начал, которую я ощущал в себе.

Каждый день разум и нравственное чувство приближали меня к той истине, частичное овладение которой стало для меня ужасным несчастьем. Я с каждым днем все более убеждался, что человек не единое, а двойственное существо. Я говорю «двойственное», потому что мне не дано было узнать больше. Когда-нибудь другие исследователи пройдут этот путь до конца, и я предвижу, что в один прекрасный день наука признает, что человек – это сложное существо, состоящее из разнообразных, несходных и совершенно независимых индивидуумов.

Благодаря моему образу жизни, я двигался в одном и только в одном направлении. Осознав, что с нравственной стороны человек вполне двойствен, я увидел это в самом себе. Наблюдая в себе соперничество двух противоположных натур, я понял, что назвать каждую из них своей я могу только потому, что и та и другая равно составляют меня; еще задолго до того, как мои научные изыскания открыли передо мной практическую возможность такого феномена, я с наслаждением предавался мыслям о полном разделении этих двух элементов. Если бы только, говорил я себе, их можно было расселить в отдельные тела, жизнь освободилась бы от всего, что делает ее невыносимой; дурной близнец пошел бы своим путем, свободный от высоких стремлений и угрызений совести своего добродетельного двойника, а тот мог бы спокойно и неуклонно идти стезей добра, не опасаясь позора и кары, которые прежде мог бы навлечь на него обитающий в нем носитель зла. Именно эта непрерывная борьба двух враждующих близнецов в истерзанных недрах души стала извечным проклятием человечества. Но как их разъединить?

Вот о чем я раздумывал, когда на лабораторном столе для меня забрезжил путеводный свет. Я начал осознавать глубже, чем кто-либо, всю зыбкую нематериальность, всю туманную бесплотность столь неизменного с виду человеческого тела. Я обнаружил в своих экспериментах, что некоторые вещества обладают свойством колебать и преображать эту мышечную оболочку, как ветер, играющий занавесками в беседке.

Две веские причины не позволяют мне объяснить здесь научную сторону моего открытия. Во-первых, с тех пор мне стало ясно, что бремя жизни возлагается на плечи человека навеки, и любая попытка сбросить его неизменно кончается одним: оно вновь ложится на них, становясь еще более тягостным и неумолимым. Во-вторых, как станет ясно из дальнейшего, открытие мое не было доведено до конца. Поэтому будет достаточно сказать, что я не только распознал в своем теле своего рода «ореол», эманацию[92] неких сил, образующих дух, но и сумел изготовить препарат, с помощью которого эти силы лишались верховной власти, и возникал другой внешний облик, который точно так же принадлежал мне, хотя и был выражением одних только низших сторон моей души.

Я долго не решался применить эту теорию на деле. Я отлично знал, что рискую жизнью. Вещество, которое с таким могуществом подавляло и преображало самые основы личности, могло при самом ничтожном превышении дозы или несвоевременном приеме внутрь привести к роковому результату. Однако искушение произвести такой необычайный опыт в конце концов взяло верх над страхом. Я уже давно знал состав реактивов, необходимых для приготовления смеси, и приобрел у одной оптовой фирмы значительное количество той редкой соли, которая, как показали мои опыты, была совершенно необходимым ингредиентом. И вот в одну проклятую ночь я смешал все составляющие, увидел, как они кипят и дымятся в стеклянном сосуде, а когда реакция завершилась, я, забыв про страх, выпил все до дна.

В то же мгновение я почувствовал мучительную боль, ломоту в костях, тягостную дурноту и такой ужас, какого человеку не дано испытать ни в час рождения, ни в час смерти. Затем эта агония внезапно прекратилась, и я очнулся, чувствуя себя, словно после тяжелой болезни. Все мои ощущения изменились, стали совершенно новыми и поэтому неописуемо сладостными. Я был моложе, все мое тело пронизывала счастливая легкость, я ощущал бесшабашную удаль, в моем воображении бушевал вихрь беспорядочных чувственных образов. Узы долга распались и более не удерживали меня, душа обрела неведомую прежде свободу, весьма далекую от безмятежной невинности. С первыми проявлениями этой новой жизни я понял, что стал гораздо более порочным, настоящим рабом таившегося в моей душе зла, но в ту минуту эта мысль только пьянила меня, как вино. Я раскинул руки, наслаждаясь непривычностью ощущений, и вдруг обнаружил, что стал гораздо ниже ростом!

В это время в моей комнате еще не было того зеркала, что стоит теперь рядом с моим письменным столом. Оно служило мне для того, чтобы следить за всеми фазами перехода из одной телесной оболочки в другую. Близилось утро – темное и мрачное, все слуги еще спали, и я, полный торжества и надежды, решил проникнуть в собственную спальню. Чужой в своем собственном доме, я пересек двор, прокрался по коридорам и в спальне, где стояло трюмо, впервые моим глазам предстал облик Эдварда Хайда.

Далее мне придется рассуждать сугубо теоретически, ибо я намерен говорить не о фактах, а о том, что кажется мне наиболее вероятным. Порочная сторона моей натуры всегда была слабее и менее развита, чем лучшая часть моего «я». Девять десятых моей жизни прошли под знаком добродетели и самоограничения, а дурная сторона была обречена на бездеятельность. Вот почему, думается мне, Эдвард Хайд выглядел гораздо моложе, субтильнее и ниже ростом, чем Генри Джекил. И если лицо одного дышало добром, лицо другого несло на себе ясный и зловещий росчерк зла. Кроме того, зло наложило на этот облик отпечаток безобразия и гнилости. И все же, увидев в зеркале этого монстра, я почувствовал не отвращение, а внезапную радость. Ведь это тоже был я! Образ в зеркале казался мне естественным, он был четким отражением моего духа, более выразительным и гармоничным, чем та несовершенная и двойственная внешность, которую я до тех пор называл своей. И в этом я был, без сомнения, прав. Я замечал, что в облике Эдварда Хайда внушаю физическое отвращение всем, кто приближается ко мне. Это, на мой взгляд, объясняется тем, что обычные люди представляют собой смесь добра и зла, а Эдвард Хайд был единственным во всем человечестве чистым воплощением зла.

Перед зеркалом я провел всего минуту. Теперь следовало приступить ко второму, заключительному опыту и убедиться, не безвозвратно ли я утратил свою прежнюю личность и облик и не придется ли мне с наступлением дня бежать из дома, который перестал быть моим. Я поспешил в кабинет, снова приготовил питье, выпил его, испытал новые муки – и пришел в себя в обличье Генри Джекила.

В эту ночь я оказался на роковом распутье. Если бы я провел свой эксперимент в более высоком состоянии духа, если бы мною двигали более великодушные и благочестивые стремления – все было бы иначе. После агонии смерти и рождения я оказался бы не демоном, а ангелом во плоти. Однако мой состав не обладал избирательностью, не оказывал ни демонического, ни божественного влияния. Единственное, на что он годился, – распахнуть тюремные двери и позволить вырваться на свободу одному из элементов моей души. И этой свободой пользовался тот элемент, который в данную минуту главенствовал на другим. Во время эксперимента моя добродетель дремала, а зло, присутствовавшее во мне и питаемое честолюбием, бодрствовало. Оно моментально воспользовалось подвернувшимся случаем, и на свет явился Эдвард Хайд.

Итак, теперь я имел два образа. Один из них был абсолютным злом, другой – прежним Генри Джекилом, то есть негармоничной и двойственной смесью различных элементов, исправить и облагородить которую я уже не надеялся. Итак, перемена во всех отношениях оказалась к худшему.

Даже и в то время я еще не преодолел отвращения к сухому однообразию жизни кабинетного ученого. Временами я испытывал прежнюю тягу к удовольствиям, а поскольку все они были, мягко говоря, неблаговидными, а я уже считался известным и почтенным человеком, такая раздвоенность становилась все более тягостной для меня.

Тут мне могло прийти на помощь мое новообретенное могущество. И я поддался ему, пока сам не стал его рабом. Стоило мне проглотить мой состав, как я покидал тело известного профессора и воплощался в облике Эдварда Хайда, словно закутываясь в непроницаемый для посторонних взглядов плащ.

Я снял и обставил в Сохо тот дом, в который полиция явилась за Хайдом, и пригласил туда в качестве домоправительницы женщину, не слишком щепетильную и умеющую держать язык за зубами. У себя я объявил слугам, что предоставляю мистеру Хайду, которого я им обстоятельно описал, полную свободу в моем доме. Желая избежать неприятных случайностей, я стал все чаще захаживать в свой особняк в своей второй ипостаси и постепенно стал в нем для всех своим человеком. Затем я написал то завещание, которое так сильно возмутило вас, Аттерсон. Теперь, если бы со мной случилось несчастье в образе Генри Джекила, я мог стать Эдвардом Хайдом, ничего при этом не утратив. Обезопасив себя во всех отношениях, я начал извлекать выгоду из своего странного положения.

В старину люди пользовались услугами наемных убийц, чтобы их руками творить преступления, не ставя под угрозу ни себя, ни свое доброе имя. Я же стал первым человеком, который прибегнул к этому средству в поисках удовольствий. Я был первым человеком, которого общество видело облаченным в одежды почтенной добродетели и который мог в мгновение ока сбросить с себя этот наряд и, подобно вырвавшемуся на свободу школяру, кинуться в пучину самого откровенного разврата. Но, в отличие от этого школяра, мне в моем непроницаемом плаще не грозила опасность быть узнанным.

Поймите, я ведь просто не существовал! Стоило мне скрыться за дверью лаборатории, в две секунды составить и проглотить мою смесь (а я бдительно следил за тем, чтобы все ингредиенты всегда были у меня под рукой), и Эдвард Хайд, что бы он ни натворил, исчезал, как след от дыхания на зеркале, а вместо него в кабинете появлялся Генри Джекил, человек, посвятивший себя мирному и плодотворному труду.

Удовольствия, которым я стал предаваться в своем новом облике, были малопочтенными, но вскоре Эдвард Хайд превратил их в нечто чудовищное. Вернувшись домой после этих похождений, я порой диву давался тому, насколько глубока моя собственная испорченность. Существо, которое я извлек из своей души и отправил в мир, позволив ему творить все, что ему вздумается, оказалось бесконечно злым, подлым и низким. Каждый его поступок, каждая мысль были сосредоточены на нем же самом; он с животной ненасытностью поглощал наслаждения и упивался чужими страданиями. Жалость была свойственна ему не больше, чем каменному идолу. Порой Генри Джекил с ужасом вспоминал о поступках Хайда; однако странность положения, неподвластного обычным законам, постепенно убаюкивала его совесть. Ведь, в сущности, виноват всегда и во всем оказывался Хайд, а Джекил от этого не становился хуже. Утром он просыпался прежним человеком, с прежними свойствами; а в тех случаях, когда это оказывалось возможным, он даже частично устранял последствия зла, причиненного Хайдом. И его совесть продолжала спать глубоким сном.

Я не намерен подробно описывать всю ту мерзость, которой потворствовал (хотя и теперь еще не готов признать, что виной всему именно я). Я хочу только перечислить события, которые явно указывали на неизбежность возмездия и на его близость. Однажды я навлек на себя серьезную опасность, но так как этот случай не имел никаких последствий, здесь я только упомяну о нем. Моя бездушная жестокость по отношению к ребенку вызвала гнев прохожего – впоследствии, дорогой Аттерсон, я узнал его в вашем кузене, это случилось тогда, когда я беседовал с вами, стоя в окне своего кабинета. Были минуты, когда я уже опасался за свою жизнь; и чтобы успокоить справедливое негодование людей, Эдвард Хайд был вынужден привести их к двери моей лаборатории и вручить им чек, подписанный Генри Джекилом. Однако я обезопасил себя от повторения подобных случаев, положив в другой банк деньги на имя Эдварда Хайда. Когда же я научился писать, изменяя почерк, и снабдил моего двойника личной подписью, я решил, что окончательно перехитрил судьбу.

Месяца за два до убийства сэра Денверса я отправился на поиски приключений. Вернулся я поздно и на следующий день проснулся с очень странным ощущением. Напрасно я всматривался в убранство своей спальни – что-то упорно говорило мне, что я вовсе не там, а в том доме, где обычно ночевал в обличье Хайда. Я усмехнулся и, поддавшись обычной своей склонности анализировать психологические явления, стал лениво размышлять о причинах подобной иллюзии; в конце концов я опять впал в спокойную утреннюю полудремоту. Я все еще находился в этом состоянии, когда случайно взглянул на собственную руку. Рука Генри Джекила – вы это хорошо знаете, Аттерсон, – крупная, сильная, белая, красивой формы. Однако в желтоватом свете позднего лондонского утра я довольно ясно различил другую руку, полускрытую простыней; она была костлявой, жилистой, узловатой, цвета старого воска, запястье ее было густо покрыто черными волосами. Иными словами – передо мной была рука Эдварда Хайда!

Вероятно, с полминуты я, окаменев от изумленья, смотрел на эту руку, и только тогда на меня обрушился сокрушительный ужас. Я выскочил из постели и бросился к зеркалу. При виде того, что в нем отразилось, я почувствовал, что вся моя кровь превратилась в ледяную воду. Я лег в постель Генри Джекилом, а проснулся Эдвардом Хайдом!

Чем это можно объяснить? – спросил я себя. Но даже не это показалось мне самым важным. Снова содрогнувшись от ужаса, я задался другим вопросом: как помочь делу?

Утро уже наступило, слуги встали и принялись за работу; все мои химические принадлежности остались в кабинете. Мысль о длинном путешествии, которое мне предстояло, показалась мне невыносимой. Я должен был спуститься с лестницы, пройти по коридору, пересечь открытый двор и проникнуть в анатомический театр. Разумеется, я мог спрятать свое лицо, но был не в состоянии скрыть перемену в моем телосложении. И тут же я с радостью вспомнил, что вся прислуга уже привыкла к тому, что в доме появляется мое второе «я». Я кое-как натянул на себя слишком просторное и длинное платье Джекила и проследовал через дом. Брэдшоу, с которым я столкнулся, вздрогнул при виде мистера Хайда в столь ранний час и в столь странном наряде. Но уже через десять минут доктор Джекил принял свой собственный вид, спустился в столовую и сделал вид, что завтракает с аппетитом.

Аппетита у меня в самом деле не было. Этот не имеющий объяснения случай стоял передо мной, словно огненный перст на пиру у Валтасара[93], чертящий на стене роковые слова. Я серьезнее, чем когда-либо, задумался о возможных последствиях моего двойного существования. Та часть моего «я», которая воплощалась в Хайде, в последнее время все чаще являлась на свет и сильно развилась. Мне даже стало казаться, что Хайд вырос, стал сильнее и энергичнее. Я боялся, что если так пойдет и дальше, равновесие моей личности будет окончательно нарушено, и обличье Эдварда Хайда станет для меня единственным. Кроме того, мой состав не всегда оказывал одинаковое действие. Однажды он вообще не подействовал, позже мне не раз приходилось удваивать дозы, а как-то раз я даже утроил дозу, подвергнув собственную жизнь серьезной опасности.

Под влиянием случившегося утром, я стал перебирать в уме все, что испытал за это время, и ясно увидел, что если поначалу я с большим трудом сбрасывал с себя тело Джекила, то теперь мне стало гораздо труднее покидать тело Хайда. Все указывало на то, что я мало-помалу утрачиваю свое лучшее «я» и медленно, но верно сливаюсь с моей второй и худшей натурой.

Мне предстоял выбор. У обеих моих ипостасей была общая память, а все остальные способности разделялись между ними крайне неравномерно. Джекил, существо сложное, двойственное, то со страхом, то с жадным восторгом помышлял об удовольствиях и похождениях Хайда; Хайд же относился к Джекилу совершенно равнодушно, и если вспоминал о нем, то примерно так, как разбойник, орудующий в горах, вспоминает о пещере, где он всегда сможет укрыться от преследователей. Окончательно избрав судьбу Джекила, я навсегда утратил бы возможность для чувственных наслаждений, став Хайдом, я лишился бы множества высоких стремлений и целей, раз и навсегда стал бы изгоем, человеком презренным и лишенным друзей. Выгоды казались неравными, но на чашах весов лежали и другие соображения: так, Джекил жестоко страдал бы от воздержания, а Хайд никогда не смог бы даже осознать цену того, что он утратил. Как ни странны обстоятельства, в которые я себя поставил, но подобная борьба двух начал стара как мир и свойственна любому человеку. Каждый трепещущий и раздираемый соблазнами грешник мечет ровно такие же кости.

Как и большинство мне подобных, я избрал лучшую участь, но не нашел в себе сил осуществить задуманное. Да, я предпочел обличье стареющего, не удовлетворенного собой доктора, окруженного добрыми друзьями. Я решительно распрощался с неограниченной свободой, относительной молодостью, легкой походкой, волнением сердца и тайными утехами мистера Хайда. Я избрал путь добра, но при этом не расстался с жильем в Сохо и не уничтожил одежду Хайда, висевшую в моем кабинете. Целых два месяца я вел совершенно чистую и строгую жизнь и был вознагражден благотворным спокойствием совести. Но постепенно время притупило остроту моего ужаса и меня снова начали терзать прежние стремления и желания. Походило на то, что Хайд рвется на волю, и в конце концов, в минуту слабости, я снова смешал ингредиенты и проглотил свой состав.

Мне кажется, что пьяница, рассуждающий о своем пороке, не способен думать об опасностях, которым он подвергается в состоянии тяжелого опьянения. То же было и со мной: я часто и подолгу размышлял над своим положением, но ни разу в мыслях не видел бед, в которые могла вовлечь меня постоянная готовность творить зло и совершенное нравственное бесчувствие, составлявшие основное свойство натуры Хайда. Мой демон томился в клетке слишком долго и теперь с грозным ревом рвался наружу!

Едва я проглотил смесь, как немедленно ощутил необычайно бурное, почти непреодолимое злое влечение. Вероятно, именно поэтому изысканная старомодная учтивость моей несчастной жертвы вызвала во мне такое страшное раздражение. Могу поклясться именем Всевышнего, что ни один нравственно здоровый и не лишившийся разума человек не смог бы совершить подобное злодейство по столь ничтожному поводу. Я ударил Кэрью не более сознательно, чем капризничающий ребенок ломает игрушку. Но я добровольно лишил себя всех тормозов и ограничителей, с помощью которых даже худшие из людей противятся соблазнам, поэтому всякое искушение для меня могло послужить причиной неизбежного падения.

Адский дух проснулся во мне и принялся бушевать. Я с восторгом наносил удары по беспомощному телу, и каждый из них наполнял меня наслаждением. Только почувствовав усталость, я ощутил холодок надвигающегося ужаса. Туман перед глазами рассеялся; я понял, что моя жизнь погибла, и бросился бежать с места преступления, ликуя и одновременно трепеща. Жажда зла была утолена, но в то же время и выросла, а любовь к жизни достигла высшей точки. Я бросился в Сохо и, чтобы оградить себя, уничтожил все бумаги, а потом отправился бродить по ночным улицам все в том же состоянии раздвоенности и экстаза. Я наслаждался своим преступлением, обдумывал новые злодейства и при этом чутко прислушивался и всматривался во тьму – не послышатся ли шаги погони…

Оказавшись в кабинете, мистер Хайд, весело напевая, смешал ингредиенты, и пока пил смесь, все еще продолжал насмехаться над убитым. Но не успели завершиться муки перехода от одной ипостаси к другой, как Генри Джекил, заливаясь слезами смиренной благодарности и раскаяния, рухнул на колени и в молитвенном порыве простер руки к Господу. Завеса самообольщения разодралась сверху донизу.

Я увидел всю свою жизнь; я мысленно воскресил в себе дни детства, когда гулял, держась за руку отца; годы самозабвенного труда на благо больных и страждущих. Но память снова и снова беспощадно возвращала меня к ужасу этого проклятого вечера. Мне хотелось кричать, я пытался слезами и молитвой отогнать жуткие образы и звуки, но уродливый лик моего греха продолжал смотреть мне прямо в душу. Однако по мере того, как муки раскаяния утихали, на смену им пришла радость. Теперь все было решено окончательно. Отныне о Хайде не могло быть и речи, волей-неволей я должен был довольствоваться лучшей частью моего существа.

О, как меня радовала эта мысль! Я снова готов был с глубоким смирением подчиниться ограничениям обыденной жизни. С каким искренним самоотречением я запер ту дверь, через которую так часто входил и выходил Хайд, и раздавил каблуком ключ, которым он пользовался.

На следующий день я узнал, что вина Хайда была полностью установлена. Также мне известно и то, что убитый был добрым и благородным человеком, пользовавшимся всеобщим уважением. В газетах писали, что ничем не мотивированный поступок Хайда был не просто преступлением, а вспышкой трагического безумия. Помнится, я не без удовольствия прочел об этом и порадовался тому, что страх перед эшафотом отныне станет верным стражем всего лучшего, что есть во мне. Доктор Джекил стал моим последним прибежищем; покажись Хайд хоть на мгновение, его бы просто растерзали.

Я решил, что мое будущее станет искуплением прошлого, и могу без всякого тщеславия утверждать, что это решение принесло кое-какие добрые плоды. Вам известно, как усердно в последние месяцы я старался облегчать страдания и нужду; мною немало было сделано для других, а мои собственные дни текли спокойно, я был почти счастлив. И эта полезная и чистая жизнь нисколько мне не надоедала; наоборот – с каждым днем я все полнее наслаждался ею. Но на мне лежало проклятие раздвоенности, и как только раскаяние слегка остыло, моя низшая природа, которой я так долго предоставлял свободу, снова потребовала воли. Однако я даже не помышлял воскресить Хайда; одна мысль об этом приводила меня в ужас. Я задумал иное – вступить в новую сделку со своей совестью, не покидая личности Джекила. Я просто уступил искушению, как обыкновенный тайный грешник, оставаясь самим собой.

Близится конец моего рассказа. Рано или поздно переполняется даже самый объемистый сосуд, и эта короткая уступка злу окончательно нарушила мое духовное равновесие. Однако я даже не встревожился; мое падение представлялось мне вещью естественной; произошло нечто такое, что казалось мне вполне естественным, точно так же я вел себя еще до того, как совершил свое злополучное открытие.

Стоял светлый, ясный январский день; в тех местах, где корка льда растаяла, было сыро, но над головой не было ни облачка. В Риджент-парке слышалось чириканье воробьев, в воздухе уже слегка пахло весной. Я сидел на скамье, греясь на солнце; животная сторона моей жизни наслаждалась воспоминаниями, духовная как бы оцепенела. Вскоре мне предстояло раскаяние, но каяться я еще не начинал. В сущности, думалось мне, я похож на всех моих ближних. Я даже улыбнулся, сравнив свою деятельную доброжелательность с их ленивой жестокостью и равнодушием. Но как только мне в голову пришла эта тщеславная мысль, по моему телу вдруг пробежала судорога, я ощутил мучительную дурноту и ледяной озноб. Затем это прошло, и я почувствовал слабость, а когда оправился, заметил, что характер моих мыслей меняется, и на смену прежнему настроению приходит дерзкая смелость, презрение к опасности, пренебрежение к долгу. Я взглянул на себя и увидел, что одежда висит мешком на моем съежившемся теле, что моя рука, лежащая на колене, снова стала жилистой и волосатой. Я превратился в Эдварда Хайда. Мгновением раньше я был в полной безопасности, окружен уважением, богат, любим, и дома меня ждал накрытый к обеду стол; а теперь я стал изгоем, затравленным, бездомным, изобличенным убийцей, добычей виселицы.

Мой рассудок затуманился, но не вполне покинул меня. Я не раз замечал, что в моей злой ипостаси все мои способности обострялись, а ум становился острее и гибче. Вероятно, именно поэтому в тех обстоятельствах, которые просто раздавили бы доктора Джекила, Эдвард Хайд, наоборот, воспрянул. Мои снадобья лежали в одном из шкафов в кабинете. Как их раздобыть? Эту проблему я и принялся решать, стискивая виски в ладонях. Я запер дверь, выходящую на улицу, и уничтожил ключ. Если я попытаюсь войти с парадного входа, мои слуги собственноручно отправят меня на виселицу. Я понял, что без посредника мне не обойтись, и тотчас подумал о Лэньоне. Но как с ним повидаться? Как убедить? Даже если мне удастся избежать ареста на улице, смогу ли я, совершенно неизвестный и крайне неприятный посетитель, убедить знаменитого врача обшарить кабинет его коллеги Джекила? Но тут мне пришло в голову, что одна из способностей моей прежней личности все еще при мне – я могу писать своим почерком. Едва вспыхнула эта искра, как я увидел целиком всю дорогу, по которой собирался пройти.

Я, как сумел, привел свою одежду в порядок, подозвал кеб и велел отвезти меня в одну из гостиниц на Портленд-стрит, название которой чисто случайно помнил. При виде моей фигуры, действительно довольно комичной, кебмен не мог удержаться от смеха. Но я в припадке бешеной ярости заскрежетал зубами и, к счастью для незадачливого возницы, улыбка тотчас сошла с его лица. Войдя в гостиницу, я огляделся с таким злобным видом, что коридорные невольно задрожали. Никто из прислуги не посмел произнести ни слова; все с почтением выслушали мои приказания, проводили меня в номер и моментально подали письменные принадлежности. Эдвард Хайд, оказавшийся в смертельной опасности, был совершенно новым для меня существом: в нем беспрестанно бушевал гнев, он был готов совершать убийство за убийством, причинять неисчислимые страдания. Однако это коварное существо усилием воли справилось со своим раздражением. Хайд написал два важных письма: одно Лэньону, другое Пулу; а чтобы они непременно дошли до адресатов, велел отправить их заказной почтой.

Хайд целый день просидел в своем номере у камина, грызя ногти; он и обедал наедине со своими страхами, а прислуживавший ему официант, ловя на себе его взгляд, бледнел и вздрагивал. Когда спустилась тьма, Хайд вышел, нанял экипаж и, забившись в угол, приказал возить его по лондонским улицам без цели. Я все время пишу «Хайд», потому что не могу заставить себя написать «я». В этом исчадии ада не было ничего человеческого, его переполняли только два чувства – страх и ненависть. Когда наконец ему показалось, что возница что-то заподозрил, он отпустил его и пошел пешком. Его слишком просторная одежда привлекала внимание запоздалых прохожих. Он шел быстро, выбирая самые глухие и темные переулки, его преследовал страх, он что-то бормотал про себя, считая минуты, остававшиеся до полуночи. Когда с ним заговорила какая-то женщина, предложив ему купить какую-то мелочь вроде спичек, он молча взглянул ей в лицо, и она тут же убежала…

Когда я снова стал собой в кабинете Лэньона, ужас моего старого друга огорчил меня; но это огорчение – всего лишь капля в море того адского ужаса, с которым я оглядываюсь на эти часы. Во мне произошла необратимая перемена. Теперь меня терзал не страх виселицы, а страх снова стать Хайдом. Я словно в полусне выслушал обличения Лэньона, словно в полусне вернулся домой и лег в постель. После полного тревог дня я мгновенно уснул и спал глубоким, крепким сном, который не нарушали даже кошмары, в последнее время терзавшие меня. Утром я проснулся ослабевшим, душевно измученным, но слегка освеженным. Я по-прежнему ненавидел и страшился зверя, дремавшего во мне, не забыл я и о смертельной опасности, пережитой накануне. Но ведь теперь я был дома, у себя, рядом со своими реактивами, и радость, охватывавшая меня при мысли о чудесном спасении, была поистине лучезарной!

Я медленно шел через двор после завтрака, с удовольствием вдыхая прохладный воздух, когда меня внезапно снова охватила та непередаваемая дрожь, что предшествовала переходу от одной моей ипостаси к другой. Я едва успел укрыться в кабинете, как уже до краев был полон страстями Хайда. Мне пришлось принять двойную дозу, чтобы снова стать собой, но, увы, шестью часами позже, когда я сидел перед камином, печально глядя на огонь, я опять почувствовал близость перехода, и мне опять пришлось прибегнуть к моему составу.

С этого дня я становился Джекилом только после приема смеси или в те минуты, когда делал над собой нечеловеческие усилия. В любое время дня и ночи меня могла охватить дрожь, служащая предвестником перевоплощения. Если я спал или хотя бы задремывал в кресле, я всегда просыпался Хайдом. Это вечное ожидание неизбежного и бессонница, на которую я себя обрек (я и не представлял раньше, что человек способен так долго не спать!), превратили меня, Генри Джекила, в совершенно опустошенное существо, бессильное телом и духом и снедаемое одним-единственным чувством – ненавистью к своему близнецу.

Но если я засыпал или мое снадобье не действовало, я почти без перехода становился существом, в чьем уме толпились ужасные образы, в душе кипела необъяснимая ненависть, а тело казалось недостаточно крепким, чтобы вместить всю присущую ему жажду жизни. Силы Хайда возрастали по мере того, как Джекил слабел. И оба они теперь в равной мере ненавидели друг друга. Злобу Джекила питал инстинкт самосохранения. Теперь он вполне постиг чудовищное безобразие исчадия ада, составлявшего часть его души, и погибнуть оно могло только с его физической гибелью. Джекил теперь относился к Хайду как к чему-то неорганическому, к какой-то бунтующей мерзости, тине преисподней, которая тем не менее была способна кричать, жестикулировать, грешить и сопротивляться. Нечто мертвое и не имеющее образа мало-помалу отвоевывало у него его собственную жизнь, больше того – было связано с Джекилом теснее, чем жена или его собственный глаз! Его приводила в неистовство мысль о том, что где-то в его теле гнездится эта мерзость, что она поминутно рвется наружу и в минуты слабости или забытья одолевает его и вычеркивает из жизни.

Ненависть Хайда к Джекилу имела иной характер. Страх быть повешенным заставлял его совершать как бы временное самоубийство и возвращаться к подчиненному состоянию части, а не отдельной личности. При этом Хайду досаждало уныние Джекила, он негодовал из-за того, что Генри так его ненавидит. Это-то и порождало его нескончаемые злые шутки надо мной: он писал моей собственной рукой всевозможные кощунства на полях моих книг, жег мои письма, уничтожил портрет моего отца и, право же, если бы он не боялся смерти, то уже давно погубил бы себя, чтобы заодно навлечь гибель и на меня. Но его любовь к жизни просто поразительна! Скажу больше: я содрогаюсь от омерзения при одной мысли о нем, но когда вспоминаю, с какой трепетной страстью он цепляется за жизнь и как боится, что я уничтожу его, прибегнув к самоубийству, я начинаю испытывать к нему жалость.

Продолжать эти описания не имеет смысла, да и времени у меня остается не так уж много. Скажу только, что наверняка ни одному человеку на свете не довелось испытать таких мук. Вместе с тем, с течением времени они стали не то чтобы легче, но терпимее, так как душа моя огрубела и до известной степени свыклась с отчаянием. Эта казнь могла бы длиться еще много лет, не случись несчастья, которое бесповоротно лишило меня моего собственного облика и характера. Запас редкой соли, не возобновлявшийся со времен моего первого опыта, начал иссякать. Я послал слугу за этим веществом и сделал необходимую смесь. Началось кипение, произошла первая смена окраски жидкости, но светло-зеленый оттенок так и не появился. Я проглотил жидкость, и она не оказала на меня никакого действия. Пул расскажет тебе, как я гонял слуг во все аптекарские склады Лондона – и все напрасно. Теперь я окончательно убедился, что в той, первой партии соли находилась некая неизвестная примесь, которая и придавала моей смеси ее силу…

С тех пор прошло около недели, и я заканчиваю свой рассказ, находясь под влиянием смеси с последней порцией старой соли. Если не случится чуда, очень скоро Генри Джекил перестанет мыслить своими собственными мыслями и видеть в зеркале свое прежнее лицо (увы, и оно изменилось до неузнаваемости!). Я не могу писать слишком долго: моя рукопись все еще цела лишь благодаря моей предусмотрительности и счастливой случайности. Если перемена застанет меня за этой рукописью, Хайд разорвет ее в клочки и сожжет; но если я успею заблаговременно спрятать ее, эгоизм Хайда и его неспособность думать ни о чем, кроме того, что происходит в данную минуту, снова спасут рукопись от уничтожения. Проклятие, тяготеющее над нами обоими, изменило не только меня, но и Хайда. Через полчаса, когда я снова, и уже навеки, облекусь в его ненавистную личину, я знаю, что буду сидеть в этом же кресле, дрожа и рыдая, или напряженно прислушиваться к любому звуку, или упорно расхаживать взад и вперед по этой комнате, оказавшейся моим последним земным прибежищем.

Умрет ли Хайд на эшафоте или все-таки найдет мужество в последнюю минуту избавить себя от такой судьбы? Одному Богу известно, а для меня совершенно безразлично: час моей подлинной смерти пробил. Все, что за ней последует, будет касаться уже не меня, а другого. Итак, я кладу перо. Сейчас я запечатаю свою исповедь – этим и завершает свою злополучную жизнь

Генри Джекил.

Дом на дюнах

Глава 1

О том, как я заночевал в Грэденском лесу и заметил свет в павильоне

В молодости я очень любил уединение. Я гордился тем, что мог жить один, ни в ком не нуждаясь, и могу сказать, что у меня не было ни друзей, ни знакомых до тех пор, пока я не встретился с женщиной, которая стала моей женой и матерью моих детей. Я был на короткой ноге лишь с одним человеком – это был Р. Норсмор, владелец Грэден Истера в Шотландии. Мы познакомились с ним в колледже, и хотя между нами не было большой симпатии, как не было и большой близости, но по склонностям своим мы сходились. Мы считали себя мизантропами; но теперь я начинаю думать, что мы были просто напыщенными юнцами. Это была не дружба, а содружество нелюдимов. Необыкновенно вспыльчивый характер Норсмора мешал ему уживаться с кем-либо, за исключением меня, и так как он уважал мой тихий нрав и не мешал мне заниматься чем угодно, то я охотно терпел его присутствие. Мы, кажется, даже называли себя друзьями.

Когда Норсмор получил диплом, а я решил бросить университет, не кончив курса, он пригласил меня погостить в Грэден Истер, и тогда-то я в первый раз увидал это место. Помещичий дом стоял на открытом и мрачном пустыре, милях в трех от берега Северного моря. Он походил на большой барак, и так как был построен из мягкого пористого камня, весь пропитался сыростью и снаружи обветшал. Двум молодым людям невозможно было с комфортом расположиться в таком жилище.

Но на северной оконечности поместья, среди пустынных отмелей и песчаных дюн, между морем и рощей находился небольшой павильон современной постройки, как раз подходивший для нас. В этом-то домике, мало общаясь и много читая, встречаясь только за столом, мы с Норсмором провели четыре скучных зимних месяца. Я прогостил бы еще дольше, но однажды мартовским вечером между нами возник спор, после которого я счел уместным уехать. Норсмор, как я помню, говорил запальчиво, а я едко отвечал. Он вскочил со стула и набросился на меня; мне, без преувеличения, пришлось бороться за свою жизнь, и одолел я его с большим трудом, потому что сила наши были почти равны, но в него словно бес вселился. На следующее утро, хоть мы и встретились как ни в чем не бывало, я объявил, что уезжаю, и он не пытался меня удержать.

Прошло девять лет с тех пор, как я бывал в тех краях. Я путешествовал в это время в крытой кибитке с палаткой и железной печуркой, шагая целый день за лошадью, а на ночь располагаясь где-нибудь в ущелье или у опушки леса. Таким образом я посетил множество совершенно диких мест и в Англии, и в Шотландии, а поскольку у меня не было ни родных, ни знакомых, переписываться мне было не с кем, тем более что и постоянного адреса я не имел. Я задерживался только в тех городах, где были конторы банкиров, от которых я два раза в год получал деньги. Я приходил в восторг от такой жизни и надеялся состариться среди вересковых пустошей и умереть где-нибудь в придорожной канаве.

Мое главное занятие заключалось в выискивании наиболее глухих местностей, где я мог бы без помех расположиться. И однажды, странствуя в другой части того же графства, я вдруг вспомнил о павильоне на дюнах. Мили за три от него проходила проезжая дорога. Ближайший город – в сущности, это был вовсе не город, а рыбацкая деревня, – находился за шесть или семь миль. На десять миль вдоль берега и до полутора миль в ширину тянулась полоса совершенно голой местности. Берег был полон зыбучих песков. Поистине, нигде нельзя было так хорошо спрятаться, как тут. Решившись провести неделю в приморском лесу Грэден Истера, я сделал большой переход и прибыл на место на закате пасмурного сентябрьского дня.

Как я уже говорил, поместье окружали дюны и так называемые в Шотландии «линки», то есть пустоши, на которых движение песков было остановлено травянистым покровом. Павильон стоял на плоском месте, от моря его отгораживала гряда песчаных дюн, а позади скрюченных от ветра зарослей бузины начинался лес. Выступ скалы образовывал как бы бастион из песка, так что берег выдавался вперед, разделяя две бухточки, и как раз за линией прибоя утес снова выступал в море одним концом и образовывал небольшой, но очень приметный островок. При отливе обнажались широкие полосы зыбучих песков – гроза всей округи. Поговаривали, что на берегу между островком и выступом зыбучие пески могли поглотить человека меньше чем за пять минут, но слухи эти могли и не иметь под собой оснований. Местность изобиловала кроликами и такой массой чаек, что они постоянно кружили вокруг дома. Летом вид оттуда был веселый и даже красивый, а сентябрьским вечером, при сильном ветре и высоких валах, налетавших на берег, в голову приходили только мысли о погибших моряках и кораблекрушениях. Корабль, боровшийся на горизонте с ветром, и останки какого-то судна, погребенные в песке у моих ног, дополняли неприятное впечатление.

Павильон, выстроенный последним владельцем, дядей Норсмора, глупым и расточительным дилетантом, мало пострадал от времени. Он был двухэтажный, в итальянском стиле, окруженный маленьким садиком, в котором ничего не росло, кроме диких цветов, и теперь, когда ставни были заколочены, казалось, что он не только заброшен, но никогда и не был обитаем. Очевидно, что Норсмора там не было; он то ли сидел в каюте своей яхты, то ли снова неожиданно решил появиться и блеснуть в светском обществе – об этом я мог только догадываться. Постройка эта казалась до такой степени пустынной, что действовала угнетающе даже на такого отшельника, как я. Ветер завывал в трубах, точно стонал и жаловался, и я поспешил направиться со своей кибиткой в лесок.

Приморский лесок Грэдена был высажен для того, чтобы оградить поля и остановить движение песков. Если идти к нему со стороны морского берега, то за кустами бузины обнаруживались другие заросли; все деревья были чахлые и низкорослые, как кустарник. Им приходилось все время бороться за жизнь: долгими зимними ночами они гнулись под напором свирепых бурь, и уже ранней весной листья у них облетали, и для этого голого леса наступала осень. Далее высился холм, который вместе с островком служил ориентиром морякам. Между деревьями бежал ручеек, запруженный опавшими листьями и тиной, он разветвлялся на множество рукавов и застаивался в крохотных заводях. В лесу попадались разрушенные хижины – по мнению Норсмора, это были остатки келий, в которых когда-то укрывались отшельники.

Я нашел нечто вроде ложбинки с небольшим чистым ключом и, расчистив терновник, поставил палатку и развел огонь, чтобы приготовить ужин. Лошадь свою я привязал подальше в лесу, где росла трава. Крутые склоны ложбины не только скрывали свет моего костра, но и защищали от ветра, сильного и холодного.

Вследствие той жизни, которую я вел, я был закален и умерен во всем. Пил я только воду, редко ел что-либо, кроме овсянки, и спал очень немного, так что, вставая с рассветом, ночью я долго не засыпал и часто, лежа, глядел в звездное небо. Поэтому и в Грэденском лесу я крепко заснул в восемь вечера и в одиннадцать проснулся совершенно бодрым, не чувствуя ни малейшей усталости. Я встал и присел у огня, любуясь на деревья и на тучи, догонявшие друг друга, прислушиваясь к ветру и дальнему гулу прибоя, а затем выбрался из своей ложбины.

Я направился к лесной опушке. Молодой месяц слабо светил сквозь туман, но по мере того, как я приближался к дюнам, он светил все ярче и ярче. В ту же минуту резкий порыв ветра дохнул на меня соленым запахом моря и с такой силой хлестнул по лицу колючими песчинками, что я невольно наклонил голову. Когда я поднял глаза и осмотрелся, то заметил свет в павильоне. Он перемещался от одного окна к другому, словно кто-то переходил из комнаты в комнату с лампой или со свечой в руке.

Я с изумлением следил за происходящим. Когда я приехал, дом был совершенно пуст, а теперь там явно кто-то находился. Прежде всего мне пришло в голову, что в дом вломилась шайка грабителей и очищает теперь кладовые и буфеты Норсмора, всегда полные посуды и припасов. Но что могло привлечь грабителей в эту глушь? И кроме того, все ставни были распахнуты, а подобные люди имеют обыкновение запирать их. Я отбросил эту мысль, и мне пришла в голову новая. Должно быть, вернулся сам Норсмор и теперь осматривает и проветривает помещение.

Как я уже говорил, нас с Норсмором не связывало чувство искренней привязанности, но даже если бы я любил его как брата, то одиночество я любил больше, и потому не стал бы искать его общества. Поэтому я поскорее вернулся в лес и с истинным наслаждением снова уселся у костра. Я избежал встречи; передо мной еще одна спокойная ночь. А утром можно будет либо незаметно ускользнуть еще до пробуждения Норсмора, либо нанести ему визит, только самый короткий.

Но утром положение мое показалось мне столь забавным, что я и забыл о своем страхе. Норсмор был у меня в руках, и я вознамерился подшутить над ним, хотя мой бывший приятель не был охотником до шуток. Заранее радуясь своей удаче, я спрятался в кустах бузины, откуда мог видеть дверь павильона. Ставни оказались по-прежнему запертыми, что показалось мне странным, а само здание с белыми стенами и зелеными ставнями выглядело при дневном свете и привлекательным, и уютным. Время шло, а Норсмор все не показывался. Я знал, что он соня, но когда наступил полдень, я потерял терпение. Говоря по правде, я надеялся подзакусить в гостях, и голод уже стал докучать мне. Досадно было упустить случай посмеяться; но голод взял свое, и, отказавшись от шутки, я вышел из лесу.

Вид дома почему-то тревожил меня. Со вчерашнего вечера он казался не изменившимся, и, не знаю почему, я рассчитывал найти хоть какие-то внешние признаки присутствия человека. Но оказалось не так: окна все были закрыты ставнями, дым из труб не шел, и даже наружная дверь была заперта на висячий замок. Норсмор, следовательно, мог войти через черный ход, что было бы вполне естественным объяснением. Но можете представить мое удивление, когда, завернув за угол дома, я обнаружил, что и задняя дверь тоже заперта на замок.

Я тотчас вернулся к мысли о ворах и бранил себя за вчерашнее бездействие. Я осмотрел все окна нижнего этажа и не нашел никаких повреждений; я попробовал замки, но они не поддавались. Вопрос заключался в том, каким образом воры, если только это были воры, могли проникнуть в дом. Они могли пробраться, думал я, по крыше пристройки, в которой Норсмор занимался фотографией, а оттуда влезть в окно его кабинета или моей бывшей спальни.

Я последовал их примеру и, взобравшись на крышу, попробовал ставни обеих комнат. Ставни оказались целыми, но это меня не удовлетворило, я стал с силою тянуть, и одна половинка внезапно распахнулась и оцарапала мне руку. Я помню, что приложил запястье ко рту и с полминуты зализывал ранку, как собака, машинально поглядывая на дюны и на море. И вдруг я заметил в нескольких милях к северо-востоку большую яхту. Тут я отворил окно и влез в дом.

Пройдя по дому, я был до крайности изумлен. Беспорядка не было и следа, наоборот – комнаты были чисты и прибраны. В каминах лежали дрова, и их оставалось только разжечь; три спальни были убраны с роскошью, которой обычно чуждался Норсмор, вода для умывания налита в кувшины, постели заправлены. В столовой был накрыт стол на три персоны, и на буфете стояло множество холодных закусок: мясо, дичь и овощи. Ясно было, что здесь ждали гостей. Но какие гости, если Норсмор ненавидел всякое общество? И кроме того, зачем понадобилось готовить дом к этому приему тайно, под покровом ночи? И почему ставни были закрыты и двери заперты?

Я уничтожил все следы своего посещения и выбрался из дома отрезвленный и сильно встревоженный.

Яхта продолжала стоять на том же месте, и у меня мелькнуло в голове, что это мог быть «Рыжий граф», на котором прибыл хозяин с гостями. Однако нос корабля был обращен в открытое море.

Глава 2

О ночной высадке с яхты

Я вернулся в свое укрытие, чтобы приготовить обед, в котором сильно нуждался, и задать корма лошади, о которой не позаботился утром. Время от времени я выходил к опушке леса; но в павильоне никаких перемен не произошло, и на дюнах целый день никого не было видно. Вокруг не было ни души, и виднелась только яхта, дрейфовавшая без видимой цели. Но с наступлением сумерек она решительно двинулась к берегу, и я решил, что Норсмор и его друзья находятся на борту и ночью, вероятно, высадятся на берег. Это не только соответствовало таинственности приготовлений, но вызывалось и тем обстоятельством, что лишь к одиннадцати часам прилив мог достаточно покрыть Грэденские мели и другие опасные места, которые ограждали берег от вторжения с моря. Целый день ветер дул едва-едва, и море вследствие этого было довольно спокойным; но после заката непогода снова разыгралась. Было темно хоть глаз выколи. Ветер дул резкими порывами, временами налетал дождь, и приливные волны становились все сердитее. Я находился на своем наблюдательном пункте в кустарнике, когда на яхте вспыхнул фонарь, и я увидел, что она теперь значительно ближе к берегу, чем тогда, когда я видел ее в последний раз. Я решил, что это был сигнал, поданный Норсмором людям, дожидавшимся его на берегу. Поднявшись на дюну, я стал вглядываться, нет ли какого-нибудь ответа на этот сигнал.

Вдоль опушки леса вилась дорожка – кратчайший путь от усадьбы к павильону. Взглянув в эту сторону, я увидел не дальше чем в четверти мили быстро приближающийся огонек. Судя по колеблющемуся свету, это был фонарь, который нес человек, шедший по тропинке и часто останавливавшийся из-за жутких порывов ветра. Я мигом нырнул в кусты и нетерпеливо ждал появления нового персонажа. Это оказалась женщина, и когда она проходила мимо моего укрытия, я даже узнал ее лицо – то была глухая и молчаливая особа, нянчившая Норсмора в младенчестве и позже служившая в усадьбе.

Я последовал за нею на некотором расстоянии, пользуясь впадинами и пригорками, скрывавшими меня во мраке. Она не могла слышать моих шагов, потому что была глуха, а также из-за ветра и шума прибоя. Женщина вошла в дом и, тотчас же поднявшись наверх, открыла ставни и поставила свечу на одно из окон, выходивших на море. Вслед за тем фонарь на яхте был спущен и погашен. Цель была достигнута – пассажиры судна поняли, что их ждут. Старуха продолжала свои приготовления, и хотя другие ставни были закрыты, но я видел, как она переходила с фонарем из комнаты в комнату, потом из труб показался дым с искрами, что говорило о том, что камины затоплены.

Я был уверен, что Норсмор со своими гостями сойдет на берег, как только прилив покроет отмели. Переезду на шлюпке погода вовсе не благоприятствовала, и, наряду с любопытством, я испытывал страх при мысли о такой переправе. Правда, мой старый приятель был одним из самых эксцентричных людей, но эксцентричность в данном случае приобретала тревожный и мрачный характер. Движимый этими разнородными чувствами, я направился к бухте и лег ничком в небольшой впадинке шагах в шести от тропки, ведущей к павильону. Оттуда я легко мог разглядеть вновь прибывших и тут же приветствовать их, если они окажутся теми, кого я ожидал увидеть.

Незадолго до одиннадцати, когда прилив еще не достиг высшей точки и опасность сохранялась, у самого берега появился фонарь. Всмотревшись, я заметил довольно далеко в море другой фонарь, то и дело скрываемый гребнями волн. Ветер, все крепчавший с наступлением ночи, и опасное положение яхты у подветренного берега, должно быть, заставили всех поторопиться с высадкой.

Вскоре после этого показались четыре матроса с тяжелым сундуком, а пятый шел впереди с фонарем. Они прошли невдалеке от меня и были впущены в дом старухой. Потом они снова вернулись на берег и прошли мимо меня во второй раз – на сей раз с менее тяжелым сундуком. Они сделали и третью ходку, и на сей раз один из матросов нес дамский саквояж и прочую поклажу, явно принадлежавшую женщине.

Это подстегнуло мое любопытство. Если среди гостей Норсмора находится дама, то это свидетельствует о радикальной перемене в его привычках и полном отказе от прежних взглядов на жизнь. Это меня страшно удивило. Когда мы с ним жили в павильоне, то это место могло считаться храмом женоненавистников, а теперь особа противоположного пола явно намеревалась делить с ним кров. Я припомнил кое-что из виденного мною в павильоне – некоторые признаки изнеженности и даже кокетства, которые поразили меня в убранстве комнат. Теперь мне была ясна цель этих приготовлений, и я обругал себя глупцом.

Пока я размышлял об этом, мимо меня пронесли второй фонарь. Нес его матрос, которого я прежде не видел, сопровождавший в павильон двух особ. Несомненно, это гости, для которых и был приготовлен дом. Я напряженно всматривался в них. Первым мимо меня проследовал необычайно рослый мужчина в дорожной шапке, нахлобученной на глаза и широком плаще, застегнутом доверху. Поднятый воротник закрывал его лицо. Об этом человеке можно было сказать только то, что он был высок ростом, а походка у него была как у тяжелобольного. Рядом с ним, держась за него или поддерживая его – решить было трудно, шла молодая, высокая и стройная женщина. Она была очень бледна, но колеблющийся свет фонаря так странно освещал ее лицо, что она могла быть и дурна, как смертный грех, и хороша, как ангел. Последнее, как выяснилось позже, было ближе к истине.

В ту минуту, как они поравнялись со мной, девушка сказала что-то, но шум ветра заглушил ее голос.

– Молчи! – ответил ее спутник, и тон, каким было произнесено это слово, глубоко поразил меня. Это было сказано человеком, испытывавшим смертельный страх, и так выразительно, что я до сих пор слышу отзвук этого голоса по ночам, когда меня лихорадит или я думаю о прошлом. Человек, сказавший это, повернулся к девушке, и я увидел рыжую бороду и нос, который в молодости, вероятно, был сломан. Светлые глаза были расширены – вероятно, все тем же страхом.

Они прошли мимо и, в свою очередь, были введены в дом.

Матросы поодиночке и по несколько человек возвращались к берегу. Ветер донес до меня звук грубого голоса и команду: «Отваливай!». Немного погодя я увидел приближающийся фонарь. Его нес Норсмор. Он был один.

И жена моя, и я часто удивлялись, каким образом человек может быть в одно и то же время таким красивым и таким отталкивающим, как Норсмор. Внешне он выглядел истинным джентльменом; выражение лица у него было вдумчивое и решительное; но стоило только приглядеться к нему даже в добрую минуту, чтобы обнаружить душу, достойную насильника и работорговца. Я никогда не встречал человека более вспыльчивого и мстительного. Он соединял пылкую страсть южанина с умением северян годами таить холодную ненависть, и это, как грозное предупреждение, ясно отражалось на его лице. Он был смуглый брюнет, высокий, сильный и подвижный, но правильные черты лица его портило угрожающее выражение. В эту минуту он был бледнее обычного, брови у него были нахмурены, губы подергивались, и он шел, озираясь, словно опасался нападения. И все же выражение его лица показалось мне торжествующим, как у человека, преуспевшего в каком-то деле и близкого к цели.

Отчасти из деликатности – признаю, довольно запоздалой, – а больше из желания напугать его я решил сейчас же обнаружить свое присутствие. Я вскочил на ноги и сделал шаг вперед.

– Норсмор! – окликнул я его.

Никогда в жизни я не был так изумлен. Он, не вымолвив ни слова, бросился на меня, в руке у него что-то блеснуло, и он ударил меня в грудь кинжалом. В то же мгновение я сбил его с ног. То ли вследствие быстроты наших встречных движений, то ли из-за его неловкости, но кинжал только слегка задел мое плечо, а удар рукоятью и кулаком пришелся по моим губам.

Я отскочил, но недалеко. Много раз думал я, что песчаные дюны чрезвычайно удобны как для нападения, так и для отступления. В десяти шагах от места нашей схватки возвышался холм, покрытый травой. Фонарь тем временем упал и потух, а Норсмор, к немалому моему удивлению, помчался к павильону, и я слышал, как он запирает за собой дверь на железный засов.

Он меня не преследовал, наоборот – убежал. Норсмор, этот непримиримый и неустрашимый человек, оставил поле боя за противником! Я едва верил глазам.

Тем не менее при таких странных и в высшей степени таинственных обстоятельствах поверить можно было чему угодно. Зачем и для кого тайно готовили помещение? Почему Норсмор и его гости высадились глубокой ночью, в бурю, не дождавшись полного прилива? Почему он хотел убить меня? Неужели, думал я, он не узнал моего голоса? И главное, зачем ему было держать наготове кинжал? Кинжал, или даже просто нож, были далеко не современным оружием, и, вообще говоря, в наши дни джентльмен, высадившийся со своей яхты на берег собственного поместья, пусть даже ночью и при загадочных обстоятельствах, все же не вооружается таким образом, словно ожидает нападения.

Чем больше я раздумывал, тем больше терялся в догадках. Я начал пересчитывать по пальцам все подмеченные мною странности: приготовленный для гостей павильон, гости, причалившие к берегу, рискуя жизнью и при явной угрозе для самой яхты; нескрываемый смертельный страх гостей или, по крайней мере, одного из них, Норсмор, при первом же слове бросающийся на близкого знакомого с оружием. И наконец то, что было самым невообразимым: Норсмор, который бежит от человека, которого только что хотел убить, и запирается от него на засов, хотя его никто не преследует. Я насчитал шесть причин для удивления, и все они сплетались воедино, но я не решался поверить самому себе.

Стоя на прежнем месте и предаваясь размышлениям, я вскоре начал чувствовать боль от полученного мною удара; обойдя дюны, я по знакомой мне тропинке добрался до леса. В это время старая служанка снова прошла в нескольких шагах от меня, возвращаясь с фонарем из павильона в господский дом. Это была седьмая подозрительная деталь в этом деле. Выходит, Норсмор и его гости собирались сами стряпать, подавать и убирать за собой, а старая служанка будет по-прежнему жить в большом пустом доме посреди парка. Если Норсмор смирился с такими неудобствами, значит, действительно были серьезные причины для подобной таинственности.

Раздумывая таким образом, я вернулся в свое убежище. Для большей безопасности я разбросал и затоптал костер и зажег фонарь, чтобы осмотреть рану на плече. Рана была пустячная, хотя кровь текла довольно обильно, и я перевязал ее, как смог, предварительно промыв ключевой водой. Когда я еще возился с перевязкой, в душе я уже объявил войну Норсмору и его таинственности. По природе я человек не злой, и мною руководило скорее любопытство, чем злоба. Но война была объявлена, и в качестве военных приготовлений я достал из кибитки свой револьвер и, вынув патроны, тщательно вычистил и снова зарядил оружие.

После этого я занялся своей лошадью. Она могла отвязаться и ускакать или заржать не вовремя и таким образом выдать мое присутствие в приморском лесу. Я решил избавиться от нее, и еще задолго до рассвета повел ее по отмелям, чтобы оставить у кого-нибудь в рыбацкой деревне.

Глава 3

О том, как я познакомился со своей женой

Два дня я блуждал вокруг павильона, скрываясь за дюнами. Бугры и глубокие рытвины служили мне отличным прикрытием в этом не совсем джентльменском занятии. Но, несмотря на все усилия, я очень мало узнал о Норсморе и его гостях.

Под прикрытием ночи старуха доставила партию свежей провизии. Норсмор и молодая леди, иногда вместе, но чаще порознь, прогуливались по часу, иногда по два по берегу вдоль линии зыбучих песков. Ясно, что такое место для прогулок выбрано из предосторожности, так как открыто оно только со стороны моря. Для меня же это было чрезвычайно удобно: к отмели вплотную примыкала самая высокая и сильно изрезанная дюна, и, лежа плашмя в одной из ее впадин, я мог наблюдать за прогулками Норсмора и юной особы.

Высокий человек словно исчез. Он не только не переступал порога, но никогда не показывался даже в окнах. По крайней мере, я ни разу не видел его. Может, так вышло потому, что я не решался показываться днем вблизи от дома, так как из верхнего этажа были видны все подступы. А ночью, когда я подходил ближе, все окна нижнего этажа были забаррикадированы, как при осаде. Иногда мне казалось, что высокий мужчина не встает с постели, так как у него была походка слабого и больного человека, иногда же я думал, что он, может быть, уже уехал, и в павильоне живут только Норсмор с молодой леди. Эта мысль уже и тогда пришлась мне не по душе.

Были ли они мужем и женой – я не знал, но имел основания в этом сомневаться. Хоть я ни слова не мог слышать из их разговоров, не мог даже видеть выражений их лиц, но в обращении этих двоих друг с другом было что-то натянутое, церемонное, указывающее не только на отчуждение, но даже на враждебность. Гуляя с Норсмором, девушка шла быстрее обычного, а я знал, что нежные отношения скорее замедляют, чем ускоряют походку гуляющих. Она старалась идти шага на два впереди и, кроме того, держала раскрытый зонтик в виде преграды между ним и ею. Норсмор старался подойти поближе, вследствие чего она отклонялась, и они пересекали берег по диагонали, рискуя угодить в зыбун. Но, дойдя до опасного места, девушка вдруг меняла направление, и Норсмор оказывался между нею и морем. Я пристально следил за этими маневрами, посмеиваясь в душе.

Утром на третий день девушка вышла одна, и я, к немалому своему удивлению, заметил, что во время прогулки она не раз принималась плакать. Как видите, сердце мое было уже затронуто ею больше, чем я сознавал. Все ее движения были уверенны и воздушны, голову она держала с горделивой грацией. Каждым шагом ее можно было залюбоваться, и уже тогда она мне казалась обаятельной и неповторимой.

Погода стояла чудесная – тихая и солнечная, море было спокойно, остро пахло солью, водорослями и вереском, так что, вопреки обыкновению, девушка вышла на вторую прогулку. В этот раз с ней был Норсмор, и вскоре я стал свидетелем того, как он попытался насильно взять ее за руку. Девушка пыталась вырваться, и я услыхал ее возглас или, вернее, стон. Забыв о своем положении, я вскочил на ноги, но не успел сделать и шага, как увидел, что Норсмор, сняв перед девушкой шляпу, низко поклонился, как бы прося извинить его; и я тотчас же залег в свою засаду. Они обменялись несколькими словами, и он, снова поклонившись, вернулся в павильон.

Норсмор прошел невдалеке от меня, и я заметил, что он хмурится и сердито колотит тростью по траве. Не без удовольствия заметил я также следы своего удара – длинную ссадину на скуле и синяк вокруг припухшего правого глаза. Девушка некоторое время стояла неподвижно, глядя на островок и тихое море. Затем, выпрямившись, как человек, отбросивший всякие сомнения и принявший окончательное решение, она быстро зашагала вперед. Она тоже была взволнована тем, что произошло, и забыла, где находится. И я увидел, что она направляется прямо к краю зыбучих песков, причем в самое опасное место. Еще два или три шага, и ее жизнь оказалась бы в серьезной опасности, но тут я кубарем скатился с дюны, которая обрывалась здесь очень круто, и на бегу предостерегающе закричал.

Девушка остановилась и обернулась. Я не заметил ни тени испуга, когда она величественным шагом королевы приблизилась ко мне. Я был босиком и одет как простой матрос, если не считать египетского шарфа, заменявшего мне пояс, и она, должно быть, приняла меня за рыбака из соседней деревушки, вышедшего собирать наживку. Когда я оказался с нею лицом к лицу, и она пристально взглянула мне прямо в глаза, я пришел в неописуемый восторг и убедился, что красота ее превосходит все мои ожидания. Девушка восхитила меня еще и тем, что, при всей своей отваге, ни на миг не теряла женственности, своеобразной и обаятельной.

– В чем дело? – спросила она.

– Вы направлялись прямо к Грэденской топи! – сказал я.

– А вы не здешний, – продолжала она, словно смысл сказанного мною не имел значения. – У вас речь образованного человека.

– Надеюсь, что имею право считаться таким, – ответил я, – несмотря на свой костюм…

Но женский глаз уже заметил мой пояс.

– И ваш пояс, – сказала девушка. – Он выдает вас.

– Вы сказали «выдает», – продолжал я. – Могу ли я просить вас не выдавать меня? Я открылся вам только потому, что вы были в опасности. Но если Норсмор узнает о моем присутствии здесь, это грозит мне не только неприятностями, но и кое-чем похуже.

– А вы знаете, с кем вы говорите? – спросила она.

– Надеюсь, не с женой мистера Норсмора? – спросил я.

Она покачала головой. Все это время она с неподдельным интересом изучала меня. Наконец девушка проговорила:

– У вас лицо честного человека. Будьте же честны, как ваше лицо, сэр, и скажите, что вам здесь нужно и чего вы опасаетесь. Не думаете ли вы, что я могу повредить вам? Мне кажется, что скорее в вашей власти обидеть меня. Но вы не похожи на злодея. Так что же заставило вас, джентльмена, шпионить здесь, в этой пустынной местности? Скажите, кого вы преследуете и ненавидите?

– Никого, – ответил я. – Я ни к кому не питаю ненависти и никого не боюсь. Зовут меня Кессилис, Фрэнк Кессилис. По собственному желанию я веду бродячую жизнь. Я давным-давно знаком с Норсмором, но когда три дня назад поздним вечером я окликнул его на берегу, он ударил меня кинжалом в плечо.

– Так это были вы? – удивилась девушка.

– Зачем он это сделал, я понять не могу, да и знать этого не желаю, – продолжал я, не обращая внимания на ее слова. – Друзей у меня мало, да и ни в чьей дружбе я не нуждаюсь, но запугать себя я никому не позволю. Я разбил свой лагерь в Грэденском лесу еще до приезда Норсмора сюда и живу там и сейчас. Если вы решите, что я опасен вам или вашим близким, то от меня легко избавиться. Достаточно сказать Норсмору, что я ночую в Гемлокской лощине, и сегодня же ночью он может заколоть меня во сне.

С этими словами я откланялся и снова поднялся на дюну. Не знаю почему, но я чувствовал себя героем, мучеником, с которым обошлись несправедливо, хотя, в сущности, мне нечего было сказать в свою защиту, и я не мог резонно объяснить свои поступки. Я оставался в Грэдене из любопытства – естественного, но недостойного, и хотя рядом с первой причиной уже появилась другая, но я не стал бы говорить о ней даме моего сердца.

Как бы там ни было, но в эту ночь я ни о ком другом не думал. И хотя положение, в котором оказалась девушка, и ее поведение казались мне подозрительными, я в глубине души не сомневался в чистоте ее намерений. Хотя сейчас все для меня было темно и непонятно, но я готов был жизнью поручиться, что, когда все разъяснится, она окажется права, а ее участие в этом деле – неизбежным. Правда, как я ни напрягал свою фантазию, я не сумел придумать никакого объяснения ее близости с Норсмором, но уверенность моя, основанная на интуиции, а не на доводах разума, была от этого не менее крепка. В эту ночь я уснул с мыслью о ней.

На следующий день, почти в то же время, она вышла гулять и, как только убедилась, что ее не видно из окон дома, подошла к опушке и негромко окликнула меня. Я с удивлением увидел, что она страшно бледна и, очевидно, сильно взволнована.

– Мистер Кессилис! – звала она. – Мистер Кессилис!

Я сейчас же выскочил из-за кустов и спрыгнул на песчаную полосу. Как только она увидела меня, на ее лице появилось выражение облегчения.

– Ох! – перевела она дух, будто у нее отлегло от сердца. – Слава Богу, вы целы и невредимы! Я знала, что, если вы живы, я найду вас здесь, – добавила она.

Не странно ли? Природа так быстро и мудро подготовляет наши сердца к большому чувству, что оба мы – и я, и моя жена – почувствовали неотвратимость его уже на второй день наших встреч. Уже тогда я надеялся, что она будет искать меня, а она была уверена, что меня найдет.

– Вам нельзя, – торопливо заговорила она, – вам нельзя здесь оставаться. Дайте слово, что вы не останетесь на ночь в этом лесу. Вы и представить не можете, как я страдаю! Всю эту ночь я не могла уснуть, думая об опасности, которая вам грозит.

– Какой опасности? – спросил я. – И кто может мне угрожать? Норсмор?

– Нет, не он. Неужели вы думаете, что я проговорилась?

– А если не Норсмор, то кто же? – повторил я. – Мне бояться некого.

– Не спрашивайте, – ответила она. – Я не вправе открыть это вам, но поверьте мне – и уезжайте отсюда! Уезжайте скорее, сейчас же, если дорожите жизнью!

Запугивание – не лучший способ избавиться от молодого человека с характером. Ее слова только разожгли мое упрямство, и я счел долгом чести остаться. А то, что она так заботилась о моей безопасности, только укрепило меня в этом решении.

– Не сочтите меня назойливым, сударыня, – ответил я. – Но если Грэден такое опасное место, вы, должно быть, тоже рискуете, оставаясь здесь?

Она с упреком взглянула на меня.

– Вы и ваш батюшка… – продолжал я, но она тотчас прервала меня:

– Мой отец? Откуда вы о нем знаете?

– Я видел вас вместе, когда вы шли от лодки, – ответил я, и, не знаю почему, ответ этот показался ей достаточным, тем более что он был правдив. – Но, – продолжал я, – меня вам бояться нечего. Я вижу, у вас есть причина хранить тайну, но поверьте, что я сохраню ее так же надежно, как если бы она была погребена в Грэденской топи. Уже много лет я почти ни с кем не разговариваю; мой единственный товарищ – моя лошадь, но и она, бедняга, сейчас не со мной. Вы видите, что можете рассчитывать на мое молчание. Скажите всю правду: вы в опасности?

– Мистер Норсмор сказал, что вы порядочный человек, – ответила она, – и я поверила этому, как только увидела вас. Я скажу только одно: вы правы. Нам грозит страшная, чудовищная опасность, и вы сами подвергаетесь ей, оставаясь здесь.

– Вот как! – сказал я. – Вы слышали обо мне от Норсмора? И он хорошо отзывался обо мне?

– Я спросила его о вас вчера вечером, – ответила она. – Я сказала… – запнулась она, – что встречала вас когда-то, и вы упоминали о нем. Это была ложь, но я не могла поступить иначе, не выдав вас, ведь вы своей просьбой поставили меня в трудное положение. Он вас очень хвалил.

– Позвольте спросить: эта опасность исходит от Норсмора?

– От мистера Норсмора? – вскричала она. – О, что вы! Он сам разделяет ее с нами.

– А мне, значит, вы предлагаете бежать? – сказал я. – Хорошее же мнение сложилось у вас обо мне!

– А зачем вам оставаться? – спросила она. – Мы вам не друзья.

Не знаю, что со мной случилось – такого не бывало у меня с самого детства, – но только я так обиделся, что у меня глаза защипало, и все-таки я, не отрываясь, глядел на ее лицо.

– Нет, нет! – вдруг сказала она изменившимся голосом. – Я не хотела вас обидеть.

– Это я вас обидел, – сказал я и протянул ей руку, взглянув на нее с такой мольбой, что она сейчас же порывисто протянула мне свою.

Я не отпускал ее руку и смотрел ей в глаза. Она первая освободилась и, забыв о своей просьбе и о том обещании, которое хотела от меня получить, стремглав бросилась прочь и вскоре скрылась из виду.

Именно тогда я понял, что люблю ее, и радостно забившимся сердцем почувствовал, что и она уже неравнодушна ко мне. Много раз впоследствии она отрицала это, но с улыбкой, а не всерьез. Со своей стороны, я уверен, что наши руки не задержались бы так долго в пожатии, если бы сердце ее не растаяло. В сущности, я не так уж был далек от истины, потому что, по собственному ее признанию, она уже на следующий день поняла, что любит меня.

Между тем, на другой день не произошло ничего важного. Она, как и накануне, вышла к опушке и позвала меня, сразу же упрекнув, что я еще не покинул Грэден. А обнаружив, что я упорствую, начала подробно расспрашивать, как я сюда попал.

Я рассказал ей, какая цепь случайностей привела меня на берег во время их высадки и как я решил остаться – отчасти потому, что меня заинтересовали гости Норсмора, отчасти же из-за его попытки меня убить. Боюсь, что по первому пункту я был неискренен, потому что заставил ее предположить, что именно она с первого же момента, как я увидел ее на отмели, стала для меня единственным магнитом. Мне доставляет облегчение признаваться в этом хотя бы сейчас, когда жена моя уже призвана Всевышним и видит все, и даже знает, что тогда я умолчал из самых лучших побуждений. Но даже ничтожная тайна в таком супружестве, каким было наше, похожа на крохотную горошину, которая мешает спать принцессе.

Вскоре разговор перешел на другие темы, и я долго рассказывал о своей одинокой бродячей жизни, а она преимущественно слушала. Хотя оба мы говорили очень непринужденно и о вещах как будто бы безразличных, мы испытывали сладкое волнение. Скоро, чересчур скоро мы расстались, как бы по молчаливому уговору, даже без рукопожатия, потому что каждый знал, что для нас это не пустая вежливость.

На следующий, четвертый день нашего знакомства мы встретились на том же месте рано утром как давние знакомые, но со смущением, нараставшим в каждом из нас. Когда она еще раз заговорила о грозящей мне опасности – а это, как я понял, было для нее оправданием наших встреч, – я, приготовив за ночь целую речь, начал говорить ей, как высоко ценю ее доброе внимание, ибо до вчерашнего дня даже не подумал бы никому рассказывать о себе. Внезапно она прервала меня пылким восклицанием:

– И все же, если б вы знали, кто я, вы даже говорить со мной не стали бы!

Я сказал, что даже мысль об этом – безумие, и что, как ни кратковременно наше знакомство, я считаю ее своим лучшим другом. Но мои возражения, казалось, только усиливают ее отчаяние.

– Ведь мой отец вынужден скрываться!

– Дорогая, – сказал я, впервые забыв прибавить к этому обращению слово «леди», – что мне за дело до этого! Будь он хоть двадцать раз вынужден скрываться – вас-то это не изменит!

– Да, но причина этого, – вскричала она, – причина! Ведь… – она запнулась на мгновение, – ведь она позорна!

Глава 4

О том, каким необычным образом я обнаружил, что я не один в Грэденском лесу

Вот что рассказала девушка о себе, едва сдерживая рыдания, в ответ на мои расспросы.

Ее звали Клара Хеддлстон. Это, конечно, звучное имя, но еще лучше звучало для моего уха имя Клара Кессилис, которое она носила долгие и, надеюсь, счастливые годы своей жизни. Ее отец, Бернард Хеддлстон, стоял во главе крупного банкирского дома. Много лет назад, когда дела его пришли в расстройство, ему пришлось прибегнуть к рискованным, а затем и преступным комбинациям, чтобы спастись от краха. Однако все было тщетно; дела его все больше запутывались, и доброе имя было утрачено вместе с состоянием.

В то время Норсмор упорно, хоть и безуспешно, ухаживал за его дочерью, и, зная это, к нему-то и обратился Бернард Хеддлстон в минуту крайней нужды. Несчастный навлек на свою голову не только разорение и позор, не только преследование закона. Он с легким сердцем пошел бы в тюрьму, но тем, чего он боялся, что не давало ему спать по ночам, был тайный, упорный и постоянный страх покушения на его жизнь. Поэтому он и хотел скрыться навсегда на одном из островов южных морей, рассчитывая добраться туда на яхте Норсмора. Тот тайно принял отца и дочь на борт своего судна на пустынном берегу Уэльса и доставил их в Грэден, где они должны были оставаться до тех пор, пока судно не будет снаряжено для продолжительного плавания. Клара не сомневалась, что за это Норсмору отцом обещана ее рука. Это подтверждалось и тем, что всегда сдержанный и вежливый Норсмор несколько раз позволил себе излишнюю смелость в словах и поступках.

Надо ли говорить, с каким напряженным вниманием слушал я этот рассказ, пытаясь осторожными вопросами прояснить то, что девушка не договаривала! Все было напрасно. Она сама не представляла, откуда и какая именно опасность грозит отцу. Страх его был непритворным и доводил его до полного изнеможения: он не раз подумывал о том, чтобы без всяких условий сдаться властям. Но эту мысль он оставил, так как пришел к выводу, что даже крепкие стены английских тюрем не укроют его от преследования. В последние годы он поддерживал тесные деловые связи с Италией и с итальянскими эмигрантами в Лондоне. Они-то, по предположению Клары, и были каким-то образом связаны с нависшей над ним угрозой. Встреча с моряком-итальянцем на борту «Рыжего графа» повергла ее отца в ужас и вызвала горькие упреки в адрес Норсмора. Тот возражал, что Беппо – так звали матроса – прекрасный парень, на которого можно положиться, но мистер Хеддлстон с тех пор, не умолкая, твердил, что он погиб, что это всего лишь вопрос времени и что именно Беппо станет причиной его гибели.

Мне все эти страхи представлялись болезненной галлюцинацией, вызванной в его расстроенном сознании пережитыми несчастьями. Должно быть, операции с Италией принесли ему тяжелые убытки, а потому даже вид итальянца был для него невыносим.

– Вашему отцу нужен хороший врач, – сказал я, – и побольше успокаивающих снадобий.

– Да, но как же мистер Норсмор? – возразила Клара. – Ведь его не коснулось папино разорение, а он полностью разделяет его опасения.

Я не мог удержаться, чтобы не высмеять это предположение.

– Дорогая моя, – сказал я, – не сами ли вы сказали, какой награды он ждет! В любви все средства хороши, не забывайте этого; если Норсмор разделяет страх вашего отца, то не потому, что боится какого-то итальянца, а потому, что влюблен в одну очаровательную англичанку.

Тут Клара напомнила, как он бросился на меня в вечер их высадки, и этого я не смог объяснить. Короче говоря, мы решили, что я сейчас же отправлюсь в рыбачий поселок Грэден Уэстер и просмотрю все газеты, какие найду, чтобы понять, нет ли реальных оснований для всех этих страхов. На следующее утро, в тот же час и в том же месте я должен был рассказать Кларе о результатах этих поисков. На этот раз она уже не говорила о моем отъезде; больше того – она не скрывала своих чувств: мысль, что я близко, очевидно, поддерживала и утешала ее. А я не мог бы оставить ее, даже если б она на коленях умоляла меня об этом.

В Грэден Уэстер я пришел в десятом часу; в те годы я был отличным ходоком, а до поселка было, как я уже говорил, не больше семи миль пути. На всем побережье нет поселка угрюмее, и этим многое сказано. Церковь прячется в котловине; жалкая пристань скрыта среди скал, на которых нашли гибель многие рыбачьи баркасы, возвращавшиеся с моря. Два или три десятка каменных строений лепятся вдоль бухты двумя улицами, из которых главная ведет к пристани, а другая пересекает ее под прямым углом. На перекрестке – закопченная и неприветливая харчевня, местный «Гранд-отель».

Одетый на этот раз куда более пристойно, я тотчас нанес визит пастору в его маленьком домике возле кладбища. Он узнал меня, хотя прошло больше девяти лет с тех пор, как мы последний раз виделись. Я сказал ему, что долго странствовал пешком и не знаю, что творится на свете, и он охотно снабдил меня кипой газет за весь месяц. Я вернулся с этой добычей в харчевню и, заказав завтрак, принялся разыскивать статьи, связанные с «Крахом фирмы Хеддлстона».

По-видимому, это было весьма громкое дело. Тысячи клиентов были разорены, а один пустил себе пулю в лоб, как только платежи были приостановлены. Но странная вещь: читая все эти подробности, я ловил себя на том, что сочувствую скорее мистеру Хеддлстону, чем его жертвам, – так всецело завладела мной любовь к Кларе. Само собой, за поимку банкира было назначено вознаграждение, и так как банкротство считалось преднамеренным, а общественное негодование было велико, сумма вознаграждения составляла семьсот пятьдесят фунтов стерлингов. Сообщалось также, что в руках Хеддлстона остались крупные средства. О нем ходили всевозможные слухи: что он объявился в Испании, что скрывается где-то между Манчестером и Ливерпулем или на берегах Уэльса, а на следующий день телеграф извещал о его прибытии на Кубу или на Юкатан. Но нигде не было ни слова об итальянцах, никаких следов жуткой тайны.

Однако в последнем выпуске промелькнуло одно не совсем ясное сообщение. Бухгалтеры, разбиравшие дела по банкротству, обнаружили следы многих и многих тысяч фунтов, вложенных в свое время в дело Хеддлстона; деньги поступили на анонимный счет неизвестно откуда – и исчезли неизвестно куда. Только раз было упомянуто имя вкладчика, и то под инициалами «X. X.», а вклад был, по-видимому, сделан лет шесть назад, во время биржевой паники. По слухам, за этими инициалами скрывалась некая коронованная особа. «Трусливому авантюристу (так именовали банкрота газеты), по-видимому, удалось захватить с собой значительную часть этого таинственного вклада, который и ныне находится в его руках».

Я все еще раздумывал над этим сообщением и мучительно пытался связать его с нависшей над мистером Хеддлстоном угрозой, когда в харчевню вошел какой-то человек и с иностранным акцентом спросил хлеба и сыру.

– Вы итальянец? – спросил я.

– Да, сударь, – ответил он.

Я сказал, что удивительно встретить итальянца так далеко на севере, на что он пожал плечами и возразил, что в поисках работы человек забирается и дальше. Я не мог представить себе, на какую работу он может рассчитывать в Грэден Уэстере, и эта мысль так неприятно поразила меня, что я поинтересовался у хозяина заведения, когда он отсчитывал мне сдачу, видал ли он когда-нибудь у себя в поселке итальянцев. Он сказал, что однажды ему довелось видеть норвежцев, когда они потерпели крушение и были подобраны спасательной шлюпкой из Колдхевена.

– Нет! – сказал я. – Не норвежцев, а итальянцев, как тот, что сейчас спрашивал у вас хлеба и сыру.

– Что? – закричал он. – Этот черномазый, который тут скалил зубы? Так это макаронник? Ну, такого я еще не видывал да, надеюсь, больше и не увижу!

Он еще продолжал что-то говорить, когда, подняв глаза и взглянув на улицу, я увидел, что в тридцати ярдах от двери оживленно беседуют трое мужчин. Один из них был недавний посетитель харчевни, а двое других, судя по их красивым смуглым лицам и широкополым мягким шляпам, были его соотечественники. Деревенские ребятишки гурьбой собрались вокруг них и лопотали что-то бессвязное, передразнивая их говор и жесты. На угрюмой и грязной улице, под мрачным серым небом эта троица казалась каким-то чужеродным пятном, и, сознаюсь, в тот момент спокойствие мое разом поколебалось и уже больше не вернулось ко мне. Я мог сколько угодно рассуждать о призрачности угрозы, но не мог разрушить впечатления от увиденного. Словом, я начал разделять «итальянский ужас».

Уже смеркалось, когда, вернув газеты пастору, я снова зашагал по пустошам. Я никогда не забуду этого пути. Было очень холодно и ветрено, порывами налетал мелкий дождь; над морем горной грядой громоздились облака. Трудно представить вечер хуже, и то ли под влиянием погоды, то ли оттого, что нервы у меня были взвинчены тем, что я видел и слышал, мысли мои были так же мрачны.

Из верхних окон павильона была видна значительная часть пустоши со стороны Грэден Уэстера. Чтобы не быть замеченным оттуда, надо было держаться берега бухты, а затем под прикрытием песчаных дюн добраться до опушки леса. Солнце близилось к закату, был час отлива, и пески обнажились. Я шел, охваченный тягостными мыслями, и вдруг остановился, словно пораженный молнией, при виде следов на песке. Следы тянулись параллельно моему пути, но ближе к берегу, и когда я осмотрел их, то убедился, что здесь проходил чужак. Больше того, по той беспечности, с которой он приближался к самым страшным местам песчаной топи, было ясно, что он вообще нездешний и не знает, чем грозит беспечному ходоку Грэденская бухта.

Шаг за шагом я прослеживал отпечатки, пока через четверть мили не увидел, что они обрываются у юго-восточного края Грэденской топи. Так вот где погиб этот несчастный! Две-три чайки, вероятно, видевшие, как его поглотили зыбучие пески, кружили над этим местом с обычным унылым плачем. Солнце последним усилием пробилось сквозь облака и окрасило просторы отмелей пурпурным светом. Я стоял и смотрел на ужасное место, угнетенный и встревоженный собственными мыслями и явственным дыханием смерти. Помнится, я раздумывал, как долго длилась его агония и донеслись ли его предсмертные вопли до павильона. Когда я уже собрался покинуть это место, порыв ветра необычайной силы пронесся над этой частью бухты, и я увидел, как, то высоко взлетая, то скользя по поверхности песков, ко мне приближается мягкая черная фетровая шляпа с конической тульей – точно такая, какие я видел на головах у итальянцев.

Ветер гнал шляпу к берегу, и я побежал, огибая границу зыбуна, чтобы поймать ее. Ветер на время утих, шляпа помедлила, а следующий порыв опустил ее в нескольких шагах от меня. Можете представить, с каким жадным любопытством я схватил ее! Она оказалась более поношенной, чем те, которые я видел сегодня на итальянцах. У нее была красная подкладка с маркой фабриканта, имя которого я забыл, но ниже стояло слово «Venedig». Именно так писали австрийцы название прекрасной Венеции, в ту пору все еще томившейся под их властью.

Удар был сокрушительным. Мне повсюду мерещились воображаемые итальянцы, и я в первый и, могу сказать, в последний раз за всю жизнь был охвачен паническим ужасом. Я еще не знал, чего следует бояться, но, признаюсь, боялся до глубины души и с облегчением вернулся в свою одинокую лощину в лесу.

Там, чтобы не разводить огня, я поел холодной овсянки, оставшейся с вечера, затем, подкрепленный и успокоившийся, отбросил все страхи и спокойно улегся спать.

Не могу сказать, сколько прошло времени, но внезапно я был разбужен ослепительной вспышкой света, ударившей мне прямо в глаза. В тот же миг я был на ногах. Но свет погас так же внезапно, как и вспыхнул. Тьма вокруг была непроглядная. И так как с моря свирепо дул ветер и хлестал дождь, звуки бури начисто заглушали все прочие.

Признаюсь, прошло с полминуты, прежде чем я пришел в себя. Если бы не два обстоятельства, я бы решил, что меня разбудило какое-то новое воплощение моих кошмаров. Но, во-первых: входной клапан моей палатки, который я тщательно завязал, когда забрался в нее, теперь был развязан; а во-вторых – я все еще чувствовал с определенностью, исключавшей галлюцинацию, запах горячего металла и горящего масла. Вывод был очевиден: я был разбужен кем-то, кто направил мне в лицо луч потайного фонаря, взглянул на мое лицо и ушел. Я спрашивал себя о причине такого странного поведения, и ответ пришел сам собой. Человек, кем бы он ни был, хотел узнать меня и не узнал. Оставался еще один нерешенный вопрос, и на него, признаюсь, я даже боялся ответить: если бы он узнал меня, что бы он сделал?

Страх за себя тотчас рассеялся: я понял, что меня посетили по ошибке; но я окончательно убедился, какая страшная опасность угрожает обитателям павильона на дюнах. Требовалось немало решимости, чтобы выйти в темную чащу, обступившую мое убежище, но я ощупью пробирался по тропе сквозь потоки дождя, исхлестанный и оглушенный шквалами, опасаясь на каждом шагу наткнуться на затаившегося врага. Было так темно, что, окружи меня сейчас целая толпа, я бы этого даже не заметил. А буря ревела с такой силой, что слух был так же бесполезен, как и зрение.

Весь остаток ночи, которая показалась мне бесконечно длинной, я бродил вокруг дома, не встретив ни души, не услышав ни звука, кроме хора ветра, моря и дождя. Сквозь щель ставен одного из верхних окон пробивался лучик света, который подбадривал меня до наступления зари.

Глава 5

О встрече Норсмора со мной и Кларой

С первыми проблесками дня я ушел с открытого места в свое обычное укрытие, чтобы там, в дюнах, дождаться прихода Клары. Утро было пасмурное, ненастное и тоскливое; ветер стих перед рассветом, но потом усилился и налетал порывами с побережья; море начало успокаиваться, но дождь все еще хлестал немилосердно. На всем пространстве пляжей и отмелей не видно было ни души. Но я был уверен, что где-то по соседству притаились враги. Фонарь, так неожиданно и внезапно ослепивший меня во сне, и шляпа, принесенная ветром на берег с Грэденской топи, – этих двух предупреждений было достаточно, чтобы судить, какая опасность угрожает Кларе и всем обитателям павильона.

Без четверти восемь дверь павильона отворилась, и Клара направилась ко мне, пробиваясь сквозь дождь. Я встретил ее на берегу.

– Едва удалось вырваться, – сказала она. – Не хотели отпускать меня в такую погоду.

– Клара, – спросил я. – Вы не боитесь?

– Нет, – ответила она так просто, что это меня успокоило.

Жена моя была самой храброй, самой лучшей из женщин; по опыту я убедился, что эти качества далеко не всегда совместимы, а у нее редкое бесстрашие соединялось с чисто женской нежностью и глубоким обаянием.

Я рассказал ей обо всем, что случилось со вчерашнего утра, и, хотя щеки ее заметно побледнели, она сохранила полное спокойствие.

– Теперь вы видите, что мне ничто не угрожает, – сказал я под конец, – мне они не причинят зла. В противном случае, я был бы уже мертв.

Она положила мне руку на плечо.

– А я в это время крепко спала! – воскликнула она.

То, как она это сказала, привело меня в восторг. Я обнял ее и привлек к себе. Прежде чем мы опомнились, ее руки оказались у меня на плечах, и я поцеловал ее. Но и тогда ни слова не было сказано нами о любви. И сейчас я ощущаю прикосновение ее щеки, мокрой и холодной от дождя, и часто потом, когда она умывалась, я целовал ее, в память о том утре на морском берегу. Теперь, когда я лишился ее и в одиночестве завершаю свой жизненный путь, я вспоминаю нежность и глубину того чувства, которое соединяло нас, и это умеряет горечь моей потери.

Так прошло, быть может, несколько секунд – время для влюбленных летит быстро, – а затем нас вспугнул раздавшийся вблизи смех. Смех был не веселый, а натянутый, за ним скрывалось недоброе чувство. Мы обернулись, хотя моя левая рука все еще обнимала талию Клары, и она не пыталась освободиться, и в нескольких шагах от себя увидели Норсмора. Он стоял, опустив голову и заложив руки за спину, даже крылья его носа побелели от ярости.

– А! Кессилис! – проговорил он, когда я повернулся к нему.

– Он самый, – сказал я без всякого смущения.

– Так вот как, мисс Хеддлстон, – продолжал он медленно и злобно, – вот как вы храните верность вашему отцу и слово, данное мне! Вот как вы цените жизнь вашего отца! Вы настолько увлечены этим молодым джентльменом, что готовы пренебречь репутацией, законами приличия и самой элементарной осмотрительностью?

– Мисс Хеддлстон… – начал я, чтобы прервать его излияния, но он, в свою очередь, грубо оборвал меня:

– А вы помолчите! Я обращаюсь к этой девушке.

– Эта девушка, как вы ее называете, моя жена, – сказал я, и моя жена от этих слов только крепче прижалась ко мне. Я понял, что она одобряет мои слова.

– Ваша – кто? – выкрикнул он. – Вы лжете!

– Норсмор, – сказал я, – мы все знаем ваш бешеный нрав, но мне плевать на ваши оскорбления. Поэтому советую говорить потише: я уверен, что нас слушают.

Он оглянулся – мое замечание несколько остудило его ярость.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил он.

Я ответил одним словом:

– Итальянцы.

Он грязно выругался и перевел взгляд с меня на Клару.

– Мистер Кессилис знает все, что знаю я, – сказала моя жена.

– А мне хотелось бы знать, – начал он, – какого дьявола мистер Кессилис явился сюда и какого дьявола он здесь намеревается делать? Вы изволили заявить, что женаты, – этому я не верю ни на миг. А если это так, Грэденская топь вас скоро разлучит: четыре с половиной минуты, Кессилис. У меня тут собственное кладбище для друзей!

– Итальянец тонул несколько дольше, – сказал я.

Он взглянул на меня, слегка озадаченный, и потом почти вежливо попросил рассказать все, что я знаю.

– У вас все козыри в этой игре, мистер Кессилис, – добавил он.

Я, конечно, согласился удовлетворить его любопытство, и он выслушал меня, не в силах удержать восклицаний, когда я поведал, как очутился в Грэдене, как он чуть не заколол меня в вечер высадки, и о том, что я узнал об итальянцах.

– Так! – сказал он, когда я закончил. – Теперь дело ясное, ошибки быть не может. А что, осмелюсь спросить, вы намереваетесь делать?

– Я думаю остаться с вами и предложить свою помощь, – ответил я.

– Вы храбрый человек, – отозвался он с какой-то странной интонацией.

– Я не боюсь.

– Так, значит… – протянул он, – насколько я понимаю, вы поженились? И вы решитесь сказать это мне прямо в глаза, мисс Хеддлстон?

– Мы еще не обвенчаны, – сказала Клара, – но сделаем это при первой же возможности.

– Браво! – закричал Норсмор. – А уговор? Черт побери, ведь вы неглупая девушка, с вами можно говорить начистоту! Как насчет уговора? Вы не хуже меня знаете, от чего зависит жизнь вашего отца. Стоит мне только умыть руки и удалиться, как его прирежут еще до наступления ночи.

– Все это так, мистер Норсмор, – нисколько не теряясь, ответила она. – Но только вы этого никогда не сделаете. Уговор этот недостоин джентльмена, а вы, несмотря ни на что, джентльмен и никогда не покинете в беде человека, которому сами же протянули руку помощи.

– Вот как? – сказал он. – Так вы полагаете, что я предоставлю вам свою яхту задаром? Вы полагаете, что я стану рисковать своей жизнью и свободой ради прекрасных глаз старого джентльмена, а потом, чего доброго, буду шафером на вашей свадьбе? Что ж, – добавил он с кривой усмешкой, – положим, вы способны поверить в это. Но спросите Кессилиса, он-то знает меня. Можно ли мне довериться? Так ли я безобиден и совестлив? Так ли я добр?

– Я знаю, что вы много говорите и, случается, не слишком умно, – ответила Клара. – Но я знаю, что вы джентльмен, и ни капельки не боюсь.

Он взглянул на нее с каким-то странным одобрением и восхищением, а потом обернулся ко мне.

– Ну а вы, Фрэнк? Думаете, я уступлю ее без борьбы? – сказал он. – Говорю вам наперед: берегитесь! Когда мы с вами схватимся во второй раз…

– Это будет уже третий, – прервал я его с усмешкой.

– Верно, третий, – сказал он. – Я и забыл. Ну что ж, третий раз – решающий!

– Вы хотите сказать, что в третий раз вы кликнете на помощь команду вашей яхты?

– Вы слышали? – спросил он, обернувшись к моей жене.

– Я слышу, что двое мужчин разговаривают как трусы, – сказала она. – Я бы презирала себя, если б думала или говорила так, как вы. И ни один из вас сам не верит ни единому слову из того, что говорит, и тем это противнее и глупее!

– Вот это женщина! – воскликнул Норсмор. – Но пока еще она не миссис Кессилис. Молчу, молчу… Сейчас не мое время говорить.

Тут моя жена изумила меня.

– Мне пора возвращаться, – вдруг сказала она. – Мы слишком надолго оставили отца в одиночестве. И помните: вы должны стать друзьями, если каждый из вас считает себя моим другом.

Позднее она объяснила мне, почему поступила именно так. При ней, говорила она, мы продолжали бы ссориться, и я полагаю, что она была права, потому что, когда она ушла, мы сразу перешли на ровный тон.

Норсмор смотрел ей вслед, пока она удалялась.

– Нет другой такой женщины во всем мире! – воскликнул он, сопроводив эти слова проклятием.

Я, со своей стороны, воспользовался случаем, чтобы прояснить обстановку.

– Скажите, Норсмор, – сказал я, – похоже, что все мы крепко влипли?

– Не без того, милейший, – выразительно ответил он, глядя мне прямо в глаза. – Сам Вельзевул со всеми его чертями! Можете мне поверить, я и сам трясусь за свою жизнь!

– Скажите только, – сказал я, – чего им надо, этим итальянцам? Чего они хотят от мистера Хеддлстона?

– А, так вы не знаете? – вскричал он. – Старый мошенник хранил деньги карбонариев – двести восемьдесят тысяч – и, разумеется, просадил их, играя на бирже. На эти деньги собирались поднять восстание не то в Триденте, не то в Парме. Ну-с, восстание не состоялось, а обманутые вкладчики устремились за мистером Хеддлстоном. Нам чертовски посчастливится, если мы сохраним наши шкуры!

– Карбонарии! – воскликнул я. – Это серьезно!

– Еще бы! – сказал Норсмор. – А теперь вот что: как я уже сказал, мы в отчаянном положении, и помощи вашей я буду только рад. Если мне и не удастся спасти Хеддлстона, то девушку надо спасти во что бы то ни стало. Идемте к нам, и вот вам моя рука: я буду вам другом, пока старик не будет в безопасности или мертв. Но, – добавил он, – после этого вы снова мой соперник, и предупреждаю – тогда берегитесь!

– Идет, – сказал я, и мы обменялись рукопожатиями.

– Ну а теперь – скорее в нашу крепость, – сказал Норсмор и повел меня сквозь дождь.

Глава 6

О том, как я был представлен старику

Нас впустила Клара, и меня поразила тщательность и надежность обороны павильона. Очень прочная, но легко отодвигаемая изнутри баррикада страховала дверь от вторжения извне, а ставни столовой, как я разглядел при свете лампы, были укреплены еще тщательнее: доски были подперты брусьями и поперечинами, которые укреплялись, в свою очередь, целой системой скреп. Это было прочное и хорошо продуманное устройство, и я не мог скрыть восхищения.

– Это я соорудил, – сказал Норсмор. – Помните, в саду валялись толстые доски? Ну, так это они. Узнаете?

– Я и не подозревал в вас таких талантов.

– Вы вооружены? – спросил он, указывая на целый арсенал ружей и револьверов, в образцовом порядке стоявших у стен и лежавших на буфете.

– Спасибо, – сказал я. – Со времени нашей последней встречи я хожу вооруженным. Но, сказать по правде, больше думаю о том, что со вчерашнего дня ничего не ел.

Норсмор достал холодное мясо, за которое я рьяно принялся, и бутылку старого бургундского, от которого я, промокнув до нитки, тоже не отказался. Я всегда принципиально придерживался умеренности, но неразумно доводить принцип до абсурда, и на этот раз я осушил бутылку на три четверти. За едой я все еще продолжал восхищаться тем, как подготовлена оборона.

– Мы сможем выдержать осаду, – сказал я.

– Пожалуй, – протянул Норсмор. – Но недолгую. Пугает меня не слабость обороны, а полная безвыходность. Если мы начнем стрелять, то, как ни пустынна эта местность, кто-нибудь наверняка услышит выстрелы, а тогда не все ли равно – умереть за тюремной решеткой или под ножом карбонария? Таков выбор. Не стоит в нашей стране ссориться с законом, я много раз говорил это старому джентльмену. Он, впрочем, сам того же мнения.

– Кстати, – спросил я, – что он за человек?

– Это вы о Хеддлстоне? – спросил Норсмор. – Порочен до мозга костей. По мне, пусть хоть завтра же ему свернут шею все черти, какие только найдутся в Италии! В это дело я впутался не ради него. Понимаете? Я хочу получить руку этой леди и своего добьюсь!

– Это-то я понимаю, – сказал я. – Но как отнесется мистер Хеддлстон к моему вторжению?

– Предоставьте это Кларе, – отмахнулся Норсмор.

Я чуть было не влепил ему пощечину за грубую фамильярность, но я был связан перемирием, как, впрочем, и Норсмор, так что, пока не исчезла опасность, в наших отношениях не было ни облачка. Я отдаю ему должное с чувством самого искреннего удовлетворения, да и сам не без гордости вспоминаю, как вел себя в этом деле. Ведь вряд ли можно вообразить положение более щекотливое и раздражающее.

Как только я покончил с едой, мы отправились осматривать нижний этаж. Мы перепробовали все подпорки у окон, кое-где внесли незначительные исправления, и удары молотка зловеще отдавались по всему дому. Я, помнится, предложил проделать бойницы, но Норсмор сказал, что они уже есть в ставнях верхнего этажа. Этот осмотр тем не менее поверг меня в уныние. Надо было защищать две двери и пять окон, а нас, считая Клару, было только четверо против неизвестного числа врагов. Я поделился своими опасениями с Норсмором, который невозмутимо заверил меня, что полностью их разделяет.

– Еще до наступления утра, – сказал он, – все мы будем перебиты и погребены в Грэденской топи. Наш приговор подписан.

Я не мог не содрогнуться при упоминании о зыбучих песках, но напомнил Норсмору, что враги пощадили меня ночью в лесу.

– Не обольщайтесь, – сказал он. – Тогда вы не сидели в одной лодке со старым джентльменом, а теперь вы в ней. Всех нас ожидает топь, помяните мое слово.

Я еще больше испугался за Клару, а тут как раз ее милый голосок позвал нас наверх. Норсмор указал мне дорогу и, поднявшись по лестнице, постучал в дверь комнаты, которую обычно называли «дядюшкиной спальней», так как строитель павильона предназначал ее для себя.

– Входите, Норсмор, входите, дорогой мистер Кессилис, – послышался голос.

Распахнув дверь, Норсмор пропустил меня вперед. Тем временем Клара выскользнула через боковую дверь в смежную комнату, где находилась ее спальня. На кровати, которая уже не стояла у окна, где я ее в последний раз видел, а была сдвинута к задней стене, сидел Бернард Хеддлстон, обанкротившийся банкир. Я только мельком видел его в неверном свете фонаря на берегу, но узнал без труда. Лицо у него было продолговатое и болезненно-желтое, окаймленное длинной рыжей бородой и бакенбардами. Приплюснутый нос и широкие скулы придавали ему какой-то монгольский облик, а его светлые глаза лихорадочно блестели. На нем была черная шелковая ермолка, перед ним на кровати лежала огромная Библия, заложенная золотыми очками, а на низкой этажерке у постели громоздилась стопка книг. Зеленые занавеси отбрасывали на его щеки мертвенные блики. Он сидел, обложенный подушками, согнув свое длинное туловище так, что голова находилась чуть ли не ниже колен. Я думаю, что, не умри он другой смертью, его все равно через несколько недель доконала бы чахотка.

Он протянул мне руку, длинную, тощую и до отвращения волосатую.

– Входите, входите, мистер Кессилис, – сказал он. – Еще один покровитель, хм… еще один покровитель… Друг моей дочери, мистер Кессилис, для меня всегда желанный гость. Как они хлопочут вокруг меня, друзья моей дочери! Да благословит и наградит их за это небо!

Конечно, я протянул ему руку, я не мог не сделать этого, но та симпатия, которую я готов был питать к отцу Клары, была развеяна его видом и неискренним тоном.

– Кессилис очень полезный человек, – сказал Норсмор. – Он один стоит десяти.

– Так и дочь мне говорила! – с жаром вскричал мистер Хеддлстон. – Ах, мистер Кессилис, как видите, грех мой обратился против меня! Я грешен, очень грешен, но каюсь в своих прегрешениях. Нам всем придется предстать перед судом Всевышнего, мистер Кессилис… Я запоздал, но явлюсь на суд с покорностью и смирением…

– Слышали, все это мы уже слышали! – грубо прервал его Норсмор.

– Нет, нет, дорогой Норсмор! – закричал банкир. – Не говорите так, не старайтесь поколебать меня. Не забудьте, милый мальчик, не забудьте, что уже сегодня я могу быть призван моим Создателем.

Противно было смотреть на это трусливое волнение, но меня возмутило то, как Норсмор, взгляды которого мне были хорошо известны, продолжал высмеивать покаянное настроение жалкого старика.

– Полноте, дорогой Хеддлстон, – сказал он. – Вы несправедливы к себе. Вы душой и телом человек от мира сего и обучились всем грехам еще до того, как я родился. Совесть ваша выдублена, как южноамериканская кожа, но только вы позабыли выдубить и вашу печень, а от нее, поверьте мне, все ваши терзания.

– Шутник, шутник, негодник этакий! – сказал мистер Хеддлстон, погрозив пальцем. – Конечно, я не ригорист и всегда ненавидел эту породу, но и в грехе я никогда не терял лучших чувств. Я вел дурную жизнь, мистер Кессилис, не стану отрицать, но все началось после смерти моей жены, а вы знаете, каково приходится вдовцу. Грешен, каюсь. Но ведь не отъявленный же я злодей. И уж если на то пошло… Что это? – внезапно прервал он себя, подняв руку с растопыренными пальцами и боязливо прислушиваясь. – Нет, слава богу, это всего лишь дождь, – помолчав немного, добавил он с невыразимым облегчением.

Несколько секунд он лежал, откинувшись на подушки, близкий к обмороку. Потом немного пришел в себя и дрожащим голосом снова принялся благодарить меня за участие, которое я собирался принять в его защите.

– Один вопрос, сэр, – сказал я, когда он на минуту угомонился. – Скажите, правда ли, что деньги и теперь при вас?

Вопрос этот ему сильно не понравился, но он нехотя согласился, что небольшая сумма у него имеется.

– Так вот, – продолжал я, – ведь они добиваются своих денег? Почему бы вам их не вернуть?

– Увы! – ответил он, покачивая головой. – Я уже пытался сделать это, мистер Кессилис, но ничего не вышло! Как это ни ужасно, они хотят крови!

– Хеддлстон, не надо передергивать, – сказал Норсмор. – Вам следовало бы добавить, что вы предлагали тысяч на двести меньше, чем вы им должны. О разнице стоило бы упомянуть: это, как говорится, кругленькая сумма. И эти итальянцы рассуждают вполне резонно. Им кажется, как, впрочем, и мне, что раз уж они здесь, они могут получить и деньги, и кровь – и баста.

– А деньги в павильоне? – спросил я.

– Да. Но лучше бы им лежать на дне моря, – сказал Норсмор и внезапно закричал на мистера Хеддлстона, к которому я стоял спиной: – Что вы строите эти гримасы? Вы что, думаете, Фрэнк Кессилис предаст нас?

Мистер Хеддлстон поспешил заверить, что ничего подобного ему и в голову не приходило.

– Ну, то-то же! – угрюмо оборвал Норсмор. – Вы рискуете в конце концов наскучить нам. Что вы хотели предложить? – обратился он ко мне.

– Я собирался предложить вам вот что, – сказал я. – Давайте-ка вынесем эти деньги, сколько их ни есть, и положим перед дверью павильона. Если явятся эти карбонарии, ну что ж – деньги-то принадлежат им…

– Нет, нет, – завопил мистер Хеддлстон, – не им! Вернее, не только им, но всем кредиторам. Все они имеют право на свою долю.

– Слушайте, Хеддлстон, – сказал Норсмор, – к чему эти нелепые небылицы?

– Но как же моя дочь? – простонал презренный старик.

– О дочери можете не беспокоиться. Перед вами два жениха, из которых ей придется выбирать, – Кессилис и я, и оба мы не нищие. А что касается вас, то, по правде говоря, вы не имеете права ни на один грош, и к тому же, если я не ошибаюсь, вам и жить-то осталось всего ничего.

Жестоко было так говорить, но мистер Хеддлстон не вызывал сочувствия, и, хоть он дрожал и корчился, я не только одобрил в душе эту отповедь, но прибавил к ней и свое слово.

– Норсмор и я охотно поможем вам спасти жизнь, – сказал я, – но не станем помогать скрываться с награбленным добром.

Видно было, как он борется с собой, чтобы не поддаться гневу, но осторожность возобладала.

– Мои дорогие друзья, – сказал он, – делайте со мной и моими деньгами все, что хотите. Я всецело доверяю вам. А теперь дайте мне успокоиться.

И мы покинули его, признаюсь, с большим облегчением.

Уходя, я видел, как он снова взялся за свою Библию, трясущимися руками нацепив на нос очки.

Глава 7

О том, как мы услышали сквозь ставни всего одно слово

Воспоминание об этом дне навсегда отпечаталось в моей памяти. Норсмор и я, мы оба были уверены, что нападение неизбежно, и если бы в наших силах было изменить хотя бы последовательность событий, то, наверное, мы постарались бы приблизить, но уж никак не отсрочить критический момент. Можно было опасаться худшего, но мы не могли себе представить ничего ужаснее того ожидания, которое мы переживали.

Я никогда не был рьяным читателем, но всегда любил книги, а в это утро все они казались мне несносными, и я, едва раскрыв, тут же их захлопывал. Потом даже разговаривать стало невозможно. Все время то один, то другой прислушивался к какому-нибудь звуку или оглядывал сквозь верхнее окно пустынные отмели. А между тем ничто не говорило о присутствии итальянцев.

Снова и снова обсуждалось мое предложение насчет денег, и будь мы способны рассуждать здраво, мы, конечно, отвергли бы этот план как неразумный, но мы были настолько поглощены тревогой, что ухватились за последнюю соломинку и решили попытать счастья, хоть это только выдавало присутствие здесь мистера Хеддлстона.

Деньги были частью в звонкой монете, частью в банкнотах, частью в чеках на имя некоего Джеймса Грегори. Мы достали все, пересчитали, снова вложили в сундучок Норсмора и заготовили письмо итальянцам, которое прикрепили к ручке. В нем было клятвенное заявление, подписанное нами обоими, что это все деньги, спасенные от банкротства Хеддлстона. Быть может, это был самый безумный из поступков, на которые оказались способны два, по их собственному мнению, здравомыслящих человека. Если бы сундучок попал не в те руки, которым предназначался, вышло бы, что мы письменно сознавались в преступлении, совершенном не нами. Но, как я уже говорил, тогда мы не способны были здраво судить о вещах и страстно желали хоть чем-нибудь прервать невыносимое ожидание беды. Больше того: так как мы оба были уверены, что ложбины между дюнами полны лазутчиков, следящих за каждым нашим шагом, мы надеялись, что наше появление с сундучком может привести к переговорам и, как знать, даже к некому соглашению.

Было около трех часов дня, когда мы вышли из павильона. Дождь прекратился, светило солнце. Я никогда не видел, чтобы чайки летали так низко над домом и так безбоязненно приближались к людям. Одна из них тяжело захлопала крыльями над моей головой и пронзительно закричала мне прямо в ухо.

– Вот вам и знамение, – сказал Норсмор, который, как все вольнодумцы, был суеверен. – Они думают, что мы уже мертвы.

Я ответил на это шуткой, но довольно натянутой, потому что обстановка действовала и на меня.

Мы поставили наш сундучок неподалеку от калитки на лужайке, и Норсмор помахал белым платком. Никто не отозвался. Мы громко кричали по-итальянски, что посланы, чтобы уладить дело, но тишину нарушали только чайки и шум прибоя. У меня стало совсем тяжело на душе, когда мы прекратили наши попытки, и я увидел, что даже Норсмор стал необычно бледен. Он нервно озирался, будто опасаясь, что кто-то отрежет нам путь к двери.

– Бог мой! – прошептал он. – Я, кажется, этого не вынесу!

Я ответил ему тоже шепотом:

– А что, если их вовсе не существует?

– Смотрите, – возразил он, слегка кивнув, словно опасаясь указать рукой.

Я взглянул в том направлении и над северной частью леса заметил легкий синий дымок, упрямо поднимавшийся в безоблачное небо.

– Норсмор, – сказал я (мы все еще говорили шепотом), – это ожидание невыносимо. Смерть и то лучше. Оставайтесь здесь, а я пойду и удостоверюсь, хотя бы пришлось идти до самого их лагеря.

Он еще раз огляделся, прищурив глаза, и утвердительно кивнул.

Сердце у меня стучало, как молот в кузнице, когда я торопливо шел по направлению к дымку, и хотя прежде меня знобило, теперь я чувствовал, что весь горю. Местность в этом направлении сильно изрезана, в ее складках на моем пути могли бы укрыться сотни людей. Но я недаром исходил эти места – я выбирал дорогу по гребням дюн, чтобы одновременно видеть несколько ложбин между ними. И вскоре я был вознагражден за эту уловку. Быстро взбежав на бугор, возвышавшийся над окружающими дюнами, я увидел шагах в тридцати согбенную фигуру мужчины, который поспешно пробирался по дну ложбины. Это явно был один из лазутчиков, и я громко окликнул его по-английски и по-итальянски. Он, поняв, что прятаться бессмысленно, выпрямился, выпрыгнул из ложбины и, как стрела, понесся к опушке леса.

Преследовать его не входило в мою задачу. Я уверился в своих догадках: мы в осаде и под постоянным наблюдением. Повернув назад, я двинулся по своим следам к тому месту, где Норсмор поджидал меня у сундучка. Он был еще бледнее, чем когда я его оставил, голос его слегка дрожал.

– Видели вы его лицо? – спросил он.

– Только спину, – ответил я.

– Пошли в дом, Фрэнк. Я не считаю себя трусом, но больше я так не могу, – пробормотал он.

Вокруг было солнечно и спокойно, даже чайки скрылись и теперь мелькали вдали над бухтой и дюнами. Эти пустота и молчание ужасали больше целого полчища врагов. Только когда мы забаррикадировали дверь, у меня немного отлегло от сердца, и я перевел дух. Норсмор и я обменялись взглядами, и, должно быть, каждый из нас отметил бледность и растерянность другого.

– Вы были правы, – сказал я. – Все кончено. Пожмем руки в память прошлого, может, в последний раз.

– Хорошо, – ответил он. – Вот моя рука, и поверьте, что я протянул вам ее без всякой задней мысли. Но помните: если каким-нибудь чудом мы вывернемся, я всеми правдами и неправдами одолею вас.

– Вы надоели мне со своей гордыней! – сказал я.

Его это, казалось, задело. Он молча дошел до лестницы и остановился на нижней ступени.

– Вы меня не понимаете, – сказал он. – Я веду честную игру и всего лишь защищаюсь. Надоело это вам или нет, мистер Кессилис, мне решительно все равно. Я говорю, что мне вздумается, а не ради вашего удовольствия. Вы бы шли наверх – ухаживать за вашей девушкой. Я остаюсь здесь.

– И я тоже, – сказал я. – Вы что же, думаете, что я способен на нечестную игру, хотя бы и с вашего соизволения?

– Фрэнк, – сказал он с улыбкой, – как жалко, что вы такой осел! У вас задатки приличного мужчины. И, должно быть, это уже дыхание смерти: как вы ни стараетесь разозлить меня, вам это не удается. Знаете что? – продолжал он. – Мне кажется, что мы с вами несчастнейшие люди во всей Англии. Мы дожили до тридцати лет без жены, без детей, без любимого дела – жалкие горемыки. И надо же было нам столкнуться из-за девушки! Да их в Соединенном Королевстве миллионы! Ах, Фрэнк, Фрэнк, жаль мне того, кто проиграет свой заклад! Лучше бы ему… – как сказано в Библии? – лучше мельничный жернов повесить ему на шею и бросить его в море… Давайте-ка выпьем! – предложил он вдруг с глубокой серьезностью.

Я был тронут его словами и согласился. Он присел за стол и взглянул на меня сквозь стакан хереса.

– Если вы одолеете меня, Фрэнк, – сказал он, – я сопьюсь. А вы что сделаете, если я возьму верх?

– Право, еще не знаю, – сказал я.

– Ну, – сказал он, – а пока вот вам тост: «За свободную Италию!».

Остаток дня прошел все в том же томительном ожидании.

Я накрывал на стол, в то время как Норсмор и Клара готовили обед в кухне. Расхаживая взад и вперед, я слышал, о чем они говорят, и меня удивило, что разговор все время идет обо мне. Норсмор опять «включил нас в одни скобки» и называл Клару разборчивой невестой; но обо мне он продолжал отзываться с уважением, а если в чем и порицал, то при этом не щадил и себя. Это вызвало у меня благодарное чувство, которое в соединении с ожиданием неотвратимой гибели наполнило мои глаза слезами. «Вот ведь, – думал я, и самому мне смешна была эта тщеславная мысль, – три благородных человека должны погибнуть, чтобы спасти одного грабителя-банкира!»

Прежде чем сесть за стол, я выглянул в одно из верхних окон. День клонился к закату. Отмель была до жути пустынна. Сундучок стоял на том же месте, где мы его оставили.

Мистер Хеддлстон в своем длинном желтом халате сел на одном конце стола, Клара – на другом, Норсмор и я сидели друг напротив друга. Лампа была заправлена, вино – отличное, мясо, хоть и холодное, тоже первоклассное. Мы как бы молча сговорились тщательно избегать всякого упоминания о нависшей катастрофе, и, принимая во внимание трагические обстоятельства, обед прошел веселее, чем можно было ожидать. Правда, время от времени Норсмор или я поднимались из-за стола, чтобы осмотреть запоры, и всякий раз мистер Хеддлстон, как бы вспоминая о своем положении, начинал озираться. Глаза его при этом стекленели, а лицо выражало ужас. Но потом он поспешно осушал очередной стакан, вытирал лоб платком и снова вступал в разговор.

Я был поражен умом и образованностью, которые он при этом выказывал. Мистер Хеддлстон был, несомненно, незаурядный человек, он много читал, много видел и здраво судил о вещах. Хоть я никогда не мог бы заставить себя полюбить подобного человека, но теперь я начинал понимать причины его успеха и того почета, которым он был окружен до банкротства. К тому же он был светский человек; и хоть я единственный раз слышал его, к тому же при столь неблагоприятных обстоятельствах, но и сейчас считаю его одним из самых блестящих собеседников, каких мне приходилось встречать.

Он с большим юмором и, по-видимому, без всякого осуждения рассказывал о проделках одного мошенника-купца, которого он знавал в дни своей юности, и все мы слушали его со смешанным чувством веселого изумления и неловкости, как вдруг наша беседа была прервана самым ошеломляющим образом.

Раздался странный звук – словно кто-то провел мокрым пальцем по стеклу. Все мы побледнели как полотно и замерли на месте.

– Улитка, – сказал я наконец; я слышал, что эти твари издают звуки вроде этого.

– Какая там, к черту, улитка! – сказал Норсмор. – Тише!

Тот же самый звук повторился дважды, с правильными интервалами, а потом сквозь ставни раздался громовой голос, произнесший итальянское слово: «Traditore!»[94].

Голова мистера Хеддлстона откинулась назад, его веки задрожали, и он без сознания повалился на стол. Норсмор и я кинулись к стойке и вооружились. Клара вскочила и схватилась за горло.

Так мы и стояли в ожидании, полагая, что сейчас последует атака; мгновение проходило за мгновением, но вокруг павильона все было безмолвно, слышался только звук прибоя.

– Скорее! – сказал Норсмор. – Отнесем его наверх, пока они не явились.

Глава 8

О конце Хеддлстона

Кое-как нам удалось общими усилиями дотащить Хеддлстона наверх и уложить в постель в «дядюшкиной спальне». Он не подавал признаков жизни и остался лежать, как мы его положили, не шевельнув даже пальцем. Дочь расстегнула ему ворот и стала смачивать грудь и голову старика, а мы с Норсмором бросились к окну. Было по-прежнему ясно, полная луна ярко освещала отмель, но, как мы ни напрягали зрение, так и не смогли обнаружить никакого движения. Относительно нескольких темных пятен среди дюн нельзя было сказать ничего определенного: это могли быть и притаившиеся люди, и просто тени.

– Слава богу, – сказал Норсмор, – что Эгги не собиралась к нам сегодня!

Это было имя его старой няни; до сих пор он о ней не вспоминал, и то, что он подумал о ней сейчас, изумило меня.

Опять нам оставалось только ждать. Норсмор подошел к камину и стал греть руки у огня. Я невольно проводил его взглядом и при этом повернулся спиной к окну. Вдруг снаружи донесся слабый щелчок, пуля пробила одно из стекол и впилась в ставню в двух дюймах от моей головы. Я слышал, как вскрикнула Клара, и хотя я сейчас же отпрянул от окна, она была уже рядом, чтобы убедиться, что я остался невредим. Я почувствовал, что за такую награду готов подставлять себя под огонь ежедневно. Я постарался ласково успокоить ее, забыв обо всем вокруг, но голос Норсмора вернул меня к действительности.

– Пневматическое ружье, – сказал он. – Они хотят расправиться с нами без шума.

Я отстранил Клару и взглянул на него. Он стоял спиной к огню, заложив руки назад, и по мрачному выражению его лица я понял, какие страсти кипят в нем.

Точно такое же выражение было у него в тот мартовский вечер, когда он напал на меня вот тут, в соседней комнате, и хотя я готов был всячески извинить его гнев, признаюсь: мысль о последствиях приводила меня в трепет. Он смотрел прямо перед собой, но краем глаза мог видеть и нас, и ярость его вздымалась, как нарастающий шквал. Ожидая битвы, которая предстояла нам с внешним врагом, я начал опасаться внутренней распри.

Не отрываясь, я следил за выражением его лица, готовясь к худшему, как вдруг увидел в нем перемену – мгновенное просветление. Он взял лампу и возбужденно обратился к нам.

– Необходимо выяснить одно обстоятельство, – сказал он. – Намереваются ли они прикончить всех нас или одного Хеддлстона? Интересно, приняли они вас за него, или этот знак внимания был предназначен именно вам?

– Они меня приняли за него, – сказал я. – В этом нет сомнения. Я почти такого же роста, и волосы у меня светлые.

– Ну что ж, проверим, – возразил Норсмор и шагнул к окну, держа лампу на уровне головы. Так он простоял, играя со смертью, с полминуты.

Клара хотела броситься к нему и оттащить его от опасного места, но я с простительным эгоизмом силой удержал ее.

– Да, – невозмутимо произнес Норсмор, отходя от окна. – Да, им нужен только Хеддлстон.

– О, мистер Норсмор!.. – воскликнула Клара и не нашлась, что прибавить: действительно, бесстрашие этого человека было выше всяких слов.

А он посмотрел на меня, торжествующе вскинув голову, и я сразу понял, что он рисковал своей жизнью только затем, чтобы привлечь внимание Клары и свести меня с пьедестала «героя дня».

Норсмор щелкнул пальцами.

– Ну, огонь еще только разгорается, – сказал он. – Когда они разгорячатся, то не будут так щепетильны.

Вдруг послышался голос, окликавший нас со стороны калитки. При лунном свете мы разглядели фигуру мужчины. Он стоял неподвижно, подняв голову, и в протянутой руке у него белел какой-то лоскут. И хотя он стоял далеко, видно было, как глаза его отражают лунный блеск. Он снова открыл рот и несколько минут говорил так громко, что его было слышно не только в любом закоулке нашего павильона, но, вероятно, и на опушке леса. Это был тот самый грозный и звучный голос, который прокричал слово «предатель» сквозь ставни столовой. На этот раз он очень внятно пояснил, что, если предатель будет выдан, всех остальных пощадят, в противном случае, никто не уцелеет, свидетели им не нужны.

– Ну, Хеддлстон, что вы на это скажете? – спросил Норсмор, обернувшись к постели.

До этого момента банкир не подавал признаков жизни; я, по крайней мере, предполагал, что он по-прежнему без сознания, но он тотчас откликнулся и с исступлением горячечного стал заклинать нас не покидать его. Я никогда не был свидетелем зрелища отвратительнее и позорнее этого.

– Довольно! – крикнул Норсмор.

Он распахнул окно, высунулся по пояс и, разъяренный, словно позабыв, что здесь присутствует женщина, обрушил на голову парламентера поток самой отборной брани, как английской, так и итальянской, и посоветовал ему убираться туда, откуда он явился. Я думаю, что в эту минуту Норсмор просто упивался мыслью, что еще до окончания ночи мы все неминуемо погибнем.

Итальянец сунул свой белый флаг в карман и не спеша удалился.

– Они ведут войну по всем правилам, – сказал Норсмор. – Это джентльмены и солдаты. По правде сказать, мне бы хотелось быть на их стороне и предоставить защиту вот этого существа, – он указал на постель, – кому-нибудь другому. Да-да, не прикидывайтесь возмущенными! Все мы на пороге того, что называется вечностью, так что не стоит лукавить хотя бы в последние минуты. Что касается меня, то, если бы я мог сначала задушить Хеддлстона, а потом обнять Клару, я с радостью и гордясь собой пошел бы на смерть. От поцелуя-то я и сейчас не откажусь, черт побери!

Не дав мне времени вмешаться, он сгреб девушку в объятия и, несмотря на ее сопротивление, несколько раз поцеловал ее. В следующее мгновение я оттащил его от Клары и яростно отшвырнул к стене.

Он громко расхохотался, и я испугался, что его рассудок не выдержал напряжения, потому что даже в лучшие дни он смеялся редко и сдержанно.

– Ну, Фрэнк, – сказал он, когда его веселье слегка улеглось, – теперь ваш черед. Вот вам моя рука. Прощайте, счастливого пути!

Потом, видя, что я возмущен его поведением и стою в оцепенении, загораживая от него Клару, он продолжал:

– Да не злитесь же, дружище! Что, вы собираетесь и умирать со всеми этими церемониями и ужимками воспитанного человека? Я сорвал поцелуй и очень этому рад. Поледуйте моему примеру, и будем квиты.

Я отвернулся, охваченный презрением, которого и не думал скрывать.

– Ну, как вам угодно, – сказал он. – Ханжой вы жили, ханжой и помрете.

С этими словами он уселся в кресло, положив ружье на колени, и для развлечения принялся щелкать затвором, но я видел, что этот взрыв легкомыслия – единственный на моей памяти – уже окончился, и его сменило угрюмое и злобное состояние.

За это время осаждающие могли бы ворваться в дом и застать нас врасплох; в самом деле, мы совсем забыли об опасности. Но тут раздался крик мистера Хеддлстона, и он спрыгнул с кровати.

– Что случилось? – спросил я.

– Горим! – закричал он. – Они подожгли дом!

Норсмор и я мгновенно вылетели в соседнюю комнату. Она была ярко освещена. Как только мы распахнули дверь, перед окном взметнулся целый смерч пламени, и лопнувшее со звоном стекло усыпало ковер осколками. Они подожгли пристройку, в которой Норсмор хранил свои негативы.

– Тепло! – сказал Норсмор. – А ну-ка, все назад!

Вернувшись, мы распахнули ставни и выглянули наружу. Вдоль всей задней стены павильона были сложены и подожжены кучи хвороста. Вероятно, они были смочены керосином, поэтому так ярко пылали. Пламя охватило уже всю пристройку и с каждым мгновением поднималось все выше и выше; задняя дверь находилась в самом центре этого гигантского костра; взглянув вверх, мы увидели, что карниз уже дымится, потому что свес кровли павильона поддерживали массивные деревянные балки. В то же время клубы горячего и едкого дыма начали наполнять дом. Вокруг не было ни души.

– Ну что ж! – сказал Норсмор. – Вот, слава богу, и конец!

И мы вернулись в «дядюшкину спальню». Мистер Хеддлстон надевал башмаки, все еще дрожа, но с таким решительным видом, какого я у него раньше не замечал. Клара стояла рядом, держа в руках пальто, которое она собиралась накинуть на плечи старика; в глазах ее было странное выражение: она то ли надеялась на что-то, то ли сомневалась в своем отце.

– Ну-с, леди и джентльмены, – сказал Норсмор, – как насчет прогулки? Очаг разожжен, и оставаться тут – значит изжариться. Что до меня, то я хотел бы до них добраться, хотя бы ненадолго, а там и делу конец.

– Другого выхода нет, – сказал я.

– Нет… – повторили за мной Клара и мистер Хеддлстон, но совершенно по-разному.

Мы спустились вниз. Жар был едва переносим, рев огня оглушал нас. Едва мы вышли в переднюю, как там лопнуло стекло, и огненный язык ворвался в окно, осветив весь павильон зловещим пламенем. В то же время мы услышали, как наверху грохнуло что-то тяжелое. Весь дом пылал, как спичечная коробка, и не только освещал море и сушу подобно гигантскому факелу, но и в любую минуту мог обрушиться нам на голову.

Норсмор и я взвели курки револьверов. Но мистер Хеддлстон, который отказался от оружия, отстранил нас властным жестом.

– Пусть Клара откроет дверь, – сказал он. – Тогда, если они дадут залп, она будет прикрыта дверью. А вы станьте за мной. Я послужу козлом отпущения. Грех мой настиг меня!

Я слышал, стоя позади с оружием наготове, как он бормочет молитвы прерывистым, быстрым шепотом, и сознаюсь, что презирал его, помышлявшего о каких-то мольбах в этот страшный час. Между тем Клара, смертельно бледная, но сохранявшая присутствие духа, отодвинула баррикаду у входа. Еще мгновение – и она широко распахнула дверь. Пожар и луна освещали отмель смутным трепещущим светом, и мы видели, как далеко по небу тянется полоса багрового дыма.

Мистер Хеддлстон, на мгновение обретший несвойственную ему решимость, резко оттолкнул меня и Норсмора, и мы еще не успели сообразить, в чем дело, и помешать ему, как он, высоко подняв руки над головой словно для прыжка в воду, выскочил из павильона.

– Вот он я! – вопил он. – Я Хеддлстон! Убейте меня и пощадите остальных!

Его внезапное появление, должно быть, ошеломило наших врагов, потому что Норсмор и я успели опомниться и, подхватив Клару под руки, бросились к нему на выручку. Но едва мы переступили порог, как из-за всех ближайших дюн сверкнули огоньки и раздались выстрелы. Мистер Хеддлстон пошатнулся, отчаянно и пронзительно вскрикнул и, раскинув руки, упал навзничь.

– Traditore! Traditore! – прокричали невидимые мстители.

Огонь распространялся так быстро, что часть крыши в этот миг рухнула. Огромный столб пламени взметнулся в небо; его, вероятно, видно было в море миль за двадцать от берега.

Каковы бы ни были по воле божьей похороны Бернарда Хеддлстона, но погребальный костер его был великолепен.

Глава 9

О том, как Норсмор осуществил свою угрозу

Мне трудно рассказать вам о том, что последовало за этими трагическими минутами. Когда я оглядываюсь назад, все мне представляется смутным, напряженным и беспомощным, как бредовый кошмар. Я вспоминаю, как Клара прерывисто всхлипнула и упала бы на землю, если бы Норсмор и я не поддержали ее. Нас никто не тронул. Я, кажется, даже не видел ни одного из нападавших, и мы покинули мистера Хеддлстона, даже не взглянув на него. Помню, что я бежал, как человек, охваченный паникой, неся Клару то один, то вместе с Норсмором.

Почему мы выбрали своей целью мой лагерь и как добрались туда – все это совершенно изгладилось в моей памяти. Первое, что мне отчетливо вспоминается, был момент, когда мы уронили Клару около моей палатки и сами, сцепившись, стали кататься по траве. Норсмор яростно колотил меня по голове рукояткой револьвера. Он нанес мне две раны, и только потере крови я приписываю внезапное прояснение моих мыслей.

Я схватил его за руку.

– Норсмор, – как сейчас помню, сказал я. – Убить меня вы всегда успеете, сначала поможем Кларе.

Он уже одолевал меня. Но, услышав эти слова, тотчас вскочил на ноги, и мы бросились к палатке. В следующее мгновение он уже прижимал Клару к сердцу и целовал ее бесчувственное лицо и руки.

– Стыдитесь! – закричал я. – Стыдитесь, Норсмор!

И, еще не поборов головокружения, я начал колотить его по голове и плечам.

Он выпустил Клару и посмотрел на меня в бледном свете луны.

– Вы были в моей власти, и я отпустил вас, – сказал он. – А теперь вы нападаете на меня сзади. Трус!

– Это вы трус, – ответил я. – Разве она позволила бы вам целовать себя, будь она в сознании? Никогда! А теперь она, может быть, умирает, а вы теряете драгоценное время и пользуетесь ее беспомощностью! Отпустите ее и дайте мне оказать ей помощь.

Он с минуту смотрел на меня, бледный и грозный, потом внезапно отступил в сторону.

– Ну, так помогайте же!

Я опустился на колени и, как умел, распустил завязки ее платья, но в это время тяжелая ладонь опустилась на мое плечо.

– Руки прочь! – яростно прорычал Норсмор. – Вы что же, думаете, что у меня в жилах вода?

– Норсмор! – закричал я. – Вы и сами не можете помочь и мне не даете! Не мешайте, а то я убью вас!

– И к лучшему! – закричал он. – Пусть умирает. Подумаешь, важность! Прочь от этой девушки – и готовьтесь к бою!

– Заметьте, – сказал я, приподнимаясь, – я ни разу не поцеловал ее.

– Только попробуйте! – крикнул он.

Не знаю, что на меня нашло. Ни одного поступка в своей жизни я так не стыжусь, хотя, как утверждала моя жена, я знал, что мои поцелуи желанны ей, живой или мертвой. Я снова упал на колени, откинул волосы Клары со лба и с почтительной нежностью коснулся этого холодного лба губами. То был почти отеческий поцелуй – достойное прощание мужчины на пороге смерти с женщиной, уже преступившей этот порог.

– А теперь, – сказал я, – я к вашим услугам, мистер Норсмор.

Но, к моему изумлению, он стоял, повернувшись ко мне спиной.

– Вы слышите? – спросил я.

– Да, – сказал он, – слышу. Если хотите драться, я готов. Если нет, попытайтесь спасти Клару. Мне уже все равно.

Я не заставил себя просить. Склонившись над Кларой, я продолжал свои усилия привести ее в чувство. Она по-прежнему лежала бледная и безжизненная. Я уже начинал опасаться, что жизнь и в самом деле покинула ее. Ужас и отчаяние охватили мое сердце. Я звал ее по имени, вкладывая в это слово всю душу, я гладил и растирал ее руки, то опускал ее голову, то приподнимал, кладя к себе на колени. Но все было напрасно, и веки тяжело закрывали ее глаза.

– Норсмор, – сказал я, – вот моя шляпа. Ради бога, скорее воды из ключа!

Почти в ту же минуту он уже стоял рядом с водой.

– Я зачерпнул своей шляпой, – сказал он. – Вы не ревнуете?

– Норсмор… – начал было я, поливая водой ее голову и грудь, но он свирепо прервал меня.

– Да замолчите вы наконец! Вам теперь лучше всего молчать!

У меня и в самом деле не было большой охоты говорить. Мои мысли были всецело поглощены заботой о моей возлюбленной и ее жизни. Итак, я молча продолжал свои старания оживить Клару, и когда шляпа опустела, вернул ее Норсмору с одним только словом: «Еще!». Уж не помню, сколько раз он ходил за водой, как вдруг Клара открыла глаза.

– Ну, – сказал он, – теперь, когда ей стало лучше, вы можете обойтись и без меня, не так ли? Желаю вам доброй ночи, мистер Кессилис!

И с этими словами он скрылся в чаще. Я развел костер, потому что теперь уже не боялся итальянцев. Они даже не тронули мои скромные пожитки, оставленные в лагере. И, как ни потрясена была Клара переживаниями этой ночи, мне удалось – убеждением, ободрением, теплым словом и теми простыми средствами, которые оказались у меня под рукой, – привести ее в себя и немного подкрепить.

Уже совсем рассвело, когда из чащи послышался резкий свист. Я вскочил на ноги, но сейчас же раздался голос Норсмора. Он очень спокойно произнес:

– Идите сюда, Кессилис, но только один. Я хочу вам кое-что показать.

Я взглядом посоветовался с Кларой и, получив ее молчаливое согласие, оставил ее и выбрался из ложбины. На некотором расстоянии я увидел Норсмора, прислонившегося к стволу дерева. Как только он заметил меня, сразу же зашагал к берегу. Я почти нагнал его, еще не доходя до опушки.

– Смотрите! – сказал он, останавливаясь.

Еще два шага, и я выбрался из чащи. На всем знакомом мне пейзаже лежал холодный, ясный свет утра. На месте павильона виднелось черное пожарище, крыша провалилась внутрь, один из фронтонов обвалился, и от здания по всем направлениям тянулись плешины обгорелого дерна и кустарников. В неподвижном утреннем воздухе все еще вздымался прямой и тяжелый столб дыма. В обнажившихся стенах дома тлела груда головней, как угли в тагане. Возле самого острова дрейфовала парусная яхта, и сильные руки гребцов гнали к берегу большую шлюпку.

– «Рыжий граф»! – закричал я. – «Рыжий граф»! Ну что бы ему оказаться здесь вчера!

– Осмотрите карманы, Фрэнк. Где ваш револьвер? – спросил Норсмор.

Я повиновался и, должно быть, смертельно побледнел. Револьвер мой исчез.

– Вот видите, вы опять в моей власти, – продолжал он. – Я обезоружил вас еще вечером, когда вы нянчились с Кларой. Нате, возьмите. И без благодарностей! – крикнул он. – Не терплю этого! Теперь только этим вы и можете взбесить меня.

Он пошел по отмели навстречу шлюпке, и я следовал за ним в двух шагах. Проходя мимо павильона, я остановился, чтобы взглянуть на то место, где упал мистер Хеддлстон, но там не было ни малейших следов его тела, ни крови.

– Грэденская топь, – сухо проговорил Норсмор.

Он продолжал идти до самого берега бухты.

– Дальше не надо, – сказал он. – Если хотите, можете остаться в Грэден-хаусе.

– Благодарю, – ответил я. – Я постараюсь устроить ее у пастора в Грэден Уэстере.

Нос шлюпки зашуршал по песку, и на берег с чалкой в руках выскочил один из матросов.

– Подождите минуту, парни! – закричал Норсмор и добавил тише, только для меня: – Лучше бы вам ничего не рассказывать ей об этом.

– Наоборот! – воскликнул я. – Она узнает все, что я сумею рассказать.

– Вы меня не поняли, – возразил он с большим достоинством. – Этим вы ее не удивите. Другого она от меня и не ждала… Прощайте! – добавил он, коротко кивнув.

Я протянул ему руку.

– Простите, – сказал он. – Я знаю, что поступаю мелко, но для меня это уж слишком. Не хочу этих сентиментальных бредней – седовласый странник у вашего домашнего очага, и все такое прочее… Наоборот, надеюсь, что больше никогда не увижу вас обоих.

– Да благословит вас Бог, Норсмор! – сказал я от всего сердца.

– Да-да, конечно, – ухмыльнулся он.

Мы спустились к воде; матрос помог ему войти в шлюпку, оттолкнулся от берега и прыгнул в нее сам. Норсмор сел к рулю. Шлюпка закачалась на волнах, и весла в уключинах заскрипели звучно и размеренно. Когда из-за горизонта показалось солнце, они уже были на полпути к «Рыжему графу», а я все еще смотрел им вслед.

Еще немного, и рассказ мой будет окончен. Остается только сказать, что через несколько лет Норсмор погиб, сражаясь под знаменами Гарибальди за освобождение Тироля.

Веселые Ребята

1. Арос

Это было в конце июля, когда я в одно прекрасное теплое утро в последний раз отправился пешком в Арос. Накануне вечером шлюпка отвезла меня на берег, где я высадился в Гризаполе. Позавтракав чем бог послал в единственной маленькой гостинице и оставив там свой багаж, чтобы позже вернуться за ним на лодке, я весело зашагал через полуостров.

Я не был уроженцем этих мест, все мои предки жили в равнинной Шотландии, но мой дядюшка Гордон Дарнеуэй, после бурно проведенной молодости и нескольких лет скитаний по морям, женился на молодой девушке с этого острова. Мэри Маклин – так звали эту девушку, была круглой сиротой, и когда она умерла, дав жизнь дочери, приморская ферма Арос перешла к дяде, который и стал владеть ею.

Ферма эта, насколько я знаю, не приносила дохода, а только давала скудное пропитание, но поскольку дядя мой был человеком, которого постоянно преследовали неудачи, и к тому же обремененным ребенком, он не решался пуститься в какое-нибудь новое предприятие и остался в Аросе, бессильно проклиная судьбу. Шли годы, не принося ему ни облегчения, ни удовлетворения. Тем временем наша семья стала мало-помалу редеть. Нашему роду вообще не везло, и мой отец был, пожалуй, счастливее остальных. Он не только прожил дольше всех, но и оставил после себя сына, унаследовавшего его имя, и немного деньжат, давших ему возможность поддержать достоинство нашего рода.

Я был студентом Эдинбургского университета и спокойно жил на свои скромные доходы, не имея ни близких, ни родных, пока вести обо мне не дошли до моего дяди, угнездившегося на мысе Росс близ Гризапола. Так как дядя принадлежал к людям, придающим значение узам родства, то он написал мне в тот же день, как только узнал о моем существовании, и попросил считать его дом своим. В результате я провел каникулы в этой уединенной местности, вдали от городского шума и комфорта, в приятном обществе трески и болотных курочек. Теперь же, в это июльское утро, покончив с занятиями, я весело возвращался туда же.

Мыс Росс не слишком широк и не слишком высок, но выглядит так же дико, как и в первый день творения. Море по обе его стороны очень глубоко и усеяно бесчисленными скалами, островками и рифами, чрезвычайно опасными для мореплавания. С восточной стороны над ними нависают скалы, над которыми господствует пик Бэн-Кьоу, что в переводе с гэльского[95] означает «Гора туманов». Название вполне заслуженное, поскольку вершина пика, достигающая трех тысяч футов в высоту, словно притягивает все тучи и облака, несущиеся с моря, и вечно прячется в тумане. Порой мне приходило в голову, что этот пик сам порождает туманы, потому что даже тогда, когда горизонт был совершенно чист и на небе не было ни облачка, над Бэн-Кьоу всегда висел туман. На его склонах было так влажно, что пик почти до самой вершины был покрыт мхом. Сидишь, бывало, на мысу, все вокруг залито солнцем, а на горе льет дождь, и вершина ее окутана черными тучами. Но это обилие влаги в моих глазах придавало особую прелесть этой горе. Когда солнце озаряло ее склоны, ручьи и мокрые скалы блестели, словно драгоценные камни, и это сверкание было видно даже в Аросе – на расстоянии пятнадцати миль.

Я шел по овечьей тропе, такой извилистой, что пройденный мною путь почти удваивался. Она петляла между большими каменными глыбами и валунами, так что приходилось перепрыгивать с одного на другой, или ползла по топкому болоту, в котором ноги вязли чуть не по колено. Нигде на протяжении всех десяти миль пути между Гризаполом и Аросом не было видно ни обработанных полей, ни человеческого жилья. Но на самом деле жилье было – всего-то три лачужки, и те располагались так далеко от тропы, что человек, не знакомый с местностью, ни за что не смог бы их отыскать. Почти весь мыс Росс усеян гранитными скалами и утесами, иные из которых размерами превосходят добротный крестьянский дом. Между скалами лежат небольшие ущелья, поросшие папоротником и вереском, там гнездятся ядовитые змеи. С какой бы стороны ни дул ветер, воздух здесь всегда морской, соленый и влажный, словно на палубе корабля. Чайки здесь такие же полноправные хозяева, как и болотные птицы, и везде, где тропа идет верхом, взор ласкает яркая синева моря. Даже в центре острова, вдали от берега, порой слышен рев прибоя у рифа Руст и грозные голоса бурунов, прозванных «Веселыми Ребятами».

Сам Арос, или Арос-Джей, как зовут его здешние жители, не относится, собственно говоря, к Россу. Хотя это и не совсем остров, но этот клочок суши на юго-западе обширного мыса прилегает к нему, можно сказать, вплотную. Только в одном месте его отделяет от мыса узкий пролив, местами не достигающий и сорока футов в ширину. Во время сильных приливов вода в нем остается спокойной, точно в речной заводи или в сонном пруду, с той разницей, что она здесь зеленоватая, как в море, и водоросли и рыбы тут тоже другие. Пару раз в месяц при полном отливе можно перейти с Ароса на мыс посуху. У моего дяди на Аросе были пастбища, на которых нагуливали вес его овцы – главная статья его скромных доходов. Возможно, травы там были хороши по той причине, что средний уровень Ароса значительно выше уровня самого мыса Росс. Впрочем, я неважно разбираюсь в подобных вопросах и не стану утверждать, так ли это на самом деле. Дом у дяди, по местным меркам, очень даже неплох – двухэтажный, каменный, он обращен фасадом к западу, к бухточке с маленькой пристанью для шлюпок. Поэтому с порога всегда можно наблюдать, как клубится туман на Бэн-Кьоу.

По всему побережью мыса, а особенно у Ароса, громадные гранитные утесы группами спускаются в море и стоят, словно стадо, ищущее прохлады в знойный полдень, по колено в воде. Эти утесы совершенно такие же, как их собратья на берегу, только вместо безмолвной земли у их ног неумолчно рыдают и бьются волны; вместо вереска их украшают клочья белой пены, а вместо ядовитых змей между ними скользят и извиваются морские угри. В тихую погоду, сев в лодку, можно часами плавать между этих скал и утесов, и только эхо будет сопутствовать вам в этом лабиринте; но когда море неспокойно, не позавидуешь человеку, которому доведется услышать, как ревет и клокочет этот адский котел.

С юго-западной стороны Ароса утесов этих очень много, и там они особенно велики. Но чем дальше в море, тем чудовищнее они становятся. На целых десять миль уходят они в открытое море и там теснятся, будто хижины маленькой деревеньки; одни поднимаются высоко над водой, так что даже во время прилива возвышаются футов на тридцать над уровнем волн, другие же почти совсем скрыты и оттого еще более опасны для судов. Как-то раз, в ясный день при западном ветре, с самой высокой точки Ароса я насчитал сорок шесть таких рифов, о которые, пенясь, тяжело разбивались морские валы. Ближе к берегу эти рифы еще опаснее, потому что прилив, стремящийся вперед со скоростью потока, низвергающегося с мельничной запруды, образует сплошную гряду бурунов – мы ее называем Руст, или Гребень. Эта гряда огибает мыс, образуя сплошную преграду перед ним.

Я часто приходил туда в штиль, когда прилив стоял на низшей отметке. И было странно наблюдать, как волны закручиваются в водоворотах, вздуваются и клокочут, точно в водопаде, а порой раздаются глухое бормотание и ропот, словно Гребень беседует сам с собой. Но во время прилива или когда море неспокойно, ни один человек не подойдет к Гребню на лодке ближе, чем на полмили, и ни одно судно не уцелеет в этих водах. В шести милях от берега слышен рев прибоя, особенно сильного с той стороны мыса, что обращена к открытому морю. Здесь громадные буруны, сшибаясь между собой, пускаются в страшную пляску смерти – эти-то буруны и получили название Веселых Ребят. Говорят, что иной раз они достигают пятидесяти футов в высоту, но это относится только к самим валам, поскольку пена и брызги взлетают вдвое выше. При этом весь Арос содрогается от хриплого рева бурунов.

Таким образом, при юго-западном ветре эта часть нашего архипелага становится настоящей западней для кораблей. Если бы какому-нибудь судну удалось благополучно миновать рифы и уцелеть среди Веселых Ребят, его все равно выбросило бы на отмель на южном берегу Ароса или в Песчаной бухте, где на нашу семью обрушились те невзгоды, о которых я и собираюсь рассказать. Воспоминание об опасностях, таящихся в этих местах, заставляет меня с особой радостью отметить, что сейчас уже начались работы по установке маяков на мысу и бакенов в проливах между нашими негостеприимными островами.

У местных жителей бытует немало преданий и легенд об Аросе, и я вдосталь наслушался их от Рори, слуги моего дяди, который издавна служил Маклинам, а состарившись, навсегда остался в доме прежних хозяев. Так, существует поверье о неприкаянном морском духе, который обитает в кипящих волнах Гребня, творя свои злые дела. Рассказывают также о русалке, которая встретилась на берегу Песчаной бухты юноше, наигрывавшему на свирели. Она, говорят, пела ему всю ночь свои чудные песни, а наутро его нашли совершенно обезумевшим, и с той поры и до самой своей смерти он постоянно повторял одну и ту же фразу: «Ах, что за дивное пение слышится с моря!». Поговаривают еще, что тюлени, часто посещающие эти берега, иной раз обращаются к людям на их родном языке, предсказывая несчастья. Здесь же, как утверждают, высадился на берег некий святой, прибывший из Ирландии, чтобы обратить в христианство жителей Гебридских островов. Он и в самом деле вполне заслуживает имени святого, ибо пройти на утлом суденышке в те времена по такому бурному морю и благополучно высадиться на берег – истинное чудо. Ему или одному из его монахов, построившему келью в этом месте, Арос-Джей обязан своим прекрасным названием, которое с гэльского можно перевести как «Дом Божий».

Но среди этих небылиц было одно предание, которое я всегда готов был слушать и даже верить ему. Предание это гласило, что во время той бури, которая разбила и разметала по всему северному и западному побережью Шотландии суда испанской Непобедимой Армады, один из самых больших кораблей был выброшен на мель у Ароса и на глазах местных жителей, собравшихся на вершине холма, затонул со всей командой, не спустив флага. В этой истории не было ничего невероятного, тем более что другое судно этой флотилии затонуло в двадцати милях от Гризепола; к тому же рассказывали ее намного обстоятельнее и с гораздо более яркими деталями, чем прочие предания. А одна подробность и вовсе убедила меня в ее правдивости: легенда сохранила название корабля, несомненно, испанское – «Эспирито Санто», то есть «Святой Дух». Это было многопушечное военное судно со множеством палуб и несметными сокровищами в трюмах. На борту находились испанские гранды и сотни свирепых солдат. Все они давно спят последним сном, навеки простившись и с дальними плаваниями, и с военными подвигами, на дне нашей Песчаной бухты, что лежит западнее Ароса. Это славное судно больше не салютует громовыми пушечными залпами по команде капитана, нет для него ни попутных ветров, ни славных побед. Лежит оно себе на дне, мало-помалу зарастая водорослями, и не слышит даже рева Веселых Ребят, когда они грозно вздымаются прямо над ним.

Странно и жутко было мне слушать эти рассказы; и чем больше я узнавал об Испании, откуда вышел в море этот гордый корабль с его блестящим экипажем, с несметными богатствами и несбывшимися надеждами, чем ближе знакомился с личностью Филиппа II, жестокого монарха, по воле которого «Святой Дух» отправился в море, тем таинственнее казалась мне вся эта история о погибшем корабле.

И теперь, идя пешком из Гризепола в Арос, я, признаться, раздумывал о ней. Зимой я удостоился внимания известного писателя, доктора Робертсона, который в ту пору был ректором нашего университета; по его поручению мне пришлось разбирать старинные документы, чтобы отделить по-настоящему ценные от никому не нужных. И вот, среди этого старого хлама, я, к великому моему удивлению, обнаружил документ, относящийся к судьбе этого затонувшего судна. Там упоминалось имя его капитана и содержались сведения о несметных богатствах, находившихся на борту, – они представляли собой большую часть казны испанского флота. Кроме того, автор документа сообщал, что «Святой Дух» затонул близ мыса Росс у Гризепола. Однако в каком именно месте это произошло, полудикие местные жители отказались сообщить, несмотря на запросы, сделанные от имени короля Якова.

Сопоставив все эти сведения, я проникся твердым убеждением, что местом, которое король тщетно разыскивал, могла быть только Песчаная бухта на островке, принадлежащем моему дяде. Будучи человеком практичным, с тех пор я постоянно размышлял о том, как бы поднять со дна этот чудесный корабль со всеми его золотыми слитками и несчитанными дублонами, которые помогут вернуть утраченный блеск нашему роду Дарнеуэев.

Впрочем, вскоре мне пришлось пожалеть об этом. С тех пор, как я стал свидетелем странной божьей кары над людьми за подобные мечты, мысль о сокровищах мертвецов стала для меня невыносимой.

Впрочем, в ту пору мои размышления питала вовсе не алчность, и если я желал богатства, то не для себя, а для той, что была бесконечно дорога моему сердцу – для Мэри Эллен, дочери моего дяди. Она была прекрасно воспитана и даже некоторое время училась в Англии, что едва ли способствовало ее счастью. Почему? Да потому что Арос перестал быть подходящим для нее местом ввиду полного отсутствия всякого общества, кроме старика Рори и ее отца, несчастнейшего человека во всей Шотландии. Выросший в нищем поместье, дядя долгие годы плавал шкипером у островов, лежащих в устье Клайда[96], а после женитьбы поселился здесь и теперь без особой охоты занимался овцеводством и ловил рыбу, чтобы прокормить себя и дочь. Уж если и мне иногда становилось невыносимо на Аросе, где я проводил каких-нибудь полтора или два месяца в году, то можно себе представить, как тяжко приходилось Мэри, которая была вынуждена жить в этой глуши круглый год, видеть только овец да чаек и слушать, как поют и пляшут Веселые Ребята.

2. Что принесло Аросу погибшее судно

Прилив уже начался, когда я подошел к Аросу; мне оставалось только, сидя на берегу, ждать, пока Рори услышит мой свист и приедет за мной на лодке.

Повторять сигнал мне не пришлось, потому что при первых же звуках свиста Мэри выбежала на порог дома и начала махать мне платком, а старый долговязый слуга поплелся к пристани. Как он ни торопился, все же потребовалось немало времени, чтобы пересечь бухту и войти в пролив. Наблюдая за Рори, я заметил, что он несколько раз бросал весла и перебирался на корму, где, перегнувшись через борт, напряженно всматривался в воду. Он показался мне исхудавшим и состарившимся, а кроме того, я заметил, что он избегает встречаться со мной взглядом. Заметил я также, что лодку починили: установили две новых скамьи и положили на борта несколько заплат из какого-то заморского дерева.

– А ведь это страшно дорогое и редкое дерево, Рори, – сказал я, когда мы уже двинулись в обратный путь. – Откуда оно здесь?

– Оно слишком твердое, – уклончиво заметил Рори, снова бросил весла и направился к корме. Опершись рукой о мое плечо, он устремил за борт тревожный взгляд, в котором ясно читался испуг.

– Что случилось? – растерянно спросил я.

– Да опять эта рыбища, – сказал старик и снова взялся за весла.

Больше я от него ничего не добился, но видел, как он странно озирается и многозначительно качает головой. Поддавшись необъяснимой тревоге, я также начал всматриваться в воду за кормой. Она была чистой и прозрачной, но здесь, на средине бухты, глубина была очень большой, и некоторое время я ничего не мог рассмотреть. Затем мне показалось, что нечто темное, словно громадная рыба или какая-то тень, настойчиво следует за лодкой. При этом мне невольно вспомнился один из суеверных рассказов того же Рори о том, как на переправе в Морвене, в ту пору, когда кланы вели между собой ожесточенную борьбу, невиданная громадная рыба в течение многих лет постоянно следовала за паромом. Кончилось тем, что ни один человек больше не отваживался переправляться на другую сторону.

– Она, наверное, кого-то поджидает! – угрюмо заметил Рори и снова умолк.

Мэри встретила нас на отмели, и мы все пошли за ней вверх по склону к дому. Как снаружи, так и внутри обнаружилось много перемен: сад был обнесен новой изгородью из того же ценного дерева, которое обратило на себя мое внимание в лодке; в кухне стояли кресла, обитые парчой; такие же парчовые занавеси висели на окнах; на буфете красовались остановившиеся бронзовые часы тонкой работы; с потолка свисала массивная медная лампа. Стол был накрыт тончайшей скатертью, а обеденные приборы были из чистого серебра. И вся эта роскошь была выставлена напоказ в скромной дядиной кухне, так хорошо мне знакомой, и соседствовала с деревянными скамьями с высокими спинками и простыми табуретами, ларем, служившим постелью для Рори, и громадным камином, сложенным из дикого камня, в котором тлел торф вместо угля или дров.

Дико выглядели и эта бронза, и это серебро в помещении с голым полом, едва прикрытым тремя пестрыми половичками – теми самыми тряпичными половичками, роскошью сельской бедноты, каких уже и не увидеть в больших городах. За дверью на гвозде, как всегда, висело воскресное платье, а на ларе лежала аккуратно сложенная клеенка, которой застилали скамьи в лодке. Эта кухня, как и весь этот дом, всегда была своего рода образцом чистоты и опрятности, здесь всегда было красиво и уютно, а теперь она казалась как бы пристыженной всеми этими нелепыми дополнениями к обычной обстановке, и это вызвало во мне чуть ли не гнев.

Конечно, принимая во внимание те намерения, с которыми я прибыл на этот раз в Арос, подобные чувства были неуместны, но в первое мгновение я буквально вскипел.

– Мэри! – вскричал я. – Я привык считать этот дом своим, а теперь я его не узнаю!

– Он всегда был и моим, – ответила она, – здесь я родилась, здесь выросла и, вероятно, здесь и умру, и мне тоже не по душе эти вещи. Не нравится мне ни то, как они сюда попали, ни то, что пришло вместе с ними. Лучше бы им сгинуть в море, чтобы во веки веков над ними плясали Веселые Ребята.

Мэри всегда была очень серьезной девушкой. Это была единственная черта, унаследованная ею от отца, но тон, каким она произнесла эти слова, показался мне куда более серьезным, чем обычно.

– Думаю, эти вещи попали сюда в результате кораблекрушения, то есть чьей-то гибели. Но ведь когда скончался мой отец и я вступил во владение его имуществом, я не испытывал никаких угрызений совести.

– Да, но твой отец умер естественной, если можно так выразиться, смертью, – возразила Мэри, – и все это досталось тебе по его воле.

– Верно, а кораблекрушение – это как кара Господня. Как называлось это судно? – спросил я.

– Звалось оно «Христос-Анна», – произнес голос за моей спиной. Обернувшись, я увидел дядю Гордона, стоявшего на пороге.

Это был вечно недовольный, маленький желчный человек с длинным и узким лицом и темными глазами; в пятьдесят шесть лет он был бодр и физически крепок, он походил не то на пастуха, не то на матроса. Дядя никогда не смеялся, по крайней мере, я никогда не слышал его смеха; он постоянно читал Библию и подолгу молился, как и все местные жители, среди которых вырос. Во многих отношениях он напоминал мне одного из яростных шотландских проповедников минувших времен. Однако благочестие не приносило ему утешения, и временами дядя впадал в меланхолию, подавляемый страхом перед адом. Он со вздохами вспоминал свою прежнюю жизнь и, несмотря на приступы сентиментальной меланхолии, оставался все тем же суровым, холодным и угрюмым человеком.

Когда дядя вошел в дверь, освещенный с ног до головы солнцем, и остановился на пороге – в шапке и с коротенькой трубкой, висящей на пуговице жилета, – он показался мне постаревшим и исхудавшим, как и Рори. Морщины, избороздившие его лицо, обозначились резче и глубже, а белки его глаз отливали желтизной, будто старые слоновьи бивни или кости мертвеца.

– «Христос-Анна», – повторил дядя, растягивая первое слово. – Кощунственное название…

Я поздоровался с ним и лицемерно похвалил его здоровый и бодрый вид, опасаясь про себя, что дядя тяжко болен.

– И в здоровье, и в болезнях, и в грехах наших мы подобны друг другу, – заметил он довольно нелюбезно. – Обедать! – отрывисто бросил он Мэри и затем снова обратился ко мне: – Как тебе нравится эта бронза? А эти превосходные часы, хоть они, к сожалению, и не идут? А скатерть – самый что ни на есть тонкий лен! Прекрасные, дорогие вещи! И вот из-за таких-то вещей люди и нарушают заповеди Господни, забывают Бога и затем горят в аду! Вот почему в Писании все это зовется «проклятым». Эй, Мэри, – вдруг раздраженно выкрикнул он, – а почему ты не поставила на стол те подсвечники?

– А зачем они нам среди белого дня? – удивилась девушка.

– Мы будем любоваться ими, пока можем, – отрезал дядя.

И сервировка стола, и без того не соответствующая обстановке простой деревенской кухни, пополнилась еще двумя прекрасными серебряными подсвечниками дивной работы.

– Судно выбросило на берег десятого февраля, часов этак в десять вечера, – продолжал дядя, обращаясь ко мне. – Ветра совсем не было, только легкая зыбь пробегала по морю; мы с Рори видели их еще раньше, когда они лавировали вдали. Неважное это было судно, «Христос-Анна», вовсе не слушалось руля… Тяжело им, как видно, пришлось, и целый-то день они провозились со своими парусами, а холод был жуткий, и снег… и только задует ветерок, и опять ничего… Только напрасной надеждой морочил бедняг. Да, скажу тебе, нелегкий им выпал этот последний денек, и тот из них, кому удалось бы живым выбраться на берег, мог бы смело гордиться этим!

– Неужели все погибли? – воскликнул я. – Да смилуется над ними Господь!

– Тс-с… – мрачно остановил меня дядя. – Никто у моего очага не смеет молиться за умерших!

Я возразил, что в моем восклицании нет ничего религиозного или молитвенного, и дядя с удивительной готовностью принял мое оправдание и продолжал толковать о том, что, по-видимому, стало в последнее время его любимой темой.

– Мы с Рори обнаружили этот корабль в Песчаной бухте, а на нем всю эту бронзу, и серебро, и всякое прочее добро. Бухта эта, видишь ли, сущий котел; когда там Веселые Ребята расшалятся, и прибой начинает свирепствовать так, что шум Гребня слышен в самом дальнем конце Ароса, и тогда образуется встречное глубинное течение, ведущее прямо в Песчаную бухту. Этот водоворот, видно, подхватил и вышвырнул судно на утес, да так, что корма очутилась наверху, а нос ушел в песок. Нос и теперь частично под водой, а корма во время отлива вся на виду. Ну и треск же стоял, когда его ударило о камни! Господи, спаси нас и помилуй! Нет хуже, чем жизнь моряка! И зачем только Господь создал море, никак я не могу понять. Он сотворил долины, пастбища и прекрасные зеленые луга, и всю нашу замечательную землю. И они возносят тебе, Творец, хвалу, потому что ты преисполнил их радостью, как сказано в псалме. Не скажу, чтобы я лично был с этим вполне согласен, но все же это легче понять, чем следующие слова: «А те, что идут в море на судах для торговли, те тоже видят в глубинах дивные дела Божии и его великие чудеса». Ну, это легче сказать, чем испытать на себе, а потом рассказать об увиденном. И если бы не Библия, я бы решил, что море сотворил не Господь, а гнусный черный дьявол. Ничего хорошего море не дает, кроме рыбы, а то, что Господь носится во время бури над водами, на что явственно намекает псалом, говоря о чудесах, то эти чудеса не всякому видны и, поверь мне, горькими оказались для «Христос-Анны» те чудеса, которые в глубине явил ей Бог. Кара это была, вот и все, кара во тьме ночной в окружении чудищ морской пучины. А души их – ты только вообрази! – души их, может, не были еще готовы… Нет, море – проклятое преддверье ада!

Я заметил, что дядя необычайно взволнован, к тому же, он подкреплял свою речь жестами, чего прежде никогда не делал. При последних словах он наклонился через стол, похлопал меня по колену своими костлявыми пальцами и, побледнев от волнения, заглянул мне в лицо; при этом я увидел, что глаза его горят темным огнем, а уголки губ подрагивают. Даже появление Рори и поданный на стол обед ни на миг не отвлекли его от этих мыслей. Правда, он соблаговолил задать мне несколько вопросов о моих успехах в колледже, но сделал это как-то рассеянно, без всякого интереса. И даже во время предобеденной молитвы, длинной и сбивчивой, я уловил отголоски его прежних речей, ибо в ней прозвучали слова: «Помяни милостью твоей, Господи, несчастных, слабых, заблудших грешников, осужденных жить в этой юдоли подле великого и коварного моря». Дядя, очевидно, думал о себе. За обедом он обменивался с Рори лишь отдельными короткими фразами.

– Была она там? – спросил дядя.

– Еще бы! – буркнул Рори.

Оба говорили вполголоса, словно стесняясь чего-то, и даже Мэри, как мне показалось, покраснела и опустила глаза в тарелку. Отчасти желая показать свою осведомленность и тем самым рассеять неловкость, а отчасти потому, что меня снедало любопытство, я вмешался в разговор.

– Вы говорите о большой рыбе? – спросил я.

– Какая рыба? – воскликнул дядя. – Что ты городишь про рыбу, какая это, к дьяволу, рыба! Видно, мозги у тебя городским жиром заплыли, и в голове неладно! Рыба!.. Это злой дух, а не рыба!

Он говорил с напором, словно сердился, да и я, вероятно, был раздосадован тем, что меня так грубо осадили. Во всяком случае, насколько помню, я возразил ему и стал обличать темные суеверия.

– А еще учишься в колледже! – с ядовитой насмешкой воскликнул дядя Гордон. – И чему вас только там обучают? Что ж, по-твоему, в этой громадной соленой пустыне так-таки и нет ничего?! Одни водоросли да морские рыбы и животные? Нет, любезный, – море все равно что суша, только много страшнее. Если здесь, на земле, есть люди, то есть они и там, может, не вполне живые, но все же люди. А что касается чертей, то хуже морских чертей на свете нет! От земных чертей, леших и домовых не много беды, сущие пустяки!.. Что они могут сделать? Давным-давно, когда я еще был мальчишкой и жил на юге, в Пиви-Мосс водился старый лысый дух. Я своими глазами его видел – сидел на корточках в трясине, а сам серый, что твой могильный камень. Ну конечно, если бы мимо него прошел какой-нибудь окаянный грешник, от которого сам Господь отрекся, то он, без сомнения, накинулся бы на него, но ведь в пучине морской, на самом дне, водятся такие черти, которые готовы наброситься даже на доброго христианина! Да, господа, если б вы пошли ко дну вместе с парнями с «Христос-Анны», вы бы узнали все прелести моря! А если б вы плавали по морю столько, сколько плавал я, вы возненавидели бы его не меньше! Господь дал вам глаза, и если бы вы пользовались ими как следует, вы бы давно уже знали о коварстве этого подлого, злого, холодного и лживого моря и всего того, что, по Божьему попущению, растет, живет и множится в нем. Крабы, омары и рыбы, впивающееся в мертвые тела, нарвалы и акулы, выбрасывающие фонтаны киты-полосатики и всяческие рыбы – уродливые, одноглазые и слепые, холоднокровная нечисть, мерзкие твари, проклятые Богом чудовища – вот чем кишит морская бездна. Ох, если б вы только знали все ужасы моря, какие даже вообразить невозможно! – воскликнул старик.

Все были потрясены этим взрывом ненависти к морю, да и сам дядя Гордон после последнего глухого и хриплого восклицания внезапно умолк и погрузился в свои мрачные думы. Но Рори, падкий на всякие суеверные страхи, тотчас вернул разговор в прежнее русло.

– Да неужто вы видели морского дьявола? – спросил он, обращаясь к дяде.

– Не слишком отчетливо, – ответил дядя. – Я вообще сомневаюсь, чтобы простой смертный мог отчетливо видеть его и не расстаться с жизнью. Я плавал с одним парнем, которого звали Сэнди Хобарт; так вон он-то дьявола разглядел. Ну и конечно, тут же ему, бедолаге, конец пришел. Мы семнадцать дней как вышли из Порт-Клайда – и пришлось нам тяжеленько, а шли мы на север с зерном и всякими товарами. Ну, добрались мы почти до утесов Кетчалнс, обогнули Соа и вышли на прямую, рассчитывая, что нас так и донесет до Копнахоу. Я хорошо помню эту ночь; месяц светил сквозь туман, на море дул хороший свежий ветерок, а кроме того, и это обоим нам не особенно понравилось, у нас над головами, поверху, свистел и завывал другой ветер, который дул из ущелий Кетчалнских утесов. Сэнди возился на носу с кливером[97], мы не могли его видеть из-за грота[98], и вдруг он вскрикнул. Я засмеялся, потому что думал, что он вскрикнул от радости, что мы прошли Соа, – ан нет! Оказалось совсем не то, это был предсмертный крик бедняги Сэнди Хобарта, потому что через полчаса его не стало. Он только и смог сказать, что морской дьявол, или водяной, или какой-то морской призрак, словом, нечто ужасное, вцепился в бушприт[99], приподнялся из воды и уставился на него страшным холодным взглядом. А когда Сэнди отдал Богу душу, все мы поняли, что это предвещало и почему такой ветер завывал на вершинах Кетчалнс; ветер этот спустился потом прямо на нас и задул с такой адской силой, что мы всю ночь метались, как обезумевшие, потому что то был ураган гнева Божьего. А когда мы очнулись, то увидели, что нас прибило к берегу у Лох-Ускевах, а в Бенбекуле уже пели петухи.

– Это, небось, была русалка, – заметил Рори.

– Русалка?! – гневно вскричал дядя. – Бабьи россказни! Никаких русалок не существует!

– А на что он был похож, этот морской дьявол? – спросил я.

– На что? Упаси бог, чтобы нам довелось это узнать! Была у него голова, судя по всему, а больше Сэнди ничего не мог сказать.

После этого Рори, задетый за живое, выдал подряд несколько историй про русалок, морских духов и морских коней кэлпи, выходивших на берег и нападавшиих на рыбачьи суда, и дядя, вопреки своему скептическому отношению к русалкам, выслушал все эти байки с напряженным интересом.

– Ладно, – подвел он итог, когда Рори выдохся. – Может, я и ошибаюсь, но в Писании нигде нет ни слова о русалках.

– Да ведь вы, надо полагать, не найдете там ни слова и о нашем Гребне, – возразил Рори, и этот аргумент был признан достаточно весомым.

После обеда дядя увлек меня на скамью за домом. День стоял тихий, жаркий; по морю изредка пробегала легкая зыбь, издали доносились блеяние овец и крики чаек. Вероятно, под влиянием этой умиротворяющей тишины, мой родич тоже стал немного спокойнее и рассудительнее. Ровно и рассудительно, почти весело он заговорил о моей дальнейшей карьере, лишь к слову упоминая о погибшем судне и богатствах, которые вместе с ним появились на Аросе. Я слушал его в каком-то оцепенении, рисуя в воображении сцены этой катастрофы и в то же время наслаждаясь живительным морским воздухом и запахом горящего торфа – Мэри как раз развела огонь в очаге.

Так прошло около часа, когда дядя, все время исподлобья поглядывавший на бухту, вдруг встал и поманил меня за собой. Тут следует упомянуть, что мощная приливная волна у юго-западной оконечности Ароса вызывает волнение вдоль всего его побережья. В южной части Песчаной бухты образуется бурное течение, но в ее северной части, в так называемой бухте Ароса, близ которой стоит дом, лишь в верхней точке прилива начинается некоторое волнение, столь легкое, что оно не всегда заметно. При этом на поверхности рябь образует какие-то странные фигуры неопределенных очертаний – я всегда называл их «водяными рунами».

Подобное случается в сотнях мест вдоль всего побережья, и, наверное, немало юношей забавы ради пытались найти в этих рунах какой-то смысл, намек на себя или на близких и дорогих им людей. На эти-то знаки и указал мне дядя, причем без всякой охоты, словно преодолевая внутреннее сопротивление.

– Видишь знаки на воде – вон там, около того серого камня? – спросил он. – Да?.. Ну скажи, разве это не похоже на буквы?..

– Разумеется, похоже, – ответил я, – я уже не раз их замечал. Вот тот знак напоминает букву «Х».

Старик подавил глубокий вздох, словно был разочарован моим ответом, а затем, таинственно понизив голос, проговорил:

– Это «Х» означает «Христос-Анна»!

– А я-то всегда полагал, что этот знак послан лично мне и означает «храм».

– Так ты и раньше это видел? – продолжал дядя, будто не слыша моих слов. – Да, да… Страшное дело! Может, это было предначертано давным-давно и многие века ждало свершения? Но ведь это чудовищно!.. – И он снова обратился ко мне: – А другой подобный знак ты видишь?

– Вижу, – отозвался я, – и очень отчетливо. У противоположного берега залива, где дорога спускается к воде. Он похож на большое «Э».

– «Э», – едва слышно повторил вслед за мной дядя. Немного помолчав, он вдруг спросил: – И что, по-твоему, он означает?

– Я всегда думал, что он указывает на Мэри, ведь ее второе имя Эллен, – ответил я, краснея, так как втайне собрался сообщить дяде Гордону о своих намерениях в отношении девушки.

Но каждый из нас, оказывается, думал о своем и не следил за ходом мыслей собеседника. Дядя не обратил внимания на мои слова. Он угрюмо опустил голову и надолго умолк. Я решил бы, что он вообще ничего не слышал, если бы его следующая фраза не прозвучала как отголосок сказанного мною.

– Я бы на твоем месте никогда не говорил об этом Мэри, – заметил он и зашагал вперед.

Пожав плечами, я молча последовал за дядей Гордоном по тропинке, огибавшей берег бухты Арос.

Я был несколько огорчен тем, что упустил подходящий случай объявить дяде о моей любви, но еще больше меня огорчала перемена, произошедшая в нем самом. Он никогда не был слишком уж добродушным и общительным человеком в буквальном смысле слова, и тем не менее я оказался не готов к столь странному преображению. Невозможно было не видеть того, что бросалось в глаза: его, как говорится, что-то терзало и грызло… И я принялся мысленно перебирать слова, начинающиеся с буквы «У», – «уныние», «успех», «удача» и прочее в том же духе, как вдруг споткнулся о слово «убийство».

Я снова и снова повторял в уме это чудовищное слово и оценивал его роковой смысл, когда мы очутились в таком месте острова, откуда открывался вид на оба его побережья: на бухту Арос и дядину усадьбу позади, и на открытый океан впереди, на севере усеянный островами, а на юге совершенно синий и пустынный до самого горизонта. Тут мой проводник остановился и некоторое время молча смотрел на бескрайний водный простор. Затем он повернулся ко мне и с силой сжал мой локоть.

– По-твоему, там ничего нет? – спросил он, указывая мундштуком трубки вдаль. – Ошибаешься, говорю я тебе! – выкрикнул он неестественно громко, как бы торжествующе. – Там повсюду лежат мертвецы! Словно заросли водорослей!

Тут он повернулся, и мы направились к дому, больше не сказав друг другу ни слова.

Я отчаянно желал остаться наедине с Мэри, но это удалось мне только после ужина, и то на самое короткое время, так что я едва успел обменяться с ней несколькими словами. Не теряя времени на пустые речи, я прямо высказал ей то, что лежало у меня на душе.

– Мэри, – сказал я, – я приехал в Арос с единственной надеждой. Если эта надежда меня не обманет, то мы с тобой сможем переселиться в какое-нибудь другое место и жить, не заботясь о хлебе насущном. Но кроме этой надежды, есть у меня и другая, которая гораздо дороже моему сердцу, чем богатство… ты легко можешь догадаться, что я имею в виду, – добавил я, немного помолчав.

Она опустила глаза, но и это меня не остановило.

– Я всегда думал только о тебе, – продолжал я, – время уходит, а я думаю о тебе все чаще. И я не могу представить, что смогу быть счастлив и весел без тебя. Ты для меня – как зеница ока!

Но она продолжала смотреть в сторону и не проронила ни словечка. При этом мне показалось, что ее руки дрожат.

– Мэри! – воскликнул я в отчаянии. – Неужели ты не любишь меня?!

– Ах, Чарли, – печально отозвалась она, – разве теперь время говорить и думать об этом? Пусть пока все остается по-старому, и поверь, ты ничего от этого не потеряешь!

В ее голосе звучали слезы, и теперь я думал только о том, как бы ее утешить.

– Мэри Эллен, – сказал я, – не говори больше ничего. Я приехал не для того, чтобы огорчать тебя. Пусть твое желание станет моим, и твой срок – моим сроком. Ты сказала все, что мне было нужно; но теперь скажи еще только одно – что тебя мучает и тревожит?

Она созналась, что ее тревожит отец, но не стала вдаваться в подробности, а только сокрушенно качала головой. Потом добавила, что ей кажется, что он нездоров и сам на себя не похож, и это ее очень огорчает. О погибшем корабле она ничего толком не знала.

– Я даже не ходила туда, – сказала она, – да и зачем, Чарли? Их бедные души давно предстали перед Всевышним; но я бы хотела, чтобы эти бедняги прихватили с собой и все свое добро!..

После этого мне нелегко было поведать ей про «Эспирито Санто». Тем не менее я сообщил ей о моем открытии, и при первых же моих словах она даже вскрикнула от удивления.

– А знаешь, в мае в Гризапол приезжал один человек – маленький, желтолицый, с пальцами, унизанными золотыми перстнями, и черной бородкой. И он всех расспрашивал про этот самый корабль!

Тут я вспомнил, что хоть и разбирал архивные бумаги и документы по поручению доктора Робертсона, но делалось это по просьбе какого-то господина – то ли испанского историка, то ли именовавшего себя таковым. И происходило это как раз в конце апреля. Сей господин явился к нашему ректору, имея на руках солидные рекомендательные письма, из которых следовало, что ему поручено расследование обстоятельств гибели Великой Армады. Сопоставляя одно с другим, я невольно подумал, что господин «с перстнями» вполне мог оказаться тем самым историком из Мадрида, обратившимся к доктору Робертсону, и его целью, скорее всего, были поиски сокровищ, а не исторических сведений.

Надо было не терять времени, а браться за дело. Если на дне Песчаной бухты и в самом деле покоится испанский линейный корабль с адмиральской казной на борту, его богатства должны достаться не авантюристу в кольцах, а Мэри и мне, а с нами и всему доброму старому роду Дарнеуэев.

3. Море и суша в Песчаной бухте

На следующее утро я встал спозаранку и, перекусив, сейчас же отправился на поиски. Что-то упорно говорило мне, что я непременно отыщу затонувшее судно Великой Армады, и хоть я старался не давать волю этим радужным надеждам, все же я находился в прекрасном расположении духа.

Арос – дикий и скалистый островок, весь в каменных россыпях, поросших вереском и папоротником. Мой путь лежал с севера на юг через самый высокий холм, и хотя расстояние не превышало двух миль, усилий и времени потребовалось больше, чем на переход в четыре мили по ровной дороге. Добравшись до вершины, я остановился. Высота была сравнительно небольшой, около трехсот футов, но все же холм этот располагался гораздо выше прилегающих к морю равнин мыса Росс, и с него открывался великолепный вид на море и близлежащие острова. Солнце поднялось уже довольно высоко и жгло мне затылок, воздух был неподвижен, как перед грозой, хотя и совершенно чист и прозрачен. Далеко на северо-западе, где острова лежали особенно близко друг к другу, с полдюжины мелких рваных тучек, цепляясь одна за другую, растянулись караваном, а верхушку Бэн-Кьоу окутывал плотный покров тумана.

Погода таила в себе некую угрозу. Правда, море было гладким, Гребень казался едва приметной трещиной на этом зеркале, и даже Веселые Ребята казались всего лишь хлопьями пены. Но мои глаз и ухо, давно сроднившиеся с этими местами, улавливали некое движение под этой зеркальной гладью, а едва уловимые всплески прибоя звучали, словно протяжные вздохи. Тот же Гребень, несмотря на видимое спокойствие, казалось, замышляет недоброе; а надо вам знать, что мы, жители побережья, приписывали этому детищу морских прибоев роль безошибочного предсказателя прихотей погоды.

Я прибавил шагу и вскоре спустился со склона Ароса к той части острова, которая зовется Песчаной бухтой. Она довольно велика, если принять во внимание малые размеры самого острова, и прекрасно защищена от всех ветров, кроме преобладающего здесь ветра, дующего с моря. С западной стороны она мелководна и опоясана невысокими холмами, с восточной ее глубина довольно велика, в особенности там, где в воду отвесной стеной обрывается гряда высоких утесов. Именно туда в определенный час прилива направляется сильное течение, проникающее из открытого моря в бухту. А еще немного позднее, когда волны на Гребне начинают вздыматься выше, в глубине образуется могучее обратное течение, рвущееся к выходу из бухты; именно оно, думается мне, и способствовало образованию в этом месте столь глубокой впадины. Из Песчаной бухты не видно ничего, кроме кусочка горизонта, а в непогоду – высоко вздымающихся зеленых валов, обрушивающихся на подводные скалы.

На полдороге я увидел обломки судна, потерпевшего здесь крушение в феврале. Это был довольно большой бриг; переломившись почти пополам, он лежал на отмели среди дюн. Туда я и направился, но на краю торфяного болотца, граничившего с песками, мой взгляд привлекла небольшая площадка, расчищенная от папоротника и вереска, на которой возвышался продолговатый холмик, подобный тем, какие мы привыкли видеть на кладбищах. Я застыл, словно громом пораженный. Вчера никто ни словом не обмолвился о каком-либо покойнике или о похоронах, состоявшихся на острове. И старик Рори, и Мэри, и дядя Гордон умолчали об этом. Мэри, положим, и сама ничего не знала, я в этом был уверен, – но тут, прямо у меня перед глазами, находилось неопровержимое доказательство этого факта – могила! Я невольно спросил себя – что за человек здесь лежит? Как попал он сюда и почему уснул вечным сном в этой одинокой могиле, где, всеми покинутый и забытый, будет ждать зова трубы архангела в день Страшного суда?

Я не находил иного ответа, кроме того, который страшил меня. Несомненно, это был потерпевший крушение, может быть, занесенный сюда, как и погибшие моряки испанской Армады, из какой-нибудь заморской страны, а может, и мой соплеменник, погибший у самого порога родного дома!

Некоторое время я стоял с непокрытой головой над одинокой могилой. Я знал, конечно, что хоть кости усопшего лежат здесь, в земле Ароса, и будут лежать до судного дня, бессмертная душа его далеко отсюда и испытывает сейчас то ли блаженство вечного воскресения, то ли адские муки. Но воображение мое вселяло в меня тайный страх; мне чудилось, что, может быть, он еще здесь, стоит на страже у своей безмолвной одинокой могилы и не хочет расстаться с местом, где его настигла злополучная судьба.

Глубоко удрученный, я отошел от могилы, но потерпевшее крушение судно оказалось не менее печальным зрелищем, чем одинокая могила. Корма торчала высоко над водой, гораздо выше уровня прибоя, корпус раскололся пополам у самой передней мачты. Впрочем, мачт уже не было, обе они сломались и рухнули во время крушения. Нос брига ушел глубоко в песок, а в том месте, где судно раскололось, зияла, словно разверстая пасть, громадная щель, через которую был виден весь трюм от борта до борта. Название брига почти стерлось, и я так и не разобрал: то ли он назывался «Христиания» в честь норвежской столицы, то ли просто носил женское имя «Кристина». Судя по конструкции, корабль не был английским, но установить его происхождение я не мог. Он был окрашен зеленой краской, но теперь краска смылась, полиняла и отставала от дерева длинными чешуйками. Тут же валялся обломок мачты, наполовину зарывшийся в песок. Все вместе представляло мрачную картину. Тяжко было смотреть на уцелевшие кое-где обрывки снастей, которые год за годом со смехом и бранью натягивали сильные и смуглые руки матросов, на трапы, по которым когда-то проворно сновали живые люди, делая свое привычное дело, на фигуру ангела с отбитым носом, украшавшую носовую часть брига. Еще недавно она рассекала бурные воды, а теперь навеки застыла в неподвижности.

Не знаю, то ли впечатления от погибшего судна, то ли вид одинокой могилы настроили меня так странно, но пока я стоял там, опираясь на разбитые доски борта, мрачные мысли не оставляли меня. Мое воображение рисовало горькую судьбу и бесприютность не только людей, но и неодушевленных кораблей, которым была суждена гибель у чужих берегов. И поиски затонувшего испанского судна стали казаться мне теперь чем-то кощунственным. Извлекать выгоду из несчастья – что могло быть отвратительнее! Но, вспомнив о Мэри, я снова осмелел. Дядя никогда не согласился бы на ее брак с нищим, а она – я был уверен в этом – ни за что не решится пойти против его воли. И как только я убедил себя, что сделаю это только ради Мэри, моей будущей жены, все тревоги и сомнения отступили. Два столетия назад величественная морская крепость «Эспирито Санто» почила на дне Песчаной бухты, и каким же малодушием с моей стороны было бы считаться с правами тех, кто давно позабыт и канул во мгле веков.

Насчет того, где следует искать затонувший корабль, у меня уже сложился совершенно определенный план.

И направление течений, и глубина бухты указывали на то, что если «Эспирито Санто» погиб здесь и если от него еще что-нибудь уцелело, искать его следовало в восточной части – под скалистыми утесами. Глубина там, даже у самых скал, достигает нескольких саженей. Стоя на краю скалы, я мог видеть песчаное дно бухты. Солнце светило ярко и проникало глубоко в зеленоватые воды залива, придавая ему вид громадного кристалла, прозрачного и светлого. Ничто не напоминало о том, что это вода, кроме движения солнечных зайчиков где-то в глубине, да время от времени появлявшихся у самого берега и тут же лопавшихся пузырьков. Тени скал далеко тянулись в залив от их подножий, а моя собственная тень, поскольку я стоял на вершине, почти достигала середины бухты. В этой полосе теней я и рассчитывал обнаружить «Эспирито Санто», так как именно здесь нижнее течение на пике прилива было особенно сильным. Однако, как я ни вглядывался в холодную глубину и как ни прозрачна была здесь вода, я не видел ничего, кроме рыб, водорослей да нескольких камней, которые когда-то сорвались с обрыва, а теперь лежали, разбросанные по песчаному дну. Дважды я прошел полосу скал из конца в конец, но нигде не заметил ничего похожего на затонувшее судно. Лишь в одном месте могли находиться его обломки. Это был просторный выступ дна на глубине пяти саженей, значительно возвышавшийся над соседними участками и сверху казавшийся продолжением скал, по которым я бродил. Выглядел он как сплошная масса водорослей, настоящая подводная роща, однако размерами и очертаниями напоминающая корпус огромного корабля.

В сущности, это был мой единственный шанс. Если под этими водорослями не скрывается «Эспирито Санто», значит, в Песчаной бухте его нет. И я решил попытать счастья и либо вернуться в Арос состоятельным человеком, либо навсегда отказаться от всяких мыслей о богатстве.

Я разделся донага, но в нерешительности остановился у самого края скалы. Бухта, лежавшая передо мной, была абсолютно спокойна. Ни звука вокруг, кроме плеска дельфинов, резвившихся где-то за мысом. Тем не менее какой-то безотчетный страх удерживал меня в этот решительный момент. Боязнь глубины, нелепые суеверия, мысли об умершем, покоившемся в одинокой могиле, о потерпевших крушение судах и их экипажах – все это лихорадочной вереницей проносилось у меня в голове. Но солнце так сильно жгло мои плечи и наполняло теплом мое похолодевшее сердце, что я, собравшись с духом, наклонился и прыгнул в воду.

Нырнув, я очутился на этом уступе и поспешил ухватиться за плеть одной из водорослей. Стараясь удержаться на глубине и упираясь в то же время ногами в край уступа, я огляделся по сторонам. Повсюду, насколько я мог видеть, вплоть до самого подножья утеса, тянулся все тот же волнистый песок – чистый и ровный, как на садовых дорожках. Солнце освещало только песок, и ничего больше. И только выступ, на котором я с трудом удерживался, был обильно покрыт густыми водорослями, словно наше торфяное болото вереском. Вся эта водная растительность до того перепуталась и переплелась между собой под напором течения, что в ней трудно было что-либо различить. Я все еще не мог понять, упираюсь ли ногами в скалу или стою на дощатой обшивке корабля, когда плеть водорослей внезапно лопнула, и меня тут же вынесло на поверхность. Берег бухты и сверкающая на солнце вода буквально ослепили меня живой яркостью красок.

Я вскарабкался на скалу и отбросил пучок водорослей, который все еще сжимал в руке. Раздался легкий звон, словно на мостовую упала монета. Я наклонился – и увидел покрытую ржавчиной железную пряжку от башмака. Вид этой дешевенькой пряжки глубоко потряс меня; но не надежда вспыхнула при этом в моем сердце, не страх, а какая-то безотчетная грусть. Я поднес к глазам эту пряжку, и в моем воображении возник образ ее прежнего владельца. Я видел его, словно во плоти, – этого смуглого загорелого моряка с его сильными загрубевшими руками и сиплым голосом, видел даже ногу и башмак, на котором некогда красовалась эта самая пряжка. Этот человек как живой стоял подле меня – с такими же, как и у меня, волосами, теплой кровью, зоркими глазами. Не призрак, а, скорее, друг, которого я беспричинно обидел, обращающийся ко мне с ласковым упреком…

Неужели гордый корабль, везший несметные сокровища, лежит прямо здесь, у моих ног, со всеми его орудиями, якорями, снастями, цепями и сундуками с золотом, такой, каким он покинул Испанию? Только палубы его теперь превратились в рощи водорослей, а в каютах рыбы мечут икру. Все безмолвно вокруг, колышется вода, недвижно лежат сокровища, а наверху плавно колеблет водную растительность прилив. Весь этот плавучий дворец с многолюдным его населением превратился теперь в подводный риф на дне Песчаной бухты!..

Впрочем, все могло быть иначе, и это тоже казалось мне вполне вероятным. Эту пряжку течение занесло сюда с брига, потерпевшего здесь крушение в феврале. А следовательно, еще совсем недавно ее носил человек, который был моим современником, слышал изо дня в день те же новости, думал о том же и даже молился точно так же, как и я. Тяжелые мысли одолели меня, и слова дяди Гордона: «Там повсюду лежат мертвецы, словно заросли водорослей» – снова зазвучали у меня в ушах. И хотя я решился нырнуть еще раз, к краю скалы я приблизился с большой неохотой.

В эту минуту вся бухта внезапно преобразилась. Теперь она больше не походила на хрустальный дворец под стеклянной крышей, в зеленых глубинах которого так весело шевелились солнечные лучи. Внезапно налетевший ветерок подернул легкой рябью зеркальную поверхность бухты, глубина ее всколыхнулась и потемнела, свет и тени облаков заплясали на воде. Даже выступ дна, лежавший подо мной, задрожал и начал как бы покачиваться. Теперь это место казалось мне куда более опасным и ненадежным, и когда я снова прыгнул в море, сердце мое сжималось от страха.

Как и в первый раз, я ухватился за водоросли и принялся шарить вокруг. Все, что попадалось мне под руку, было холодным и скользким. Чаща водорослей кишела крабами и омарами, испуганно сновавшими туда-сюда, но я скрепя сердце преодолевал отвращение от соседства с этими тварями, питающимися падалью. Там и сям я наталкивался на неровности и трещины в твердом камне, но нигде не видел ни досок, ни металла, ни каких-либо иных признаков остова корабля. Очевидно, «Эспирито Санто» здесь не было.

Признаюсь – подумав об этом, я испытал смутное облегчение. Я уже собрался выпустить из рук водоросли, служившие мне своего рода якорем, как вдруг произошло нечто, заставившее меня насторожиться. Я слишком замешкался с поисками – начался прилив, течение в Песчаной бухте усиливалось, и она уже не была безопасным местом для одинокого пловца. В следующую минуту течение хлынуло с поразительной силой. Я инстинктивно стал искать опору, и в этот момент почувствовал в своей руке что-то твердое и холодное. Я тотчас выпустил водоросли и рванулся наверх, а минутой позже уже стоял на уступе скалы с человеческой берцовой костью в руке.

Люди – существа материальные, мысли медленно движутся в их мозгу, и еще медленнее они сопоставляют факты. Могила, разбитое судно, пряжка – все это, несомненно, указывало на то, что здесь разыгралась ужасная человеческая драма. Ребенок мог бы догадаться об этом, и тем не менее, едва коснувшись реальных человеческих останков, я постиг весь ужас океана-кладбища. Я бросил кость на скалу, схватил свою одежду и опрометью бросился прочь, думая только о том, чтобы оказаться подальше от этого проклятого места.

Никакие богатства не могли теперь заставить меня вернуться сюда! Отныне кости утопленников могли спокойно лежать среди водорослей или россыпей золота. Едва ступив на мягкую почву торфяного болота и одевшись, я упал на колени лицом к разбитому бригу и стал долго и горячо молиться обо всех, кто плавал по морям и погиб в их волнах. Бескорыстная молитва никогда не пропадает впустую, и даже если не будет услышана, молящийся все равно будет вознагражден душевным покоем и благодатью. И я тоже почувствовал себя умиротворенным, ужас больше не преследовал меня, и я мог снова без смятения смотреть на великое и прекрасное создание Божье – искрящийся на солнце безбрежный океан. Когда я двинулся вверх по каменистому склону Ароса, от прежних мучительных дум и тревоги не осталось ничего, кроме твердой решимости никогда больше не искать добычи на разбитых судах и не посягать на достояние мертвецов.

Поднявшись довольно высоко, я остановился, чтобы перевести дух и оглянуться назад. Зрелище, открывшееся моему взору, было вдвойне удивительным. Во-первых, шторм, который я предугадал, надвигался с невероятной, почти тропической скоростью; море потемнело и словно покрылось тусклой свинцовой пеленой. Вдали ветер уже гнал пенистые волны, и хотя на Аросе он пока не чувствовался, до моего слуха доносился рев прибоя у дальних берегов Песчаной бухты. Еще более разительная перемена произошла на небе: на юго-западе вздымалась громадная масса тяжелых грозовых туч. В просветы между ними еще проникали ослепительно яркие, горячие лучи солнца, а по краям туч тянулись длинные чернильные полосы, стремительно поглощавшие безоблачную голубизну. В следующее мгновение солнце погасло – черная туча окончательно поглотила его. С минуты на минуту над Аросом должна была разразиться гроза. Быстрота и внезапность этой перемены так поразили меня, что я не сразу перевел взгляд на залив, расстилавшийся у моих ног. Холм, на который я только что взобрался, возвышался над амфитеатром более низких дюн, спускавшихся к морю, а еще ниже желтели прибрежные пески, окаймлявшие берег.

Все это я видел много раз, но никогда не встречал здесь ни единой живой души. Лишь несколько минут назад я покинул совершенно пустынную бухту – и вообразите мое удивление, когда я вдруг увидел шлюпку и несколько человек. Шлюпка была причалена у скал, двое матросов с засученными рукавами и третий, вооруженный багром, с трудом удерживали суденышко у берега, так как течение усиливалось с каждой минутой. Выше, на выступе скалы, стояли двое в темной одежде, о чем-то совещаясь между собой. Секундой позже я сообразил, что они сверяются с компасом, а затем один из них развернул какую-то бумагу и ткнул в нее пальцем, словно указывая некую точку на карте. Еще один мужчина расхаживал по краю скалы, заглядывая в расселины и пристально всматриваясь в воду. Я наблюдал за происходящим с нескрываемым удивлением, едва веря своим глазам, как вдруг этот человек остановился как вкопанный и окликнул своих товарищей, да так громко, что его голос долетел до меня. Те бросились к нему, в спешке уронив компас, и я различил, что они передают друг другу кость и пряжку, сопровождая это жестами, выражающими чрезвычайное удивление и интерес.

В этот момент матросы, находившиеся в шлюпке, закричали, указывая на запад, на тучу, которая быстро разрасталась и застилала небо черной пеленой.

Люди на берегу, очевидно, поняли, что опасность слишком велика, чтобы мешкать, и поспешили сесть в шлюпку, прихватив мои находки, после чего гребцы навалились на весла, и шлюпка понеслась к выходу из бухты.

Я не стал раздумывать над увиденным, а повернулся и со всех ног бросился к дому. Кто бы ни были эти люди, необходимо было тотчас дать знать об этом дяде. Что, если это был десант якобитов[100], и, может, один из тех троих, что высаживались на скалы, был тот самый принц Чарльз, которого свирепо ненавидел мой дядя! Однако пока я бежал, прыгая с камня на камень и наспех обдумывая случившееся, это предположение казалось мне все менее правдоподобным. Компас, карта, интерес вызванный моими находками, и само поведение этих незнакомцев, в особенности того, который вглядывался в воду с выступа скалы, наводило на мысль об иных причинах их появления в этой бухте и на этом затерянном в море островке.

Историк из Мадрида, исследования доктора Робертсона, бородатый незнакомец, уже побывавший в окрестностях, наконец, мои собственные бесплодные поиски в этой самой Песчаной бухте, – все это образовало один ряд и укрепило во мне уверенность в том, что я видел испанцев, занятых поисками погибшего корабля Непобедимой Армады. Людям, живущим на одиноких островках вроде Ароса, приходится самим заботиться о своей безопасности: им не к кому обратиться за защитой и помощью. Поэтому появление авантюристов-чужеземцев – нищих, алчных и, вполне возможно, не признающих ничьих законов, – заставило меня опасаться не только за благосостояние моего дяди, но и за его дочь.

Продолжая обдумывать, как избавиться от этих людей, я, едва переводя дух, добрался до вершины Ароса. К этому времени все вокруг уже погрузилось во мрак. Небо заволокли тучи, и только на самом краю горизонта, на востоке, поблескивали последние лучи солнца. Упали первые тяжелые капли; в море ходили высокие валы; с каждой минутой они вздымались все выше, и белая пена уже сплошной каймой опоясывала Арос и ближайший к нему берег Гризапола. Шлюпка с незнакомцами еще не достигла выхода из бухты, но теперь мне открылось то, что прежде заслоняли скалы, – у южной оконечности Ароса стояла большая, тяжело оснащенная шхуна с высокими мачтами. Утром, внимательно осматривая горизонт, я не видел никакого судна, из чего следовало, что шхуна прибыла еще ночью, бросила якорь и до утра простояла, укрывшись за необитаемым островком Эйлин-Гур.

Уже одно это доказывало, что на борту судна находились чужеземцы, совершенно не знакомые со здешними берегами – бухта Эйлин-Гур, хотя и удобная с виду, на самом деле была настоящей ловушкой для кораблей. И приближающаяся буря могла принести этим несведущим мореплавателям на своих свинцовых крыльях только одно – гибель.

4. Буря

Я застал дядю возле дома. Стоя с трубкой в зубах, он хмуро поглядывал на небо.

– Дядя, – сказал я, – в Песчаной бухте люди на берегу, и я…

Я не мог продолжать, все разом выскочило из головы – до того поразило меня впечатление, произведенное на дядю моими словами. Он выронил трубку и отшатнулся. Челюсть его отвисла, глаза выкатились из орбит, лицо стало бледнее мела. С минуту мы молча глядели друг на друга, наконец, он спросил:

– На нем была мохнатая шапка?

И вдруг меня озарило: у бедняги, похороненного в Песчаной бухте, была меховая шапка, и до берега он добрался живым. Именно о нем спрашивал насмерть перепуганный дядя Гордон. В первый и последний раз я почувствовал ненависть к человеку, который был моим благодетелем и отцом девушки, которую я надеялся назвать своей женой.

– Нет, там были живые люди, – ответил я, – может, какие-то якобиты, может, французы. А может, пираты или авантюристы, явившиеся сюда искать сокровища испанского судна. Но кто бы они ни были, они могут оказаться опасными для вас и вашей дочери, моей кузины. Что касается ваших страхов, то знайте, что мертвец спокойно спит в могиле, в которую вы опустили его, и не встанет, пока не грянет труба Страшного суда. Я сегодня был там и видел эту могилу.

Пока я говорил, старик смотрел на меня, моргая, затем опустил глаза и принялся ломать пальцы. Стало ясно, что говорить он не в состоянии.

– Идите за мной! – сказал я. – Нам надо позаботиться о себе. Давайте поднимемся на холм и еще раз поглядим на этот корабль.

Дядя повиновался, так и не подняв глаза и не возразив даже жестом. Он плелся за мной, с трудом поспевая; очевидно, он внезапно утратил способность легко и быстро передвигаться. Он с трудом взбирался на небольшие пригорки вместо того, чтобы перепрыгивать с камня на камень, как он делал это раньше. Все мои понукания оказались бессильными – казалось, ничто не может заставить его поторопиться. Только раз он жалобно, словно человек, испытывающий физическую боль, отозвался: «Ладно, ладно, я иду!..» Задолго до того, как мы достигли вершины, я уже не испытывал ничего, кроме беспредельной жалости к этому человеку. Если преступление его было чудовищным, то и наказание оказалось не менее ужасным.

Наконец мы достигли вершины главного холма и смогли оглядеться. Все кругом окутывал полумрак: черное грозовое небо низко нависло над землей и над морем, последний луч солнца угас. Задувал ветер, пока не особенно сильный, но порывистый и переменчивый. Дождь, между тем, прекратился. Прошло совсем немного времени с тех пор, как я в последний раз стоял здесь, но море уже бушевало. Громадные косматые волны с грохотом разбивались о рифы, вода стонала и рокотала в подводных гротах Ароса. Я не сразу смог отыскать взглядом шхуну – она изменила свое местоположение.

– Вот она! – наконец воскликнул я. Курс, которым шло судно, удивил меня. – Неужто они решили выйти в открытое море?.

– Именно это они и рассчитывают сделать, – подтвердил дядя, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на тайную радость.

В этот момент шхуна легла на другой галс, после чего намерение ее капитана стало настолько очевидным, что не подлежало ни малейшему сомнению. Эти чужеземцы, видя приближение бури, решили уйти подальше от берега на широкий морской простор, но при встречном ветре, в этих усеянных рифами водах и при необоримой силе течений, их курс вел прямиком к смерти.

– Господи! Да ведь они все погибнут! – воскликнул я.

– Да, да… Непременно погибнут, – подтвердил дядя. – Им бы укрыться за Кайл-Дона, а через эти проклятые ворота им ни за что не пройти. Сам черт не провел бы их там, будь он у них за лоцмана! Да, уж… – добавил он, сжимая мой локоть, – славная будет ночка для кораблекрушения! Целых два судна за год! Ох, и попляшут же сегодня наши Веселые Ребята!

– Если бы они уже не были так далеко, – воскликнул я, – я бы сел в лодку и попытался их предостеречь!

– Нет-нет, – запротестовал дядя, – ты ни в коем случае не должен вмешиваться в такие дела! На то Его святая воля!.. – И он набожно снял шапку. – А ночь-то какая будет замечательная для такого дела!..

Нечто похожее на страх закралось в мою душу; я напомнил дяде, что еще не обедал, и предложил ему вернуться домой. Но, казалось, ничто не может заставить его оторваться от зрелища, которым он явно упивался.

– Я должен видеть все, все до конца, понимаешь, Чарли? А смотри-ка, ведь они там славно управляются! – вдруг воскликнул он, заметив, что шхуна снова сменила галс. – «Христос-Анна» не идет с ними ни в какое сравнение…

Вероятно, люди на судне начали осознавать грозившую им опасность и всячески старались спасти обреченное судно. Всякий раз, когда ветер немного стихал, они, очевидно, замечали, как быстро течение несет их назад. Они поспешно убирали паруса, убедившись, что от них в таких обстоятельствах мало проку, а громадные валы вокруг шхуны вздымались все выше и выше, вспениваясь справа и слева от шхуны над подводными рифами. Снова и снова громадный бурун рассыпался под самым форштевнем, обнажая на миг темную скалу и мокрые водоросли, повисшие на ней. Команда трудилась не покладая рук; работы всем хватало, видит Бог! И этим-то зрелищем отчаянной борьбы людей за жизнь, зрелищем, леденящим душу, мой дядя откровенно упивался. Он смаковал страшные перипетии человеческой драмы с видом знатока.

Когда я повернулся, чтобы спуститься с холма, дядя Гордон уселся на землю, его распростертые руки вцепились в вереск, а выглядел он так, словно помолодел духом и телом.

Возвратившись домой в самом тягостном расположении духа, я почувствовал себя еще более удрученным при виде Мэри. Засучив рукава, она усердно месила своими сильными руками тесто. Взяв с блюда на буфете овсяную лепешку, я сел и стал молча ее жевать.

– Ты устал, Чарли? – спросила Мэри погодя.

– Не столько устал, – ответил я, вставая, – как меня мучает и томит отсрочка, а может, и само пребывание на Аросе. Ты знаешь меня достаточно, чтобы безошибочно судить обо мне; ты знаешь, чего я хочу. И вот, Мэри, что я тебе скажу: лучше бы тебе оказаться где угодно, только не здесь.

– Я знаю только одно, – возразила она. – Я буду там, где мне велит быть мой долг.

– Ты забываешь, что у тебя есть долг перед самой собой, – заметил я.

– Уж не в Библии ли ты это вычитал? – насмешливо спросила она, продолжая месить тесто.

– Не смейся надо мной, Мэри, – мрачно отозвался я. – Видит Бог, мне совсем не до смеха. Лучше послушай, что я тебе скажу. Если мы уговорим твоего отца уехать с нами, тем лучше. Но с ним или без него, я хочу увезти тебя отсюда. Я приехал сюда с совершенно другими намерениями – как человек, который возвращается в свой родной дом. Но теперь все изменилось, у меня осталось только одно желание, одна мечта, одна надежда – бежать отсюда, бежать с этого проклятого острова!

Мэри оставила работу и взглянула на меня.

– Неужели ты думаешь, – проговорила она, – что у меня нет глаз, нет ушей? Неужели ты думаешь, что сердце мое не разрывается от присутствия в доме всей этой «бронзы» – как он ее называет, прости его Господи! – которую я хотела бы выбросить в море? Или ты думаешь, что я жила здесь и не видела того, что ты увидел за какой-нибудь час?.. О нет, Чарли, – продолжала она – я знаю, что у нас неладно, что здесь поселился какой-то грех. Какой именно и в чем он заключается, я не знаю, да и не желаю знать. Не желаю, потому что мне не доводилось слышать, чтобы зло можно было исправить, вмешавшись не в свое дело. И не требуй от меня, чтобы я бросила отца! Пока он жив, пока он дышит, я останусь рядом с ним. Он не жилец на этом свете и протянет недолго – попомни мое слово, Чарли. Я вижу печать смерти на его челе – и, быть может, это и к лучшему…

Я некоторое время молчал, не зная, что возразить, а когда наконец поднял голову, Мэри меня опередила.

– Чарли, – сказала она, – то, что велит мне мой долг, вовсе не обязательно для тебя. То, с чем мне приходится мириться, тебя не касается. Этот дом осквернен грехом и бедой, но ты здесь посторонний человек, поэтому забирай свое имущество и уходи. Уходи в лучшие места, к другим, лучшим людям, чем мы. Но если тебе когда-нибудь вздумается вернуться сюда, хоть и через двадцать лет, ты все равно найдешь меня здесь. Я всегда буду ждать тебя.

– Мэри Эллен! – воскликнул я. – Я просил тебя стать моей женой, и ты почти согласилась – так оно и будет! И где будешь ты, там буду и я. А за все остальное я отвечу перед Богом.

Едва я произнес эти слова, как внезапно бешено взревел ветер, а потом вдруг все смолкло, словно собираясь с силами. Это был первый шквал, предвестник надвигавшегося шторма. Мы вскочили и осмотрелись. Вокруг было темно, точно на землю спустились сумерки.

– Сжалься, Господи, над всеми несчастными, кто сейчас в море! – сказала Мэри. – Мы теперь не увидим отца до завтрашнего утра, – добавила она со вздохом.

А затем поведала мне обо всем, что произошло с дядей Гордоном за это время.

Всю прошлую зиму он был мрачен, раздражителен и всякий раз, когда Гребень бушевал или Веселые Ребята принимались плясать свою адскую пляску, он целыми часами сидел на мысу или на крыше дома, если это было ночью, а то и на вершине Ароса, если дело было днем, следил за прибоем и пожирал глазами горизонт, высматривая, не покажется ли где-нибудь парус. После десятого февраля, когда на берег в Песчаной бухте волны выбросили судно, обогатившее их всяким добром, он некоторое время был необычайно весел и возбужден, и это возбуждение с тех пор не проходило, становясь все более мрачным. Он ничего не делал сам и постоянно отрывал Мэри от работы.

Временами Рори и дядя Гордон забирались на крышу дома и там беседовали целыми часами, да так таинственно, что их можно было заподозрить в каких-то преступных намерениях. Когда Мэри подступалась с расспросами, оба конфузились и старались побыстрее от нее отделаться. С того времени, как Рори впервые заметил исполинскую рыбу, неизменно следовавшую за их лодкой, дядя всего лишь раз выбрался на Росс, и то это было в разгар весны. Он перешел пролив вброд, но, замешкавшись на той стороне, оказался отрезанным от Ароса, так как с приливом вода поднялась. С криком ужаса он пересек пролив вброд и примчался домой, дрожа от страха, как в лихорадке. С того времени непреодолимый ужас перед морем неотступно преследует его, неотвязная мысль об ужасах морских пучин не покидает его ни на минуту, и даже когда он молчит, этот страх можно прочесть у него в глазах.

К ужину явился только Рори, но немного позже вернулся и дядя. Прихватив бутылку, он сунул в карман краюху хлеба и снова вернулся на свой наблюдательный пост. На этот раз его сопровождал старик Рори. Из их разговора я понял, что шхуну несет к бурунам, но команда по-прежнему с отчаянным мужеством пытается отвоевать у стихии каждый дюйм. И это привело меня в еще большее уныние. Самые черные мысли преследовали меня.

Вскоре после заката буря разыгралась с еще большей силой. Такого урагана летом я еще не видывал, да и зимние штормы никогда не налетали столь внезапно. Мы с Мэри сидели молча, прислушиваясь, как скрипит и потрескивает весь дом, как свистит и завывает буря. Капли дождя, попадая через трубу камина на огонь, зловеще шипели на горячих углях.

Мысли наши были далеко, с теми несчастными, что боролись за свои жизни в море, или с моим не менее несчастным дядей, мокнувшем и замерзавшем на холме. Но каждый новый порыв бури, каждый новый шквал возвращал нас к действительности и заставлял вздрагивать и прислушиваться, как почти по-человечески стонут стропила, как ветер с воем врывается в трубу камина, неожиданно вздувая в нем пламя. И сердца наши бились все тревожней. А новый шквал то приподнимал кровлю, то ревел разъяренным зверем, то жалобно плакал, как одинокая флейта, то врывался в кухню и наполнял ее своим холодным, влажным дыханием.

Было около восьми вечера, когда Рори вошел в кухню и с порога поманил меня к двери. Видно, на этот раз дядя напугал даже своего верного товарища. Рори, встревоженный его поведением, просил меня пойти вместе с ним, чтобы приглядеть за дядей. Я поспешно оделся, поскольку и сам, под влиянием безотчетного страха, в этой сильно наэлектризованной грозовой атмосфере, испытывал непреодолимую потребность действовать и двигаться. Тревога побуждала меня предпринять хоть что-нибудь, лишь бы не сидеть в томительном ожидании, прислушиваясь к вою бури. Я велел Мэри не выходить, обещал позаботиться об ее отце и, закутавшись в плед, последовал за Рори.

Несмотря на то что стояла середина лета, ночь была непроглядно темной и стылой, как в январе. Густые сумерки чередовались с периодами глухого мрака, и не было никакой возможности понять причину этих перемен в мятущемся хаосе небес. Ветер забивал дыхание, в глазах рябило, все вокруг содрогалось от страшных ударов грома; ощущение было таким, словно гигантский черный парус бьется у вас над головой. Когда же на Аросе вдруг наступало затишье, становилось слышно, как вдали с воем проносятся шквалы. И над равнинами мыса Росс ветер гулял также беспрепятственно, как и в открытом море.

Одному Богу известно, что за ужасы творились там, у вершины Бэн-Кьоу. Клочья морской пены и брызги дождя хлестали наши лица. Вокруг Ароса дико ревел прибой. Грохот волн слышался то громче, то тише, он доносился из разных мест, словно играл какой-то адский оркестр, в котором солировали слитные голоса Гребня и басовитые возгласы Веселых Ребят. В ту минуту мне вдруг стало понятно, за что они получили это странное название. В клокотании зыби на этих рифах слышалось какое-то могучее добродушие, почти человеческое. Словно орда дикарей перепилась до потери рассудка и, забыв членораздельную речь, принялась плясать и вопить в веселом безумии. Именно так, чудилось мне, звучали в эту страшную ночь смертоносные буруны Ароса.

Держась за руки и спотыкаясь на каждом шагу под натиском сбивавшего с ног ветра, Рори и я с невероятным трудом продвигались вперед. Мы путались в мокрой траве, падали на мокрые камни, наши ноги скользили и разъезжались. Разбитые, измученные, вымокшие до нитки и задыхающиеся, мы наконец достигли мыса, смотревшего прямо на Гребень. Это был излюбленный наблюдательный пункт дяди Гордона. Как раз в том месте, где утес достигает наибольшей высоты и почти отвесно обрывается в море, небольшой пригорок образовал нечто вроде парапета, за которым, укрывшись от ветра с моря, наблюдатель мог любоваться тем, как прилив беснуется у его ног. Оттуда же можно было видеть пляску Веселых Ребят.

Впрочем, в подобную ночь оттуда не различить ничего, кроме мрака, в котором бурлят, кипят и кружатся водовороты, а пена и брызги, взлетев на невероятную высоту, в мгновение ока разлетаются мелкой водяной пылью. Никогда еще я не видел, чтобы Веселые Ребята так буйствовали. Белые столбы пены вздымались и пропадали во тьме, словно призраки, поднимаясь выше вершины утеса. Иногда два-три таких столба вырастали и пропадали одновременно, а порой их подхватывал порыв ветра, и нас обдавало брызгами и пеной, словно волна налетела прямо на нас. Зрелище это подавляло, но не своим величием, а беспрестанным одуряющим грохотом, то усиливающимся, то затихающим. От этого в голове воцарялась какая-то звенящая пустота, мысль цепенела, наступало состояние, близкое к острому умопомешательству. Минутами я ловил себя на том, что, следя за бешеной пляской Веселых Ребят, я принимался напевать, вторя их хриплым голосам.

Мы находились в нескольких саженях от дяди, когда при вспышке зарницы я разглядел его фигуру среди тьмы этой черной ночи. Дядя стоял за каменным парапетом, откинув голову назад и прижимая к губам горлышко бутылки. Наклонившись, чтобы поставить бутылку, он заметил нас и помахал рукой.

– Разве дядя пьет? – крикнул я Рори.

– О, он всегда напивается, когда ветер ревет! – отвечал старик на таких же высоких тонах, потому что иначе ничего нельзя было расслышать.

– Стало быть – и в феврале… Тогда он тоже был пьян? – допытывался я.

«Да» старого слуги обрадовало меня. Значит, и убийство он совершил не хладнокровно, не по расчету; это, надо полагать, случилось в пьяном безумии, что могло служить оправданием даже в суде. Значит, дядя мой был всего лишь безумцем, а не жестоким преступником, чего я больше всего опасался. Но что за странное место для одинокой попойки! В какой невообразимой обстановке он предавался этому пороку, бедняга!

Я всегда считал пьянство дикарским наслаждением, опасной страстью, скорее демонической, чем человеческой; но пить здесь, в такую жуткую минуту! Стоя среди этого невероятного хаоса разбушевавшихся стихий, от которого голова идет кругом, тело балансирует на краю обрыва, а настороженный слух ждет, что послышится треск и грохот погибающего корабля! Если бы и сыскался человек, способный на это, то уж никак не мой дядя, твердо верящий в ад и загробное возмездие, терзаемый самыми мрачными суевериями. А между тем, так оно и было. И когда мы добрались, наконец, до вершины, очутились под защитой каменного парапета и смогли перевести дух, я увидел, что глаза его зловеще сверкают в темноте.

– Ну разве это не великолепно, Чарли? Посмотри, как они пляшут! – выкрикнул он и потащил меня к самому краю обрыва, висевшему над бездной, откуда доносился оглушительный шум и поднимались облака белой пены. – Взгляни на них! Смотри, как чертовски славно они сегодня пляшут!

Слово «чертовски» он произнес с особым нажимом, и мне показалось, что и само слово, и манера, в какой оно было произнесено, равно соответствуют и этой минуте, и разыгрывающейся на наших глазах сцене.

– Им не терпится заполучить шхуну, – продолжал дядя, и его тонкий, визгливый голос отчетливо слышался на вершине. – Видишь, она все ближе… да-да, все ближе и ближе!.. И они там, на шхуне, знают… прекрасно знают, что их песенка спета… Оттого-то они там все пьяны… пьяны, говорю я тебе!.. Мертвецки пьяны! И на «Христос-Анне» они тоже все были пьяны под конец, поверь мне; никто не решится тонуть в море, не напившись до полного помрачения! Без этого никак нельзя!.. Молчи, не возражай мне… разве ты можешь что-нибудь знать об этом! – вдруг взвизгнул он в припадке гнева. – Я говорю тебе, что это так! Никто не смеет пойти на дно трезвым! Возьми-ка, – добавил он, протягивая бутылку, – промочи горло…

Я хотел было отказаться, но Рори украдкой дернул меня за рукав, как бы желая предостеречь, да я и сам уже передумал. Взяв из рук дяди бутылку, я не только основательно отхлебнул, но и постарался пролить на землю как можно больше. Это был чистый спирт, от которого у меня перехватило дыхание так, что я едва смог его проглотить. Не заметив, насколько убыло содержимого в бутылке, дядя снова запрокинул голову и допил остаток, а затем, хрипло расхохотавшись, швырнул опустевшую посудину Веселым Ребятам, которые, казалось, разом рванулись вверх, чтобы поймать ее на лету.

– Эй, чертовы парни! – крикнул он. – Вот вам ваша доля! А к утру получите и кое-что получше!..

И вдруг во мраке ночи, когда ветер на минуту затих, явственно прозвучал человеческий голос – резкий и отчетливый. Человек, которому он принадлежал, находился не дальше, чем в двухстах шагах от нас. Но в то же мгновение ветер с диким воем обрушился на мыс, Гребень оглушительно заревел и забурлил, а Веселые Ребята заплясали с каким-то диким озлоблением.

Но все же мы слышали звук этого голоса, и он продолжал звучать у нас в ушах. Кроме того, мы знали, что обреченное на гибель судно переживает последнюю агонию, что оно гибнет в нескольких десятках саженей от нас, и то был голос его капитана, отдававшего последние приказания. Сгрудившись у края утеса, мы с напряжением ловили каждый звук, и все наши чувства превратились в одно мучительное ожидание неизбежной развязки…

Ждать пришлось довольно долго, и эти бесконечные минуты показались нам годами. И вот на одно короткое мгновение мы увидели шхуну на фоне громадного столба сверкающей белой пены. Я и сейчас вижу перед собой ее черный силуэт с убранными парусами, с сорванным гротом и рухнувшей на палубу мачтой, и мне кажется, что я различаю на мостике темную фигуру человека, вцепившегося в штурвал.

Однако это видение исчезло быстрее, чем вспышка молнии. Тот же вал, что так высоко вознес злополучное судно на свой гребень, накрыл его и похоронил навеки в бездонной морской пучине. Грянул нестройный хор предсмертных воплей, который тут же заглушили своим ревом Веселые Ребята.

Последний акт этой трагедии был сыгран стремительно: крепкое судно со всем своим грузом, со всеми человеческими жизнями, драгоценными для близких и родных, в одно мгновение пошло ко дну среди круговерти бушующих волн. Все эти люди канули в вечность, точно страшный сон. А ветер все продолжал свирепствовать, и холодные бездушные волны продолжали догонять одна другую, сшибаться, прыгать и перекатываться через Гребень, словно ничего не случилось.

Долго ли мы пролежали на обрыве втроем, прижимаясь друг к другу, безмолвные и неподвижные, – этого я не знаю, но полагаю, что долго. Наконец, один за другим, почти машинально мы сползли вниз, под защиту парапета. Я лежал, прижимаясь к холодному камню, вне себя от ужаса, не владея рассудком, и слушал, как дядя что-то бормочет про себя – его возбуждение сменилось глубокой подавленностью.

– Так бороться, как им пришлось, беднягам… так тяжко бороться!.. – И он вдруг расплакался: – Все добро пропало… все пропало! И никому не достанется, потому что судно затонуло посреди Веселых Ребят, вместо того, чтобы выброситься на берег, как «Христос-Анна»… – Это имя снова и снова мелькало в его полубреду, и всякий раз он произносил его с ужасом и содроганием.

А буря, между тем, начинала стихать. Через каких-нибудь полчаса ветер, неистовствовавший и ревевший, как бешеный зверь, сменился легким бризом, и тут же хлынул холодный проливной дождь. Вероятно, я уснул в изнеможении, а когда пришел в себя, промокший, окоченевший, с тяжелой головой, уже занимался рассвет. Ветер дул едва-едва, капризными порывами, начинался отлив. Гребень дремал, и только прибой, все еще бившийся в берега Ароса, напоминал о ночном безумии бури.

5. Человек из моря

Рори отправился домой, чтобы согреться и поесть; но дядя хотел непременно обследовать все побережье Ароса, и я счел своим долгом сопровождать его. Теперь он был кроток и спокоен, но, видимо, сильно ослабел; ноги у него дрожали, он испытывал упадок сил – как физических, так и умственных. С настойчивостью ребенка дядя углубился в свои поиски: он то спускался до самого подножья скал, то бежал за отступающим прибоем. Любая щепка или обрывок снасти казались ему сокровищами, ради которых стоило подвергать опасности свою жизнь.

Видеть, как он, едва держась на ногах, ежеминутно подвергает себя риску быть унесенным прибойной волной или угодить в предательскую яму среди скал, скрытую бурьяном, мне было не под силу. Я поддерживал его, хватал за полы, помогал отнести его жалкие находки подальше от набегающей волны – точно так же вела бы себя нянька с семилетним избалованным ребенком.

Но как бы ни ослабила его тело реакция, наступившая после вчерашней ночи, страсти, клокотавшие в его душе, были страстями взрослого человека. Его страх перед морем, хотя и на время побежденный неудержимой жаждой наживы, никуда не исчез. Дядя увертывался от волн так, словно перед ним было не море, а огненное озеро, а когда, поскользнувшись, он неожиданно оказался по колено в воде, вопль, вырвавшийся из самых глубин его сердца, был полон предсмертной муки. После этого он долго стоял неподвижно, тяжело дыша, словно загнанная гончая. Но стремление поживиться хоть чем-нибудь было в нем до того сильным, что побеждало даже этот страх. И он снова и снова, спотыкаясь и шатаясь от слабости, рыскал в грязной пене и грудах водорослей на берегу, ползал вдоль утесов, о которые разбивались ленивые волны, жадно ловил проплывавшую мимо доску, щепку или бревно, годившиеся разве что на растопку. Но как ни радовался дядя своим находкам, он не переставал сетовать на преследовавшие его неудачи.

– Арос, – твердил он, – вовсе не место для кораблекрушения. За все годы, что я здесь живу, это всего только второе; да и то почти все пошло на дно…

– Дядя, – обратился я к нему в тот момент, когда мы шли по берегу, где все было видно как на ладони и ничто не отвлекало его внимания. – Дядя, я видел вас вчера в таком состоянии… Вы были совершенно пьяны.

– Ну уж и пьян, – возразил он довольно добродушно, – Нет, пьян я не был, но я пил, да! И сказать тебе правду, тут я ничего поделать не могу. Трезвее меня человека не сыскать, но как только начинает выть ветер, я словно с ума схожу. Понимаешь ли ты это? Я должен! Должен, и не могу поступить иначе!

– Вы человек религиозный, дядя, – заметил я, – а ведь это грех.

– Еще бы! – отозвался он. – Да ведь если б это не было грехом, разве я стал бы пить? Что за охота? Видишь ли, я делаю это назло, это, можно сказать, вызов с моей стороны, вот это что! Много, много греха тяготеет над морем, старого, вселенского греха… Нехристианское это дело, пьянство, но это вызов ему, я знаю, и как только море забушует, и ударит ветер – а ветер и море ведь друг другу родня, я полагаю, потому что они всегда действуют заодно, – и Веселые Ребята, эти сущие черти, захохочут, заревут, запляшут, а там, в волнах, эти бедняги борются всю ночь, и их несчастное судно швыряет из стороны в сторону, тогда на меня находит… Это словно колдовство какое, и я чувствую, что весь перерождаюсь, и сознаю, что я дьявол, воплощенный дьявол! И тогда я не думаю о тех беднягах, что в смертельном страхе сражаются за свою жизнь, мне не жаль их, я весь на стороне моря, я заодно с ними, с этими коварными, бездушными, безжалостными волнами, – я словно один из тех Веселых Ребят…

Я полагал, что мне удастся смягчить его сердце, задев больное место. Я обернулся лицом к морю, где прибой весело ластился к берегу. Если бы не соленый морской воздух и мечущиеся чайки, эти небольшие белогривые волны могли бы показаться развернувшейся для наступления армией морских ратников на белогривых конях, которая дружными рядами выезжает из глубин, чтобы взять приступом Арос. Но перед нами лежала совершенно ровная полоса песка, которую волны, несмотря на всю их силу и мощь, никогда не могли переступить.

– Положен предел, его же не прейдешь, – сказал я, цитируя Писание, и указал дяде на плоскую песчаную отмель у наших ног. А потом торжественно произнес стих из псалма, который прежде уже не раз примеривал к ритму наступления валов на берег:

Но Бог, что там на небесах,

Велик и силен, и могуч.

Пред Ним ничто

И моря бешеные волны,

И шум ветров, и грозный вой прибоя…

– Верно, – откликнулся на это дядя, – под конец Господь, конечно, над всем восторжествует! В этом я нисколько не сомневаюсь. Но здесь-то, на земле, глупые и грешные люди осмеливаются бросать ему вызов прямо в лицо. Думаешь, это неразумно? Не знаю, не знаю. Зато это дает человеку право гордиться собой. Это вершина жизни, верх наслаждения!

Я промолчал. Мы как раз пересекали узкий перешеек, отделявший нас от Песчаной бухты, и я решил воздержаться от дальнейших увещеваний хотя бы до того момента, когда мы окажемся на месте совершенного им преступления. И он также не стал развивать эту тему, но шел рядом со мной, и его шаг становился все тверже и увереннее. Несомненно, мое обращение не пропало даром; оно подействовало на него, как возбуждающее средство; он, по-видимому, забыл про свои поиски и впал в глубокую задумчивость. Минуты три-четыре спустя мы уже были на вершине холма и начали спускаться к Песчаной бухте. Буря сильно повредила разбившееся здесь судно: нос его волны развернули в противоположную сторону и стащили ближе к воде, а корма приподнялась, и в результате части судна окончательно разделились. Когда мы поравнялись с могилой, я остановился, обнажил голову, несмотря на дождь, и прямо в лицо дяде произнес:

– По воле Господа одному человеку дано было спастись от гибели. Он был нищ, наг и голоден, он озяб и устал, потому что был истерзан горем, страхом и борьбой за свою жизнь. Он был чужестранцем в этой пустынной местности. Он имел все права на твое сострадание и гостеприимство. Может, он был истинной солью земли, человеком добродетельным, разумным, полным благородных надежд, а может, был обременен грехами, и смерть для него стала началом вечных мучений. Но я спрашиваю тебя перед лицом неба, Гордон Дарнеуэй, где этот человек, за которого Христос умер на кресте?

При последних словах дядя заметно вздрогнул, но промолчал, а его лицо не выразило никаких чувств, кроме смутной тревоги.

– Вы были братом моего отца, – продолжал я, – и я всегда смотрел на вас как на родного, и ваш дом был для меня отчим домом. Оба мы с вами люди грешные, но милосердый Бог путем греха ведет нас к добру и спасению. Он позволяет нам совершать грехи, потому что для каждого, кто еще не утратил человеческого облика, грех есть начало покаяния, ведущего к спасению. Бог пожелал предостеречь вас страшным грехом, а теперь он хочет вразумить вас этой могилой, лежащей у ваших ног. Но если и после этого не последует ни раскаяния, ни обращения к Богу, то что может ожидать вас в будущем, если не страшный, но справедливый суд Божий?

Я не договорил, потому что глаза дяди были устремлены вовсе не на меня. Внезапно неописуемая перемена произошла в его лице, а рука нерешительным жестом поднялась, указывая куда-то через мое плечо. С уст его почти неслышно сорвалось так часто повторяемое им имя: «Христос-Анна»!

Я обернулся, и хотя не ощутил потустороннего ужаса, для которого, благодарение небу, у меня не было веских причин, но все же был поражен зрелищем, открывшимся передо мной. На трапе, ведущем в каюту разбитого судна, высилась человеческая фигура, отчетливо вырисовывавшаяся на фоне неба. Я уже много раз говорил, что совершенно не суеверен, но неожиданное появление этой фигуры в ту минуту, когда я был поглощен мыслями о смерти, вызвало во мне недоумение, близкое к ужасу. Мне не верилось, что простой смертный мог выбраться на берег в бурю, которая бушевала накануне вокруг Ароса, когда единственное судно, оказавшееся в этих водах, на наших глазах погибло среди Веселых Ребят.

Не выдержав неопределенности, я шагнул вперед и окликнул незнакомца. Он тотчас повернулся к нам, и мне показалось, что он удивлен не меньше, чем мы. При этом ко мне разом вернулись присутствие духа и самообладание, и я стал кричать ему и делать знаки, приглашая подойти поближе. Тогда он, не долго думая, спустился на песчаную отмель и стал приближаться к нам, то и дело останавливаясь, словно в нерешительности. Эта робость придала мне смелости, и я сделал еще шаг вперед, а потом дружески замахал рукой незнакомцу, ободряя его. Очевидно, до этого человека дошли рассказы о негостеприимности нашего острова, и мы внушали ему опасения. И действительно, люди, жившие на северном побережье, пользовалось довольно скверной репутацией.

– Да ведь это же чернокожий![101] – невольно воскликнул я, когда неизвестный подошел ближе.

И в то же мгновение дядя разразился проклятиями, перемежая их словами из Писания.

Я взглянул на него. Он пал на колени, страх исказил его лицо до неузнаваемости. С каждым шагом незнакомца голос его становился все пронзительнее, а ярость речей удваивалась. Я назвал бы это неудержимое словоизлияние молитвой, но никогда еще ни одно из созданий не обращало столь безумные слова к своему Творцу. И если молитва может быть грешной, то безумные слова дяди были точно греховны.

Я подбежал к нему, схватил его за плечи и заставил встать.

– Замолчи, старик! – крикнул я. – Чти Господа своего, если не в делах, то хотя бы в словах! Пойми, что на этом месте, оскверненном твоим проступком, Бог посылает тебе возможность искупить или хоть отчасти загладить твой грех! Прими же эту милость с благодарностью и умилением – ведь этот человек нуждается в милосердии и защите!

С этими словами я попытался заставить его пойти вместе со мной навстречу чернокожему, но дядя сшиб меня с ног, осыпал бешеными ударами и вырвался, оставив в моих руках клок своей куртки. После этого он стремглав понесся в гору по направлению к вершине Ароса, словно олень, преследуемый гончими.

Я поднялся, ошеломленный, а чернокожий незнакомец, между тем, остановился на полпути между разбитым судном и мною. Дядя был уже далеко; он перепрыгивал с камня на камень, со скалы на скалу, и в итоге я оказался на распутье. Мне надлежало бы последовать за дядей, но, поразмыслив, я решил эту дилемму в пользу пострадавшего при кораблекрушении – его несчастье случилось, по крайней мере, не по его вине. Кроме того, это был человек, которому я мог оказать помощь, тогда как я уже почти окончательно уверился, что дядя мой – неизлечимый безумец. Решившись, я двинулся навстречу незнакомцу, который теперь стоял в ожидании. Он сложил руки на груди и неподвижно застыл, словно был равно готов ко всему, что бы ни предложила ему судьба.

Когда я приблизился, он, протянув вперед руку, торжественно заговорил на языке, в котором я не понял ни слова. Я попробовал обратиться к нему сперва по-английски, затем по-гэльски, но тщетно. Нам обоим стало ясно, что волей-неволей придется перейти на язык жестов. Я сделал ему знак следовать за мной, и он подчинился с величественным смирением, словно низложенный король; при этом на его лице не отразилось ничего – ни тревоги, ни облегчения. Если он был раб, как я предполагал, то у себя на родине он несомненно был человеком, занимавшим очень высокое положение. Но и в его теперешнем положении я не мог не восхищаться им. Проходя мимо могилы, я остановился и склонил голову в знак уважения к усопшему. Следуя моему примеру, незнакомец низко поклонился и широко развел руками – этот странный жест, очевидно, был принят в его стране.

Затем он указал мне на дядю, который, взобравшись на вершину холма, присел там перевести дух и при этом опасливо озирался, и слегка коснулся своего лба, как бы говоря, что этот человек не вполне в здравом уме. Я утвердительно кивнул, и мы двинулись дальше. Мы шли кружным путем, в обход, так как я боялся лишний раз потревожить дядю, и у меня было достаточно времени, чтобы разыграть перед моим спутником небольшую мимическую сценку, с помощью которой я рассчитывал выяснить некоторые интересовавшие меня обстоятельства. Остановившись на краю скалы, я проделал все то, что делали вчера на берегу Песчаной бухты вооруженные компасом и картой незнакомцы. Мой собеседник сразу все понял и сам продолжил эту сцену. Прежде всего, он указал мне место, где находилась шлюпка, и бухту, где стояла на якоре шхуна, а затем выразительным жестом обвел всю линию берега и произнес слова «Эспирито Санто», выговорив их весьма своеобразно, но так, что я моментально его понял.

Из этого я заключил, что был прав в своих предположениях, и что все это историческое исследование было не чем иным, как благовидным предлогом, под которым скрывалась обычная жажда наживы. Следовательно, человек, одурачивший доктора Робертсона, был тем самым господином в золотых перстнях, приезжавшим сюда весной для знакомства с Гризаполом и его окрестностями и вернувшимся снова, чтобы вместе со своими спутниками уснуть мертвым сном у подножия рифов Ароса.

Между тем, чернокожий человек продолжал изображать знакомую мне сцену и делал это великолепно. Он то указывал на небо, словно заметив приближение бури, то движением руки сзывал всех на борт, то, изображая вчерашних незнакомцев, бежал по краю утеса к лодке. Затем он изобразил, как тяжело пришлось гребцам работать веслами, и, наконец, дал мне понять с помощью все той же выразительной пантомимы, что сам он отправился взглянуть на останки погибшего судна и был покинут своими спутниками, спешившими поскорее добраться до шхуны. В заключение он гордо выпрямился, скрестив на груди руки, и опустил голову, выражая этим готовность покориться той участи, которая ему уготована.

Выяснив таким образом все, что мне требовалось, я, в свою очередь, жестами поведал ему о гибели шхуны и всех, кто находился на ее борту. Эта весть не вызвала в нем ни удивления, ни огорчения; он только дал мне понять, что все эти люди, кем бы они ни были, теперь в руке Божьей.

Чем больше я наблюдал этого человека, тем большим почтением и уважением к нему проникался. Несомненно, он обладал живым умом и сильной волей, а характер имел строгий и серьезный. Общество такого рода людей я предпочитал любому другому, и прежде чем мы дошли до дома, я совершенно забыл о необычном цвете его кожи.

Дома я тут же рассказал Мэри обо всем, что случилось, ничего не утаив. К счастью, она поняла, что мною двигало, когда я поступал так, а не иначе.

– Конечно, ты прав, – сказала она. – Да исполнится воля Господня!

И она сейчас же поставила перед нами большое блюдо тушеного мяса.

Насытившись, я поручил Рори позаботиться о пришельце, а сам отправился разыскивать дядю. Не успел я выйти из дома, как увидел его на том же месте, где мы с незнакомцем видели его в последний раз. Он сидел на холме в той же позе, в какой мы его покинули. Перед ним, как на развернутой карте, расстилались почти весь Арос и прибрежные низины мыса Росс. Дядя зорко глядел вдаль, но едва я показался из-за скалы, как он стремительно вскочил и обернулся, как бы желая встретить опасность лицом к лицу. Я окликнул его, как делал это сотни раз, когда звал обедать или ужинать. Но он не подал вида, что слышит меня. Когда же я снова двинулся вперед, им вдруг овладел безумный ужас, и он кинулся прочь от меня вдоль скалистой гряды на вершине. Всего час назад я видел его изнемогающим, истощенным, ослабевшим, но теперь его энергия поразила меня. Безумие придавало ему сил, и я не смел даже мечтать угнаться за ним. Мало того, я побаивался, что сама попытка догнать его могла внушить ему еще больший страх и, пожалуй, еще ухудшить сложившуюся ситуацию.

Мне оставалось только вернуться домой и сообщить Мэри неутешительные новости.

Она выслушала меня, как и в первый раз, со сдержанным спокойствием и, убедив меня прилечь и отдохнуть, в чем я действительно нуждался после ужасной ночи, проведенной без сна, отправилась разыскивать своего несчастного отца. В ту пору я был в том возрасте, когда только чудо могло бы лишить меня сна и аппетита. Я моментально уснул, крепко и глубоко, и день уже начинал клониться к вечеру, когда я проснулся и спустился в кухню.

Мэри, Рори и чернокожий незнакомец молча сидели у очага. Я сразу заметил, что Мэри плакала, а вскоре узнал, что причина для слез у нее была. Сначала сама она, а потом и Рори искали дядю – оба дважды обнаруживали его на все той же вершине, но он не откликался на зов и молча убегал. Рори пытался догнать его, но безуспешно. Безумие придало дяде сверхъестественную силу, он совершал головоломные прыжки, перепрыгивал через широкие трещины и ущелья, кружил, как дикарь, стараясь запутать след, и петлял, как заяц, слышащий за собой гончих. В конце концов Рори устал и поплелся домой. Когда он оглянулся в последний раз, то опять увидел дядю на том же месте, на вершине Ароса. Он сидел, скорчившись, как притаившийся загнанный зверь.

Было что-то надрывное во всей этой сцене, положение становилось поистине драматическим. Как изловить сумасшедшего, не подпускающего к себе никого? Как накормить его? И что с ним делать, если его все-таки удастся каким-то образом изловить? Эти три вопроса нам предстояло разрешить.

– Приступ этого безумия вызвало появление человека с темной кожей, – сказал я, – возможно, его присутствие в доме и удерживает дядю на горе. Мы сделали то, что должны были сделать: мы накормили и обогрели его, а теперь я предлагаю, чтобы Рори отвез его на лодке на ту сторону залива и проводил до самого Гризапола.

Мэри согласилась с моим планом, и, знаками пригласив негра следовать за нами, мы втроем спустились к пристани. Но обстоятельства были против Гордона Дарнеуэя. Случилось то, чего еще никогда не бывало на Аросе: во время бури лодку оторвало от причала прибоем. Теперь она лежала с пробитым днищем на глубине четырех футов. Потребовалось бы несколько дней работы, чтобы привести ее в порядок.

Решив все же настоять на своем, я повел всех туда, где пролив, отделяющий Арос от мыса, наиболее узок, переплыл на ту сторону и поманил чернокожего за собой. Однако он знаками дал мне понять, что не умеет плавать, и, по-видимому, это было правдой. Когда и этот план провалился, нам волей-неволей пришлось вернуться домой.

Больше мы в тот день ничего сделать не могли и только еще раз попытались урезонить несчастного безумца. И снова мы обнаружили его на прежнем месте, на самой вершине горы, а при виде нас он опять пустился бежать куда глаза глядят. Тем не менее мы оставили на его излюбленном месте ужин и просторный теплый плащ. Впрочем, дождь прекратился, небо очистилось, и ночь обещала быть теплой. Мы решили, что нам следует отдохнуть до утра, ибо завтра предстояло немало дел. Поэтому мы рано разошлись по своим углам.

Я долго не мог уснуть, обдумывая план завтрашней облавы. Я хотел поставить чернокожего со стороны Песчаной бухты, чтобы он в качестве загонщика направлял дядю в сторону дома. Рори зайдет с западной стороны, а я с восточной. И чем подробнее я вспоминал рельеф острова, тем больше убеждался, что мы сможем заставить дядю спуститься в низину у бухты Арос. Если это удастся, то даже при той силе, которую ему придает безумие, ему от нас не уйти. Я особенно рассчитывал на страх, который ему внушал чернокожий, и был твердо уверен, что дядя ни за что не решится бежать в сторону человека, которого он считал восставшим из могилы мертвецом. Следовательно, об этом направлении можно было не беспокоиться.

С этим я и заснул, но только для того, чтобы вскоре очнуться под впечатлением привидевшегося мне кошмара, в котором смешались кораблекрушения, чернокожие и странные подводные приключения. Все это так на меня подействовало, что я встал с постели совершенно разбитый, спустился по лестнице и вышел из дома.

Рори и чернокожий спали в кухне, а на дворе стояла тихая звездная ночь, и лишь небольшое облачко напоминало о вчерашней буре. Близился час полного прилива, и рев Веселых Ребят далеко разносился в безветренной тишине. Никогда прежде, даже в самую страшную бурю, не казались мне их голоса такими ужасающими, и никогда еще я не прислушивался к ним с таким жутким, сковывающим душу чувством. Они казались мне воплощением трагической изнанки жизни.

Но этот бессмысленный рев и завывания не были единственными звуками, нарушавшими в ту ночь покой дремлющей природы. Я отчетливо расслышал то высокие и крикливые, то дрожащие и подавленные ноты человеческого голоса, вторившего шуму прибоя на Гребне. Я знал, что это голос моего дяди; и неописуемый страх охватил меня, страх перед могуществом мирового зла!

Я поспешил вернуться в дом и, поднявшись к себе, еще долго лежал, пытаясь избавиться от преследовавших меня мыслей. В конце концов я уснул и проснулся довольно поздно. Я поспешно оделся и сбежал вниз. В кухне никого не было. И Рори, и чернокожий уже давно ушли, и сердце мое упало. Я верил в добрые намерения старого слуги, но не мог поручиться за его благоразумие. Если он ушел из дому тайком, значит, он рассчитывал как-то помочь дяде. Но каким образом он мог ему помочь в компании с человеком, который был для дяди живым воплощением всех его страхов?

Мешкать было нельзя, иначе случится непоправимая ошибка! Я выскочил из дома и меньше чем через двадцать минут уже стоял на вершине. Дяди здесь не было. Корзина с провизией, которую мы ему оставили, была открыта, вернее, с нее была сорвана крышка, а пища разбросана по траве. Впоследствии мы убедились, что он не проглотил ни кусочка. Вокруг не было ни одного живого существа. Рассвет уже окрасил небеса, солнце горело над вершиной Бэн-Кьоу, но утесы Ароса еще лежали в тени.

– Рори! – крикнул я. – Рори!!!

Но голос мой замер вдали, а ответа не последовало. Если они действительно задумали изловить дядю, то уж, конечно, рассчитывают не на быстроту своих ног, а на проворство и ловкость, на возможность захватить его из засады или заманить в какую-то ловушку. Я помчался дальше, озираясь по сторонам, пока не оказался на холме над Песчаной бухтой. Оттуда мне были видны разбитое судно, голая полоса прибрежного песка и волны, лениво накатывавшиеся на прибрежные скалы. По другую сторону бухты тянулись поросшие мхом валуны, холмы, бугры и кочки – но нигде никого.

Вдруг солнце разом озарило весь Арос, и в следующее мгновение бродившие внизу овцы заметались, словно охваченные паникой. Затем послышался крик, и я увидел дядю, бегущего по лугу. Чернокожий гнался за ним, и прежде, чем я успел понять и сообразить в чем дело, откуда-то возник Рори, указывавший чернокожему направление, как указывают его овчаркам, гонящим овечью отару.

Я опрометью бросился вниз, чтобы вмешаться, но лучше бы я остался там, где стоял, ибо теперь я отрезал безумцу единственный путь к отступлению. Впереди у него не было ничего, кроме одинокой могилы, разбитого судна и моря в Песчаной бухте. Но, Бог свидетель, я в самом деле хотел ему помочь!

Дядя, конечно, видел, куда его гонят, и уклонялся то вправо, то влево, с быстротой молнии бросаясь из стороны в сторону. Но сколько бы сил ни придавали ему безумие и панический ужас, чернокожий постоянно оказывался проворнее и продолжал гнать несчастного к месту его преступления. И вдруг дядя закричал, да так громко, что его голос подхватило эхо по всему побережью, и тогда мы оба, и Рори, и я, попытались дать знать негру, чтобы он остановился. Но напрасно – потому что в Книге судеб было написано иначе.

Чернокожий продолжал гнаться за несчастным, а тот, совершенно обезумев, не видя ничего перед собой, несся и душераздирающе кричал. Они миновали могилу и промчались у обломков разбившегося судна; еще секунда, и они пересекли полосу песков; но дядя, ни на секунду не замедлив бега, кинулся прямо в волны, а чернокожий, уже почти касавшийся его, последовал за ним.

Мы с Рори застыли, словно окаменев; то, что происходило на наших глазах, было не в нашей власти. Такова была воля Божья, и суд свершался прямо на наших глазах. Мы все видели и ничему не могли помешать. Трудно вообразить что-либо более ужасное, чем этот конец!

Берег в том месте обрывистый и вода глубока; оба разом очутились на глубине выше человеческого роста. Ни тот, ни другой плавать не умели; чернокожий на мгновение показался над поверхностью с резким, захлебывающимся возгласом, но течение подхватило и его и с головокружительной быстротой понесло в море. Если оба они и всплывут, то не раньше, чем минут десять спустя, на самом дальнем конце Аросского Гребня – там, где морские птицы носятся над водой, охотясь за мелкой рыбешкой…

Окаянная Дженет

Достопочтенный Мердок Соулис долгие годы был пастором в приходе Болвири, расположенном на болотах в долине реки Дьюл. Это был строгий смуглолицый старик, нагонявший страх на всех прихожан. Последние годы он жил в полном одиночестве, не имея ни родных, ни близких, ни прислуги, ни какого бы то ни было человеческого общества; словом, ни одной живой души! Так и жил он один-одинешенек в своем маленьком пасторском домике, уединенно стоявшем на отшибе близ горы Хэнгин Шоу. Несмотря на странную, почти полную неподвижность его лица, напоминавшего маску, глаза у пастора постоянно тревожно блуждали и дико поблескивали из-под нависших бровей. Когда во время исповеди он беседовал наедине с кем-либо из прихожан, то исповедующемуся начинало казаться, что его взгляд проникает в даль будущего и видит там все ужасы вечных мук, уготованных грешникам. Многие молодые люди, приходившие к нему готовиться к первому причастию, были глубоко потрясены его речами.

Каждый год, в первое воскресенье после семнадцатого августа, он имел обыкновение читать проповедь на тему: «Дьявол, аки лев рыкающий», и в этот день он всегда старался превзойти самого себя, как в силе развития этой и без того устрашающей темы, приводившей в трепет его паству, так и в неистовстве на кафедре. С детьми от страха случались припадки, многие падали без чувств, взрослые и старики буквально цепенели от ужаса и смотрели мрачно и таинственно, а после того весь день говорили такими же странными намеками, какими любил изъясняться принц Гамлет.

Осторожные люди почти с самого начала пастырского служения мистера Соулиса стали благоразумно обходить стороной его дом, особенно в сумерки. Даже место, где стоял этот дом – в тени нескольких старых деревьев над рекой, с нависшим над ним с одной стороны угрюмым утесом, считалось недобрым среди жителей Болвири. Старики – завсегдатаи деревенского паба, только покачивали головами при одной мысли о том, чтобы пройти поздним вечером мимо этого нечистого места. Особенно недоверчиво поглядывали люди на один клочок земли у самого дома; именно он пользовался чрезвычайно скверной репутацией и внушал людям суеверный страх.

Дом пастора стоял между большой дорогой и рекой. Задняя его стена была обращена к городку Болвири, лежащему в полумиле от дома, а фасад выходил в обнесенный живой изгородью из терновника сад, убогий и запущенный. Сад этот занимал все пространство от дороги до реки, а дом стоял как раз посередине. Он был двухэтажным, и в каждом этаже имелось по две больших комнаты; дверь выходила не прямо в сад, а на узкую мощеную дорожку, упиравшуюся одним концом в дорогу, а другим доходившую до старых ив и кустов бузины, росших на берегу реки. Вот эта-то дорожка перед окнами пасторского дома и пользовалась среди юных прихожан Болвири особенно дурной славой. Священник часто прогуливался по ней в сумерках, иногда громко вздыхая от полноты чувств и вознося усердную молитву. Когда же его не бывало дома, и люди знали, что пастор отсутствует, потому что на дверях дома висит замок, самые отчаянные из местных школьников отваживались, крикнув друзьям: «Ребята, за мной!», промчаться по этой дорожке, чтобы потом хвастать перед другими, что они побывали в самом страшном месте.

Такая атмосфера суеверного ужаса, окружавшая слугу божьего, человека во всех отношениях безупречного, набожного и праведного, постоянно возбуждала удивление и любопытство, а заодно вызывала бесконечные расспросы среди тех немногих чужаков, которые случайно или по делам заглядывали в эту глухомань. Впрочем, даже среди прихожан многие не знали о странных событиях, ознаменовавших первый год служения мистера Соулиса в этом приходе, а среди тех, кто был лучше осведомлен об этом, большинство были людьми малообщительными от природы, а остальные просто боялись касаться этой темы. И лишь время от времени кто-нибудь из стариков расхрабрится после третьего стаканчика, и когда винцо развяжет ему язык, возьмет да и расскажет о том, почему пастор у них и с виду такой странный и живет отшельником.

Пятьдесят лет назад, когда мистер Соулис впервые прибыл в Болвири, он был еще совсем молодым человеком, начитанным, или, как тогда говорили люди, преисполненным книжной учености. Великий краснобай и усердный толкователь Писания, он, как того и следовало ожидать от человека столь юного, был совершенно неопытен в делах религии, а ведь это для пастора самое главное! Молодежь всего прихода была прямо-таки в восторге от него; она превозносила его знания, его образованность, его вдохновенную речь и все прочие таланты и способности. Но те, кто постарше, люди степенные и серьезные, молились за этого молодого человека: им казалось, что он, так сказать, заблуждается на свой счет, и приходу это вовсе не на пользу. Это было давно, еще до «умеренных»[102], задолго до них; да ведь все дурное, как и все хорошее, приходит не сразу, а мало-помалу. Находились и такие люди, которые говорили, что Бог покинул университетских профессоров, а молодежи, чем учиться у них, лучше бы сидеть в торфяной яме, как делывали деды, когда их преследовали за веру, с Библией под мышкой и с молитвой в сердце.

Во всяком случае, не подлежало сомнению то, что мистер Соулис слишком много времени провел в колледже. Он много думал и очень заботился о таких вещах, которые, в сущности, были вовсе никому не нужны. Он привез с собой целую кучу книг, столько в этом приходе раньше и не видывали, и бедному возчику пришлось порядком с ними помучиться; он едва не утопил их в болоте между Черным холмом и Килмакерли. Говорят, что все это были божественные книги, или, быть может, их только так называют, кто ж теперь разберет!.. Но люди солидные и рассудительные полагали, что все это пустяки. Какая надобность в стольких божественных книгах, если Слово Божье можно завязать в уголок платка? И сидел он, бывало, над этими книгами целыми днями, а часто даже и ночами, что едва ли приличествует его званию, и все писал что-то, все писал…

Поначалу народ всполошился, испугавшись, что он, станет, пожалуй, проповеди свои по книгам читать, но вскоре успокоились. Оказалось, что он сам какую-то книгу пишет, что уж, конечно, было совсем непристойно и неприлично для пастора, да и что мог он написать путного в его возрасте и с его малым опытом.

Как бы то ни было, ему полагалось взять себе для хозяйства какую-нибудь приличную, хорошего поведения пожилую женщину, она бы ему и обеды готовила. Кто-то ему указал на одну негодницу, Дженет Макклоур – так ее, по крайней мере, звали все в нашем местечке; указал, а затем предоставил пастору самому решить, на ком остановить свой выбор. Многие пытались отсоветовать ему брать в дом эту женщину, потому что Дженет была у почтенных людей в нашем приходе на дурном счету. Когда-то давно она питала нежные чувства к одному драгуну, а затем чуть не тридцать лет не ходила к исповеди и причастию; кроме того, люди видели, как она шатается одна в сумерках по таким местам, куда ни одна порядочная и богобоязненная женщина даже заглянуть не решится. И все ходит и бормочет что-то про себя, а что – никто разобрать не может!

А первым указал на нее пастору, если уж говорить все доподлинно, наш местный лорд-землевладелец. В ту пору мистер Соулис так дружил с лордом, что не было на свете такой вещи, которой бы он не сделал ему в угоду. Когда люди указывали ему, что Дженет сродни дьяволу и что она водится с нечистым, мистер Соулис отвечал, что все это вздор, глупые суеверия; вот какого он был тогда мнения об этих вещах. А когда перед ним раскрыли Библию на том месте, где упоминается об Эндорской волшебнице, он захлопнул книгу и сказал, что те времена давно прошли, что никаких колдуний на свете больше нет, все это предрассудки и что теперь, милостью Божьей, дьявол укрощен и побежден.

Когда всей деревне стало известно, что Дженет Макклоур поступает в услужение к пастору мистеру Соулису, то народ словно белены объелся; все обозлились на нее, да и на него вместе с нею. Некоторые женщины, преимущественно жены богачей, которым все равно делать нечего, собрались у ее дома и ну попрекать и корить ее всячески; и срамили они ее как только могли, всем, что только было известно о ней, и даже тем, что никому не было известно и чего, скорее всего, никогда и не было… И драгуном ее попрекали, и иными парнями, и двумя коровами Джона Томсона, которых она никогда и в глаза не видела, и срамили ее, и орали у нее под окнами во всю мочь, так что на дальнем конце улицы слышно было. Но Дженет, это вам скажет всякий, умела держать язык на привязи – бывало, что ей ни скажи, она словно и не слышит тебя, идет себе и рта не раскроет, как истукан какой, даже голову не повернет. И вообще она ни в какие ссоры и дрязги с другими женщинами не ввязывалась, никого не задевала и всегда держалась в стороне от всяких ссор. Поэтому люди обычно не мешали ей идти своей дорогой, и она их не трогала и при встрече всегда проходила мимо, ни тебе «здравствуйте», ни «прощайте», ни «доброго вечера», ни «доброго дня».

Но ежели удавалось кому-нибудь вывести ее из себя, о, тогда у нее неизвестно откуда что и бралось! Язык у нее был такой, что мельничному жернову за ним не угнаться; даже мельника она оглушить могла, а уж кто больше к шуму привычен! И вот как встала она да вышла к женщинам, да как принялась их всех честить на чем свет стоит, и враз выложила все самые старые, самые гнусные сплетни, какие когда-либо ходили по Болвири. И если кто ей скажет слово поперек, она на него тотчас и два, и десять, и двадцать, пока, наконец, женщины наши не рассвирепели и не накинулись на нее все разом. Схватили Дженет, сорвали с нее платье да и поволокли по всему местечку к реке, чтобы проверить, ведьма ли она на самом деле или нет, потонет она или выплывет.

А негодница эта ну орать и вопить, и кричать так, что ее и под Хэнгин Шоу слышно было. И отбивалась она от женщин, и дралась за десятерых, такая у нее сила была, и царапала, и щипала, и колотила направо и налево, и многие обидчицы еще долго после того носили на своем теле и лице следы ее когтей и кулаков. И в самый-то разгар побоища, как вы думаете, кто явился ей на выручку? Ни за что вам не угадать – наш новый пастор.

– Женщины! – вскричал он, а голос у него был зычный. – Заклинаю вас именем Господа, отпустите ее!

Тогда эта бесстыдница Дженет, вконец обезумев от страха, кинулась к пастору, повисла на нем и стала молить ради Христа заступиться за нее и спасти ее от этих кумушек. А те, со своей стороны, стали выкладывать ему все, что о ней было известно, и поносить ее всячески, и сказали даже больше того, что на самом деле было, но и это не помогло.

– Женщина, – обратился пастор к Дженет, – правда ли то, что они говорят?

А сам глядит на нее строго, прямо в упор.

– Видит Бог, который знает все мои прегрешения! – воскликнула она. – И знает он, что во всем этом нет ни слова правды! Кроме одного только парня, которого я любила, я всю жизнь свою была честной женщиной!

– Так согласна ли ты, – спрашивает ее мистер Соулис, – перед Господом Богом и передо мной, его недостойным и смиренным слугой, отречься от дьявола и всех дел его?

Когда он спросил ее об этом, то она, как говорят люди, будто вся перекосилась, и тем, кто ее видел, даже страшно стало. Все слышали, как у нее даже зубы во рту застучали, будто в лихорадке. Но делать нечего, надо было говорить либо да, либо нет, и вот Дженет в присутствии всех подняла вверх руку как для клятвы и перед всем миром отреклась от дьявола и всех дел его.

– Ну а теперь, – сказал мистер Соулис, обращаясь к кумушкам, – марш по домам все до единой, и молите Бога, чтобы он простил вам ваши грехи!

А сам предложил Дженет руку, хотя на ней не было ничего, кроме исподней сорочки, и повел ее через все местечко к ее дому, и проводил до самых дверей, словно она какая-нибудь знатная леди. А она и визжала, и хохотала, и причитала, да так, что и слушать-то было зазорно. Он же словно ничего и не слыхал.

В ту ночь многие почтенные и уважаемые люди долго молились перед сном, а когда настало утро, такой страх овладел всем нашим местечком и всей округой Болвири, что и сказать нельзя. Детишки все куда попало попрятались, взрослые мужчины глаз показать на улицу не смели, да и пожилые люди тоже стояли и боялись от собственных дверей отойти, а только с порога глядели. По улице шла Дженет. Она ли это была, или ее подобие – кто знает: шея скручена, голова свесилась набок, как у мертвеца, которого только что из петли вынули, и все лицо перекошено.

Мало-помалу люди к этому попривыкли и даже стали расспрашивать ее, что такое с нею приключилось. Но с того дня она уже не могла говорить, как подобает христианке, а только слюни, бывало, пускает, да лопочет что-то и челюсти сводит и разводит, точно ножницы. С тех пор имя Божье ни разу не слетало у нее с языка. Даже когда она старалась произнести его, все равно ничего не выходило! Те, кто знал, в чем тут дело, ничего не говорили и помалкивали, но с того времени уже никто никогда не называл ее прежним именем – Дженет Макклоур, потому что все считали, что та Дженет давным-давно в ад кромешный угодила. Но ведь пастору не прикажешь и рот ему не заткнешь, а он только и твердил в своих проповедях, что о жестокости людской, которая будто бы довела Дженет до паралича, бранил мальчишек, которые ее дразнили и приставали к ней, и в тот же самый вечер забрал ее к себе, и стали они жить вдвоем в пасторском доме под горой Хэнгин Шоу.

Между тем время шло своим чередом, и люди легкомысленные начали было смотреть на это сквозь пальцы и даже забывать о том черном деле. О пасторе все стали лучшего мнения, чем поначалу, хотя он по-прежнему сидел до поздней ночи за своим писанием, и люди часто видели, как в окне его дома на берегу Дьюлы далеко за полночь мерцает пламя свечи. Казалось, он был доволен собой и своей судьбой, но все стали замечать, что он как будто чахнет, а что касается Дженет, то она молча делала свое дело, уходила и приходила, хлопотала в кухне и по дому, и если прежде говорила мало, то теперь и подавно. Она никого не трогала, но на нее жутко было смотреть, и все у нас в Болвири удивлялись, как это ей доверили пасторский дом.

В конце июля того года настала такая погода, какой отродясь не видывали в этих краях. Стало до того жарко, что стада нельзя было загнать на Черный холм, потому что скотина вконец изнемогла и не шла в гору. Даже молодые парни и ребятишки бросили играть и резвиться; всех одолела жара. Особенно душно, нестерпимо томительно и даже жутко бывало, когда вдруг начинал дуть горячий ветер, шуметь в листве, свистеть по полям и лугам, по горам и долинам, или вдруг налетал короткий ливень, ничего не освежавший и не оживлявший. Каждый день мы думали, что к утру, должно быть, соберется гроза, но наступало одно утро и другое утро, а погода была все та же, ни на что не похожая, тяжкая для людей и животных. Но никто так не страдал и не мучился от жары, как мистер Соулис. Он не мог ни спать, ни есть, как он сам говорил своему епархиальному начальству, и когда не сидел над писанием своей книги, то бродил по окрестностям, словно одержимый – и это в такое время, когда все были рады сидеть дома, в прохладе!

Неподалеку от Хэнгин Шоу, перед Черным холмом, где обычно паслись стада, есть клочок земли, обнесенный каменной оградой с железными решетчатыми воротами. Там в прежние времена было кладбище прихода Болвири, основанное папистами[103] еще до того, как свет Господень озарил наше королевство. Как бы там ни было, только это старое кладбище стало излюбленным местом пастора Соулиса; здесь он часто подолгу сидел и обдумывал свои проповеди, и любовался открывавшимся оттуда видом. Местечко это было живописное, и вид был действительно очень красивый – настоящая картина!

И вот однажды взобрался мистер Соулис на Черный холм, и видит сперва двух, а там и четырех, а там и целых семь воронов, кружащих над старым кладбищем. И летают они то легко и весело, то тяжело и грузно, словно им трудно махать крыльями, и каркают без умолку, словно перекликаются друг с другом. Мистеру Соулису сразу стало ясно, что воронов встревожило что-то необычайное; однако его нелегко было напугать, не робкого он был десятка, наш пастор Соулис, а потому и пошел прямо к ограде, чтобы взглянуть. И что же он там увидел? Видит – человек сидит, или, может, то был только с виду человек; сидит он на одной из могил, рослый, плечистый и черный что сажа, словно из пекла вылез, и глаза у него очень странные. Мистер Соулис не раз слыхал рассказы о черных людях и много читал о них, но было что-то до того недоброе в человеке, которого он видел перед собой, что, как ни жарко ему было, а все же бросило его в дрожь. Однако мистер Соулис набрался духу и заговорил с ним: «Вы, вероятно, нездешний, мой друг?» – спрашивает он его. Но черный человек ничего не ответил, а только вскочил и побежал к противоположной стене кладбища, и все оглядывался на пастора; а тот стоял и смотрел ему вслед до тех пор, пока тот не перескочил через ограду и не помчался вниз прямо к роще, что невдалеке от Черного холма. Мистер Соулис, сам не зная зачем, бросился за ним, но был так утомлен и обессилен жарой, что угнаться за черным человеком не мог. Тот еще раз мелькнул между березами и спустился с холма; затем пастор опять увидел, как он, хромая и ковыляя, перебрался через реку и направился к пасторскому дому.

Мистеру Соулису, ясное дело, не понравилось, что эта черная образина так бесцеремонно направляется прямо в его дом, и он пустился бежать пуще прежнего. Минуту спустя он тоже перебрался через речку, пробежал по дорожке, но никакого черного человека нигде не было видно. Пастор вышел на дорогу, осмотрелся, но и там никого не было; обошел весь сад кругом – нигде ни души!

Встревоженный и напуганный, что вполне естественно, он взялся за дверную щеколду и распахнул дверь. И на самом пороге его глазам предстала Дженет Макклоур со своей кривой шеей и таким выражением на лице, будто она не особо довольна тем, что видит его. А после он вспомнил, что когда в тот раз взглянул на нее, то почувствовал ту же холодную дрожь, какую испытал только что наверху, у кладбищенской ограды, при виде черного человека.

– Дженет, – спросил он, – не видали ли вы здесь черного человека?

– Черного человека? – пролопотала она. – Что вы, пастор, Бог с вами! Сколько ни ищи, а у нас в Болвири не сыщешь ни одного черного человека.

Само собой, говорила она не так ясно, как все люди, а шамкала, как деревенская лошаденка, когда она жует овес.

– Ну что ж, Дженет, – сказал мистер Соулис, – если здесь не было черного человека, то, значит, я говорил с самим дьяволом!

И с этими словами пастор как подкошенный опустился на стул, и трясло его будто в лихорадке, да так, что зубы у него стучали.

– Что за вздор! Как только вам не совестно, пастор? – прошамкала она и дала ему глоток бренди, которое всегда держала в запасе.

Мистер Соулис выпил, ушел в свою комнату и засел за книги. То была длинная, довольно темная комната, страшно холодная зимой и даже в самый разгар лета сырая и промозглая оттого, что дом стоял над самой водой, да и вся местность здесь была влажная и болотистая. Сел он к своему столу и стал думать обо всем, что с ним было с тех самых пор, как он поселился в Болвири, а также в то время, когда он еще жил дома, был мальчишкой и бегал по горам и купался в ручьях. А этот черный человек все не выходил у него из головы, словно припев какой-то песни. И чем больше он думал, тем больше ему думалось про черного человека. Он пытался молиться, но слова молитвы вылетали из головы, и он никак не мог их припомнить; тогда он принимался за свою книгу, но из этого тоже ничего не выходило. Временами ему казалось, что черный человек стоит рядом, и тогда он весь покрывался потом, холодным, как колодезная вода, а временами он приходил в себя и помнил обо всем этом не больше, чем новорожденный младенец.

Наконец он встал, подошел к окну и стал смотреть на воды Дьюлы. Деревья там растут густо, а вода возле пасторского домика глубокая и черная; вот смотрит он и видит, что Дженет полощет белье на берегу, подоткнув юбку. Она стояла спиной к пастору, и тот со своей стороны едва сознавал, на что он смотрит. Но вот она обернулась, и он увидел ее лицо. И при этом у него опять дрожь пробежала по всему телу, как уже дважды в тот день. И вдруг ему вспомнилось, что люди болтали, будто Дженет давно умерла, а это существо просто оборотень, принявший ее облик и вселившийся в ее тело. Тут он отступил от окна и стал пристально ее разглядывать. Смотрит он и видит, как она топчется у воды, полощет свое белье и что-то каркает про себя, вроде как напевает… И, прости Господи, какое же у нее было страшное лицо! А пела Дженет все громче и громче, но ни один рожденный от женщины человек не смог бы понять ни слова из ее песни; а иногда она начинала поглядывать искоса куда-то вниз, хотя смотреть там было не на что.

Дрожь опять пробежала по всему телу пастора Соулиса, и он почувствовал, что озноб добрался до самых костей. Это было ему предостережение свыше, но мистер Соулис все-таки винил одного себя: как можно думать так дурно о несчастной, свихнувшейся женщине, у которой никого на свете нет, кроме него. Он помолился за Дженет и за себя и выпил холодной воды – еда ему была противна, – и лег в свою холодную, неуютную постель.

Эту ночь на семнадцатое августа тысяча семьсот двенадцатого года в Болвири никто никогда не забудет! Днем стояла жара, как мы уже говорили, но к ночи стало еще жарче, было так душно, как еще никогда не бывало. Солнце село среди темных, почти черных туч, не предвещавших ничего доброго, а потом наступила такая темень, как на дне глубокого колодца. На небе не было ни звездочки; в воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения; собственной ладони у себя перед носом не было видно! Даже старые люди сбрасывали с себя простыни и лежали на постелях нагие, задыхаясь от жары и духоты, потому что даже в домах дышать было нечем. Ну а со всеми теми мыслями, какие бродили в ту ночь в голове мистера Соулиса, конечно, едва ли можно было заснуть хотя бы на минуту. Он, как говорится, глаз сомкнуть не мог, а все лежал да ворочался с боку на бок, и хотя постель у него была прохладная, она жгла его, как огонь, жгла до самых костей. И когда пастор задремывал, а затем снова пробуждался, томясь между сном и дремотой, он считал часы долгой ночи и слушал заунывный вой собаки на болоте, и думал, что она воет словно по покойнику. Временами ему начинало казаться, что по комнате бродят призраки, а может, видел он и чертей. Уж не заболел ли он, так ему думалось; да он и вправду был болен, но не болезнь его пугала.

Потом в голове у него немного прояснилось, он уселся в одной рубашке на краю постели и снова задумался о черном человеке и о Дженет. Он не мог бы сказать отчего, может, оттого, что ноги у него вдруг стали зябнуть, но ему пришло в голову, что между этими двумя есть что-то общее, и либо один из них, либо они оба – нечистые духи.

И как раз в эту минуту в комнате Дженет, которая находилась рядом, послышались топот и шум, словно там кто-то боролся, потом раздался громкий стук, потом ветер засвистел вокруг всех четырех углов дома, и снова стало тихо, как в могиле.

Надо вам сказать, что мистер Соулис не боялся ни людей, ни демонов. Поэтому он взял со стола огниво, зажег свечу и сделал три шага к двери, ведущей в комнату Дженет. Дверь была заложена щеколдой; он приподнял ее и, распахнув дверь настежь, бесстрашно заглянул внутрь.

Это была большая, просторная комната, такая же, как и его собственная, обставленная старинной, прочной, но громоздкой мебелью – другой мебели у пастора не водилось. Тут была и широкая кровать с пологом и балдахином на четырех витых столбиках, с пестрым пологом из ветхой вылинявшей ткани, и громадный пузатый комод старого дуба, битком набитый божественными книгами; комод этот поставили здесь, чтоб было посвободнее у самого пастора в комнате. На полу были в беспорядке разбросаны вещи Дженет, но самой Дженет мистер Соулис нигде не видел. Кроме этого беспорядка, никаких других следов борьбы в комнате не было заметно. Он переступил порог и осторожно вступил в комнату. Прямо скажем, не всякий решился бы последовать его примеру. Оглядевшись кругом, пастор прислушался, но ничего не было слышно ни в доме, ни во всем приходе Болвири, да и видно тоже ничего не было, только тени от свечи плясали по стенам.

И вдруг сердце вздрогнуло в груди у мистера Соулиса и замерло, точно совсем остановилось. Холодный пот выступил у него на лбу, волосы встали дыбом. Страшное зрелище предстало глазам бедного пастора: между платяным шкафом и старым дубовым комодом висела на гвозде Дженет. Голова у нее свесилась на плечо, глаза выкатились из орбит, язык вывалился изо рта, а пятки болтались в воздухе в двух футах от пола.

– Господи, спаси и помилуй нас, грешных! – подумал мистер Соулис. – Бедная Дженет умерла!

Он подошел поближе к трупу, и в тот же миг сердце едва не перевернулось у него в груди. Уж каким образом, человеку даже и судить об этом не подобает, но только Дженет висела на простом гвоздике и на одной тоненькой шерстинке, какой штопают чулки.

Страшно это – очутиться одному среди ночи против таких козней дьявольских! Но мистер Соулис был силен духом. Он спокойно повернулся и вышел из комнаты. Заперев за собой дверь, он стал медленно, шаг за шагом, в глубоком раздумье спускаться с лестницы. Ноги у него были тяжелые, точно свинцом налитые, и когда он сошел вниз, то поставил свечу на стол, стоявший у самой лестницы, а сам остался стоять у этого стола. Он был не в состоянии ни молиться, ни думать; холодный пот градом катился с его лба; он ничего не видел перед собой и не слышал ничего, кроме ударов собственного сердца. Так он простоял час, а может, и два – он потом не мог вспомнить. И вдруг послышались смех, какая-то жуткая возня и шаги в той комнате, где висел труп Дженет, а дверь в нее оказалась открытой, хотя пастор ясно помнил, что запер ее. Вслед за тем раздались шаги на площадке лестницы, и ему почудилось, что мертвая Дженет перегнулась через перила и смотрит вниз – прямо на него.

Тогда он взял свечу, со всей осторожностью выбрался из дома на улицу и пошел в самый дальний конец дорожки, проходившей у него под окнами. На дворе было темно, как в преисподней, и когда он поставил свечу на землю, пламя ее даже не колыхалось, она горела ясно и спокойно, как в доме. Вокруг ничего не шевелилось, только вода в реке чуть слышно плескалась в берега, да из дома по-прежнему доносились жуткие шаги, словно кто-то с трудом спускался с лестницы. Мистер Соулис хорошо знал эту походку: так ходила Дженет, и с каждым ее шагом холод и озноб все глубже проникали в его тело. Он мысленно поручил свою душу Творцу и помолился так: «О Господи! Дай мне силы на эту ночь, дай одолеть власть нечистого духа и огради от всяческого зла!»

Тем временем шаги спустились с лестницы и направились по коридору к дверям; он слышал, как рука шарила по стене, словно нащупывая дорогу впотьмах. Вдруг ивы над рекой закачались, зашумели мелкой листвой, закивали верхушками; над соседними холмами пронесся точно глубокий вздох, пламя свечи заколебалось и чуть не погасло: Дженет, со своей свернутой набок шеей, в темном заношенном платье и черной косынке на плечах, с кривой улыбкой на лице, стояла на пороге дома, словно живая. Но пастор знал, что она умерла, и знал, что там стоит не она, а ее труп.

Странное это дело, что душа, бессмертная душа человека, может так содрогаться в бренном теле; но пастор в этом убедился на личном опыте, и при этом сердце его не разорвалось.

Дженет недолго стояла на пороге дома; она сдвинулась с места и стала медленно приближаться к мистеру Соулису, к тому месту, где он стоял под старыми ивами над рекой. Казалось, Дженет готова заговорить, но не находит слов, поэтому она только сделала знак левой рукой. И тут же откуда-то налетел порыв ветра, словно злая кошка фыркнула, и задул свечу. Ивы застонали человеческими голосами. И в ту же минуту мистер Соулис понял, что останется он жив или умрет, а этому следует положить конец.

– Ведьма, нежить или дьявол! Кто бы ты ни была, – крикнул он, – заклинаю тебя властью Бога, сгинь! Если ты мертва, ступай в могилу! Если проклята навеки – в ад!

И в эту самую минуту Божья десница поразила с небес нечестивый призрак: дряхлое, мертвое, оскверненное тело ведьмы, надолго разлученное с могилой самим дьяволом, вспыхнуло серным огнем и тут же распалось в прах; грянул гром, потом хлынул ливень, и мистер Соулис, кое-как пробравшись сквозь колючую живую изгородь, опрометью бросился бежать в деревню.

На следующее утро, ровно в шесть Джон Кристи видел черного человека около Мак-Керна, около восьми его видели у дома менялы в Нокдоу; а вскоре после того Сэнди Маклеллан видел, как черный человек спускается по склону с Килмакерли. Тут нечего и сомневаться: это он так долго жил в теле Дженет, но в конце концов ему пришлось все-таки уйти. С тех пор дьявол больше не появлялся у нас в приходе Болвири.

А нашему пастору пришлось нелегко – долго он пролежал в бреду, не вставая с постели. Но с того самого часа он и сделался таким, каким вы сейчас его знаете.

Сноски

1

Сквайр – титул помещика, принадлежащего к джентри – нетитулованному английскому дворянству. Сквайры играли видную роль в жизни провинции, часто занимали различные административные или судебные должности.

2

Адмирал Бенбоу (1653–1702) – английский адмирал, который благодаря своей отчаянной отваге стал героем матросских песен.

3

Вымбовка – рычаг, служащий на парусных судах для подъема якоря вручную.

4

Ганшпуг – рычаг для подъема и перемещения тяжестей на судах.

5

Фагот – деревянный духовой музыкальный инструмент.

6

Кортик – холодное колющее оружие с прямым тонким обоюдоострым клинком. В XVI–XVIII вв. применялся как оружие абордажного боя.

7

Гинея – английская золотая монета. В гинее, в отличие от фунта стерлингов, не 20, а 21 шиллинг.

8

Квадрант – мореходный инструмент для измерения высоты небесных светил над горизонтом и угловых расстояний между ними. Используется для определения положения судна в море.

9

Палм-Ки – островок у берегов полуострова Флорида.

10

Егерь – профессиональный охотник, надзирающий за охотничьими угодьями в поместье.

11

Эдвард Хоук – английский адмирал, живший в середине XVIII столетия.

12

Протаскивание под килем – одно из самых жестоких наказаний в английском флоте XVIII в. Нередко заканчивалось смертью преступника.

13

Камбуз – судовая кухня.

14

Бак – верхняя часть палубы от передней мачты (фок-мачты) до носа судна.

15

Ют – кормовая часть судна.

16

Грог – ром, разбавленный горячей водой с сахаром, лимоном и корицей. Порция грога во флоте составляла полпинты – примерно 280 г.

17

Наветренная сторона – обращенная туда, откуда дует ветер; подветренная – противоположная наветренной.

18

Форштевень – продолжение киля, образующее носовую водонепроницаемую оконечность корпуса судна.

19

Квартирмейстер – заведующий продовольствием на корабле.

20

Пассаты – постоянно дующие между тропиками ветры. В Северном полушарии имеют юго-западное направление.

21

Бизань-мачта – задняя мачта на парусном судне.

22

Шканцы – пространство палубы между грот-мачтой и бизань-мачтой.

23

Шпигаты – отверстия в палубе или фальшборте судна, служащие для удаления за борт воды, попавшей на палубу при волнении.

24

Орлянка – старинная азартная игра, распространенная во многих странах.

25

Блогауз – небольшое бревенчатое укрепление, предназначенное не только для обороны, но и для проживания гарнизона.

26

Уильям Август, герцог Кемберлендский (1721–1765) – сын короля Великобритании Георга II, известный военачальник. В 1745 г. командовал английскими войсками в Нидерландах и потерпел поражение от французов в битве при Фонтенуа.

27

Прибойник – железный прут для забивания порохового заряда в ствол орудия.

28

Табанить – грести против хода лодки, чтобы остановить ее или заставить двигаться кормой вперед.

29

Грот – нижний прямой парус на грот-мачте парусного судна.

30

Кливер – косой треугольный парус, прикрепляемый к снасти, идущей от фок-мачты к концу бушприта.

31

Галс – направление движения парусного судна относительно ветра; правый галс – ветер справа, левый галс – слева.

32

Румпель – рычаг, служащий для управления рулем судна.

33

Утлегарь – наклонный брус, продолжение бушприта, к которому крепятся передние косые паруса.

34

Штаг – снасть, поддерживающая мачту, растяжка.

35

Брас – снасть для передвижения рей в горизонтальном направлении.

36

Гик – горизонтальный шест, одним концом подвижно прикрепленный к нижней части мачты парусного судна. По гику растягивается нижняя часть косого паруса.

37

Ванты – снасти, которыми укрепляются мачты и стеньги с бортов судна. Служат также для подъема матросов на мачты и для работы с парусами. Для этого поперек вант на определенном расстоянии друг от друга крепятся выбленки (веревочные ступеньки).

38

Фал – снасть, при помощи которой поднимают паруса.

39

Гафель – короткий шест, к которому прикрепляется парус.

40

Нирал – снасть для спуска парусов.

41

Дублон – испанская золотая монета, которую чеканили в XVI–XIX вв. в основном из золота, захваченного испанцами в период завоевания Южной Америки.

42

Луидоры – французские золотые монеты XVII–XVIII вв. Чеканить их начали в 1640 г., в период правления короля Людовика XIII.

43

Румпель – специальный рычаг, закрепленный в головной части пера руля судна перпендикулярно его оси.

44

Бечевник – сухопутная дорога или тропа вдоль берега водного пути (реки или канала), предназначенная для буксирования судов на канате.

45

Слип – наклонная площадка на берегу для спуска судов на воду или подъема из воды.

46

Гугеноты – французские протестанты-кальвинисты.

47

Златокудрый древнегреческий бог света Аполлон считался покровителем колесничих.

48

Омнибус – вид городского общественного транспорта второй половины XIX в., многоместная (на 15–20 мест) повозка на конной тяге, предшественник автобуса.

49

Тит Лукреций Кар (99–55 до н. э.) – римский поэт и философ, последователь учения Эпикура.

50

Су – французская монета в 5 сантимов, одна двадцатая франка.

51

Вот вам вода, чтобы умыться (фр.).

52

Реформация – религиозное и общественно-политическое движение в Западной и Центральной Европе в XIV – начале XVII вв. за реформирование церкви и против злоупотреблений духовенства.

53

Анри-Жак-Гильом Кларк (1765–1818) – французский военачальник, военный министр Наполеона I, в эпоху Реставрации – маршал Франции.

54

Лох-Каррон – крупное озеро в Горной Шотландии.

55

Пан – в греческой мифологии божество, покровительствующее всей природе, изобретатель пастушеской свирели. Греки изображали Пана в виде человека с рогами, козлиными ногами и козлиной бородой.

56

Роберт Бернс (1759–1796) – шотландский поэт, собиратель фольклора, автор многочисленных стихотворений и поэм, написанных на так называемом «равнинном шотландском» и английском языках.

57

«Франция, любовь моя» (фр.).

58

«Несчастья Франции» (фр.).

59

«Эти печальные датские лица» (фр.).

60

Ну вот! Черт побери! (фр.).

61

Но ведь это же просто великолепно! (фр.)

62

Вкусно, правда? (фр.)

63

Ягдташ – сумка из кожи или парусины для убитой дичи и необходимых на охоте припасов и приспособлений.

64

Храм Артемиды (Дианы) в Эфесе – одно из семи чудес античного мира. Был сожжен в 356 году до н. э. тщеславным эфесянином Геростратом, желавшим таким образом прославиться.

65

Тимон Афинский – афинянин, живший в период Пелопонесских войн (431–404 гг. до н. э.) и ставший символом мизантропа. Испытывая нужду, он обратился к друзьям за помощью, получил отказ и возненавидел не только их, но и весь род людской.

66

Кордегардия – помещение для отдыха караульной команды.

67

Музыкальное переложение покаянного пятидесятого псалма из Псалтири.

68

«Тебя, Бога, хвалим» – христианский гимн. По преданию, текст этого гимна написан в конце VI в. святым Амвросием Медиоланским.

69

Сервы – крестьяне средневековой Европы, находившиеся в полной феодальной зависимости от своего сеньора.

70

Сотерн – французское белое десертное вино, производимое с использованием «благородной плесени» ботритис, придающей вину неповторимый вкус.

71

Ревнительница (фр.).

72

Эль – одна из разновидностей пива, получаемая с помощью особой технологии брожения.

73

Теофиль Готье (1811–1872) – французский поэт романтической школы.

74

Ермолка – маленькая круглая шапочка из мягкой ткани без околыша.

75

Сократ (ок. 469 г. до н. э. – 399 г. до н. э.) – древнегреческий философ. Метод Сократа заключался в том, что он приводил своих учеников к истинному суждению через диалог. Сократ задавал общий вопрос, а получив ответ, задавал следующий уточняющий вопрос – и так далее до окончательного ответа.

76

Людовик XIV де Бурбон (1638–1715) – французский король, правивший с 1643 по 1715 гг.

77

Плутон – бог подземного царства мертвых в древнеримской мифологии.

78

Стрэнд – одна из центральных улиц Лондона. Начинается на Трафальгарской площади и идет на восток параллельно течению Темзы. На Стрэнде сосредоточены многие аристократические резиденции и вокзал Чаринг-кросс.

79

Иисус Навин – предводитель еврейского народа в период завоевания Ханаана, библейский персонаж.

80

Риджентс-парк – один из главных королевских парков Лондона, раскинувшийся на площади в 188 га на границе между Вестминстером и Кэмденом.

81

Орден Бани – четвертый по значимости орден в британской системе наград и отличий. Более почетными считаются только орден Подвязки, орден Чертополоха и орден Св. Патрика.

82

Кашгар – одно из так называемых «туземных княжеств», существовавших в XIX в. на территории Британской Индии.

83

Пруденс – благоразумие, осмотрительность (англ.).

84

Бендиго – небольшой городок на юге Австрали, Тринкомали – город и порт на северо-восточном берегу острова Шри-Ланка.

85

Габорио, Эмиль (1832–1873) – французский писатель, один из создателей жанра «уголовного романа».

86

Английский вариант имен апостолов Фомы, Иоанна, Петра и Павла.

87

Сиам – тайское королевство, включавшее территории Камбоджи, Таиланда, Лаоса и Малайзии и просуществовавшее до 1932 г.

88

Джаггернаут – искаженное имя индуистского божества. Во время религиозных процессий под колесницу с его изображением часто бросались верующие, полагая, что такая смерть возвращает их в духовный мир.

89

Дамон и Финтий – философы-пифагорейцы, жившие в Сиракузах в III в. до н. э. и ставшие образцом истинной дружбы и верности.

90

Сохо – квартал близ набережной Темзы, где в XIX в. были сосредоточены второсортные театры, увеселительные и питейные заведения, публичные дома. Ныне – фешенебельный район в западной части Лондона.

91

Графолог – специалист, способный по почерку определить индивидуальные черты личности.

92

Эманация – появление какого-либо объекта в результате выделения из более сложного единства. Это понятие используется философами и эзотериками.

93

Валтасар – последний халдейский правитель Вавилона. Согласно библейской Книге Даниила, Валтасар во время осады Вавилона персами использовал на пиру священные сосуды, вывезенные из Иерусалимского храма. В разгар веселья на стене появились начертанные таинственной рукой слова, предрекающие правителю и его царству скорую гибель.

94

Предатель! (итал.)

95

Гэльский язык – один из кельтских языков, на котором говорили жители Горной Шотландии и Гебридских островов.

96

Клайд – третья по величине река Шотландии, впадающая в Ирландское море.

97

Кливер – косой треугольный парус, прикрепленный к снасти, идущей от мачты к концу бушприта.

98

Грот – нижний прямой парус на грот-мачте парусного судна.

99

Бушприт – горизонтальное либо наклонное рангоутное древо, выступающее вперед с носа парусного судна.

100

Якобиты – сторонники изгнанного в 1688 г. «Славной революцией» английского короля Якова II и восстановления на английском престоле дома Стюартов.

101

В Шотландии в XVII–XIX вв. было широко распространено поверье, что дьявол является на землю в обличье чернокожего человека. Об этом свидетельствуют протоколы целого ряда судебных процессов против «ведьм».

102

«Умеренные» – пресвитериане, протестантское религиозное течение в Шотландии, отрицавшее роль епископов. Пресвитерианская церковь состояла из множества приходов, управляемых пасторами и пресвитерами, избираемыми прихожанами.

103

Паписты – католики, признающие епископа города Рима – Папу Римского – верховным иерархом церкви.

Content

Роберт Льюис Стивенсон
Алмаз раджи (сборник)

Остров сокровищ

Часть первая Старый пират

Глава 1 Старый морской волк в таверне «Адмирал Бенбоу»

Глава 2 Черный Пес приходит и уходит

Глава 3 Черная метка

Глава 4 Матросский сундук

Глава 5 Конец слепца

Глава 6 Бумаги капитана

Часть вторая Судовой повар

Глава 7 Я отбываю в Бристоль

Глава 8 Под вывеской с подзорной трубой

Глава 9 Порох и оружие

Глава 10 Плавание

Глава 11 Что я услышал, сидя в бочке из-под яблок

Глава 12 Военный совет

Часть третья Мои приключения на суше

Глава 13 Как начались мои приключения

Глава 14 Первое убийство

Глава 15 Островитянин

Часть четвертая В блокгаузе

Глава 16 Рассказ доктора Ливси о том, как была покинута «Эспаньола»

Глава 17 Продолжение рассказа доктора. Последний рейс на ялике

Глава 18 Окончание рассказа доктора. Первый день осады

Глава 19 Рассказ Джима Хокинса. Гарнизон в блокгаузе

Глава 20 Переговоры с Сильвером

Глава 21 Атака

Часть пятая Мои приключения на море

Глава 22 Как я удрал из блокгауза

Глава 23 Во власти отлива

Глава 24 В челноке

Глава 25 Черный флаг спущен

Глава 26 Израэль Хендс

Глава 27 «Пиастры!»

Часть шестая Капитан Сильвер

Глава 28 В лагере врагов

Глава 29 Снова черная метка

Глава 30 Под честное слово

Глава 31 Указующая стрела Флинта

Глава 32 Таинственный голос

Глава 33 Падение главаря

Глава 34 Последняя глава

Путешествие вглубь страны

Из Антверпена в Бом

По каналу Виллебрук

Клуб королевских водников

В Мобеже

По каналу Самбры – в Карт

Пон-сюр-Самбр. Мы коробейники

Пон-Сюр-Самбр. Разъездной коммивояжер

По каналу Самбры. К Ландреси

В Ландреси

Канал Самбра – Уаза. Баржи на канале

Уаза после дождей

Ориньи-Сент-Бенуа. Следующий день

Ориньи-Сент-Бенуа. За столом

Вниз по Уазе. В Муа

Недоброй памяти Ла-Фер

Вниз по Уазе. Через Золотую долину

Нуайонский собор

Вниз по Уазе. В Компьен

В Компьене

Иные времена

Вниз по Уазе. Церковные интерьеры

Преси и марионетки

Возвращение в цивилизованный мир

Клад под развалинами Франшарского монастыря

1. У постели умирающего клоуна

2. Утренняя беседа

3. Усыновление

4. Воспитание философа

5. Клад

6. Двойное следствие

7. О том, как обрушился дом Депрэ

8. Награда философа

Клуб самоубийц

История молодого человека с пирожными

Повесть об английском докторе и дорожном сундуке

Приключения кеба

Алмаз раджи

Повесть о шляпной картонке

Повесть о молодом человеке духовного звания

Повесть о доме с зелеными ставнями

Повесть о встрече принца Флоризеля с сыщиком

Странная история доктора Джекила и мистера Хайда

История двери

Поиски мистера Хайда

Доктор Джекил спокоен

Убийство Кэрью

Случай с письмом

Примечательный эпизод с доктором Лэньоном

Случай у окна

Последняя ночь

Письмо доктора Лэньона

Исчерпывающие пояснения Генри Джекила

Дом на дюнах

Глава 1 О том, как я заночевал в Грэденском лесу и заметил свет в павильоне

Глава 2 О ночной высадке с яхты

Глава 3 О том, как я познакомился со своей женой

Глава 4 О том, каким необычным образом я обнаружил, что я не один в Грэденском лесу

Глава 5 О встрече Норсмора со мной и Кларой

Глава 6 О том, как я был представлен старику

Глава 7 О том, как мы услышали сквозь ставни всего одно слово

Глава 8 О конце Хеддлстона

Глава 9 О том, как Норсмор осуществил свою угрозу

Веселые Ребята

1. Арос

2. Что принесло Аросу погибшее судно

3. Море и суша в Песчаной бухте

4. Буря

5. Человек из моря

Окаянная Дженет

Сноски