Джейн Остин

Леди Сьюзан (сборник)

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2010, 2011

* * *

Предисловие

Джейн Остин – знаменитая английская писательница, хорошо известная читателям во всем мире и признанная классиком у себя на родине. Ее романы «Гордость и предубеждение», «Чувства и чувствительность», «Мэнсфилд-Парк» и другие неоднократно издавались на русском языке и успешно экранизировались. Однако в настоящее издание вошли произведения, с которыми большинство читателей еще не успели познакомиться. Это юношеские работы Джейн Остин: повесть «Леди Сьюзан», рассказы, наброски. Несмотря на то что автору не было еще и семнадцати лет на момент их создания, они уже носят отпечаток ее стиля – элегантного и утонченно-ироничного. Джейн Остин пробует свои силы в жанре эпистолярного романа («Леди Сьюзан»), пародии на сентиментализм («Генри и Элиза», «Фредерик и Эльфрида»), юмористического рассказа («Джек и Алиса»); оригинальностью отличается и ее рассказ «История Англии», также написанный в юмористическом ключе.

Переводить Джейн Остин – занятие достаточно трудоемкое: во-первых, нелегко передать манеру ее речи – насыщенной длинными периодами, причастными и деепричастными оборотами, несколько архаичной лексикой – так, чтобы она органично звучала по-русски и не казалась чересчур витиеватой и сложной для восприятия современного читателя. Во-вторых, поскольку кругозор современного человека и характер познаний в той или иной области за прошедшие двести лет значительно изменились, нам могут быть непонятны многие ссылки на книги или театральные постановки, встречающиеся в произведениях Остин, – книги, которые было принято читать в ее кругу, и постановки, которые смотрела она сама, ее родственники или друзья. Поэтому на помощь читателю придет система постраничных сносок, дающих необходимую информацию, но не отвлекающих от текста. В ходе создания комментариев использовалась справочная литература, проводились консультации со специалистами в области истории Англии. В связи с этим хочу выразить благодарность своему коллеге Владимиру Семеновичу Полякову за оказанную им помощь и создателям сайтов, посвященных творчеству Джейн Остин.

Издание будет интересно широкому кругу читателей – любителям классики, почитателям Джейн Остин, людям, интересующимся английской литературой. Возможно, вы откроете для себя неизвестную вам писательницу – несколько более резкую и непосредственную, чем та, к которой вы привыкли. Приятного чтения!

Антонина Ивахненко

Леди Сьюзан

Роман в письмах

I

От леди Сьюзан Вернон к мистеру Вернону

Ленгфорд, декабрь

Дорогой брат[1],

Я более не могу отказывать себе в удовольствии воспользоваться Вашим любезным приглашением, сделанным во время последней нашей встречи, а именно – провести несколько недель с Вами в Черчхилле; таким образом, если для Вас и миссис Вернон удобно принять меня в настоящее время, то льщу себя надеждой уже через несколько дней быть представленной сестре, с которой я давно хочу познакомиться. Добрые друзья, в чьем доме я остановилась, уговаривают меня погостить подольше, что весьма любезно с их стороны; однако они всем оказывают радушный прием, вследствие чего у них всегда многолюдно, – а это в нынешней ситуации для меня чересчур волнительно; и потому я с нетерпением ожидаю того часа, когда меня примут в Вашем восхитительном уединенном доме.

Мне не терпится увидеть наконец Ваших милых деток, в чьих сердцах я надеюсь вызвать симпатию, которая вскоре понадобится мне, чтобы дать мне силы вынести разлуку с собственной дочерью. Продолжительная болезнь ее дорогого отца не позволила мне уделять ей столько внимания, сколько требовали материнский долг и любовь, и у меня слишком много причин опасаться, что гувернантка, чьим заботам я препоручила свое дитя, не заслуживала тех денег, которые получала. Вот по какой причине я приняла решение поместить девочку в одно из лучших заведений столицы, и на пути к Вам у меня будет возможность лично доставить ее в пансион. Как видите, я надеюсь, что мне не откажут в приюте в Черчхилле. В самом деле, я буду чрезвычайно огорчена, если выяснится, что не в Ваших силах принять меня сейчас.

Ваша благодарная и любящая сестра

С. Вернон.

II

От леди Сьюзан Вернон к миссис Джонсон

Ленгфорд

Ты ошибалась, моя дорогая Алисия, утверждая, что я обоснуюсь в этом месте до самой весны. Сообщаю тебе об этом с великим сожалением, поскольку я еще не проводила время приятнее, нежели последние три месяца. Теперь же все идет не так; дамы этого семейства сплотились против меня. Ты предсказала, как все будет, когда я только приехала в Ленгфорд, а Мейнверинг был так мил, что у меня появились недобрые предчувствия. Я помню, как подумала, когда мы подъезжали к дому: «Мне нравится этот человек, и я молю Бога, чтобы ничего дурного из этого не вышло!» Но я была полна решимости оставаться в рамках приличий, не забывать о том, что овдовела всего четыре месяца назад, и вести себя как можно сдержаннее; и я так и поступала, дорогая моя: не принимала ничьих знаков внимания, кроме Мейнверинга. Я забыла даже о невиннейшем флирте; я не обращала внимания ни на одно создание, кроме, пожалуй, сэра Джеймса Мартина, к коему была несколько более милостива, дабы отвлечь его от мисс Мейнверинг; но если бы свет знал о мотивах моего поступка, все прониклись бы ко мне уважением. Меня называют жестокой матерью, но мое поведение было проявлением священной материнской любви, я думала только о счастье дочери; и если бы дочь эта не была глупейшим из созданий Божьих, за свои усилия я могла бы получить вознаграждение, коего заслуживала.

Сэр Джеймс действительно просил у меня руки Фредерики; однако Фредерика, похоже, родилась лишь для того, чтобы мучить меня: она так яростно воспротивилась этому союзу, что я сочла за лучшее отложить на время осуществление своих планов. Не единожды сокрушалась я о том, что сама не вышла замуж за сэра Джеймса; и не прояви он презренной слабости, я бы так и поступила; но я считаю себя достаточно романтичной особой, а потому одного только богатства мне мало. Все это происшествие в высшей степени досадно. Сэр Джеймс уехал, Мария ужасно рассержена, а миссис Мейнверинг несносно ревнива; настолько ревнива и так настроена против меня, что, учитывая ее вспыльчивую натуру, я бы не удивилась, обратись она к своему опекуну – разумеется, если бы у нее была такая возможность. Однако же супруг твой остается моим другом; а самым разумным его поступком было то, что он навеки избавился от этой дамы, выдав ее замуж. И потому умоляю тебя: поддерживай в нем огонь негодования. Обстановка у нас весьма печальная – никогда еще ситуация в доме не менялась так резко: все обитатели его враждуют меж собой, и Мейнверинг не осмеливается даже заговорить со мной. Пора мне покинуть этот дом; и потому я приняла решение уехать на этой же неделе и, надеюсь, провести вместе с тобой приятный денек в городе. Если мистер Джонсон так же мало благоволит ко мне, как и раньше, то приходи на Вигмор-стрит, 10; надеюсь, однако, в этом не будет необходимости, поскольку к мистеру Джонсону, несмотря на все его недостатки, можно применить определение «респектабельный» и ему известно, насколько я близка с его женой. Пренебрежительное отношение ко мне с его стороны было бы нелепо.

После Лондона я отправлюсь в это несносное место, глухую деревню – да, я действительно еду в Черчхилл. Прости меня, мой дорогой друг, но это последнее мое прибежище. Оставайся во всей Англии еще хоть одна не запертая для меня дверь, я бы с радостью в нее постучалась. Чарлз Вернон вызывает у меня антипатию, а его жену я боюсь. Однако мне придется задержаться в Черчхилле до тех пор, пока я не подыщу себе места получше. Моя барышня будет сопровождать меня в столицу, где я помещу ее на Вигмор-стрит, под присмотр мисс Саммерс, пока Фредерика не станет немного благоразумнее. Там она обзаведется нужными связями, поскольку все девушки в этом заведении из лучших семей. Стоимость обучения огромна, и она намного превосходит ту сумму, которую я в состоянии заплатить.

Adieu, я пришлю тебе весточку, как только приеду в город.

Всегда твоя

С. Вернон.

III

От миссис Вернон к леди де Курси

Черчхилл

Дорогая матушка,

К огромному сожалению, вынуждена сообщить Вам, что не в наших силах сдержать данное Вам обещание провести Рождество вместе с Вами: этого удовольствия нас лишило обстоятельство, вряд ли способное сгладить данную неприятность. Леди Сьюзан в письме к своему деверю выразила намерение посетить нас почти немедленно; а поскольку это, по всей вероятности, поступок вынужденный, угадать продолжительность этого визита не представляется возможным. Я совершенно не была готова к такому повороту событий, и объяснить поведение леди Сьюзан я также не в силах: Ленгфорд казался во всех отношениях подходящим для нее местом, начиная с элегантного и роскошного образа жизни и заканчивая ее удивительной привязанностью к мистеру Мейнверингу. Я никак не могла ожидать столь скорого отъезда, хоть и догадывалась по ее доброжелательности к нам, усилившейся после смерти ее супруга, что наступит такой момент, когда мы вынуждены будем принять ее. Мистер Вернон, полагаю, проявил чрезмерную доброту к леди Сьюзан, когда гостил в Стаффордшире: ведь ее обращение с ним (какова бы ни была ее истинная натура) с тех самых пор, как речь впервые зашла о нашей с ним свадьбе, было таким вопиюще коварным и неблагородным, что неожиданная перемена в ее поведении непременно насторожила бы любого, чуть менее добродушного и мягкого человека; и хоть она и вдова его брата, да и находится в стесненных обстоятельствах, а потому следовало предложить ей нашу посильную помощь, я все же не могу не думать о том, что настойчивое приглашение мистера Вернона навестить нас в Черчхилле совершенно неуместно. Однако он всегда проявлял склонность думать о людях лучше, чем они того заслуживают, и ее показного горя, и заверений в раскаянии, и общих проявлений благоразумия оказалось достаточно, чтобы смягчить его сердце и заставить поверить в ее искренность; меня же леди Сьюзан так и не убедила, и теперь, когда ее светлость нам написала, я, вероятно, не смогу принять окончательного решения на сей счет до тех пор, пока не разберусь в истинных причинах ее приезда к нам. Таким образом, милая матушка, можете себе представить, с каким чувством я ожидаю ее появления. У леди Сьюзан будет возможность пустить в ход все свое очарование, которым она так славится, чтобы вызвать во мне расположение к собственной персоне; я же, разумеется, приложу все силы к тому, чтобы не поддаться ее влиянию. Она пишет о жгучем желании поскорее познакомиться со мной и весьма любезно упоминает моих детей; но я не настолько слаба, чтобы предположить, будто женщина, отнесшаяся по меньшей мере невнимательно, а то и недобро, к собственному ребенку, может привязаться к одному из моих. Мисс Вернон поместят в частную школу в Лондоне еще до того, как ее мать приедет к нам, и я только рада – и за нее, и за себя. Разлука с матерью пойдет Фредерике на пользу; а кроме того, шестнадцатилетняя девушка, получившая такое отвратительное воспитание, не может быть желанной гостьей в нашем доме. Реджинальд, я знаю, уже давно мечтает увидеть пленительную леди Сьюзан, и мы можем рассчитывать на то, что очень скоро он к нам присоединится. Рада узнать, что отцу уже лучше. Остаюсь всегда Ваша, и так далее, и так далее

Кэтрин Вернон.

IV

От мистера де Курси к миссис Вернон

Парклендс

Дорогая сестра,

Поздравляю тебя и мистера Вернона с тем, что вскоре вы примете в свою семью самую искусную кокетку во всей Англии. Я привык считать ее настоящей мастерицей флирта, но не так давно мне довелось узнать некоторые подробности о ее поведении в Ленгфорде, доказывающие, что она не довольствуется обычным флиртом, который предпочитает большинство, но стремится к более утонченному удовольствию – обречь на невзгоды всю семью. Своим поведением она вызвала ревность у супруги мистера Мейнверинга и сделала ту несчастной; а оказывая знаки внимания молодому человеку, ранее ухаживавшему за сестрой мистера Мейнверинга, лишила милую девушку возлюбленного.

Все это я узнал от мистера Смита, появившегося недавно по соседству (я обедал с ним у «Харста и Вильфорда»): он только что вернулся из Ленгфорда, где провел две недели в обществе ее светлости, а следовательно, достаточно информирован, чтобы сделать определенные выводы.

Что же это, должно быть, за женщина?! Я с нетерпением жду встречи с ней и непременно приму ваше любезное приглашение, чтобы составить впечатление о чарах женщины, способной на столь многое – вызывать чувства в одно и то же время в одном и том же доме у двух мужчин, причем ни один из них не был свободен для этих чувств, – не обладая при этом более очарованием юности! Я рад тому, что мисс Вернон не будет сопровождать свою мать, так как, согласно словам мистера Смита, ничто не говорит в ее пользу, даже манеры. К тому же она скучна и высокомерна. Тот, в ком сочетаются гордыня и глупость, совершенно не умеет притворяться, и мисс Вернон всегда будет подвергаться безжалостному презрению; однако, по имеющимся у меня сведениям, леди Сьюзан свойственно очаровательное притворство, которое наверняка приятно наблюдать. Я присоединюсь к вам уже очень скоро, а засим остаюсь

Вашим любящим братом

Р. де Курси.

V

От леди Сьюзан Вернон к миссис Джонсон

Черчхилл

Я получила твою записку, дорогая Алисия, перед тем как уехать из города, и рада, что мистер Джонсон не заметил, чем ты занималась накануне вечером. Несомненно, куда лучше обманывать его во всем; а поскольку он упрям, то приходится пускаться на хитрости. Я вполне благополучно добралась сюда и не имею ни малейшего повода жаловаться на прием, оказанный мне мистером Верноном; но, признаюсь, меня несколько менее порадовало поведение его супруги. Она на самом деле превосходно воспитана и ведет себя как светская дама, однако ее манеры не убедили меня в том, что миссис Вернон расположена ко мне – а ведь я ожидала, что она будет в восторге от нашей встречи. Я была чрезвычайно мила с ней, но все напрасно: я ей не нравлюсь. Конечно, если вспомнить, что я предприняла определенные шаги, чтобы расстроить ее свадьбу с моим деверем, то отсутствие сердечности не так уж и удивительно; однако нежелание простить эпизод, случившийся шесть лет тому назад, да к тому же еще и не увенчавшийся успехом, несомненно, выявляет недалекость и мстительность ее натуры.

Меня иногда охватывает сожаление из-за того, что я не позволила Чарлзу купить замок Вернон, когда нам пришлось продать его; однако обстоятельства были слишком уж неблагоприятны, особенно если учесть, что сделка состоялась как раз во время его свадьбы; и всем следовало бы оценить деликатность моего мужа, не позволившую ему оскорбить собственное достоинство продажей родового гнезда младшему брату. Если бы все можно было устроить таким образом, чтобы у нас исчезла необходимость покидать замок; если бы мы могли жить вместе с Чарлзом и удержать его от женитьбы, – я была бы весьма далека от мысли убеждать супруга продать замок чужому человеку; однако Чарлз намеревался жениться на мисс де Курси, и этот факт служит мне оправданием. У них много детей, и приобрети замок Чарлз Вернон – какая мне от этого польза? Возможно, моя роль в этом деле произвела на его жену неблагоприятное впечатление; но если человек предубежден против другого, предлог найти легко; что же касается денежных вопросов, то, несмотря на мое вмешательство, Чарлз оказался весьма полезен для меня. Я действительно расположена к нему: на него так легко влиять! Дом у них хороший, мебель подобрана со вкусом, и обстановка просто кричит о достатке и элегантности хозяев. Я уверена, Чарлз очень богат: стоит только стать членом банкирского дома – и начинаешь купаться в деньгах; но что делать с этими деньгами, они, по-моему, не знают: шикарных приемов не устраивают, да и в Лондон ездят только по делам. Мне следует притвориться глупышкой: я намерена покорить сердце золовки с помощью ее детей; я уже выучила, как их зовут, и собираюсь сначала расположить к себе одного из них, а именно юного Фредерика: я часто беру его на руки и вздыхаю, вспоминая его дорогого дядюшку.

Бедняжка Мейнверинг! Нет нужды говорить тебе, как сильно я по нему скучаю, как часто он занимает все мои мысли. Приехав сюда, я получила от него весьма мрачное письмо, полное жалоб на жену и сестру и причитаний по поводу его горькой доли. Вернонам я сообщила, что письмо это от его жены, и когда сяду писать ему ответ, скажу, что пишу тебе.

Всегда твоя

С. Вернон.

VI

От миссис Вернон к мистеру де Курси

Черчхилл

Что ж, мой дорогой Реджинальд, я увидела это опасное создание, эту женщину и непременно должна описать ее тебе, хотя надеюсь, что вскоре ты сможешь составить о ней собственное суждение. Она и правда чрезвычайно миловидна; ты, конечно, можешь усомниться в привлекательности уже не молодой дамы, однако должна заметить, что мне редко доводилось встречать такую очаровательную женщину, как леди Сьюзан. Она изящна, белокура, у нее прекрасные серые глаза и темные ресницы; на вид ей никак нельзя дать больше двадцати пяти лет, хотя на самом деле, полагаю, она на добрый десяток старше. Разумеется, я не склонна восхищаться ею, хотя не единожды слышала, как она прекрасна; и тем не менее я не могла не почувствовать, что в ней удивительно сочетаются соразмерность, живость и грациозность. Она вела себя со мной столь ласково, искренне и даже по-приятельски, что, если бы я не знала, как сильно она невзлюбила меня за брак с мистером Верноном, и забыла о том, что мы с ней еще никогда не встречались, я могла бы счесть ее своей близкой подругой. Впрочем, полагаю, вполне возможно сочетать в себе наглость и кокетство и естественно ожидать, что дерзость ума станет соседствовать с дерзостью в обращении; во всяком случае, я была готова к тому, что леди Сьюзан станет вести себя самоуверенно; однако же выражение ее лица чрезвычайно приятно, а голос и манеры обворожительно кротки. Я сожалею об этом, ибо что это, как не обман? К несчастью, я слишком о ней наслышана. Она умна и мила и прекрасно разбирается во всем, что помогает поддержать разговор, приятна в общении и столь красноречива, что, боюсь, это слишком часто помогает ей черное делать белым. Она уже почти успела убедить меня в своей глубокой привязанности к дочери, хотя я долгое время была убеждена в противоположном. Леди Сьюзан говорит о Фредерике с такой нежностью и беспокойством, так горько сожалеет о том, что не занималась ее воспитанием как должно (что, впрочем, по ее словам, вполне объяснимо), что мне приходится напоминать себе, сколько весен подряд ее светлость проводила в столице, в то время как ее дочь оставалась в Стаффордшире на попечении прислуги или гувернантки – которые не намного лучше, чем хозяйка, – чтобы не дать себе поверить ее словам.

Если ее манеры столь сильно влияют на мою недоверчивую душу, можешь себе представить, насколько сильнее они влияют на благородного мистера Вернона. Жаль, что в отличие от него я не могу искренне поверить, будто леди Сьюзан покинула Ленгфорд по собственной воле; и если бы она не оставалась там долгие месяцы, прежде чем обнаружить, что стиль жизни ее друзей не соответствует ее положению, то, возможно, я бы и поверила, будто именно печаль по поводу утраты такого исключительного супруга, каковым являлся мистер Вернон (хоть ее отношение к нему и было весьма далеким от безупречного), может на некоторое время вызвать у нее склонность к уединению. Но я не могу забыть продолжительность ее визита к Мейнверингам; а когда размышляю по поводу разницы между тем образом жизни, который она вела, проживая у них, и тем, с которым ей приходится смириться теперь, то не могу не предположить, что лишь желание восстановить репутацию, вернувшись, хоть и с некоторым опозданием, на стезю добродетели, могло вынудить ее расстаться с семейством, в чьем доме она на самом деле была абсолютно счастлива. Впрочем, рассказ твоего друга, мистера Смита, не может быть вполне достоверным, поскольку леди Сьюзан регулярно переписывается с миссис Мейнверинг. В любом случае, он несколько преувеличил. Вряд ли возможно, чтобы двое мужчин могли одновременно и до такой степени быть обмануты ею.

Твоя и так далее

Кэтрин Вернон.

VII

От леди Сьюзан Вернон к миссис Джонсон

Черчхилл

Дорогая Алисия,

С твоей стороны было очень любезно обратить внимание на Фредерику, и я благодарна тебе и считаю это признаком настоящей дружбы; но хоть я нисколько не сомневаюсь в твоем теплом к ней отношении, я далека от мысли требовать от тебя подобной жертвы. Она вздорная девчонка, и мне совершенно нечего сказать в ее пользу. Таким образом, я не стану похищать у тебя ни единой минуты и не отправлю ее к тебе на Эдвард-стрит, тем более что каждый подобный визит станет отнимать у нее время, которое необходимо Фредерике, чтобы получить образование в заведении мисс Саммерс. Я хочу, чтобы моя дочь научилась играть на рояле и петь, выказывая немного вкуса и значительную долю уверенности: руки у нее такие же изящные, как и у меня, да и голос вполне сносный. Мне в детстве предоставляли полную свободу, у меня не было никаких обязательных занятий, и, как следствие, я не обладаю тем воспитанием, которое сейчас необходимо для дамы, чтобы считаться привлекательной. Не то чтобы я одобряла новомодные старания обучить девушек говорить на всех иностранных языках, а также великолепно разбираться в гуманитарных и естественных науках. Я считаю, что это пустая трата времени – пытаться овладеть французским, итальянским и немецким, музыкой, пением, рисованием и так далее; разумеется, подобные познания сделают женщине честь, но не добавят ни единого возлюбленного к ее списку: в конце концов, изящество и прекрасные манеры гораздо более важны. Таким образом, я вовсе не думаю, что познания, полученные Фредерикой, будут более чем поверхностными, и льщу себя надеждой, что она не останется в школе на такой долгий срок, чтобы начать хоть в чем-то прекрасно разбираться. Я надеюсь увидеть ее супругой сэра Джеймса Мартина не позднее, чем через год. Ты знаешь, на чем основываются мои надежды, и основа эта, несомненно, крепкая, поскольку девушка ее возраста, которая обучается в школе, должна чувствовать себя униженной. И между прочим, тебе бы лучше не приглашать ее к себе именно по причине моего желания сделать ее положение как можно более невыносимым. Я полностью уверена в сэре Джеймсе: мне достаточно написать ему одну-единственную строчку, чтобы он снова сделал предложение моей дочери. Я только побеспокою тебя просьбой не давать ему заводить тесные знакомства, когда он приезжает в столицу. Приглашай его время от времени к себе и говори с ним о Фредерике, чтобы он не забыл ее. В целом я чрезвычайно довольна тем, как повела себя в данных обстоятельствах, и считаю свое поведение прекрасным примером осмотрительности и благоразумия. Некоторые матери на моем месте настояли бы на том, чтобы дочь сразу же приняла столь выгодное предложение, но я не хотела принуждать Фредерику вступать в брак, мысль о котором внушает ей отвращение: вместо того чтобы принимать суровые меры, я даю ей возможность выбирать самой, заставляю испытывать значительные неудобства, пока она не примет предложение. Но довольно об этой надоедливой девчонке. Тебе, наверное, интересно знать, как я провожу здесь время, и должна сказать, что первая неделя была невыносимо скучной. Однако сейчас мы уже начинаем привыкать друг к другу; к нашей компании присоединился брат миссис Вернон – красивый молодой человек, обещающий мне некоторое развлечение. В нем есть нечто, вызывающее у меня неподдельный интерес, некая дерзость и фамильярность, от которых я постараюсь его отучить. Он энергичен и, кажется, умен, и когда мне удастся внушить ему большее уважение к себе, чем то, которое сформировали в нем намеки сестры, с ним можно будет очень мило пофлиртовать. Есть изысканное удовольствие в том, чтобы подчинить дерзкий дух, заставить предубежденного человека признать твое превосходство. Я уже привела его в замешательство своим спокойствием и сдержанностью и теперь попытаюсь еще больше усмирить гордыню этих задирающих нос де Курси и убедить миссис Вернон в том, что ее предостережения пропали даром, а Реджинальда – в том, что его сестра неслыханным образом оболгала меня. Этот план, по крайней мере, развлечет меня и не даст мне так остро почувствовать ужасную разлуку с тобой и со всеми, кого я люблю.

Всегда твоя

С. Вернон.

VIII

От миссис Вернон к леди де Курси

Черчхилл

Дорогая матушка,

Не ожидайте скорого возвращения Реджинальда. Он просил меня передать Вам, что хорошая погода склоняет его принять приглашение мистера Вернона продлить свое пребывание в Суссексе и что, возможно, они вместе поохотятся. Реджинальд намерен немедленно послать за своими лошадьми, и потому невозможно даже предположить, когда Вы снова увидите его в Кенте. Не стану скрывать от Вас свое мнение насчет этих неожиданных перемен, милая матушка, хотя и считаю, что Вам не стоит передавать его моему отцу: он всегда очень беспокоится о Реджинальде, а мои подозрения непременно вызовут у него тревогу, которая может серьезно навредить его здоровью и душевному спокойствию. Леди Сьюзан, очевидно, за прошедшие две недели придумала, как заставить моего брата полюбить ее. Говоря коротко, я убеждена, что его решение остаться здесь дольше, чем то было ранее запланировано, обусловлено чувством определенной симпатии к ней в не меньшей степени, нежели желанием поохотиться с мистером Верноном; и конечно же, продление его визита не может доставить мне то удовольствие, которое в других обстоятельствах я испытала бы от его общества. Я весьма рассержена махинациями этой беспринципной женщины; могут ли существовать более серьезные доказательства ее опасных способностей, чем эта резкая перемена к ней Реджинальда, который на момент своего приезда сюда был так решительно настроен против нее?! В своем последнем письме он предоставил мне некоторые подробности ее поведения в Ленгфорде, переданные ему джентльменом, прекрасно ее знающим, – если они правдивы, то не могут не вызвать отвращения к ее особе, и сам Реджинальд ранее склонен был полностью доверять им. Я уверена, в его глазах леди Сьюзан была презреннейшей женщиной в Англии; и когда он только появился у нас, то не скрывал, что считает ее недостойной уважения и полагает, что она будет в восторге от ухаживаний любого мужчины, решившего пофлиртовать с ней. Должна признать: ее поведение вызывает желание позабыть о подобных взглядах, ибо в нем я не смогла обнаружить ни малейшей непристойности – ни следа тщеславия, притворства, легкомыслия; к тому же она настолько привлекательна, что я бы не удивилась, если бы наша гостья очаровала Реджинальда, не знай он ничего о ней до личного знакомства; но испытывать к ней такую симпатию, какую, я уверена, он испытывает вопреки доводам рассудка, вопреки прежним убеждениям, – меня это чрезвычайно удивляет. Его восхищение ею с самого начала было весьма сильным, но совершенно естественным, и я не удивлялась тому, что его поразила кротость и утонченность ее манер; но когда мой брат недавно упомянул о ней, в его словах слышалось исключительное одобрение; а вчера он и вовсе заявил, что не удивится, если подобные миловидность и способности могут вызвать самые сильные чувства в сердце мужчины. Когда я в ответ пожаловалась на ее дурные наклонности, он заметил, что какими бы ни были ее прежние ошибки, их следует отнести на счет дурного воспитания и раннего брака, а в целом она чудесная женщина. Склонность моего брата прощать ее проступки или забывать о них в силу восхищения сей дамой беспокоит меня; и если бы я не понимала, что Реджинальд вполне может считать себя в Черчхилле как дома, а потому не нуждается в приглашении, если захочет продлить пребывание здесь, я бы пожалела, что мистер Вернон пригласил его. Намерения леди Сьюзан, разумеется, не выходят за рамки простого кокетства или желания быть предметом всеобщего восхищения; я ни на минуту не могу себе представить, что у нее есть более серьезные планы; но мне мучительно смотреть, как молодой человек такого ума, как Реджинальд, в результате оказывается одураченным ею.

Остаюсь и так далее

Кэтрин Вернон.

IX

От миссис Джонсон к леди С. Вернон

Эдвард-стрит

Милый друг,

Поздравляю тебя с приездом мистера де Курси и советую непременно выйти за него замуж; мы знаем, что состояние его отца весьма значительно, и не сомневаюсь, что оно заповедно[2]. Сэр Реджинальд[3] – человек слабовольный и вряд ли сможет долго стоять у тебя на пути. О его сыне хорошо отзываются в свете; и хотя, дорогая Сьюзан, никто не достоин тебя по-настоящему, мистера де Курси, возможно, стоит заполучить себе в мужья. Мейнверинг, разумеется, будет неистовствовать, но ты с легкостью успокоишь его; кроме того, никакое, даже самое строгое требование приличий не может вынудить тебя дожидаться его освобождения от уз брака. Я видела сэра Джеймса; на прошлой неделе он приезжал на несколько дней в столицу и пару раз навещал нас на Эдвард-стрит. Я говорила с ним о тебе и твоей дочери, и он настолько далек от того, чтобы позабыть тебя, что я уверена: он с удовольствием женится на любой из вас. Я поселила в нем надежду на то, что Фредерика смягчится, и поведала ему, насколько улучшается ее поведение. Я укорила его за то, что он ухаживал за Марией Мейнверинг; он возразил, что это было не всерьез, и мы от души посмеялись над ее разочарованием; и, в общем, очень мило побеседовали. Он так же глуп, как и прежде.

Всегда твоя

Алисия.

X

От леди Сьюзан Вернон к миссис Джонсон

Черчхилл

Я весьма обязана тебе, дорогой друг, за твой совет касательно мистера де Курси, который, я знаю, ты дала, прекрасно понимая, в чем моя выгода; однако я не склонна следовать ему. Я пока не готова решиться на такой серьезный шаг, как заключение брака, и в первую очередь потому, что в данный момент не особенно нуждаюсь в деньгах, а до смерти пожилого джентльмена, вероятно, не смогу оценить всех выгод этого союза, – видишь, я достаточно тщеславна, чтобы считать его легко достижимым. Я дала Реджинальду возможность ощутить мое могущество и теперь наслаждаюсь триумфом над разумом, изначально настроенным против меня и предубежденным против поступков, совершенных мною в прошлом. Сестра его, надеюсь, тоже получила подтверждение тому, сколь малопригодными оказываются чьи-либо инсинуации по отношению к другому человеку, когда они сталкиваются с непосредственным влиянием интеллекта и манер. Я прекрасно вижу, как ей неприятно наблюдать за тем, как изменилось мнение ее брата обо мне, и что со своей стороны она сделает все, лишь бы вывести меня из игры; но поскольку мне уже удалось заставить Реджинальда сомневаться в справедливости ее отношения ко мне, думаю, я смогу не обращать внимания на ее усилия. Мне доставило несказанное удовольствие наблюдать за тем, как он стремится стать мне ближе, а в особенности – за его поведением, изменившимся вследствие того, что я держалась с холодным достоинством и тем подавила его дерзкие попытки фамильярничать со мной. Я с самого начала вела себя с Реджинальдом очень сдержанно, и за всю свою жизнь я до такой степени не отказывалась от кокетства, хотя, впрочем, желание владычествовать никогда еще так не снедало меня. Я покорила его исключительно тем, что высказывала собственное мнение и вела серьезные беседы, и, рискну сказать, почти влюбила его в себя, не прибегая даже к невиннейшему флирту. Миссис Вернон сознает, что за причиненное ею зло она заслуживает любого отмщения, какое только окажется в моей власти. И лишь это позволило ей угадать под покровом моего обхождения, столь кроткого и бесхитростного, намек на некий коварный замысел. Впрочем, пусть думает и делает что хочет. Мне еще ни разу не доводилось видеть, чтобы сестринский совет помешал молодому человеку влюбиться, если таково его желание. Сейчас наши с Реджинальдом отношения постепенно приобретают некоторую доверительность и вскоре, надо полагать, превратятся в нежную дружбу. Что касается меня, то можешь быть уверена: ничем бóльшим они не закончатся, поскольку не будь я настолько привязана к другому человеку, насколько это вообще для меня возможно, я бы постаралась не проявлять нежных чувств по отношению к мужчине, осмелившемуся так плохо обо мне думать. Реджинальд недурно сложен. Хорошие отзывы о нем, дошедшие до тебя, соответствуют действительности, но все же он значительно уступает нашему другу из Ленгфорда. В Реджинальде меньше лоска и умения втереться в доверие, и ему несколько недостает способности произнести нечто такое, что примирило бы собеседника с самим собой и со всем миром. Впрочем, он достаточно мил, чтобы забавлять меня и давать мне возможность очень приятно проводить эти долгие часы, которые иначе пришлось бы тратить на мучительные старания преодолеть отчужденность золовки и на пустую болтовню с ее мужем. Твое сообщение о сэре Джеймсе весьма порадовало меня, и я намерена вскоре намекнуть мисс Фредерике о своих намерениях.

Твоя и так далее

С. Вернон.

XI

От миссис Вернон к леди де Курси

Черчхилл

Я все сильнее, дорогая матушка, тревожусь за Реджинальда, наблюдая столь быстрый рост влияния на него леди Сьюзан. Они теперь состоят в тесных дружеских отношениях и часто предаются долгим беседам; с помощью удивительно искусного кокетства ей удалось изменить его мнение в угодную ей сторону. Нельзя без тревоги смотреть на их близость, установившуюся так скоро, хоть я с трудом могу вообразить, что леди Сьюзан уже подумывает о свадьбе. Я бы очень хотела, чтобы Вы смогли заманить Реджинальда домой под любым благовидным предлогом; он совершенно не намерен покидать нас, а я так часто намекала на слабое здоровье отца, насколько позволяли мне правила приличия. Сейчас власть леди Сьюзан над моим братом, должно быть, безгранична, поскольку ей удалось свести на нет его предубеждение. Он не просто забыл, но и оправдал ее поступки. Сведения о ее поведении в Ленгфорде, предоставленные мистером Смитом, в которых он обвиняет леди Сьюзан в том, что она влюбила в себя до безумия и мистера Мейнверинга, и молодого человека, обрученного с мисс Мейнверинг, и которым Реджинальд полностью доверял, когда приехал к нам, – теперь, с точки зрения моего брата, просто откровенный поклеп на нее. Он сам сказал мне об этом, и в его голосе звучала нежность. Это позволило мне понять, как сильно он сожалеет, что раньше верил обвинениям. О, как я скорблю о том, что леди Сьюзан вообще переступила порог нашего дома! Я всегда с некоторой тревогой ожидала ее приезда; но тревога эта происходила вовсе не из беспокойства о Реджинальде. Я подозревала, что она не станет мне приятной собеседницей, но и представить не могла, что моего брата хоть на миг может очаровать женщина, с чьими моральными принципами он был так хорошо знаком и чей нрав он так горячо презирал. Если Вам удастся заставить его уехать, Вы совершите доброе дело.

Ваша и так далее

Кэтрин Вернон.

XII

От сэра Реджинальда де Курси к сыну

Парклендс

Мне известно, что молодые люди, как правило, не терпят вмешательства в дела сердечные даже от самых близких людей, но надеюсь, дорогой Реджинальд, что ты окажешься выше этого, не сочтешь отеческое беспокойство назойливостью и не решишь, что вправе отказывать отцу в доверительности и пренебрегать его советом. Ты должен сознавать, что, будучи единственным сыном, к тому же отпрыском древнейшей фамилии, обязан заводить знакомства, которые пригодятся тебе в будущем; что же касается такого чрезвычайно важного дела, как брак, то здесь решается абсолютно все – твое личное счастье, счастье твоих родителей, твоя репутация. Я не думаю, что ты преднамеренно вступишь в подобные отношения, ничего не сообщая мне и своей матери и даже не считая, что следует спросить нашего мнения о предполагаемом союзе; но я не могу не опасаться, что моего сына втянут – к примеру, дама, недавно расположившая его к себе, – в брак, который все твои родственники, близкие и дальние, не могут не порицать. Возраст леди Сьюзан уже сам по себе вызывает серьезные возражения, однако ее дурная репутация – недостаток настолько более серьезный, что на его фоне даже двенадцатилетняя разница в возрасте кажется незначительной. Не будь ты ослеплен ее обаянием, я бы счел нелепым повторять тебе примеры ее преступлений против морали, так хорошо известных свету.

Ее пренебрежение к мужу, ее поощрение внимания других мужчин, ее расточительность и беспутство были столь широко известны, что никто не мог остаться в неведении тогда и позабыть их сейчас. Поведение леди Сьюзан всегда представлялось нашей семье в несколько смягченном свете благодаря великодушию мистера Чарлза Вернона, и тем не менее, несмотря на его благородные старания оправдать ее, мы знаем, что она, руководствуясь абсолютно эгоистическими мотивами, прилагала максимум усилий, чтобы не допустить его брака с Кэтрин.

Мои годы и усиливающаяся немощь заставляют меня желать, чтобы ты нашел свое место в мире. Что касается состояния твоей будущей супруги, то к нему, благодаря значительной величине собственного, я вполне равнодушен, однако происхождение ее, равно как и нрав, должны быть безупречны. Коль выбор твой остановится на женщине, соответствующей этим требованиям, обещаю тебе, что с готовностью и радостью дам свое согласие на ваш брак; однако долг мой помешать союзу, который можно счесть возможным лишь будучи искусно введенным в обман и который в результате не может не оказаться разрушительным. Возможно, поведение леди Сьюзан объясняется пустым тщеславием или желанием вызвать восхищение мужчины, по ее мнению, особенно предубежденного против нее; но, скорее, она ставит перед собой более серьезные цели. Она бедна, и совершенно естественным для нее было бы искать союз, который принес бы ей выгоду; ты знаешь свои права и то, что не в моих силах помешать тебе унаследовать родовое имение[4]. Возможность же мучить тебя, пока я жив, кажется мне низкой местью, до которой я вряд ли когда-нибудь опущусь.

Я честно и открыто сообщаю тебе свои соображения и намерения: я хочу воздействовать не на твои страхи, но на твой рассудок и чувство привязанности. Я бы лишился всех радостей жизни, если бы знал, что ты женился на леди Сьюзан Вернон; это означало бы гибель для гордости, которую я до сих пор испытывал, думая о своем сыне; я бы краснел, видя его, слыша и вспоминая о нем. Возможно, письмо мое ничего не изменит, а лишь даст мне возможность облегчить свою совесть; но я счел своим долгом сообщить тебе, что твоя симпатия к леди Сьюзан не представляет тайны для твоих друзей, и предостеречь тебя против нее. Я был бы рад услышать причины, заставившие тебя не доверять уму мистера Смита: еще месяц назад ты ни на йоту не сомневался в нем. Если ты сумеешь уверить меня в том, что не планируешь ничего большего, нежели просто наслаждаться беседой с умной женщиной в течение недолгого времени, поскольку восхищаешься лишь ее красотой и интеллектуальными способностями, что они не ослепляют тебя и не мешают видеть ее недостатки, – то я снова буду счастлив; но если тебе это не удастся, объясни мне, по крайней мере, чем вызваны такие значительные перемены в твоем мнении о ней.

Остаюсь, и т. д., и т. п.

Реджинальд де Курси.

XIII

От леди де Курси к миссис Вернон

Парклендс

Дорогая Кэтрин,

К несчастью, когда принесли твое последнее письмо, я не выходила из своей комнаты из-за простуды, так сильно воспалившей мои глаза, что я не сумела прочесть его сама и потому не могла отказать твоему отцу, когда он предложил прочесть его мне; таким образом ему и стало известно, к великой моей муке, обо всех твоих страхах по поводу твоего брата. Я собиралась написать Реджинальду сама, как только мои глаза позволят мне это, дабы подчеркнуть, насколько возможно, опасность близкого знакомства такой изворотливой женщины, как леди Сьюзан, с молодым человеком его лет, а также ее, возможно далеко идущие, намерения. Более того, я намеревалась напомнить ему о том, что мы с отцом одиноки и очень нуждаемся в его присутствии, которое только и может поднять нам настроение длинными зимними вечерами. Помогло бы такое письмо или нет, сейчас уже сказать нельзя, но меня чрезвычайно тревожит, что сэр Реджинальд узнал многое из того, что, как мы предвидели, сильно расстроит его. Он понял все твои страхи, и, я уверена, с тех самых пор все это не выходит у него из головы. С той же почтой он отправил Реджинальду длинное письмо, где настойчиво попросил объяснить, какие сведения, возможно полученные им от самой леди Сьюзан, опровергают последние шокирующие известия о ней. Ответ пришел сегодня утром, и я перешлю его тебе, так как, думаю, тебе захочется с ним ознакомиться. К сожалению, письмо не очень успокаивает: похоже, Реджинальд писал его, так настойчиво стараясь не подумать ничего плохого о леди Сьюзан, что его уверения не принесли успокоения моей душе. Впрочем, я изо всех сил пытаюсь утешить твоего отца, и с тех пор, как он получил ответ сына, тревога его явно утихла. Какая досада, милая Кэтрин, что ваша непрошеная гостья не только мешает нам встретиться на Рождество, но и является причиной великого беспокойства и волнения! Поцелуй за меня дорогих деток.

Твоя любящая мать

К. де Курси.

XIV

От мистера де Курси к сэру Реджинальду

Черчхилл

Дорогой сэр,

Я только что получил Ваше письмо, вызвавшее у меня такое изумление, какого я еще не испытывал. Полагаю, мне следует поблагодарить сестру за то, что она представила меня Вам в черном цвете, вызвав у Вас сильное беспокойство. Не знаю, зачем она растревожила и себя, и всю семью, опасаясь события, которое, уверяю Вас, никто, кроме нее самой, не считает возможным. Обвинять в подобных коварных планах леди Сьюзан означало бы совершенно отказать ей в превосходном уме, опровергать который не решались даже злейшие ее враги; и так же низко должны упасть мои притязания на наличие рассудка, если в моем отношении к ней подозревают присутствие матримониальных планов. Наша разница в возрасте является непреодолимым препятствием для брака, и я умоляю Вас, дорогой отец, успокоиться и больше не давать пищи для подозрения, нарушающего как Ваш душевный покой, так и наше взаимопонимание. Общаясь с леди Сьюзан, я не вынашиваю никаких планов, кроме как наслаждаться некоторое время (как Вы сами изволили выразиться) беседой с женщиной, обладающей удивительными интеллектуальными способностями. Если бы миссис Вернон позволила своей гостье проявить привязанность к ней и ее супругу на протяжении ее визита, она бы оказала значительную услугу всем нам; однако моя сестра, к сожалению, предубеждена против леди Сьюзан, и переубедить ее не представляется возможным. Испытывая привязанность к мужу, что само по себе делает ей честь, миссис Вернон не может простить стараний не допустить их союза, которые приписывали эгоистичности леди Сьюзан; однако в данном случае – как и во многих других – свет нанес сей даме ужасную обиду, предположив наихудшее там, где мотивы ее поведения не были достоверно известны. Леди Сьюзан услышала нечто, очерняющее мою сестру, и потому попыталась убедить ее, что счастье мистера Вернона, к которому она всегда испытывала глубокую привязанность, будет совершенно разрушено этим браком. И данное обстоятельство, объясняющее истинные мотивы поведения леди Сьюзан и снимающее все обвинения, в таком изобилии сыпавшиеся на нее, может также показать нам, как мало следует верить общественному мнению о ком бы то ни было, поскольку ни один человек, как бы честен он ни был, не может избежать недоброжелательства и клеветы. Если даже моя сестра, живя в уединении и замкнутости, не имея ни малейшей возможности захотеть поступить дурно, не смогла избежать осуждения, мы не должны так поспешно порицать тех, кто, живя на виду и будучи окруженными соблазнами, подвергаются обвинениям в грехах, которые, как всем известно, они вполне могли бы совершить.

Я сурово порицаю себя за то, что так легко поверил клеветническим басням, придуманным Чарлзом Смитом с целью вызвать у меня предубеждение против леди Сьюзан, ибо сейчас я уверился в том, как сильно они очернили ее. Что же касается ревности миссис Мейнверинг, то это была очередная его выдумка; и сообщения о том, как леди Сьюзан привязала к себе возлюбленного мисс Мейнверинг, имеют под собой ничуть не больше почвы. Эта юная дама постаралась привлечь к себе внимание сэра Джеймса Мартина; а поскольку он человек небедный, то не составит особого труда разгадать ее планы. Ведь ни для кого не секрет, что мисс Мейнверинг страстно желает найти выгодную партию, и, следовательно, не стоит сочувствовать тому, что она потеряла (исключительно потому, что другая женщина оказалась более привлекательной) возможность разрушить жизнь богатого человека. Леди Сьюзан, со своей стороны, была далека от мысли о подобном завоевании и, выяснив, как глубоко задело мисс Мейнверинг такое непостоянство ее возлюбленного, решила, несмотря на страстные мольбы мистера и миссис Мейнверинг, покинуть их семейство. У меня есть причины полагать, что она все же получила предложение от сэра Джеймса, но ее отъезд из Ленгфорда сразу же после того, как она узнала о его чувствах к ней, должен оправдать ее в этом отношении с точки зрения любого чистого сердцем человека. Я уверен, дорогой сэр, Вы и сами поймете, что это святая правда, и таким образом сможете отдать должное обиженной женщине. Я знаю, приезд леди Сьюзан в Черчхилл был вызван лишь чрезвычайно благородными намерениями; ее благоразумие и бережливость выше всяких похвал, уважение к мистеру Вернону полностью соответствует даже таким многочисленным достоинствам, как у него, а желание получить одобрение моей сестры заслуживает более благожелательной реакции, чем до сих пор была получена. Леди Сьюзан исключительная мать; о ее огромной любви к ребенку свидетельствует желание поместить дочь в такое заведение, где бы ей дали надлежащее воспитание; но из-за того, что ей не свойственно слепое и слабовольное обожание, присущее большинству матерей, ее обвиняют в недостатке материнской нежности. Однако любой здравомыслящий человек оценит и одобрит ее целенаправленную заботу и присоединится к моим пожеланиям, чтобы Фредерика Вернон оказалась более достойной нежной заботы своей матери, чем это было до сих пор. Таким образом, дорогой отец, я сообщил Вам свое истинное мнение о леди Сьюзан; из этого письма Вы поймете, как сильно я восхищен ее способностями и почитаю ее характер; но если Вы все еще не полностью убедились, после моих торжественных заверений, что Ваши опасения были совершенно напрасны, то Вы глубоко обидите и огорчите меня.

Остаюсь, и т. д., и т. п.

Р. де Курси.

XV

От миссис Вернон к леди де Курси

Черчхилл

Дорогая матушка,

Возвращаю Вам письмо Реджинальда и всем сердцем радуюсь, что оно развеселило отца: так ему и передайте вместе с моими поздравлениями; однако же, между нами, должна признаться: меня оно убедило лишь в том, что у моего брата нет намерения жениться на леди Сьюзан на сегодняшний день, а не в том, что ему не угрожает опасность поступить так три месяца спустя. Он предлагает достаточно благовидное объяснение ее поведения в Ленгфорде; хотелось бы, чтобы это было правдой, однако полученные им сведения, должно быть, предоставлены леди Сьюзан, и я не склонна верить им. Остается оплакивать степень близости, существующую между ними, которую можно предположить, учитывая обсуждение подобного предмета. Мне жаль, что я вызвала неудовольствие Реджинальда, но, боюсь, ничего иного ожидать не приходится, пока он так усерден в попытке оправдать леди Сьюзан. Он на самом деле очень суров со мной, и все же, надеюсь, мое суждение о ней не было поспешным. Бедная женщина! И хотя у меня достаточно оснований не любить ее, сейчас я не могу не испытывать к ней жалости, так как она в настоящей беде, и причины для этого более чем серьезны. Сегодня утром она получила письмо от дамы, в чье заведение поместила свою дочь. В письме излагалась просьба как можно скорее забрать девочку, поскольку та была поймана при попытке сбежать. Зачем Фредерика собиралась скрыться и куда, неизвестно; но, так как обращались с ней, по-видимому, прекрасно, это все очень грустно и, конечно же, чрезвычайно огорчительно для леди Сьюзан. Фредерике, должно быть, уже шестнадцать, и ей следовало бы проявлять больше благоразумия; но исходя из намеков, которые делает ее мать, боюсь, она испорченная девчонка. Впрочем, ее воспитанием, к сожалению, никто не занимался, и леди Сьюзан не должна забывать об этом. Лишь только она решила, как следует поступить, мистер Вернон тут же отправился в Лондон. Он должен, если это вообще возможно, убедить мисс Саммерс позволить Фредерике продолжить обучение; а если ему это не удастся – то привезти бунтарку в Черчхилл, где она будет жить до тех пор, пока для нее не подыщут другое место. Ее светлость тем временем пытается успокоиться, прогуливаясь по аллее вместе с Реджинальдом. Полагаю, она вызывает у него огромное сочувствие по поводу сложившейся ситуации. И со мной леди Сьюзан тоже очень много говорила об этом. Она превосходная собеседница; боюсь показаться невежливой, иначе сказала бы – слишком уж превосходная, чтобы действительно глубоко переживать случившееся; но я не стану специально искать в ней недостатки: она ведь может стать женой Реджинальда! Не дай Бог! Но не стоит мне пытаться быть прозорливее других. Мистер Вернон утверждает, что никогда еще не видел такого глубокого огорчения, какое испытала она, когда получила это письмо; а разве он менее проницателен, чем я? Леди Сьюзан очень не хотелось, чтобы мы разрешали Фредерике приехать сюда, в Черчхилл; и она права: ведь это может быть воспринято как некая награда за поведение, заслуживающее чего-то совершенно иного; но больше ее отправить некуда, а здесь она пробудет недолго. «Совершенно необходимо, – сказала леди Сьюзан, – как Вы, любезная сестра, должны понимать, обращаться с моей дочерью, пока она здесь, с определенной долей суровости; необходимость эта причиняет мне сильную боль, но я буду стараться смириться с нею. Боюсь, я слишком часто была чересчур снисходительна к ней, но нрав моей бедной Фредерики никогда не позволял ей мириться с запретами. Вы должны поддерживать и подбадривать меня; Вы должны настаивать на продолжении наказания, если увидите, что сердце мое смягчается». Все это звучит очень благоразумно. Реджинальд настроен решительно против бедной глупышки. Конечно, леди Сьюзан не делает чести то, что он ожесточен против ее дочери; его мнение о Фредерике, должно быть, сформировалось под воздействием рассказов ее матери. Что ж, какова бы ни была судьба моего брата, пусть нас утешает сознание того, что мы сделали все возможное, дабы уберечь его. Теперь придется положиться на волю Небес.

Всегда Ваша и т. д.

Кэтрин Вернон.

XVI

От леди Сьюзан к миссис Джонсон

Черчхилл

Никогда еще, дорогая Алисия, я не была так рассержена, как сегодня утром, получив письмо от мисс Саммерс. Эта ужасная девчонка пыталась сбежать! Я и не догадывалась, что она настоящий дьяволенок; мне казалось, что в ней сосредоточилась вся кротость Вернонов; но, получив письмо, в котором я поведала Фредерике о моих намерениях касательно сэра Джеймса, она действительно попыталась удрать; по крайней мере, иной причины для подобного поступка я не вижу. Думаю, она собиралась отправиться в Стаффордшир, к Кларкам, поскольку других знакомых у нее нет. Но я накажу ее: она выйдет за него. Я отправила Чарлза в город, чтобы он попробовал все уладить, поскольку Фредерика ни в коем случае не должна мне здесь мешать. Если мисс Саммерс откажется принять ее назад, непременно найди для моей дочери другую школу, если только нам не удастся сразу же выдать ее замуж. Мисс С. передала мне записочку, в которой сообщила, что так и не смогла заставить юную леди объяснить причину своего неслыханного проступка, и это только убеждает меня в правильности моего предположения. Полагаю, Фредерика слишком робка и слишком боится меня, чтобы рассказывать сказки, но если ее снисходительный дядюшка и сумеет вытащить из нее какие-то детали, я этого не боюсь. Я знаю, мой рассказ будет ничуть не хуже ее. Если я и горжусь чем-то, так это своим красноречием. Внимание и уважение так же неизбежно следуют за умением поддерживать беседу, как восхищение является результатом красоты, а здесь у меня достаточно возможностей для проявления своих талантов, так как бóльшую часть времени я провожу в беседах.

Реджинальд чувствует себя неловко в присутствии других людей, и когда погода позволяет, мы часами гуляем вдвоем по аллее. В общем, он очень мне нравится: он умен, и ему есть что рассказать, но иногда он дерзок и назойлив. Реджинальд чрезвычайно чувствителен, и эта чувствительность требует предоставлять ему самую полную информацию обо всем, что ему довелось обо мне слышать (и не в мою пользу), и он не успокаивается, пока не решит, что выяснил все от начала и до конца. Это тоже любовь, но, вынуждена признаться, она мне не очень-то импонирует. Я безусловно предпочитаю нежный и великодушный нрав Мейнверинга – он, полностью убежденный в моих достоинствах, довольствуется мыслью о том, что все, что я делаю, правильно, – и отношусь с большой долей презрения к назойливым и подозрительным выдумкам сердца, которое, кажется, всегда сомневается в разумности своих чувств. Мейнверинг и правда во всех отношениях превосходит Реджинальда – превосходит во всем, кроме возможности быть со мной! Бедняга! Его приводит в смятение ревность, но мне его не жаль, ведь я не знаю лучшего способа сделать любовь сильнее. Он выпрашивал у меня разрешения приехать сюда, в поместье, и поселиться поблизости, инкогнито; но я запретила ему подобные глупости. Нет прощения женщинам, забывающим, как им следует себя вести, и игнорирующим мнение света.

Всегда твоя

С. Вернон.

XVII

От миссис Вернон к леди де Курси

Черчхилл

Дорогая матушка,

Мистер Вернон вернулся в четверг вечером и привез с собой племянницу. Днем леди Сьюзан получила от него сообщение, где говорилось, что мисс Саммерс наотрез отказалась разрешить мисс Вернон и дальше пребывать в ее пансионе; таким образом, ее появление не стало для нас неожиданностью, и мы весь вечер с нетерпением ожидали их приезда. Они прибыли, когда мы пили чай, и я еще никогда не видела такого напуганного создания, как Фредерика, когда она вошла в комнату. Леди Сьюзан, еще недавно проливавшая слезы и проявлявшая большое возбуждение от скорой встречи, приняла ее с превосходным самообладанием и не проявила ни малейшей душевной нежности. Она почти не разговаривала с дочерью, а когда Фредерика расплакалась, как только все уселись за стол, тут же увела ее и некоторое время не возвращалась. Когда же леди Сьюзан вернулась, глаза у нее были красными, и она опять была столь же взволнованна, как и ранее. Больше мы ее дочери не видели. Бедный Реджинальд чрезвычайно встревожился, видя своего прекрасного друга в таком горе, и наблюдал за леди Сьюзан с таким нежным беспокойством, что я едва не вышла из себя, поймав ее на явном ликовании, когда она заметила выражение его лица. Это душераздирающее представление продолжалось весь вечер, и такая нарочитая и искусная игра окончательно убедила меня в том, что леди Сьюзан, по правде говоря, совершенно ничего не чувствует. Сейчас, увидев ее дочь, я еще больше сердита на мать: бедное дитя выглядит таким несчастным, что у меня за нее вся душа изболелась. Леди Сьюзан, очевидно, слишком сурова к ней, ведь Фредерика не производит впечатления ребенка, вынуждающего родителей к подобной строгости. Она кажется робкой, подавленной и раскаивающейся в своем проступке. Девушка очень миловидна, хоть и не так красива, как мать, и вообще совершенно не похожа на леди Сьюзан. Лицо у Фредерики бледное, но вовсе не такое фарфоровое и цветущее, как у матери, да и всем обликом девочка пошла в Вернонов: у нее овальное лицо и темные кроткие глаза, а когда она говорит со мной или со своим дядей, в ее взоре появляется особая нежность – поскольку мы обращаемся с ней по-доброму, неудивительно, что она испытывает к нам благодарность.

Ее мать намекала на то, что характер у Фредерики несговорчивый, но я еще не встречала человека, лицо которого вызывало бы так мало подозрений в дурном нраве, как у нее; а исходя из того, что я вижу, когда обращаю внимание на отношения матери и дочери – неизменную суровость леди Сьюзан и тихую меланхолию Фредерики, – я склонна считать, что первая не испытывает настоящей любви к последней, никогда не отдавала ей должного и не обращалась с ней ласково. У меня еще не было возможности побеседовать с племянницей; она застенчива, и кроме того, мне кажется, я вижу признаки того, что некто прилагает значительные усилия, стремясь помешать нам долго оставаться наедине. Ничего удовлетворительного касательно причин, по которым она пыталась сбежать, узнать пока не удалось. Вы можете быть уверены в том, что ее добросердечный дядя слишком боялся огорчить ее и потому не задавал много вопросов, пока они добирались сюда. Жаль, я не могла отправиться за ней вместо него. Думаю, на протяжении тридцатимильного путешествия мне удалось бы узнать правду. За эти несколько дней по просьбе леди Сьюзан в гардеробную ее дочери поставили маленькую пианолу, и бóльшую часть дня Фредерика проводит там, «упражняясь», как она это называет; но когда я прохожу мимо комнаты, то редко слышу, чтобы оттуда доносились хоть какие-то звуки, и чем она там занимается, будучи совершенно одна, мне неизвестно. Конечно, там очень много книг, но не каждая девочка, первые шестнадцать лет своей жизни не получавшая никакого образования, сможет или захочет читать. Бедное создание! Вид из ее окна открывается не очень поучительный, ведь окна этой комнаты, как Вам известно, выходят на лужайку, по одну сторону которой расположена аллея, и девочка может наблюдать за своей матерью, которая часами прогуливается по ней, оживленно беседуя с Реджинальдом. Барышня возраста Фредерики должна быть совершенно наивной, чтобы подобное поведение не шокировало ее. Разве можно оправдать подобный пример, который мать подает собственной дочери? И тем не менее Реджинальд считает леди Сьюзан превосходной матерью и по-прежнему осуждает Фредерику и относится к ней как к негодной девчонке! Он убежден, что ее попытка убежать вызвана совершенно неуважительной причиной и на самом деле не была ничем спровоцирована. Конечно, я не могу утверждать, что бегство кто-то спровоцировал, но поскольку мисс Саммерс заявляет, что мисс Вернон не выказывала никаких признаков упрямства или греховности во время пребывания на Вигмор-стрит, пока ее не застали за попыткой осуществить известные планы, я не могу с готовностью доверять тому, в чем леди Сьюзан убедила моего брата и пытается убедить меня, – что именно нетерпимость по отношению к запретам и желание избежать наставления учителей создали в голове Фредерики план побега. О Реджинальд, насколько предвзяты твои суждения! Он почти не осмеливается признать даже привлекательность бедняжки, и когда я говорю о ее красоте, он отвечает лишь, что глаза ее лишены блеска! Иногда он уверен в том, что Фредерика недоразвита, а в другое время – что всему виной лишь ее нрав. Говоря коротко, когда тебя постоянно обманывают, невозможно оставаться твердым в своем мнении. Леди Сьюзан считает необходимым обвинять во всем саму Фредерику и, возможно, иногда полагает выгодным сетовать на ее дурной нрав, а иногда – жаловаться на недостаточный уровень ее развития. Реджинальд всего лишь повторяет слова ее светлости.

Остаюсь, и т. д., и т. п.

Кэтрин Вернон.

XVIII

От той же к той же

Черчхилл

Дорогая матушка,

Я очень рада, что мое описание Фредерики Вернон заинтересовало Вас, поскольку искренне считаю, что она безусловно заслуживает Вашего внимания; а когда я сообщу Вам об одном интересном происшествии, которое недавно поразило меня, Ваше доброе о ней мнение, уверена, еще усилится. Я не могу не предположить, что Фредерика неравнодушна к моему брату – слишком часто я замечаю, как ее взгляд прикован к его лицу, а на ее лице написано выражение печального восхищения. Реджинальд, безусловно, очень красив; более того, в его манерах есть некая прямота, наверняка весьма располагающая, и я не сомневаюсь, что девочка это чувствует. Ее лицо, обычно задумчивое и печальное, всегда озаряется улыбкой, когда он говорит что-то забавное, и какой бы серьезной ни была тема, на которую он распространяется, я ошибусь, если скажу, что хотя бы один слог ускользает от ее внимания. Я хочу открыть ему на это глаза, ведь нам известно, какой властью благодарность обладает над таким сердцем, как у него; и если безыскусная любовь Фредерики сможет отвлечь Реджинальда от ее матери, то мы благословим тот день, когда девочка прибыла в Черчхилл. Думаю, дорогая матушка, Вы были бы рады назвать ее своей дочерью. Разумеется, она очень молода, получила никудышнее воспитание и имела перед глазами пример ужасного легкомыслия в лице своей матери; но все же могу свидетельствовать, что нрав ее превосходен, а врожденные способности очень хороши. И хотя Фредерика не обладает изысканными манерами, она вовсе не так невежественна, как можно было бы ожидать, любит книги и значительную часть времени читает. Сейчас девочка предоставлена сама себе, и я стараюсь как можно чаще бывать с ней и прилагаю массу усилий, дабы преодолеть ее робость. Мы стали добрыми друзьями, и хотя при матери Фредерика никогда и рта не раскрывает, она довольно много говорит, когда остается со мной наедине, из чего становится совершенно ясно: обращайся с ней леди Сьюзан как подобает, девушка производила бы куда более выгодное впечатление. На всем свете нет более мягкого и любящего сердца, когда Фредерика чувствует себя свободно; а двоюродные братики и сестрички просто без ума от нее.

Ваша любящая дочь

К. Вернон.

XIX

От леди Сьюзан к миссис Джонсон

Черчхилл

Знаю, тебе не терпится узнать новости о Фредерике, и возможно, ты укоряешь меня за невнимательность, за то, что я не написала раньше. Дядя привез ее в четверг, две недели назад, и я, разумеется, не стала терять времени даром, а потребовала объяснить мне причину ее дурного поведения; и вскоре выяснила, что была абсолютно права, решив, что все дело в моем письме. Предстоящее замужество сильно напугало Фредерику, и, руководствуясь детской испорченностью и глупостью, она решила уйти из школы, сесть в дилижанс и отправиться прямо к своим друзьям, Кларкам; и успела преодолеть уже две улицы на этом пути, когда, к счастью, ее хватились, пустились в погоню и догнали. Таков был первый значительный подвиг мисс Фредерики Вернон; и если вспомнить о том, что совершен он был в нежном шестнадцатилетнем возрасте, становится ясно, что в дальнейшем стоит ожидать еще более выдающихся предвестников ее славы. Впрочем, я чрезвычайно рассержена на мисс Саммерс, не позволившую девчонке остаться в ее заведении; это решение кажется мне таким неуместным проявлением щепетильности, учитывая связи семьи, к которой принадлежит моя дочь, что я могу предположить лишь одно, а именно: почтенной дамой двигала боязнь не получить денег за содержание упрямицы. Как бы там ни было, Фредерику вернули в лоно семьи; и поскольку мне больше нечем ее занять, она продолжает следовать плану романтической связи, начавшейся еще в Ленгфорде. Она действительно влюбляется в Реджинальда де Курси! Ей недостаточно было ослушаться матери, отклонив столь выгодное предложение; оказывается, любовь свою она тоже намерена дарить, не испросив материнского благословения! Мне еще не доводилось видеть, чтобы девушка ее возраста так явно стремилась стать всеобщим посмешищем. Чувства Фредерики достаточно сильно обострены, и она так очаровательно и безыскусно демонстрирует их, что невольно возникает обоснованное опасение, что она будет выглядеть нелепо и мужчины станут презирать ее.

Безыскусность никуда не годится в любовных делах; а эта девушка – врожденная простофиля, и безыскусна она либо по своей природе, либо оттого, что напускает на себя такой вид. Я еще не знаю, догадался ли Реджинальд о ее намерениях и будет ли это иметь какие-то последствия. Сейчас он совершенно равнодушен к ней, а догадайся он о ее чувствах – стал бы презирать. Верноны весьма восхищены красотой Фредерики, но на него она не произвела впечатления. Она в большом фаворе у тетушки – поскольку в ней нет почти ничего от меня, разумеется. Моя дочь идеальная компаньонка для миссис Вернон, которая очень любит проявлять твердость и предпочитает быть единственным собеседником, высказывающим мудрые и вместе с тем остроумные мысли, а Фредерике ее не затмить. Когда моя дочь только приехала, я прилагала определенные усилия для того, чтобы не позволить ей слишком часто общаться с тетей; но сейчас я успокоилась, поскольку считаю, что могу положиться на то, что Фредерика во время их бесед станет придерживаться правил, продиктованных мной. Но ты не думай: проявляя столько милосердия, я ни на минуту не отказалась от планов на ее замужество. Нет; в этом вопросе я непреклонна, хоть пока и не придумала, каким образом все осуществить. Мне, конечно же, не следует заводить разговор об этом здесь, иначе над моими планами задумаются мудрые головы мистера и миссис Вернон; а ехать в город мне сейчас не с руки. Таким образом, мисс Фредерике придется немного подождать.

Всегда твоя

С. Вернон.

XX

От миссис Вернон к леди де Курси

Черчхилл

Мы сейчас принимаем весьма неожиданного гостя, милая матушка. Он приехал только вчера. Я услышала, как у дверей остановился экипаж, так как сидела с детьми, пока они обедали; и предположив, что могу понадобиться, вышла из детской и уже прошла полпути вниз по лестнице, когда Фредерика, бледная как полотно, взбежала наверх и проскочила в свою комнату. Я тут же последовала за ней и поинтересовалась, что произошло. «Ах! – воскликнула она. – Он приехал… сэр Джеймс приехал. Что же теперь со мной будет?» Ее фраза ничего мне не объяснила, и я стала умолять девушку открыться мне. Однако нас прервал стук в дверь: это был Реджинальд, и пришел он по просьбе леди Сьюзан – чтобы попросить Фредерику спуститься. «Это мистер де Курси, – сказала она и густо покраснела. – Маменька хочет меня видеть; мне нужно идти». Мы спустились все вместе, и я заметила, что брат с изумлением рассматривает искаженное ужасом лицо Фредерики. В комнате для завтраков мы нашли леди Сьюзан и импозантного молодого человека, которого она представила нам как сэра Джеймса Мартина – того самого, как Вы помните, кого, как говорили, она пыталась отбить у мисс Мейнверинг; но его расположения она добивалась, похоже, не для себя или же с тех пор решила переключить его внимание на свою дочь, так как на данный момент сэр Джеймс Мартин отчаянно влюблен в Фредерику, на что получает полное одобрение ее маменьки. Впрочем, я уверена, бедная девочка не любит его; и хотя и нрав его, и обращение весьма приятны, и мне, и мистеру Вернону он кажется слишком слабовольным. Когда мы вошли в комнату, Фредерика так смутилась и растерялась, что я от всего сердца посочувствовала ей. Леди Сьюзан была чрезвычайно предупредительна с посетителем; и все же, как мне показалось, не испытывала особого восторга от встречи с ним. Сэр Джеймс много говорил и постоянно извинялся передо мной за то, что осмелился прибыть в Черчхилл без приглашения, причем смеялся куда чаще, чем то позволял предмет разговора, то и дело повторялся и трижды сообщил леди Сьюзан, что недавно, как-то вечером, видел миссис Джонсон. Время от времени он обращался к Фредерике, но куда как чаще – к ее матери. Бедная девочка все это время просидела, не разжимая губ и опустив глаза; она то бледнела, то краснела; Реджинальд молча наблюдал за происходящим. Наконец леди Сьюзан, устав, я полагаю, от неловкой ситуации, предложила пройтись; мы оставили джентльменов вдвоем и отправились за мантильями. Когда мы поднимались по лестнице, леди Сьюзан попросила позволения побеседовать со мной в моей маленькой гостиной, так как ей не терпелось поговорить тет-а-тет. Я провела ее туда, и как только дверь закрылась, она заметила: «Я еще никогда не была так удивлена, как сегодня, при виде сэра Джеймса, и его неожиданное появление требует от меня принести Вам, дорогая сестра, извинения; хотя лично мне, как матери, этот поступок чрезвычайно льстит. Он так сильно любит мою дочь, что больше не мог жить, не имея возможности взглянуть на нее. Сэр Джеймс – молодой человек добродушного нрава и превосходной репутации; возможно, он немного болтлив, но через несколько лет этот незначительный недостаток пройдет; а в остальном он такая прекрасная партия для Фредерики, что я всегда с большим удовольствием наблюдала за проявлениями его чувств; и я убеждена: и Вы, и мой брат сердечно поздравите молодых с их союзом. Я еще никому не намекала на эту возможность, так как считала: пока Фредерика в школе, лучше держать все в тайне; но теперь, когда я убедилась в том, что моя дочь уже выросла и совершенно не желает находиться в подобном заведении, я начала рассматривать ее союз с сэром Джеймсом как весьма скорый и уже несколько дней собираюсь посвятить Вас и мистера Вернона в подробности данного мероприятия. Я уверена, дорогая сестра, Вы простите меня за то, что я так долго скрывала от вас свои планы, и согласитесь: следует проявлять осторожность и не афишировать подобные обстоятельства, если возможность их осуществления по какой-либо причине остается несколько неопределенной. Когда через несколько лет Вы познаете счастье вручить свою милую маленькую Кэтрин мужчине настолько же безупречного происхождения и репутации, Вы поймете, что я чувствую сейчас; впрочем, благодарение Небесам, у Вас не будет причин ликовать по поводу подобного события, как это делаю я. Кэтрин будет прекрасно обеспечена, а ее благополучие не станет, в отличие от моей Фредерики, зависеть от удачного замужества». Закончила она тем, что попросила поздравить ее. Я так и поступила, хоть и сделала это несколько неловко, как мне показалось; по правде сказать, неожиданное открытие в такой важной области лишило меня способности высказываться достаточно четко. Впрочем, леди Сьюзан чрезвычайно любезно поблагодарила меня за участие в ее судьбе и судьбе ее дочери, после чего добавила: «Мне не свойственно говорить красиво, дорогая миссис Вернон, и я никогда не обладала счастливым талантом проявлять чувства, коих не испытываю; и потому я убеждена, Вы поверите мне, когда я скажу Вам, что как бы много похвал ни слышала я в ваш адрес, до того как познакомилась с Вами лично, я и не догадывалась, что полюблю Вас так, как люблю теперь; и должна добавить: Ваше дружеское расположение ко мне еще отраднее потому, что у меня есть причины подозревать кое-кого в попытке настроить Вас против меня. Мне только жаль, что те, кто имеет благие намерения, кем бы они ни были, не могут видеть, в каких отношениях мы с Вами теперь пребываем, и не могут понять искренней симпатии, которую мы испытываем друг к другу. Но не буду Вас более задерживать. Да благословит Вас Господь за Вашу доброту ко мне и моей девочке, и да продлит Он Ваши дни». Что можно сказать о такой женщине, милая матушка? Какая искренность, какая торжественность речи! И все же не могу не сомневаться в правдивости ее слов. Возвращаюсь к Реджинальду. Полагаю, он не знает, что и думать обо всем этом. Когда приехал сэр Джеймс, брат казался воплощением изумления и недоумения; глупость молодого человека и растерянность Фредерики полностью поглотили его внимание; и хотя небольшая приватная беседа с леди Сьюзан определенным образом повлияла на моего брата, уверена, он все еще обижен на нее за то, что она позволила подобному мужчине ухаживать за ее дочерью. Сэр Джеймс, проявив потрясающее хладнокровие, напросился погостить у нас несколько дней – он надеялся, что мы не сочтем это эксцентричным, хоть и понимал, сколь дерзок подобный поступок, но осмелился совершить его на правах родственника; а в заключение, рассмеявшись, заявил, что очень скоро действительно может стать нам родственником. Даже леди Сьюзан, как мне показалось, пришла в замешательство от подобного нахальства; я уверена, в глубине души она искренне желала, чтобы он уехал. Но мы должны что-то предпринять ради бедной девочки, если ее чувства действительно таковы, как подозреваем я и ее дядя. Ее ни в коем случае нельзя приносить в жертву практичности или амбициям, и нельзя допускать, чтобы она страдала от страха перед этим. Девушка, чье сердце способно отметить Реджинальда де Курси, заслуживает – как бы равнодушен он к ней ни был – лучшей судьбы, нежели стать супругой сэра Джеймса Мартина. Как только мне удастся остаться с Фредерикой наедине, я выясню правду; но она, похоже, старается избегать меня. Надеюсь, причиной тому не злые помыслы и не окажется, что я была о ней слишком хорошего мнения. То, как она вела себя с сэром Джеймсом, определенно говорит о крайней степени ее смущения и растерянности, но ничего похожего на поощрение его ухаживаний я в этом не усматриваю.

Adieu, дорогая матушка.

Ваша и т. д.

К. Вернон.

XXI

От мисс Вернон к мистеру де Курси

Сэр,

Надеюсь, Вы простите мне эту вольность; меня к ней принудило величайшее горе, в противном случае я бы не осмелилась побеспокоить Вас. Я очень несчастна из-за сэра Джеймса Мартина, и у меня нет никого другого на всем белом свете, кому я могла бы написать, кроме Вас, поскольку мне запрещено даже разговаривать с дядюшкой и тетушкой на эту тему; и поскольку это так, я боюсь, что мое обращение к Вам покажется весьма двусмысленным – словно я пытаюсь обмануть маменьку. Но если Вы не примете мою сторону и не убедите ее разорвать помолвку, я просто сойду с ума, ведь я не переношу сэра Джеймса. В целом свете никто, кроме Вас, не может иметь ни малейшей возможности переубедить ее. Таким образом, если Вы проявите неслыханную доброту, заступитесь за меня перед ней и убедите мою мать отослать сэра Джеймса прочь, я буду более обязана Вам, нежели в состоянии выразить. Он мне никогда не нравился, я невзлюбила его с первого взгляда – это вовсе не внезапный каприз, уверяю Вас, сэр; я всегда считала его глупым, дерзким и неприятным человеком, а сейчас он стал даже хуже, чем был. Я скорее предпочту работать ради куска хлеба, чем выйти за него замуж. Не знаю, как мне извиниться перед Вами за это письмо; я понимаю, что совершаю неслыханную вольность. Я осознаю, до какой степени оно рассердит маменьку, но у меня нет иного выхода.

Остаюсь, сэр, Вашей покорнейшей слугой

Ф.С.В.

XXII

От леди Сьюзан к миссис Джонсон

Черчхилл

Это невыносимо! Милейший друг, никогда еще я не испытывала такой ярости и должна облегчить душу, написав тебе, поскольку знаю, что ты разделишь мои чувства. Ты не поверишь, кто приехал к нам в четверг – сэр Джеймс Мартин! Представь себе мое изумление и досаду – ведь, как тебе прекрасно известно, я вовсе не хотела, чтобы он показывался в Черчхилле. Какая жалость, что ты ничего не знала о его намерениях! Но просто приехать ему показалось недостаточно, и он фактически напросился погостить здесь несколько дней. Я бы с радостью отравила его! Впрочем, я все обернула себе на пользу и с большим успехом побеседовала с миссис Вернон, и каково бы ни было ее мнение на сей счет, она ничем не возразила на мои аргументы. Я также потребовала от Фредерики вести себя с сэром Джеймсом вежливо и дала ей понять, что решительно настаиваю на их браке. Она пробормотала что-то о своем несчастье, но и только. Я в последнее время чрезвычайно беспокоюсь об этом союзе, поскольку имела возможность наблюдать, как быстро крепнут чувства моей дочери к Реджинальду, и не была уверена в том, что, узнав о них, он в конце концов не ответит ей взаимностью. Оба они вызывают у меня лишь презрение, ибо чувства их основываются на сострадании, однако же я ни в коей мере не могла отвергать вероятность того, что последствия не будут такими, как я обрисовала. Разумеется, Реджинальд ни на йоту не охладел ко мне; и все же в последнее время он несколько раз неожиданно и совершенно не к месту упоминал о Фредерике, а однажды даже высказал похвалу ее внешности. Да, он был весьма озадачен появлением моего визитера и сначала рассматривал сэра Джеймса с внимательностью, смешанной, как я, к своему удовольствию, заметила, с ревностью; но, к несчастью, у меня не было возможности помучить Реджинальда по-настоящему, так как сэр Джеймс, хотя и вел себя со мной чрезвычайно галантно, очень скоро дал понять всему почтенному собранию, что сердце его принадлежит моей дочери. Было нетрудно убедить де Курси, когда мы остались тет-а-тет, что если принять во внимание все обстоятельства, то мое желание этого союза полностью оправданно; и все это дело, казалось, завершилось к моему полному удовольствию. Разумеется, ни от кого не укрылось, что сэр Джеймс далеко не Соломон; но я строго-настрого запретила Фредерике жаловаться Чарлзу Вернону или его жене, и таким образом у них не было повода вмешиваться; хотя моя дерзкая золовка, полагаю, только и ждала такой возможности. Впрочем, все шло тихо и мирно; и хотя я считала часы, оставшиеся до отъезда сэра Джеймса, душа моя была полностью удовлетворена ходом событий. Так что можешь себе представить, что я почувствовала, когда все мои планы столь неожиданно рухнули, к тому же удар был нанесен с той стороны, откуда у меня не было никаких причин ожидать его. Сегодня утром ко мне в гардеробную пришел необычно серьезный Реджинальд и после недолгого предисловия весьма многословно сообщил, что желает указать на неуместность и жестокость моего разрешения сэру Джеймсу Мартину ухаживать за моей дочерью супротив ее желания. Я была поражена в самое сердце. Когда я поняла, что не смогу превратить все в шутку, то спокойно попросила его объясниться, поскольку не понимаю, что им движет и кто его уполномочил выговаривать мне. Тогда он заявил, вставив в свою речь несколько наглых комплиментов и совершенно неуместных проявлений нежности, которые я выслушала с полным равнодушием, что моя дочь ознакомила его с некоторыми обстоятельствами, кои касались ее, сэра Джеймса и меня и которые вызвали у него сильную тревогу. Говоря коротко, я выяснила, что Фредерика написала Реджинальду письмо, в котором просила вмешаться, а он, получив его, обсудил с ней предмет послания, дабы разобраться в деталях и удостовериться в ее истинных желаниях. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что девчонка воспользовалась представившейся возможностью и тут же призналась ему в любви. То, как он говорил о ней, лишь подтверждает мою догадку. Много же пользы принесет ему такая любовь! Я всегда буду презирать мужчину, если его вполне удовлетворит страсть, разжигать которую он никогда и не собирался, да и признания в оной не требовал. Они оба всегда будут вызывать у меня отвращение. Значит, он не испытывает ко мне настоящего чувства, иначе и слушать бы ее не стал; а какова она, эта девчонка с бунтарской душонкой и неприличными желаниями, как она посмела обратиться за помощью к молодому человеку, с которым ранее и словом не перемолвилась?! Меня равно ставит в тупик и ее бесстыдство, и его легковерие. Да как он посмел поверить тому, что она ему наговорила?! Почему он не был убежден в безупречности мотивов моих поступков? Где же уверенность в моем разуме и доброте? Где негодование, которое настоящая любовь непременно вызвала бы в нем по отношению к человеку, поносящему меня, – ребенку, глупой девчонке, не имеющей ни талантов, ни приличного воспитания, которую он вроде бы давно презирает? Какое-то время я молчала, но даже высшая степень снисходительности может истощиться, и надеюсь, затем я вела себя достаточно резко. Реджинальд пытался, долго пытался смягчить мое негодование; но глупа та женщина, которая, будучи обиженной несправедливым обвинением, может смягчиться, услышав комплименты в свой адрес. Наконец он оставил меня, рассерженный не меньше моего; но свой гнев он показал позже. Я вела себя сдержанно, а Реджинальд дал волю бурному возмущению. Полагаю, тем быстрее он успокоится, и возможно, гнев его улетучится навсегда, в то время как мой останется сильным и неумолимым. Сейчас Реджинальд заперся у себя в комнате, куда, как я слышала, он направился, выйдя от меня. Могу себе представить, каким неприятным размышлениям он предается! Но чувства некоторых людей совершенно непостижимы. Я еще не настолько успокоилась, чтобы вынести встречу с Фредерикой. Вот она точно не скоро забудет события этого дня; она узнает, что напрасно рассказала свою нежную сказочку о любви и тем самым выставила себя на посмешище перед всем светом, вызвав к тому же глубочайшую обиду у несправедливо задетой матери.

Любящая тебя

С. Вернон.

XXIII

От миссис Вернон к леди де Курси

Черчхилл

Позвольте поздравить Вас, дражайшая матушка! Роман, вызывавший у нас столько беспокойства, подходит к завершению. Перспективы наши просто восхитительны, и поскольку дела сейчас приняли благоприятный оборот, я сожалею, что поверила Вам свои подозрения и страхи; ведь удовольствие от новости, что опасность миновала, было куплено весьма дорогой ценой Ваших переживаний. Я так взволнована потрясающим известием, что едва удерживаю в пальцах перо; но я твердо решила черкнуть Вам пару строчек и передать их с Джеймсом, дабы Вы получили объяснение тому, что непременно сильно поразит Вас: Реджинальд возвращается в Парклендс. Приблизительно полчаса тому назад я сидела в комнате для завтраков вместе с сэром Джеймсом, когда мой брат попросил меня выйти к нему. Я мгновенно поняла, что это неспроста: лицо его раскраснелось и говорил он очень эмоционально; Вы знаете его манеру говорить, матушка, когда что-то волнует его. «Кэтрин, – сказал он мне, – сегодня я уезжаю домой; мне жаль покидать вас, но я должен ехать: я уже давно не видел отца и матушку. Я немедленно вышлю вперед Джеймса с охотничьими собаками; и потому, если у тебя есть письмо, он сможет передать его. Сам я вернусь домой не раньше среды или четверга, так как сначала заеду в Лондон по делам; но прежде чем я покину вас, хочу сказать, – продолжал он, понизив голос, но еще более горячо, – не допустите, чтобы Фредерику сделали несчастной с этим Мартином. Он намеревается жениться на ней; ее мать способствует их союзу, но сама девушка не выносит и мысли об этом. Не сомневайся: говоря тебе это, я совершенно уверен в правдивости своих слов; я точно знаю: Фредерика становится все несчастнее с каждой минутой пребывания здесь сэра Джеймса. Она милая девушка и заслуживает лучшей доли. Отошли его поскорее; он просто дурак; но что может задумать ее мать – известно одним лишь небесам! Прощай, – добавил Реджинальд с серьезным видом и сжал мою руку, – не знаю, когда мы с тобой снова свидимся; но помни, что я поведал тебе о Фредерике: ты просто обязана лично позаботиться о ее судьбе, как она того заслуживает – у нее деликатные манеры, а ум намного превосходит тот, который мы раньше готовы были признать в ней». Засим он покинул меня и взбежал по лестнице к себе. Я решила не пытаться остановить брата, прекрасно понимая, что он должен чувствовать. Мое же расположение духа, когда я слушала его, я даже не в силах описать; минуту или две я просто стояла на месте, охваченная поистине приятнейшим изумлением; впрочем, перед тем как предаться безмятежному счастью, необходимо было все обдумать. Приблизительно через десять минут после моего возвращения в комнату для завтраков туда вошла леди Сьюзан. Я, разумеется, сразу же догадалась, что они с Реджинальдом спорили, и с любопытством стала вглядываться в ее лицо, дабы отыскать в нем подтверждение своему предположению. Однако эта искусная обманщица вела себя как ни в чем не бывало. Поболтав некоторое время о разных пустяках, она обратилась ко мне с такими словами: «Как сообщил мне Вильсон, наша компания должна потерять мистера де Курси – правда ли, что он намерен покинуть Черчхилл сегодня утром?» Я ответила: «Да, так оно и есть». – «А он ничегошеньки не сказал нам вчера вечером, – заметила леди Сьюзан, смеясь, – да и сегодня утром, за завтраком, тоже; впрочем, должно быть, он и сам об этом не знал. Молодые люди иногда принимают весьма неожиданные решения, однако и меняют их столь же быстро. Я бы ничуть не удивилась, если бы он в результате передумал и никуда не поехал». Вскоре после этих слов она вышла из комнаты. Впрочем, милая матушка, я верю, у нас нет причин опасаться, что планы Реджинальда изменятся: все зашло слишком далеко. Должно быть, они поссорились, и наверняка из-за Фредерики. Спокойствие леди Сьюзан изумляет меня. Какое наслаждение Вы испытаете от возможности снова видеть Реджинальда, зная, что он по-прежнему достоин вашего уважения, по-прежнему может быть предметом Вашей гордости! Надеюсь, в следующем письме я смогу сообщить Вам, что сэр Джеймс уехал, леди Сьюзан побеждена, а Фредерику более ничто не тревожит. Нам еще многое предстоит сделать, но все будет хорошо. Я вся в нетерпении: мне хочется узнать, что привело к таким чудесным переменам. Я закончу тем же, с чего и начала – с самых горячих поздравлений.

Всегда Ваша и т. д.

Кэт Вернон.

XXIV

От той же к той же

Черчхилл

Как далека я была от мысли, милая матушка, когда писала Вам в прошлый раз, что восхитительное смятение чувств, охватившее меня тогда, пройдет так быстро и обернется грустью. Я не перестаю корить себя за то, что вообще Вам написала. Однако кто же мог предвидеть последующие события? Дорогая матушка, надежды, сделавшие меня такой счастливой еще два часа назад, исчезли. Предмет ссоры между леди Сьюзан и Реджинальдом улажен, и все вернулось на круги своя. Изменилось лишь одно: сэру Джеймсу Мартину дали отставку. Чего теперь нам ожидать? Я ужасно разочарована; Реджинальд собрался уезжать, уже приказали подать лошадь. Кто бы не ощущал себя в безопасности? Целых полчаса я ожидала, что с минуты на минуту он уедет. Отослав Вам письмо, я пошла к мистеру Вернону и посидела у него, обсуждая сложившуюся ситуацию, а затем решила поискать Фредерику, которую не видела с самого завтрака. Я встретила ее на лестнице и заметила, что она плачет.

– Милая тетушка, – воскликнула она, – он уезжает… мистер де Курси уезжает, и все из-за меня! Боюсь, Вы очень сердитесь на меня, но клянусь Вам, у меня и в мыслях не было, что все может закончиться подобным образом.

– Родная моя, – отвечала я, – и не думай извиняться передо мной. На самом деле я должна чувствовать себя в долгу перед каждым, кому удастся отправить моего брата домой, поскольку, – но тут я опомнилась, – я знаю, как сильно отец хочет повидаться с ним. Но что же такого ты совершила, чем вызвала его отъезд?

Она густо покраснела и ответила:

– Я была так несчастна из-за сэра Джеймса, что просто не могла не… я знаю, что поступила очень дурно, но Вы и представить себе не можете, как я страдала, а маменька запретила мне обращаться к Вам или дядюшке по этому поводу, и я…

– Так значит, ты поговорила с моим братом и попросила его вмешаться, – прервала ее я, чтобы ей не пришлось давать объяснения.

– Нет, но я написала ему… правда написала, я встала сегодня до свету и провела два часа за столом, а когда письмо было закончено, испугалась, что у меня ни за что не хватит духу вручить его. Но после завтрака, направляясь в свою комнату, я встретилась с мистером де Курси в коридоре и, понимая, что от этого мгновения зависит все, заставила себя отдать ему письмо. Он был так добр, что сразу же взял его. Я не осмелилась даже посмотреть на него и поскорее убежала. Я очень испугалась и едва дышала. Милая тетушка, Вы не представляете, как я страдаю в последнее время!

– Фредерика, тебе следовало бы поведать мне все свои печали, – упрекнула я девушку. – Ты бы нашла во мне друга, всегда готового поддержать тебя. Неужели ты думала, что я или дядя не поймем твоих мотивов, в отличие от моего брата?

– Что Вы, я вовсе не сомневалась в Вашей доброте, – возразила она, вновь заливаясь румянцем, – но я думала, что мистер де Курси сможет убедить мою матушку в чем угодно; однако же я ошибалась: они ужасно поссорились из-за меня, и вот теперь он уезжает. Маменька никогда меня не простит, и я окажусь в еще более затруднительном положении, нежели ранее.

– Нет, ни в коем случае! – воскликнула я. – В подобном деле запрет твоей матери не должен был помешать тебе обратиться ко мне за советом. У нее нет никакого права лишать тебя счастья, и я этого не допущу. Впрочем, твоя мольба к Реджинальду о помощи может принести только благо всем заинтересованным лицам. Думаю, то, что случилось, к лучшему. Не сомневайся: ты больше не будешь несчастна.

Можете себе представить мое изумление, когда я увидела, как Реджинальд выходит от леди Сьюзан! Сердце мое сжалось. Его смущение при виде меня не подлежало сомнению. Фредерика тут же исчезла.

– Так ты едешь? – спросила я. – Мистер Вернон у себя.

– Нет, Кэтрин, – отвечал Реджинальд. – Я не еду. Позволь перемолвиться с тобой словом?

Мы вошли в мою комнату.

– Боюсь, – продолжал он, и его смущение возрастало по мере того, как он говорил, – что я действовал со свойственной мне импульсивностью. Я неверно понял леди Сьюзан и собирался покинуть этот дом, составив превратное мнение о поведении ее светлости. Я совершил ужасную ошибку; впрочем, полагаю, ошибались мы все. Фредерика не понимает побуждений матери. Леди Сьюзан желает ей только добра, хотя другом ей становиться не намерена. Таким образом, леди Сьюзан может и не знать, что именно составит счастье ее дочери. Кроме того, я не имел ни малейшего права вмешиваться. Обратившись ко мне, мисс Вернон допустила оплошность. Говоря коротко, Кэтрин, все пошло не так, но теперь все благополучно разрешилось. Уверен, леди Сьюзан хочет обсудить это с тобой, если ты свободна.

– Разумеется, – ответила я, в душе, однако, тяжело вздыхая над такой нелепой историей. Конечно, я не стала ничего говорить, ибо только потратила бы слова впустую.

Реджинальд рад был уйти, а я отправилась к леди Сьюзан, сгорая от нетерпения услышать ее изложение событий.

– Разве я Вам не говорила, – заметила она улыбаясь, – что Ваш брат в конце концов нас не покинет?

– Истинная правда, говорили, – очень серьезно согласилась я. – Но я льстила себя надеждой, что Вы ошибаетесь.

– Я бы не рискнула высказывать подобные соображения, – парировала леди Сьюзан, – если бы в то же мгновение мне не пришло в голову, что его решимость уехать может быть вызвана неким разговором, состоявшимся между нами сегодня утром и окончившимся, к его большому неудовольствию, из-за того что мы не совсем правильно поняли друг друга. Как только меня осенило, я тут же приняла решение, что неожиданные разногласия, в коих я, вероятно, виновата не меньше него, не должны лишать Вас общества брата. Если Вы помните, я почти сразу же вышла из комнаты. Меня переполняла решимость не терять ни минуты и как можно скорее прояснить все недомолвки. Дело было вот в чем: Фредерика категорически настроена против брака с сэром Джеймсом.

– Неужели ее реакция удивляет Вашу светлость?! – воскликнула я несколько более пылко, нежели требовалось. – Фредерика обладает светлым умом, а у сэра Джеймса его и вовсе нет.

– А я, по меньшей мере, не склонна сожалеть об этом, дорогая сестра, – заметила леди Сьюзан. – Напротив, я благодарна за такое явное подтверждение ума своей дочери. Сэр Джеймс в этом отношении, безусловно, не на высоте (а из-за своих ребяческих выходок кажется еще хуже); и обладай Фредерика проницательностью и способностями, которые я была бы счастлива видеть в своей дочери, или хотя бы знай я о том, что она обладает ими – а я обнаружила это лишь недавно, – я бы не старалась так устроить их союз.

– Как странно, что из всех присутствующих лишь Вы одна не догадывались об уме своей дочери!

– Фредерика не умеет подать себя в выгодном свете, она стеснительна, да к тому же боится меня. При жизни ее бедного отца она росла избалованным ребенком; строгость, которую мне пришлось проявлять к ней после смерти моего мужа, ослабила ее привязанность ко мне; к тому же у моей дочери нет ни блестящего интеллекта, ни таланта, ни живости ума, которые непременно себя проявляют.

– Скажите лучше, что она не получила должного воспитания!

– Господь свидетель, дорогая миссис Вернон, что я как никто понимаю это; но я предпочла бы забыть обстоятельства, которые могут бросить тень на воспоминания о том, чье имя для меня свято. – Здесь она притворилась, что плачет; мое терпение лопнуло.

– Но о чем, – спросила я, – Ваша светлость собирались поведать мне в отношении размолвки с моим братом?

– Размолвка вызвана проступком моей дочери, свидетельствующим как о нехватке у нее рассудительности, так и, увы, о страхе передо мной, о чем я уже упоминала – Фредерика написала письмо мистеру де Курси.

– Мне это известно; Вы запретили ей говорить со мной или с мистером Верноном о причине ее страданий; как иначе она могла поступить, кроме как обратиться к моему брату?

– Боже мой! – воскликнула леди Сьюзан. – Как плохо Вы, должно быть, думаете обо мне! Неужели Вы могли предположить, что мне известно о несчастье дочери?! Что я поставила себе целью причинить горе собственному ребенку и запретила ей говорить с Вами на эту тему исключительно из боязни, что Вы вмешаетесь и сорвете мои коварные планы? Неужели Вы считаете, что мне чужды добрые, искренние чувства? Неужели я способна предать свою дочь вечным страданиям – существо, чье благополучие является для меня смыслом жизни? Одна мысль об этом приводит меня в ужас!

– Но каковы же тогда были Ваши намерения, когда Вы требовали от нее молчания?

– Какую пользу, дорогая сестра, могли принести обращения к Вам, каковы бы ни были обстоятельства? К чему было заставлять Вас выслушивать мольбы, следовать которым я сама отказалась? Это было бы нежелательно и для Вас, и для нее, и для меня. Когда я принимаю решение, вмешательства извне, пусть даже дружеского, я не потерплю. Я ошибалась, признаю, но полагала, что поступаю как должно.

– Но в чем же заключается ошибка, о которой Ваша светлость так часто упоминает? Откуда такое удивительное непонимание чувств вашей дочери? Неужели Вам не было известно, что сэр Джеймс ей не мил?

– Я знала, он не совсем тот человек, которого она бы сама себе избрала, но была убеждена, что все возражения вызваны вовсе не пониманием его недостатков. Впрочем, Вы не должны слишком детально расспрашивать меня по этому поводу, дорогая сестра, – продолжала леди Сьюзан, ласково беря меня за руку. – Сознаюсь вам честно, кое-что я бы открывать не хотела. Фредерика так расстроила меня! Ее обращение к мистеру де Курси чрезвычайно меня обидело.

– Не пойму, к чему Вы клоните, – произнесла я, – упоминая некую тайну. Если Вы считаете, что Ваша дочь испытывает к Реджинальду нежные чувства, то ее нежелание вступать в брак с сэром Джеймсом заслуживает не меньшего внимания, чем если бы причиной ее отказа было понимание его недалекости; и как бы там ни было, зачем Вашей светлости ссориться с моим братом из-за его вмешательства, если Вы знаете, что не в его привычках отказывать в помощи, о которой его так настойчиво просят?

– Вам известен его горячий нрав, а ведь Ваш брат пришел, дабы усовестить меня, и сочувствие его было всецело на стороне этой жертвы дурного обращения! Мы неверно поняли друг друга: он считал меня более достойной порицания, чем я того заслуживала; я же полагала его вмешательство менее обоснованным, нежели расцениваю его сейчас. Я испытываю к вашему брату искреннее уважение и была обижена вне всякой меры, увидев, как я тогда считала, что глубоко ошиблась в нем. Мы оба погорячились, и, конечно же, оба виноваты. Его решение покинуть Черчхилл объясняется свойственной ему импульсивностью. Однако когда я узнала о намерениях мистера де Курси и в то же самое время начала догадываться, что, возможно, мы неверно поняли друг друга, я решила объясниться с ним, пока не поздно. Я всегда буду чувствовать глубокую привязанность ко всем членам Вашей семьи, и, признаюсь, мне было бы очень больно, если бы мое знакомство с мистером де Курси закончилось на такой мрачной ноте. Мне осталось лишь сказать: поскольку я убедилась в небеспричинной нелюбви Фредерики к сэру Джеймсу, я немедленно сообщу ему, что он должен оставить надежды на ее счет. Я корю себя за то, что, пусть и непреднамеренно, стала причиной ее несчастья. Фредерика получит от меня самое щедрое воздаяние, какое я только могу ей дать. Если она и впрямь так же беспокоится о своем счастье, как и я, если умеет судить мудро и владеть собой как должно, то она может быть покойна. Простите, дорогая сестра, что похитила у Вас столько времени, но во всем виноват мой нрав; а после подобного объяснения, надеюсь, я более не рискую пасть в Ваших глазах.

Я хотела ответить ей: «Во всяком случае, не намного!», но ушла, не вымолвив ни слова. Я просто больше не могла испытывать свое терпение. Я бы не сумела остановиться, если бы начала говорить. Какая наглость! Какая ложь! Но я не позволю себе долго распространяться на эту тему: ведь ее слова и сами по себе достаточно шокируют Вас. У меня все внутри переворачивается.

Как только я более или менее успокоилась, я вернулась в комнату для завтраков. Экипаж сэра Джеймса уже подали, и он, веселый, как всегда, вскоре откланялся. С какой легкостью ее светлость поощряет или дает отставку влюбленному! Несмотря на избавление, Фредерика по-прежнему не выглядит счастливой: возможно, она все еще боится гнева матери; и хотя девушка страшилась отъезда моего брата, вероятно, она ревнует его из-за того, что он остался. Я вижу, как пристально она следит за ним и леди Сьюзан, бедняжка! Похоже, у Фредерики нет никакой надежды. Нет ни единого шанса на то, что она сможет вызвать у Реджинальда ответное чувство. Он теперь относится к ней совершенно иначе, нежели прежде; он отдает ей должное – в некоторой степени; но воссоединение Реджинальда с ее матерью исключает исполнение наших сокровенных надежд. Готовьтесь, милая матушка, к худшему! Вероятность того, что Реджинальд и леди Сьюзан сочетаются браком, несомненно, возросла! Он предан ей более, чем прежде. Когда произойдет это ужасное событие, Фредерика должна обязательно стать членом нашей семьи. Я рада, что это письмо придет к Вам почти сразу же за предыдущим, ибо дорого каждое мгновение, на которое можно сократить Вашу радость – ведь за ней последует разочарование.

Всегда Ваша и т. д.

Кэтрин Вернон.

XXV

От леди Сьюзан к миссис Джонсон

Черчхилл

Поздравь меня, милая Алисия: я снова радуюсь и торжествую! Когда я писала тебе на днях, то, сказать по правде, пребывала в сильном раздражении, и по многим причинам. Более того, не уверена, смогу ли когда-нибудь успокоиться, поскольку у меня ушло больше усилий на восстановление мира, чем я когда-либо собиралась потратить… Настроение мое было вызвано также ложным пониманием истинной добропорядочности, что особенно оскорбительно! Реджинальду нелегко будет выпросить у меня прощение, уверяю тебя. Он уже собирался покинуть Черчхилл! Не успела я подвести итоги последней ссоры, как Вильсон принес мне это известие. Естественно, я решила, что нельзя сидеть сложа руки, поскольку не намеревалась отдавать себя на милость мужчине, чей нрав столь горяч. Позволить Реджинальду уехать, когда он настроен против меня, было бы чересчур легкомысленно и не в моем стиле; и потому мне пришлось снизойти до него. Я отправила к нему Вильсона с сообщением, что желала бы поговорить с мистером де Курси, прежде чем он уедет; он тут же явился ко мне. Бурные эмоции, искажавшие его черты, когда мы расстались, уже несколько утихли. Казалось, мое приглашение поразило Реджинальда, и он отчасти боится, а отчасти надеется, что мне удастся смягчить его своими словами. Если выражение моего лица отвечало моим намерениям, то оно было спокойным и величавым, хотя и не лишенным некоторой доли печали, должной убедить его в том, что я не совершенно счастлива. «Прошу прощения, сэр, за мое дерзкое приглашение, – начала я, – но поскольку я лишь минуту назад узнала о Вашем намерении покинуть этот дом сегодня же, считаю своим долгом умолять Вас не сокращать из-за меня пребывание здесь даже на час. Я прекрасно понимаю: после того, что произошло между нами, нам обоим было бы больно пребывать под одной крышей: такая огромная, такая полная перемена по сравнению с близкими, дружескими отношениями не может не превратить любое дальнейшее общение в сильнейшую муку; и ваше решение покинуть Черчхилл, несомненно, вызвано сложившейся ситуацией и бурным темпераментом, коим Вы, как мне известно, обладаете. Но в то же самое время от такой жертвы пострадаю не столько я, сколько обитатели этого дома, Ваши родственники, к которым вы так привязаны и которые так Вам дороги. Мое пребывание здесь не подарит столько радости мистеру и миссис Вернон, сколько Ваше общество; да и к тому же мой визит, похоже, и без того затянулся. Таким образом мой отъезд, который в любом случае вскорости произойдет, может с легкостью быть приближен; и я хочу попросить Вас не дать мне стать причиной вынужденной разлуки родственников, которые так нежно привязаны друг к другу. Куда я поеду, не должно никого волновать, да и саму меня не очень тревожит; а Вы очень дороги своим близким». На этом я умолкла, и надеюсь, тебе моя речь понравится. Воздействие же ее на Реджинальда дает повод для некоторого тщеславия, поскольку оно оказалось не только мгновенным, но и благоприятным для меня. Ах, как чудесно было наблюдать за сменой выражения его лица, пока я говорила! Видеть борьбу между возвращающейся нежностью и остатками неудовольствия. Есть нечто трогательное в людях, столь легко поддающихся манипуляции; не то чтобы я завидовала им, и уж конечно не хотела бы оказаться на их месте; но с ними очень удобно иметь дело, когда один человек хочет повлиять на другого. И все же Реджинальд, которого несколько произнесенных мною слов мгновенно смягчили, вынудили полностью покориться и превратили в поклонника еще более сговорчивого и более преданного, чем прежде, посмел оставить меня после первых же гневных позывов своего гордого сердца, даже не соизволив поискать объяснения моим поступкам. И как бы смирен он ни был теперь, я не могу простить ему вспышку гордости и размышляю, не следует ли мне наказать его, дав отставку сразу же после примирения или же выйдя за него замуж и дразня его до конца жизни. Но оба эти способа слишком жестоки, чтобы выбрать один из них, не подумав как следует; в настоящий момент я продумываю несколько действий иного свойства. Мне многое предстоит сделать: наказать Фредерику, и к тому же достаточно сурово, за ее обращение к Реджинальду; я должна наказать и его за то, что он так живо откликнулся на ее призыв, и за остальные промахи в его поведении. Я должна помучить свою золовку за дерзкий триумф в ее взгляде и голосе с тех пор, как сэру Джеймсу отказали; поскольку, стараясь вернуть расположение Реджинальда, я должна была отказать этому незадачливому молодому человеку; и я хочу вознаградить себя за унижение, которому вынуждена была подвергать себя последние несколько дней. Для достижения этих целей я разработала несколько планов. Я также подумываю вскорости поехать в город, и какое бы решение я ни приняла по поводу всего остального, уж этот-то прожект я, скорее всего, претворю в жизнь, поскольку Лондон остается наиболее подходящим местом для осуществления моих замыслов, и в любом случае там я буду вознаграждена твоим обществом, а также небольшим развлечением за десятинедельную пытку в Черчхилле. Полагаю, репутация обязывает меня все же довести до запланированного конца заключение союза между моей дочерью и сэром Джеймсом, после того как я столько времени этого добивалась. Дай мне знать о своем мнении на сей счет. Умение проявить гибкость – склонность, легко вызывающая предубеждение у других, – есть свойство, которое, как тебе известно, я не очень жажду приобрести; и Фредерика не может претендовать на снисхождение к ее взглядам ценой намерений матери. Да еще и эта ее бесполезная любовь к Реджинальду! Несомненно, мой долг состоит в том, чтобы отбить у нее охоту к подобным романтическим глупостям. Таким образом, все обдумав, я решила, что моя священная обязанность – взять дочь с собой в город и как можно скорее выдать замуж за сэра Джеймса. Когда моя воля осуществится вопреки желаниям Реджинальда, у меня снова появится надежда установить с ним добрые отношения, каковых, сказать по чести, у меня сейчас нет; ведь, хоть он по-прежнему в моей власти, я отказалась именно от того действия, которое и вызвало нашу ссору, и потому победа моя над ним в лучшем случае сомнительна. Сообщи мне свое мнение по всем этим вопросам, дорогая Алисия, и дай знать, сможешь ли ты подыскать для нас подходящее жилье недалеко от твоего дома.

Любящая тебя

С. Вернон.

XXVI

От миссис Джонсон к леди Сьюзан

Эдвард-стрит

Я польщена тем, что ты обратилась ко мне за советом, и вот что я тебе скажу: тебе стоит приехать в Лондон одной, не теряя времени, но оставив Фредерику у родственников. И конечно же, будет гораздо выгоднее хорошо устроиться, выйдя замуж за мистера де Курси, нежели раздражать и его, и остальных членов его семьи, заставляя свою дочь вступить в брак с сэром Джеймсом. Тебе следует больше думать о себе и меньше – о Фредерике. У нее не тот нрав, чтобы упрочить твою репутацию в свете, и похоже, в Черчхилле, вместе с Вернонами, она как раз на своем месте. Но ты создана для светского общества, и чрезвычайно досадно, что ты оказалась изгнана из него. Таким образом, позволь Фредерике самой наказать себя за причиненное тебе беспокойство, отпустив на волю романтическое мягкосердечие, которое всегда будет приносить ей достаточно невзгод, и как можно скорее приезжай в Лондон. У меня есть еще одна причина торопить тебя: на прошлой неделе в город приехал Мейнверинг и ухитрился, несмотря на причуды мистера Джонсона, найти возможность для встречи со мной. Он крайне несчастен, и скучает по тебе, и до такой степени ревнует тебя к мистеру де Курси, что было бы крайне нежелательно, если бы эти двое встретились именно сейчас. И все же, если ты не позволишь Мейнверингу повидаться с тобой здесь, в городе, я не уверена, не совершит ли он какой-нибудь опрометчивой глупости – например, не поедет ли он в Черчхилл, а это будет просто ужасно! Кроме того, если ты последуешь моему совету и решишь выйти замуж за де Курси, тебе непременно нужно будет избавиться от Мейнверинга; а только ты обладаешь достаточным влиянием на него, чтобы отправить его назад, к жене. У меня есть еще один мотив для твоего приезда: мистер Джонсон покидает Лондон в следующий вторник – едет в Бат поправлять здоровье; и там, если мое желание исполнится и воды окажут благоприятное воздействие на его организм, он будет долгие недели прикован к постели из-за обострения подагры. Во время его отсутствия мы сможем сами выбирать себе общество и по-настоящему наслаждаться жизнью. Я бы пригласила тебя поселиться на Эдвард-стрит, но как-то раз мой супруг вынудил меня дать ему нечто вроде обещания никогда не приглашать тебя к нам; я пошла на это лишь из-за отчаянной нужды в деньгах. Впрочем, я могу снять тебе миленькую квартирку на Аппер-Сеймур-стрит, и мы сможем все время быть вместе – не здесь, так там; поскольку, как я считаю, мое обещание мистеру Джонсону (по крайней мере, в его отсутствие) означает лишь, что ты не можешь ночевать в моем доме, и только. Бедняга Мейнверинг рассказывает мне о ревности своей жены такое! Как же глупа эта женщина, если ожидает верности от столь очаровательного мужчины! Но она всегда была глупой – недопустимо глупой – прежде всего потому, что вообще вышла за него замуж, будучи наследницей большого состояния, ведь у него не было ни шиллинга, а она вполне могла получить титулованного супруга, не говоря уже о всяких баронетах[5]. Глупость ее настолько велика, что, хотя мистер Джонсон и был ее опекуном, а я обычно не разделяю его чувств, я так и не смогла простить ее.

Adieu. Всегда твоя

Алисия.

XXVII

От миссис Вернон к леди де Курси

Черчхилл

Это письмо, милая матушка, Вам доставит Реджинальд. Его долгий визит наконец близится к концу, но боюсь, расставание происходит слишком поздно, чтобы помочь нам. Леди Сьюзан едет в Лондон повидаться с близкой подругой, миссис Джонсон. Сначала она намеревалась поехать туда вместе с Фредерикой, чтобы найти ей учителей, но в этом отношении мы смогли взять над ней верх. Фредерика была вне себя от горя, когда узнала о предстоящей поездке, и я не могла вынести мысли о том, чтобы отдать ее на милость матери; даже лучшие лондонские учителя не сумеют восстановить душевный комфорт девочки. Меня не оставляли опасения относительно ее здоровья и всего остального, за исключением разве что ее моральных принципов – их, я уверена, не смогут пошатнуть ни мать, ни друзья матери; но с этими друзьями Фредерике пришлось бы общаться (то есть с весьма дурной компанией, в чем я нисколько не сомневаюсь) или оставаться в совершенном одиночестве, а я не могу сказать, что оказалось бы для нее хуже. Более того, если она будет с матерью, то – увы! – по всей вероятности, девочке придется видеться с Реджинальдом, а это будет величайшим злом. Здесь же мы ведем спокойную жизнь, и наши повседневные занятия, наши книги и беседы, прогулки, игры с детьми и домашние развлечения, которые я смогу ей предложить, уверена, постепенно помогут ей преодолеть влюбленность. Я бы ни на секунду не усомнилась в этом, если бы только ею пренебрегала любая другая женщина в мире, а не ее мать. Как долго леди Сьюзан пробудет в городе, вернется ли снова к нам, не знаю. Я не смогу оказать ей радушный прием; однако если она решит приехать сюда, ее не удержит ничто, даже отсутствие сердечности с моей стороны. Я не могла не спросить Реджинальда, не собирается ли он провести в Лондоне зиму, как только узнала, что ее светлость именно туда направит свои стопы; и хотя он притворился, будто еще не принял окончательного решения, в его взгляде и голосе, когда он говорил, было нечто, противоречившее его словам. Но довольно жалоб. Я жду события, предопределенного настолько, что я в отчаянии покоряюсь ему. Если Реджинальд вскоре покинет Вас, чтобы отправиться в Лондон, все будет кончено.

Ваша любящая и т. д.

К. Вернон.

XXVIII

От миссис Джонсон к леди Сьюзан

Эдвард-стрит

Мой милый друг,

Пишу тебе в страшном несчастье – только что произошло ужаснейшее событие. Мистер Джонсон прибегнул к эффективнейшему способу досадить нам всем. Я подозреваю, ему так или иначе удалось проведать, что ты вскоре приезжаешь в Лондон, и он постарался немедленно слечь с таким приступом подагры, который заставит его отложить поездку в Бат, если не сделает ее и вовсе невозможной. Убеждена, что подагра приходит и уходит по его желанию; то же самое случилось, когда я хотела присоединиться к Гамильтонам и поехать с ними в район озер на северо-востоке Англии; а три года назад, когда мне вздумалось съездить в Бат, ничто не смогло вызвать у мистера Джонсона симптомов болезни.

Я рада и тому, что мое письмо так сильно повлияло на тебя и что де Курси, вне всякого сомнения, полностью принадлежит тебе. Пошли мне весточку, как только приедешь, и непременно сообщи, как ты намерена поступить с Мейнверингом. Совершенно невозможно сказать наверняка, когда мне удастся увидеться с тобой; похоже, заточение мое будет длительным. Какая отвратительная шутка – заболеть здесь, а не в Бате; я с трудом сохраняю самообладание. В Бате с мистером Джонсоном носились бы его пожилые тетушки, а здесь все заботы ложатся на мои плечи; и он переносит боль с таким стоическим спокойствием, что не дает мне ни малейшего повода выйти из себя.

Всегда твоя

Алисия.

XXIX

От леди Сьюзан Вернон к миссис Джонсон

Аппер-Сеймур-стрит

Дорогая Алисия,

Я и раньше, до этого последнего приступа подагры, питала отвращение к мистеру Джонсону, но теперь степень моей антипатии к нему не поддается измерению. Заключить тебя в четырех стенах, превратить в сиделку! Дорогая Алисия, какую ошибку ты совершила, выйдя за мужчину его возраста! Мистер Джонсон старый, напыщенный, неуправляемый и страдает подагрой. Твой муж слишком стар, чтобы быть приятным, и слишком молод, чтобы умереть. Я приехала вчера, где-то в пять часов пополудни, и не успела отобедать, как изволил явиться Мейнверинг. Не стану скрывать, какое удовольствие я испытала, увидев его, или как отчетливо ощутила контраст между характером и манерами этого джентльмена и Реджинальда, к крайней невыгоде последнего. Час или два я даже колебалась, выходить ли за него замуж, и хотя мысль эта была пустой и абсурдной, чтобы надолго задержаться в моем сознании, я не слишком радостно ожидаю заключения этого брака и не жду с нетерпением того времени, когда Реджинальд, согласно нашей договоренности, появится в столице. Наверное, следует отложить его приезд под тем или иным предлогом: он не должен прибыть до отъезда Мейнверинга. Я все еще не уверена, стоит ли мне выходить за де Курси; если бы старик умер, я бы не сомневалась, но зависимость от капризов сэра Реджинальда не соответствует вольному духу моей натуры; а если я решу дождаться этого события, то у меня имеется достаточно благовидный предлог – я ведь всего десять месяцев как овдовела. Мейнверингу я даже не намекала на свои намерения и не позволила ему считать мои отношения с Реджинальдом чем-то бóльшим, чем невиннейший флирт, и Мейверинг вполне успокоился. Adieu, до встречи; я в восторге от квартиры.

Всегда твоя

С. Вернон.

XXX

От леди Сьюзан Вернон к мистеру де Курси

Аппер-Сеймур-стрит

Я получила Ваше письмо и хотя, не стану скрывать, обрадована Вашим желанием ускорить час свидания, все же чувствую необходимость отложить этот час на более длительное время. Не считайте меня злой за такое использование своей власти и не обвиняйте в непостоянстве, не выслушав сперва моих объяснений. По дороге из Черчхилла у меня было достаточно времени для размышлений над сложившейся ситуацией, и каждый раз, когда я задумывалась об этом, я понимала, что она требует деликатности и осторожности, чему мы в последнее время не уделяли достаточно внимания. Распаленные чувствами, мы стали настолько неосмотрительны, что закрывали глаза на требования друзей и мнение света. Мы весьма неосмотрительно быстро сблизились, но в своей опрометчивости не должны зайти еще дальше и скрепить союз, когда существует столько причин опасаться того, что ему станут противиться друзья, мнение которых для Вас значимо. Мы не должны осуждать Вашего отца за то, что он настаивает на выборе хорошей партии для вас: когда семья обладает таким состоянием, как Ваше, желание увеличить его если и не совершенно разумно, то слишком общепринято, чтобы вызывать удивление или обиду. Ваш отец имеет право требовать себе в невестки женщину состоятельную, и я иногда корю себя за то, что позволяю Вам заключить такой неблагоразумный союз; но влияние рассудка признается зачастую слишком поздно теми, кто чувствует так, как я. Я всего лишь несколько месяцев как овдовела; и как бы мало я ни была обязана памяти супруга за радости, доставленные им за несколько лет брака, я не могу забыть, что столь скорое второе замужество не может не вызвать порицания света и – что еще нестерпимее – неудовольствия мистера Вернона. Быть может, с течением времени мне бы и удалось ожесточить свое сердце против несправедливых упреков общества, но потери уважения вашего отца – чрезвычайно значимого для меня – я, как Вы знаете, вынести не в силах; а если к этому добавится еще и сознание того, что я поссорила Вас с семьей, как я смогу жить дальше? Обладая чрезвычайно тонкой, чувствительной натурой, я, даже находясь рядом с Вами, стану несчастнейшим созданием, если буду знать, что разлучила сына с родителями. Таким образом, несомненно, лучше всего отложить заключение нашего союза – отложить до той поры, пока ситуация не изменится к лучшему и обстоятельства не будут более благоволить нам. Потому, полагаю, нам необходимо на некоторое время перестать видеться. Вы не должны приходить сюда. Какой бы жестокой ни показалась Вам эта фраза, необходимость произнести ее (только это и может примирить меня с ней) станет для Вас очевидна, когда Вы рассмотрите ситуацию под тем углом, под которым я сочла себя просто обязанной поместить ее. Вы можете – должны – быть совершенно уверены: ничто, кроме абсолютной убежденности в том, что я выполняю свой долг, не могло бы вынудить меня ранить собственные чувства, предлагая продлить разлуку, и Вы вряд ли заподозрите меня в равнодушии к Вашим. И потому я снова повторю: нам не следует, мы не должны пока встречаться. Отдалившись друг от друга на несколько месяцев, мы успокоим сестринские страхи миссис Вернон, которая, привыкнув к радостям, даруемым богатством, считает состоятельность необходимым условием союза и чьи чувства носят не такой характер, чтобы она смогла понять наши. Позвольте мне получить от Вас весточку, и скоро – очень скоро. Скажите мне, что покоряетесь моим доводам и не упрекаете меня за то, что я их привела. Я не вынесу упреков: я не витаю в облаках, и нет никакой необходимости спускать меня на землю. Я должна постараться найти себе развлечение, и к счастью, многие мои знакомые сейчас в Лондоне; среди них и Мейнверинги – Вы знаете, как искренне я люблю обоих супругов.

Остаюсь Вашей преданнейшей

С. Вернон.

XXXI

От леди Сьюзан к миссис Джонсон

Аппер-Сеймур-стрит

Мой дорогой друг,

Это досаждающее мне создание, Реджинальд, уже здесь. Мое письмо, которое задумывалось как способ удержать его в деревне подольше, наоборот, заставило его поспешить в город. К сожалению, как бы мне ни хотелось, чтобы его здесь не было, такое доказательство его чувств не может не доставлять мне удовольствия. Он предан мне сердцем и душой. Реджинальд сам принесет тебе эту записку, которая послужит ему рекомендацией – он просто жаждет познакомиться с тобой. Позволь ему провести у тебя вечер, чтобы я могла не опасаться его появления. Я сказала ему, что не очень хорошо себя чувствую и должна побыть одна; а если он все же придет, может случиться недоразумение, ведь на слуг полагаться нельзя. Посему удержи его, молю тебя, на Эдвард-стрит. В его лице ты найдешь приятного собеседника, и я позволяю флиртовать с ним, сколько тебе заблагорассудится. В то же самое время не забывай о моей выгоде: говори все, что хочешь, – лишь бы убедить его, что он погубит меня, если решит остаться; доводы мои тебе известны – правила приличия и тому подобное. Я бы и сама их еще раз изложила, но мне не терпится избавиться от него, поскольку через полчаса придет Мейнверинг. Adieu!

С. Вернон.

XXXII

От миссис Джонсон к леди Сьюзан

Эдвард-стрит

Милое создание,

Я в отчаянии и не знаю, что делать. Мистер де Курси навестил нас в самый неподходящий момент. В ту же самую секунду в наш дом вошла миссис Мейнверинг и вынудила своего опекуна принять ее; увы, ни тогда, ни после мне не удалось узнать ни единого слова из их разговора, поскольку меня не было дома, когда они оба пришли, иначе я непременно отослала бы Реджинальда прочь; но миссис Мейнверинг заперлась с мистером Джонсоном, пока Реджинальд ждал меня в гостиной. Миссис Мейнверинг прибыла в город вчера в поисках своего мужа, но возможно, тебе это известно от него самого. К нам она явилась, дабы умолять мистера Джонсона вмешаться, и не успела я понять это, как все, что ты так страстно желала скрыть, стало ему известно; и к несчастью, ей удалось выпытать у слуги Мейнверинга, что он навещает тебя каждый день с того самого времени, как ты приехала в город; и миссис Мейнверинг якобы сама только что видела, как ее муж вошел в твой дом! Ну что я могла поделать?! Факты – такая ужасная вещь! К настоящему моменту де Курси уже все известно; сейчас он беседует с мистером Джонсоном. Не вини меня; право же, предотвратить это было невозможно. Мистер Джонсон некоторое время подозревал, что де Курси намерен жениться на тебе, и захотел поговорить с Реджинальдом наедине, как только узнал о его прибытии. Мерзкая миссис Мейнверинг – утешься, – ставшая от беспокойства еще более тощей и уродливой, чем раньше, все еще у нас, и все они заперлись в одной комнате. Что тут можно поделать? Как бы там ни было, я надеюсь, что мистер Мейнверинг замучит свою жену еще сильнее. Охваченная беспокойством, остаюсь

Искренне твоя

Алисия.

XXXIII

От леди Сьюзан к миссис Джонсон

Аппер-Сеймур-стрит

Подобное разъяснение весьма досадно. Какое несчастье, что тебя не было дома! Я так на тебя рассчитывала! Впрочем, я не пала духом. Не мучь себя опасениями на мой счет; будь покойна, я найду, чем оправдаться перед Реджинальдом. Мейнверинг только что ушел; он принес мне известия о приезде жены. Глупая женщина, чего она хочет добиться подобными маневрами? И все же я жалею, что она не осталась в Ленгфорде. Реджинальд сначала будет несколько взбешен, но уже к завтрашнему обеду все снова станет хорошо.

Adieu!

С.В.

XXXIV

От мистера де Курси к леди Сьюзан

Отель

Я пишу, только чтобы попрощаться; чары рассеялись; я вижу, какая Вы на самом деле. С того момента, как мы вчера расстались, я получил от человека, которому полностью доверяю, информацию о Вас, и она не может не внушить мне весьма печальной убежденности в том, что я стал жертвой обмана, а также в абсолютной необходимости немедленного и окончательного разрыва с Вами. Вы, безусловно, понимаете, на что я намекаю. Ленгфорд! Одного этого слова довольно. Информацию я получил в доме мистера Джонсона от самой миссис Мейнверинг. Вам известно, как я Вас любил; Вы не можете достоверно судить о моих нынешних чувствах, но я не настолько слаб, чтобы снисходить до описания их женщине, которая будет упиваться их агонией, но чью любовь они так и не смогли вызвать.

Р. де Курси.

XXXV

От леди Сьюзан к мистеру де Курси

Аппер-Сеймур-стрит

Не стану описывать свое изумление, которое я испытала, прочитав Вашу записку, только что мною полученную. Я ошеломлена и не в состоянии найти рационального объяснения тому, что могла поведать Вам миссис Мейнверинг, чтобы вызвать такую перемену Вашего отношения ко мне. Разве я не объяснила Вам касательно собственной персоны все – все, чему могли придать двойственное значение и что свет по злобе своей истолковал так, чтобы очернить меня? О чем таком Вы могли услышать сейчас, из-за чего Ваше уважение ко мне пошатнулось? Разве я когда-либо скрывала от Вас хоть что-то? Реджинальд, Вы непередаваемо взволновали меня; я и представить себе не могу, как старая история ревности миссис Мейнверинг смогла снова появиться на свет Божий или по какой причине ее снова стали слушать. Приходите ко мне сейчас же и объясните то, что на данный момент совершенно необъяснимо. Поверьте, одно-единственное слово «Ленгфорд» вовсе не говорит мне о столь многом, чтобы не нужны были другие слова. Если мы действительно должны расстаться, то будет по меньшей мере прилично сделать это при личной встрече – но я не в состоянии шутить сейчас; по правде говоря, я достаточно серьезна: пасть, пусть и на час, в Ваших глазах – такое унижение, с которым я не знаю, как смириться. Буду считать минуты до Вашего прихода.

С. В.

XXXVI

От мистера де Курси к леди Сьюзан

Отель

К чему Вам писать мне? Зачем Вы требуете от меня деталей? Но раз уж это необходимо, я вынужден заявить, что сведения обо всех Ваших прегрешениях, совершенных в течение жизни и особенно с момента смерти мистера Вернона, которые достигли как моих ушей, так и ушей всего света, и которым я всецело верил, пока не повстречался с Вами, пока Вы, используя свои порочные способности, не вынудили меня решительно отвергнуть их, были мне вновь неопровержимо доказаны; и более того, я уверен, что связь, о которой раньше я бы и мысли не допустил, определенное время действительно существовала и все еще продолжает существовать – связь между Вами и мужчиной, чью семью Вы лишили покоя в награду за оказанное Вам гостеприимство; что Вы состояли в переписке с ним с тех самых пор, как покинули Ленгфорд, не с его женой, а с ним; что он здесь, в Лондоне, и каждый день навещает Вас. Сможете ли Вы, осмелитесь ли отрицать это? И все это в то время, когда меня обнадеживали и благосклонно принимали как возлюбленного! Одному Богу известно, чего мне удалось избежать! Я должен быть благодарен Ему. Я далек от мысли жаловаться или испускать вздохи сожаления. Лишь моя собственная глупость подвергла меня опасности, а спасли доброта и честность одной особы; но бедная миссис Мейнверинг, страдания которой, пока она повествовала о прошлом, казалось, угрожают ее рассудку, как можно утешить ее?! После подобного открытия Вам вряд ли удастся сотворить очередное чудо и заставить меня изменить мое твердое намерение сказать Вам «прощай». Ко мне наконец-то вернулся разум, и он требует испытывать не только отвращение к трюкам, вынудившим меня покориться Вам, но и презрение к себе самому за слабость, на которой зиждилась их сила.

Р. де Курси.

XXXVII

От леди Сьюзан к мистеру де Курси

Аппер-Сеймур-стрит

Я удовлетворена и более не стану беспокоить Вас после того, как отправлю эти несколько строк. Помолвка, о которой Вы мечтали еще две недели тому назад, больше не входит в Ваши намерения, и я рада, что благоразумные советы Ваших родителей, оказывается, не прошли даром. Восстановление мира в Вашей душе, не сомневаюсь, незамедлительно последует за этим актом сыновней почтительности, а за ним – льщу себя надеждой – придет и извинение моего участия в постигшем Вас разочаровании.

С.В.

XXXVIII

От миссис Джонсон к леди Сьюзан Вернон

Эдвард-стрит

Я в глубокой печали, хоть меня и не удивляет твой разрыв с мистером де Курси: он только что написал об этом в письме к мистеру Джонсону, где также сообщил о своем немедленном отъезде из Лондона. Не сомневайся, я разделяю твои чувства, и не сердись, если скажу, что наше общение, пусть и в виде переписки, вскоре должно прекратиться. Мысль об этом приводит меня в уныние; но мистер Джонсон клянется, что если я не прерву наших отношений, он переселится в деревню до конца дней своих, а как ты понимаешь, на такую крайность никак нельзя согласиться, если есть хоть какая-то альтернатива. Ты, разумеется, слышала, что Мейнверинги собираются разойтись, и боюсь, миссис М. снова будет искать у нас сочувствия; но она по-прежнему так любит своего мужа и так беспокоится о нем, что, возможно, долго не продержится. Мисс Мейнверинг приехала в Лондон погостить у тетушки, и говорят, будто девица утверждает, что обручится с сэром Джеймсом Мартином еще до того, как уедет из города. На твоем месте я бы непременно постаралась заполучить его себе. Да, чуть не забыла поделиться с тобой своим впечатлением от мистера де Курси: я от него в восторге; полагаю, он так же красив, как Мейнверинг, и лицо у него такое открытое и доброжелательное, что его нельзя не полюбить с первого взгляда. Они с мистером Джонсоном – лучшие в мире друзья. Adieu, дорогая Сьюзан, мне чрезвычайно жаль, что обстоятельства сложились совсем не так, как нам хотелось. Ох уж этот злосчастный визит в Ленгфорд! Осмелюсь сказать, ты хотела как лучше, однако с судьбой не поспоришь.

Искренне любящая тебя

Алисия.

XXXIX

От леди Сьюзан к миссис Джонсон

Аппер-Сеймур-стрит

Дорогая Алисия,

Я покоряюсь необходимости, разделяющей нас. При данных обстоятельствах ты не можешь поступить иначе. Наша дружба не ослабеет в результате расставания, и в другие, более счастливые времена, когда ты станешь так же независима, как и я, она снова объединит нас, и мы будем так же близки, как и прежде. Я буду с нетерпением ждать этого события, а тем временем могу смело заверить тебя, что никогда мне не было так легко, никогда я не была так довольна собой во всех отношениях, как в настоящий момент. Твоего мужа я ненавижу, Реджинальда презираю, и я совершенно определенно больше никогда ни одного из них не увижу. Разве у меня нет причин для радости? Мейнверинг предан мне, как никогда ранее; и если бы все зависело от нас, не уверена, смогла бы я отказаться даже и от заключения брака, если бы это он сделал мне предложение. И событие это, если его жена станет жить у тебя, вполне в твоих силах ускорить. Бурю чувств, изматывающих миссис Мейнверинг, легко поддерживать в постоянном волнении. В этом отношении я полагаюсь на тебя как на своего друга. Сейчас я уже довольна тем, что не смогла довести отношения с Реджинальдом до брака, и решительно настроена не позволить этого Фредерике. Завтра же я заберу ее из Черчхилла, и пусть Мария Мейнверинг трепещет перед последствиями этого шага. Фредерика станет женой сэра Джеймса, прежде чем выйдет за порог моего дома; и пусть она хнычет, и пусть Верноны бушуют – они мне безразличны. Я устала подчинять свою волю чужим капризам, отказываться от собственного мнения из уважения к тем, кому я ничем не обязана и к кому и уважения-то не испытываю. Слишком многим я жертвовала, слишком легко покорялась, но Фредерика теперь на себе ощутит разницу в моем поведении. Adieu, мой самый близкий друг, и пусть следующий приступ подагры окажется более благоприятным для тебя! Всегда считай меня безусловно своей

С. Вернон.

XL

От леди де Курси к миссис Вернон

Дорогая Кэтрин,

У меня для тебя превосходные новости, и если бы я не отправила письмо сегодня утром, возможно, тебе бы не пришлось досадовать на то, что Реджинальд отправился в Лондон, ибо он вернулся. Реджинальд вернулся, но не для того, дабы испросить нашего благословения на брак с леди Сьюзан, а чтобы сообщить нам, что они расстались навсегда. Он приехал только час назад, и мне еще не удалось узнать подробности, поскольку он очень подавлен и у меня не хватает духу мучить его расспросами, но надеюсь, очень скоро мы все выясним. Это самый счастливый час, который Реджинальд подарил нам с тех пор, как появился на свет. Единственное, чего остается желать, – это чтобы вы были с нами, и мы очень просим и даже умоляем вас приехать к нам как можно скорее. Вы должны были появиться у нас много недель назад – надеюсь, у мистера Вернона не случится никаких неотложных дел; и пожалуйста, привозите с собой всех моих внуков; и разумеется, приглашение распространяется и на твою дорогую племянницу: мне не терпится увидеть ее. Нынешняя зима была печальной и тяжелой, ведь и Реджинальд отсутствовал, и из Черчхилла никто нас не навещал. Никогда раньше я не переносила это время года с таким трудом; но долгожданная счастливая встреча вернет нам всем молодость. Фредерика занимает значительную часть моих мыслей, и когда к Реджинальду вернется его обычное доброе расположение духа (а я полагаю, это произойдет скоро), мы постараемся еще раз похитить у него сердце, и меня переполняет надежда уже довольно скоро увидеть, как их руки соединятся.

Твоя любящая мать

К. де Курси.

XLI

От миссис Вернон к леди де Курси

Черчхилл

Милая матушка,

Ваше письмо несказанно удивило меня! Неужели это правда и они действительно расстались – навсегда? Моя радость была бы безгранична, осмелься я на это положиться, но после всего, что мне довелось увидеть, разве можно быть хоть в чем-то уверенной? И Реджинальд действительно с Вами! Мое удивление тем сильнее, что в среду, в тот самый день, когда он приехал в Парклендс, нам нанесла совершенно неожиданный и неприятный визит леди Сьюзан, весьма оживленная и находившаяся в прекрасном расположении духа. Глядя на нее, можно было скорее предположить, что она выйдет за него замуж, как только вернется в Лондон, чем то, что они расстались навсегда. Она пробыла у нас почти два часа, была так же мила и любезна, как и обычно, – и ни единого слова, ни единого намека на какое-либо охлаждение или непонимание между ними. Я спросила ее, не видела ли она моего брата после того, как он приехал в город; как Вы понимаете, я ни на йоту не сомневалась в том, что они встречались, но мне просто хотелось посмотреть на выражение ее лица. Она тут же, безо всякого смущения, ответила, что да, мистер де Курси был настолько добр, что нанес ей визит в понедельник, но, как ей кажется, он уже вернулся домой. Я была весьма далека от того, чтобы поверить подобному утверждению. Мы с удовольствием принимаем Ваше любезное приглашение и в следующий четверг будем с детьми у Вас. Молю Бога, чтобы Реджинальд к этому времени не вернулся опять в Лондон! Я бы хотела привезти с собой и дорогую Фредерику, но вынуждена сообщить Вам, что целью визита ее матери было забрать ее от нас; и как ни была несчастна бедная девушка, оставить ее здесь не представлялось возможным. Я совершенно не хотела отпускать ее, и ее дядя тоже, и мы вместе настаивали на том, чтобы она осталась, но леди Сьюзан заявила, что, поскольку она намерена задержаться в Лондоне на несколько месяцев, она будет волноваться, если ее дочь не займется учебой, и т. д. Поведение леди Сьюзан, разумеется, было весьма милым и таким, как должно, и мистер Вернон считает, что к Фредерике теперь станут относиться с любовью. Хотела бы я разделять его точку зрения. Сердце бедной девушки чуть не разбилось, когда ей пришлось покинуть нас. Я наказала ей писать нам почаще и помнить, что, если она окажется в бедственном положении, мы всегда останемся ее друзьями. Мне удалось побыть с ней наедине и сказать все это, и надеюсь, я сумела немного приободрить ее; но не будет мне покоя, пока я не поеду в город и сама не увижу, как у нее дела. Хотелось бы мне, чтобы возникла более радужная перспектива – союз, заключение которого предполагают последние строки Вашего письма. На данный момент это не очень вероятно.

Всегда Ваша и т. д.

К. Вернон.

Заключение

Данная переписка вследствие соединения одних ее участников и расставания других не могла продолжаться и далее, к величайшему сожалению почтовой службы, которой она приносила немалый доход. Весьма незначительная финансовая поддержка государству была оказана эпистолярной беседой между миссис Вернон и ее племянницей. Первая вскоре поняла по манере письма Фредерики, что сообщения составлялись под присмотром матери, и, отложив подробные расспросы до того времени, когда она сможет задать их лично, а именно по приезде в Лондон, миссис Вернон перестала писать часто и пространно. Тем временем, узнав от своего откровенного брата достаточно много о том, что произошло между ним и леди Сьюзан, чтобы последняя вновь упала в ее глазах, миссис Вернон стала еще сильнее беспокоиться о том, как бы отдалить Фредерику от такой матери и лично заняться заботой о девушке; и хотя надежды на успех было мало, миссис Вернон переполняла решимость воспользоваться любым шансом, который дал бы ей возможность получить на это согласие своей золовки. Беспокойство на сей счет вынудило ее ускорить поездку в Лондон, и мистер Вернон – который, как читателю уже, наверное, давно стало ясно, жил лишь для того, чтобы делать все, чего от него ни захотят, – вскоре обнаружил подходящее дело, зовущее его туда. С полным тревоги сердцем миссис Вернон нанесла визит леди Сьюзан вскоре после приезда в город и была встречена с такой искренней любовью и радушием, что чуть не отшатнулась в ужасе. Никакого упоминания о Реджинальде, никакого чувства вины, никакого смущения; ее светлость пребывала в превосходном расположении духа и, кажется, пыталась проявить как можно больше внимания к своим родственникам по мужу, чтобы показать, как сильно она благодарна им за их доброту и какое удовольствие она получает от их общества. Фредерика изменилась не больше, чем леди Сьюзан: те же сдержанные манеры, тот же несмелый взгляд в присутствии матери, что и прежде, – все это убедило тетю и дядю девушки в том, что ей неуютно в этом доме, и утвердило миссис Вернон в намерении все изменить. Впрочем, леди Сьюзан не проявляла по отношению к дочери никакой недоброжелательности. Имя сэра Джеймса было упомянуто только для того, чтобы сообщить о его отсутствии в Лондоне; и вообще, на протяжении всего разговора леди Сьюзан проявляла беспокойство лишь о благополучии и перевоспитании своей дочери, признаваясь с восторгом и благодарностью, что Фредерика с каждым днем все больше превращается в такого ребенка, иметь какого хотели бы любые родители. Миссис Вернон, удивляясь и не веря своим глазам, не знала, чего и ожидать, и, не желая менять планы, просто начала бояться, что осуществить их окажется гораздо труднее, чем она предполагала ранее. У нее появилась надежда, когда леди Сьюзан спросила, не кажется ли ей, что Фредерика выглядит не так хорошо, как во время своего пребывания в Черчхилле, и с сожалением призналась, что иногда начинает беспокоиться, подходит ли дочери лондонский климат. Миссис Вернон, подыграв ее сомнениям, прямо предложила забрать племянницу с собой в деревню. Леди Сьюзан не знала, как и благодарить золовку за ее доброту, однако не представляла по ряду причин, как расстаться с дочерью, и даже заметила: хотя у нее еще нет определенных планов, тем не менее она считает, что вскоре и сама сможет отвезти Фредерику в деревню, в результате полностью отклонив столь любезное предложение. Однако миссис Вернон настаивала на своем, и хотя леди Сьюзан продолжала сопротивляться, сопротивление ее по истечении нескольких дней казалось уже менее решительным. Неожиданная вспышка инфлюэнцы решила то, что могло решиться не так уж и скоро. Материнские страхи леди Сьюзан на тот момент слишком пробудились, чтобы позволить ей думать о чем-либо еще, помимо переезда Фредерики с целью уберечь ее от инфекции; ведь превыше всего она опасалась возможного влияния инфлюэнцы на хрупкий организм дочери!

Фредерика вернулась в Черчхилл вместе с дядей и тетей; а три недели спустя леди Сьюзан объявила о своем бракосочетании с сэром Джеймсом Мартином. И миссис Вернон убедилась в том, о чем ранее только подозревала: что она вполне могла поберечь свои нервы и не настаивать на отъезде, который леди Сьюзан, вне всякого сомнения, запланировала с самого начала. Первоначально визит Фредерики к родственникам должен был продлиться шесть недель; но ее мать, хоть и приглашала дочь вернуться в одном или двух нежных письмах, была абсолютно готова обязать всю компанию своим согласием продлить этот визит. По прошествии двух месяцев леди Сьюзан перестала вспоминать об отсутствии дочери, а еще через три месяца – и вовсе писать ей. Фредерика, таким образом, стала членом семьи своих дяди и тети до того времени, как им удастся вызвать чувство к ней у Реджинальда де Курси – с помощью слов, лести и маленьких хитростей; чувство, появление которого, если дать ему время взять верх над преданностью молодого человека леди Сьюзан, над его клятвами, что он больше никогда и никого не полюбит, и над его ненавистью ко всему женскому полу, можно с большой долей вероятности ожидать по истечении одного года. Вообще-то хватить могло бы и трех месяцев, но чувства Реджинальда были столь же долговечны, как и неистовы. Установить, счастлива ли леди Сьюзан в своем втором браке, не представляется возможным, ибо кто бы поверил ее словам? Можно лишь гадать, памятуя, однако, что врагов у нее не осталось, кроме мужа и собственной совести. Вам может показаться, что сэр Джеймс вытянул более тяжкий жребий, чем того заслуживал обычный глупец, – каждый вправе сострадать ему, коль пожелает. Что же касается меня, то я могу пожалеть лишь мисс Мейнверинг, которая, приехав в город и истратив на платья сумму, стоившую ей двухлетнего дохода, с целью обеспечить себе мужа в лице сэра Джеймса, была мошенническим путем лишена ожидаемого женщиной старше ее на десять лет.

Собрание юношеских произведений

Любовь и дружба

Госпоже графине де Фойид

посвящается этот роман ее признательной покорной слугой –

автором

Обманутая в дружбе и преданная в любви.

Письмо первое – от Изабель к Лауре

Как часто в ответ на мои постоянные мольбы предоставить моей дочери подробный рассказ о невзгодах и приключениях твоей жизни ты отвечала: «Нет, друг мой, я не выполню твоей просьбы до тех пор, пока не перестану подвергаться опасности вновь пережить столь ужасные события».

Несомненно, этот час настал. Сегодня тебе исполняется пятьдесят пять. Если о женщине и можно сказать, что она находится в безопасности относительно решительной настойчивости неприятных влюбленных и жестоких преследований упрямых отцов, то, конечно же, в такой час, как этот.

Изабель.

Письмо второе – от Лауры к Изабель

Хоть я и не могу вполне согласиться с твоим предположением о том, что никогда более не стану я подвергаться невзгодам столь же незаслуженным, сколь те, каковые довелось мне пережить, однако дабы избежать обвинения в упрямстве или вздорном нраве, я удовлетворю любопытство твоей дочери, и да преподаст ей стойкость, с которой переносила я многочисленные печали своей прошлой жизни, добрый урок, способный поддержать ее в тех горестях, кои могут выпасть и на ее долю.

Лаура.

Письмо третье – от Лауры к Марианне

Как дочь моей ближайшей подруги, полагаю, ты имеешь право узнать мою грустную историю, каковую твоя мать столь часто упрашивала меня поведать тебе.

Отец мой был родом из Ирландии, но проживал в Уэльсе; мать моя была внебрачной дочерью шотландского пэра и итальянки, танцовщицы кордебалета, – я же родилась в Испании, а воспитание получила в одном из монастырей во Франции.

По достижении мною восемнадцатого года жизни отец и мать призвали меня под кров родительского дома в Уэльсе. Особняк наш был расположен в одном из самых романтичных мест долины реки Уск. И хотя мои чары сейчас в значительной степени смягчились и несколько ослабли из-за пережитых мною невзгод, некогда я была прекрасна. Но как бы хороша я ни была лицом и фигурою, изящество моих черт было наименьшей из моих добродетелей. Я обладала абсолютно всеми достоинствами, приличествующими моему полу. Когда я училась в монастыре, мои успехи всегда опережали ожидания, а достижения были чудесными для девочки моих лет, и вскоре я уже превзошла своих учителей.

Душа моя была средоточием всех добродетелей, какие только могли ее украсить; она была местом rendez-vous всех положительных качеств и всех благородных порывов.

Чувствительная натура, слишком трепетно реагирующая на любые несчастья друзей, знакомых и в наибольшей степени – на несчастья моей скромной особы, была единственным моим недостатком, если таковым ее можно счесть. Увы! Как все изменилось! Хотя невзгоды мои, по правде говоря, производят на меня не меньшее впечатление, нежели когда-либо прежде, все же сейчас я не испытываю сочувствия к невзгодам других людей. Достоинства мои также тускнеют – я больше не могу ни петь столь же прекрасно, ни танцевать столь же изящно, как некогда, и совершенно позабыла menuet dela cour[6]. Adieu.

Лаура.

Письмо четвертое – от Лауры к Марианне

Соседей у нас было немного – собственно, никого, кроме твоей матушки. Возможно, она уже рассказала тебе о том, что, будучи покинута родителями в стесненных обстоятельствах, она удалилась в Уэльс по причинам экономического характера. Именно там дружба наша и завязалась. Изабель тогда был двадцать один год от роду. И хоть она была мила и лицом, и манерами, она никогда (между нами) не обладала и сотой долей моей красоты или достоинств. Изабель повидала свет. Она два года прожила в одном из лучших пансионов в Лондоне, две недели провела в Бате и однажды ужинала в Саутгемптоне.

– Остерегайся, моя Лаура, – часто говорила она. – Остерегайся пустой суеты и праздных развлечений столицы Англии; остерегайся бессмысленной роскоши Бата и зловонной рыбы Саутгемптона.

– Увы! – восклицала я. – Как мне избежать соблазнов, которым я никогда не буду подвержена? Какова вероятность того, что когда-нибудь я стану вкушать развлечения Лондона, роскошь Бата или зловонную рыбу Саутгемптона? Я, обреченная впустую тратить юность и красоту в скромном коттедже в долине Уска.

Ах! Как мало я догадывалась о том, что мне предопределено было столь скоро променять свой скромный коттедж на обманчивые удовольствия света. Adieu.

Лаура.

Письмо пятое – от Лауры к Марианне

Одним декабрьским вечером, когда мой отец, моя мать и я сама сидели у огня, ведя дружескую беседу, нас поразил неожиданный громкий стук в дверь нашего скромного коттеджа.

Мой отец высказался первым.

– Что это за шум? – спросил он.

– Звучит как громкий стук в дверь, – ответила моя мать.

– О да, именно так! – воскликнула я.

– Я согласен с вами, – сказал мой отец, – звук, несомненно, вызван исключительной жестокостью по отношению к нашей безобидной двери.

– Да, – воскликнула я, – не могу отделаться от мысли, что кто-то, должно быть, стучит, прося впустить его!

– Это другое дело, – заметил отец. – Мы не должны пытаться определить, какими мотивами может быть движим этот человек, хотя я убежден, что кто-то действительно стучит в дверь.

Тут второй ужасный стук прервал речь моего отца и несколько напугал нас с матушкой.

– Не лучше ли будет нам пойти и посмотреть, кто это? – спросила она. – Слуг нет дома.

– Думаю, да, – ответила я.

– Разумеется, – добавил отец, – всенепременно.

– Нам пойти сейчас? – спросила матушка.

– Чем раньше, тем лучше, – ответил он.

– О! Не будем же терять времени! – воскликнула я.

Третий, еще более неистовый стук, нежели ранее, оскорбил наш слух.

– Я уверена, кто-то стучит в дверь, – сказала матушка.

– Думаю, так и есть, – ответил отец.

– Полагаю, слуги уже вернулись, – предположила я, – кажется, я слышу, как Мэри идет к двери.

– Я рад, – воскликнул отец, – ибо мне не терпится узнать, кто же это!

Я не ошиблась в своем предположении, ибо тут же в комнату вошла Мэри и сообщила нам, что у нашей двери стоят некий молодой джентльмен и его слуга, что они сбились с пути, сильно замерзли и умоляют впустить их и дать обогреться у огня.

– Разве вы не впустите их? – спросила я.

– У вас нет возражений, дорогая? – спросил отец.

– Ни единого, – ответила матушка.

Мэри, не ожидая дальнейших распоряжений, тут же покинула комнату и вскоре вернулась, дабы представить нам прелестнейшего и милейшего юношу, какого мне только доводилось узреть. Слугу она оставила при себе.

Страдания несчастного незнакомца уже значительным образом затронули мою природную чувствительность, и едва юноша предстал перед моим взором, как мне стало ясно, что от него зависят счастье или невзгоды моей будущей жизни. Adieu.

Лаура.

Письмо шестое – от Лауры к Марианне

Благородный юноша сообщил нам, что его фамилия Линдсей, однако по особым причинам я скрою его под псевдонимом Тэлбот. Он сказал нам, что является единственным сыном английского баронета, что матери его уже много лет нет на этом свете и что у него есть сестра среднего роста.

– Мой отец, – продолжал он, – подлый и корыстный негодяй, и только таким близким друзьям, как данное почтенное собрание, я могу раскрыть его недостатки. Ваши добродетели, мой милый Полидор[7], – обращаясь к моему отцу, сказал он, – ваши, дорогая Клавдия, и ваши, очаровательная Лаура, призывают меня положиться на вас и довериться вам.

Мы поклонились.

– Мой отец, соблазненный ложным блеском состояния и обманчивой пышностью титула, настаивал, дабы я отдал руку леди Доротее. «Нет, никогда! – воскликнул я. – Леди Доротея мила и привлекательна; я не знаю равной ей женщины; но я намерен, сэр, с презрением отвергнуть женитьбу на ней, ибо это является вашим желанием. Нет! Никто не сможет сказать, что я выполнил волю своего отца!»

Мы все восхитились благородным мужеством его ответа. Он продолжил:

– Сэр Эдвард был удивлен; он, наверное, никак не ожидал встретиться с таким решительным сопротивлением своей воле. «Где же, Эдвард, во имя чуда, – вопросил он, – ты подхватил эту бессмысленную тарабарщину? Подозреваю, ты изучал романы». Я с презрением отказался отвечать: это было бы ниже моего достоинства. Я оседлал своего коня и, сопровождаемый верным Вильямом, отправился в гости к тетушкам.

Дом моего отца находится в Бедфордшире, а тетушек – в Мидлсаксе[8], и хотя я тешу себя надеждой, что являюсь неплохим знатоком географии, не знаю, как так случилось, что я въехал в сей прекрасный дол, находящийся, похоже, в Южном Уэльсе, в тот момент, когда я должен был бы добраться до жилища тетушек.

Проблуждав некоторое время по берегам Уска и не зная, куда направиться, я стал клясть свою жестокую судьбу в самой горькой и душераздирающей манере. Уже стемнело, на небе не было ни единой звезды, которая могла бы направить мои стопы, и не представляю, что выпало бы на мою долю, не разгляди я наконец сквозь окружающий меня мрак далекий огонек, по мере приближения к которому я понял, что это веселое пламя вашего камина. Движимый сочетанием мучающих меня невзгод, а именно страха, холода и голода, я не колеблясь попросил приюта, который со временем и получил; а теперь, моя восхитительная Лаура, – продолжал он, беря меня за руку, – скажите, когда я могу надеяться на награду за тягостные страдания, преследовавшие меня на пути к моему воссоединению с вами, к коему я всегда стремился? Ах! Когда же вы вознаградите меня?

– В сию же секунду, дорогой и милый Эдвард, – ответила я. И нас тут же соединил узами брака мой отец, который хотя никогда и не принимал сана, но был воспитан в лоне Церкви[9]. Adieu.

Лаура.

Письмо седьмое – от Лауры к Марианне

Лишь несколько дней после нашего бракосочетания оставались мы в долине Уска. Выслушав нежные слова напутствия и попрощавшись с отцом, матерью и Изабель, я отправилась с Эдвардом к его тетушкам в Мидлсакс. Филиппа приняла нас, не скрывая любви к нам обоим. Мой приезд оказался для нее приятнейшим сюрпризом, поскольку она не только совершенно ничего не знала о моем браке с ее племянником, но даже никогда и не подозревала о существовании юного родственника.

Августа, сестра Эдварда, находилась у нее с визитом, когда мы прибыли. Я увидела, что она в точности отвечает описанию, предоставленному мне ее братом, – она действительно была среднего роста. Августа приняла меня с таким же удивлением, хоть и не с такой же сердечностью, как Филиппа. В оказанном ею приеме сквозили неприятная холодность и отталкивающая сдержанность, что было одновременно и огорчительно, и неожиданно. В ее манерах и обращении ко мне, когда мы впервые встретились, я не заметила ни малейшего проявления пикантной чувствительности или любезного участия, кои должны были бы сопровождать наше знакомство. Речь ее не была ни душевной, ни ласковой, выражения почтения нельзя назвать ни вдохновенными, ни сердечными; руки ее не были открыты для того, чтобы прижать меня к сердцу, хотя мои были распахнуты, дабы привлечь ее к своей груди.

Короткая беседа между Августой и ее братом, случайно мною услышанная, усилила мою антипатию к ней и убедила меня в том, что сердце ее не было создано ни для нежных уз любви, ни для милых дружеских связей.

– Неужели ты думаешь, что отец смирится с таким опрометчивым союзом? – спросила Августа.

– Августа, – ответил мой благородный юноша, – я полагал, ты обо мне лучшего мнения и потому не решишь, что я стану малодушно унижаться, и не сочтешь, будто согласие отца с какими-либо моими действиями может иметь для меня значение или даже представлять интерес. Скажи, Августа, скажи честно: бывало ли хоть раз, чтобы я осведомлялся о его расположении или следовал его советам с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать?

– Эдвард, – ответила она, – ты, несомненно, чересчур скромен в похвале самому себе. С тех пор как тебе исполнилось пятнадцать! Мой дорогой брат, с тех пор, как тебе исполнилось пять лет, я не припомню ни единого случая, когда бы ты вел себя к удовольствию своего отца. Но все же я не лишена опасений, что вскоре тебе придется унизиться в собственных глазах и искать поддержки в щедрости сэра Эдварда.

– Никогда, никогда, Августа, я так не уроню себя! – воскликнул Эдвард. – Поддержка! Какая такая поддержка может понадобиться Лауре, которую она сможет получить от него?

– Лишь чрезвычайно незначительная, касающаяся еды и питья, – ответила она.

– Еды и питья! – повторил мой супруг в отменно благородной и презрительной манере. – Неужели ты считаешь, что для возвышенного ума (такого, как у моей Лауры) нельзя найти иной поддержки, кроме включающей недостойное и примитивное использование еды и питья?

– Насколько мне известно, никакой столь же действенной, – возразила Августа.

– Неужели же ты никогда не испытывала сладостных мук любви, Августа? – спросил ее мой Эдвард. – Неужели твоему низменному и испорченному нёбу кажется невозможным существовать, питаясь одной лишь любовью? Неужели ты не способна постичь роскошь жизни в невзгодах, которые может навлечь на тебя бедность, рядом с предметом своей нежнейшей привязанности?

– Ты слишком смешон, – заявила Августа, – чтобы с тобой спорить; впрочем, вероятно, с течением времени тебя можно будет убедить в том, что…

Здесь я оказалась лишена возможности дослушать оставшуюся часть ее речи, поскольку появилась весьма статная молодая женщина, и ее провели в комнату, у двери которой я стояла и слушала. Как только ее объявили как леди Доротею, я немедленно покинула свой пост и последовала за ней в гостиную, поскольку прекрасно помнила, что именно так звали даму, предложенную моему Эдварду в качестве супруги жестоким и неумолимым баронетом.

Хотя леди Доротея формально наносила визит Филиппе и Августе, у меня все же были причины полагать, что (после того как она узнала о браке и приезде Эдварда) главным мотивом ее прихода было желание увидеть меня.

Вскоре я подметила, что хотя наружность ее была мила и элегантна, а обращение непринужденно и вежливо, леди Доротея принадлежала к тому низшему роду существ в отношении деликатности чувств, тонкости восприятия и нежности эмоций, к каковому относилась и Августа.

Пробыла леди Доротея не долее получаса и в течение своего визита не поведала мне ни одного своего тайного помысла и не попросила меня поверить ей ни один из моих. Таким образом, дорогая Марианна, ты можешь легко представить себе, что я не испытывала к леди Доротее ни пылкой любви, ни искренней привязанности. Adieu.

Лаура.

Письмо восьмое – от Лауры к Марианне, в продолжение

Не успела леди Доротея оставить нас, как объявили о прибытии еще одного визитера, не менее нежданного, чем ее светлость. Им оказался сэр Эдвард, который, будучи проинформирован Августой о бракосочетании его сына, приехал, несомненно, с целью осыпать его упреками за то, что тот осмелился связать свою судьбу с моей без ведома отца. Но Эдвард, предвидя его намерения, проявил настоящее мужество: приблизился к нему, как только тот вошел в комнату, и обратился в следующей манере: «Сэр Эдвард, мне известна причина вашего визита – вы прибыли с намерением упрекать меня за вступление в неразрушимый брак с моей Лаурой без вашего согласия. Но сэр, предметом величайшей гордости считаю я то, что вызвал неудовольствие своего отца!»

Промолвив это, мой муж взял меня за руку и, пока сэр Эдвард, Филиппа и Августа, без сомнения, предавались восхищенным размышлениям о его неслыханной храбрости, вывел меня из гостиной и сопроводил к экипажу своего отца, все еще стоявшему у дверей, и тот мгновенно увез нас прочь от сэра Эдварда.

Форейтору сначала было приказано направляться по дороге в Лондон; однако тщательно все обдумав, мы приказали ему ехать в М., усадьбу ближайшего друга Эдварда, до которой оставалось лишь несколько миль.

В М. мы прибыли через считанные часы, и как только мы назвались, нас тут же провели к Софии, супруге друга Эдварда. Поскольку в течение трех недель я была лишена настоящего друга (каковым считаю твою мать), то можешь представить себе мои чувства, когда я узрела ее, истинно достойную своего имени[10]. София была скорее выше среднего роста и чрезвычайно элегантно сложена, а ее приятные черты дышали нежным томлением, лишь усиливая ее красоту, – томность составляла особенность ее натуры; она была воплощением деликатности и чувствительности. Мы крепко обнялись и, обменявшись клятвами взаимной дружбы до конца дней своих, тут же открыли друг другу сокровеннейшие тайны своих сердец… Наше восхитительное занятие было прервано приходом Августа (друга Эдварда), только что вернувшегося с прогулки.

Никогда не доводилось мне лицезреть столь трогательной сцены, как встреча Эдварда и Августа.

– Жизнь моя! Моя душа! – воскликнул первый.

– Мой прелестный ангел! – ответил второй, и они бросились в объятия друг друга. Для чувств Софии и моих собственных это оказалось душераздирающим зрелищем… Мы обе поочередно упали в обморок на софу. Adieu.

Лаура.

Письмо девятое – от той же к той же

Ближе к концу дня мы получили следующее письмо от Филиппы.

«Сэра Эдварда очень рассердил Ваш неожиданный отъезд; он забрал Августу назад в Бедфордшир. Как бы я ни хотела вновь наслаждаться Вашим очаровательным обществом, я не могу решиться на то, чтобы вырвать Вас из дома столь дорогих и достойных друзей… Когда Ваш визит к ним будет завершен, я верю, что Вы вернетесь в объятия Вашей

Филиппы».

Мы отправили подходящий ответ на столь нежную записку и, поблагодарив тетушку за любезное приглашение, уверили ее в том, что непременно воспользуемся им, если нам будет некуда идти.

Хотя для любого разумного существа ничто не могло быть более удовлетворительным, нежели столь благодарный ответ на ее приглашение, и хоть я не понимаю, как же так случилось, – тетушка оказалась столь своенравна, что ответ вызвал ее неудовольствие, и несколько недель спустя (дабы отомстить нам за наше поведение или же облегчить свое собственное уединение) она вышла замуж за молодого и неграмотного охотника за приданым. Этот опрометчивый поступок (хотя мы осознавали, что он, вероятно, лишит нас состояния, на которое Филиппа внушила нам надежду) не мог исторгнуть из наших возвышенных душ ни единого вздоха на собственный счет; однако опасаясь, как бы он не оказался источником бесконечного горя для обманутой новобрачной, наша трепещущая чувствительность сильно взволновалась, когда нам впервые сообщили об этом событии. Ласковые уговоры Августа и Софии всегда считать их жилище нашим домом быстро укрепили нас в решении никогда более не покидать их. В обществе моего Эдварда и этой милой пары я провела счастливейшие мгновения своей жизни; время мы убивали восхитительнейшим образом – в уверениях в дружбе и клятвах в вечной любви, которые не могли прервать незваные и неприятные визитеры, поскольку Август и София, еще во время первого своего появления в округе, должным образом позаботились сообщить живущим по соседству семействам, что, поскольку их счастье полностью сосредоточено в них самих, иного общества им не требуется. Но увы! Моя дорогая Марианна, счастье, коим я тогда наслаждалась, было слишком идеальным, чтобы длиться долго. Чрезвычайно жестокий и неожиданный удар мгновенно разрушил сладость нашей жизни. Поскольку из того, что я тебе поведала об Августе и Софии, ты, должно быть, уже убедилась, что более счастливой супружеской пары не бывало, мне нет нужды, полагаю, сообщать тебе, что их союз не совпадал с намерениями их жестоких и корыстных родителей – те напрасно, хоть и с упрямой настойчивостью, пытались вынудить их заключить брак с людьми, к коим они всегда испытывали отвращение; но с героическим мужеством, достойным восхваления и восхищения, оба постоянно отказывались подчиниться столь деспотичной власти.

После того как Август и София столь благородно выпутались из оков родительского авторитета, заключив тайный брак, они преисполнились решимости не утратить доброй репутации, приобретенной ими в свете вследствие подобного героизма, и не принимать никаких предложений о примирении, буде такие поступят к ним от отцов. Однако подобного испытания их благородной независимости им так и не довелось пережить.

Август и София были женаты лишь несколько месяцев, когда мы нанесли им визит, и все это время их прекрасно поддерживала сумма денег, которую Август изящно похитил из секретера своего недостойного отца за несколько дней до того, как соединиться с Софией.

После нашего приезда их расходы значительно возросли, хотя средства к покрытию их практически исчерпались. Но о возвышенные создания! Они с презрением отказывались хоть на мгновение задуматься о своей материальной нужде и залились бы румянцем стыда при одной только мысли о возвращении долгов!.. Увы! И какова же была награда за такое бескорыстное поведение? Прекрасного Августа арестовали, и это всех нас погубило. Столь вероломное предательство безжалостных виновников сего деяния потрясет твою тонкую натуру, дорогая Марианна, не менее, чем оно потрясло тогда нежную чувствительность Эдварда, Софии, твоей Лауры и самого Августа. В довершение такой неслыханной бесчеловечности нам сообщили, что вскоре состоится и приведение приговора в исполнение[11]. Ах! Что еще нам оставалось?! Мы вздохнули и упали в обморок на софу. Adieu.

Лаура.

Письмо десятое – от Лауры, в продолжение

Когда мы несколько пришли в себя после бурных излияний нашего горя, Эдвард пожелал, дабы мы обсудили, какой благоразумный шаг следует сделать в нашем печальном положении, а он пока наведается к своему томящемуся в заключении другу, дабы оплакать его невзгоды. Мы пообещали так и поступить, и он отправился в путешествие в город. В отсутствие Эдварда мы в точности следовали его желанию и после самого тщательного обдумывания наконец согласились, что лучшее, что мы можем сделать, это покинуть дом, который в любую минуту у нас могли отобрать представители юстиции. Таким образом, мы с величайшим нетерпением ожидали возвращения Эдварда, дабы поделиться с ним результатом наших раздумий. Но Эдвард все не появлялся. Напрасно считали мы утомительные минуты его отсутствия… напрасно плакали… даже вздыхали напрасно – Эдвард не возвращался. Это был слишком жестокий, слишком неожиданный удар по нашей тонкой чувствительности – мы не могли его выдержать; мы могли лишь упасть в обморок. Наконец, собрав всю решительность, обладательницей коей я была, я встала и, упаковав все самое необходимое для Софии и себя самой, потащила ее к экипажу, который я заказала, и мы тут же отправились в Лондон. Поскольку от обиталища Августа до города было лишь двенадцать миль, прошло не много времени, прежде чем мы добрались туда, и не успели мы въехать в Холборн[12], как, опустив окно, я стала вопрошать каждого приличного человека, встречавшегося нам на пути: «Не видели ли вы моего Эдварда?»

Но поскольку ехали мы слишком быстро, чтобы позволить им ответить на мои непрекращающиеся расспросы, я получила мало, а точнее говоря, вовсе не получила никакой информации на его счет.

– Куда мне править? – спросил форейтор.

– В Ньюгейт[13], нежный юноша, – ответила я, – повидаться с Августом.

– О нет, нет! – воскликнула София. – Я не могу ехать в Ньюгейт; я не выдержу вида моего Августа в столь жестоком заключении – мои чувства и так потрясены одним только изложением его несчастий; узреть его окажется чересчур для моей чувствительности.

Поскольку я была совершенно с ней согласна, форейтору приказали немедля возвращаться в деревню. Возможно, тебя несколько удивляет, моя дорогая Марианна, что в подобных невзгодах, которые я тогда переживала, лишенная всякой поддержки и не обеспеченная никаким обиталищем, я ни единого раза не вспомнила о своих отце и матери или о родительском коттедже в долине Уска. Дабы объяснить эту мнимую забывчивость, должна сообщить тебе незначительное обстоятельство, о котором я доселе не упоминала. Обстоятельство, о котором я говорю, – это смерть обоих моих родителей через несколько недель после моего отъезда. После их кончины я стала законной наследницей их дома и состояния. Но увы! Дом никогда не являлся их собственностью, а состояние оказалось лишь ежегодной рентой, не передаваемой по наследству. Вот какова порочность мира! К твоей матери я бы вернулась с удовольствием, была бы счастлива представить ей мою очаровательную Софию и охотно провела бы остаток своей жизни в их дорогом для меня обществе в долине Уска, не вмешайся в исполнение такого чудесного плана одно препятствие, а именно брак и отъезд твоей матери в отдаленную часть Ирландии. Adieu.

Лаура.

Письмо одиннадцатое – от Лауры, в продолжение

– У меня есть родственник в Шотландии, – сказала мне София, когда мы выехали из Лондона, – который, не сомневаюсь, примет меня без колебаний.

– Мне приказать юноше править туда? – спросила я, но тут же, спохватившись, воскликнула: – Увы, боюсь, путешествие будет слишком долгим для бедных лошадок![14]

Однако, не желая действовать, исходя лишь из собственных недостаточных познаний о силе и выносливости лошадей, я проконсультировалась с форейтором, и он полностью поддержал мое мнение по данному вопросу. Таким образом, мы приняли решение сменить лошадей в следующем же городе и проделать оставшуюся часть путешествия на почтовых… Когда мы добрались до последней гостиницы на нашем пути, отстоящей лишь на несколько миль от дома родственника Софии, то, не желая столь неожиданно и необдуманно навязывать ему свое общество, мы написали ему чрезвычайно изысканную записку, где представили отчет о своем стесненном и печальном положении, а также о намерении провести несколько месяцев в его доме в Шотландии. Отправив письмо, мы тут же приготовились последовать за ним лично и уже с данной целью садились в экипаж, когда наше внимание привлекло появление во дворе гостиницы кареты с гербом в сопровождении четырех всадников. Из кареты вышел весьма пожилой джентльмен. При первом же взгляде на него моя чувствительность чудесным образом взволновалась, и как только я взглянула на него во второй раз, безотчетная приязнь шепнула моему сердцу, что это мой дедушка. Будучи убежденной в правильности своей догадки, я мгновенно выпрыгнула из экипажа, в который только что села, и, последовав за почтенным незнакомцем в комнату, куда его проводили, бросилась перед ним на колени и стала умолять признать во мне свою внучку. Он вздрогнул, но, тщательно рассмотрев мои черты, поднял меня с колен и, обняв за шею, воскликнул: «Истинно признаю тебя! О да, милое подобие моей Лаурины и дочери Лаурины, милый образ моей Клавдии и матери моей Клавдии, я истинно признаю тебя дочерью одной и внучкой другой». Пока он так нежно обнимал меня, София, изумленная моим поспешным уходом, в поисках меня вошла в комнату. Не успела она заметить почтенного пэра, как он воскликнул в полнейшем изумлении:

– Еще одна внучка! Да, да, я вижу, ты дочь старшей девочки моей Лаурины; твое сходство с прелестной Матильдой достаточно четко заявляет об этом.

– Ах! – сказала София. – Когда я впервые узрела вас, природное чутье шепнуло мне, что мы состоим в некотором родстве… Но по линии дедушки или бабушки, я так и не смогла установить.

Он прижал ее к груди, и пока они нежно обнимались, дверь номера отворилась и явился удивительно прекрасный молодой человек. Заметив его, лорд Сент-Клер вздрогнул и, сделав несколько шагов назад, поднял вверх руки и произнес:

– Еще один внук! Какое неожиданное счастье! Обрести в течение трех минут такое количество потомков! Это, несомненно, Бабникус, сын третьей дочери моей Лаурины, милой Берты; теперь нам недостает разве что присутствия Густавуса, дабы завершить союз внуков моей Лаурины.

– А вот и он, – воскликнул грациозный юноша, в то же мгновение входя в комнату, – вот и он, Густавус, которого вы так желали видеть! Я сын Агаты, четвертой и самой младшей дочери вашей Лаурины.

– Вижу, что так оно и есть, – ответил лорд Сент-Клер. – Но скажите мне, – продолжал он, с опаской глядя на дверь, – скажите, присутствуют ли еще какие-нибудь мои внуки в этом доме?

– Никаких, милорд.

– Тогда я обеспечу вас без дальнейших промедлений – вот вам четыре банкноты по 50 фунтов каждая, берите их и помните: я выполнил долг дедушки.

Он тут же покинул комнату, а сразу же за тем и здание. Adieu.

Лаура.

Письмо двенадцатое – от Лауры, в продолжение

Можешь себе представить, как сильно нас поразил неожиданный отъезд лорда Сент-Клера. «Низкий прародитель!» – воскликнула София. «Недостойный дедушка!» – произнесла я, и мы тут же упали в обморок в объятия друг друга. Как долго пребывали мы в таком положении, сказать не могу, но очнувшись, поняли, что остались одни: не было ни Густавуса, ни Бабникуса, ни банкнот. Пока мы оплакивали свою незавидную долю, двери номера отворились и объявили о приходе некоего Макдональда. Это оказался кузен Софии. Спешка, столь скоро приведшая его к нам на помощь, до такой степени говорила в его пользу, что я не колеблясь объявила его нежным и отзывчивым другом. Увы! Он вовсе не заслуживал подобного имени, ибо хотя он и заявил нам, что сильно обеспокоен нашими невзгодами, но, по его собственному признанию, внимательное изучение их не исторгло из его груди ни единого вздоха и не заставило произнести ни единого проклятия в адрес наших мстительных звезд… Он сообщил Софии, что его дочь рассчитывает на то, что он привезет свою кузину в Макдональд-Холл, а поскольку я подруга его кузины, он будет рад видеть там и меня. Таким образом мы отправились в Макдональд-Холл, где нас с большой теплотой приняли Жанетта, дочь Макдональда, и хозяйка особняка. Жанетте тогда было всего лишь пятнадцать лет от роду; стройная от природы, наделенная впечатлительным сердцем и доброй душой, она могла бы, если бы эти милые качества должным образом поощрялись, являть собой образец возвышенной натуры; но к сожалению, ее отец не обладал достаточно возвышенной душой, чтобы восхищаться столь многообещающим набором качеств, и использовал все средства, находящиеся в его власти, дабы не позволить им развиться с годами. К тому моменту он уже настолько погасил естественную благородную чувствительность ее сердца, что убедил Жанетту принять предложение некоего молодого человека согласно его рекомендации. Они должны были сочетаться браком через несколько месяцев, и Грэхем находился в доме, когда мы прибыли. Уж мы-то мгновенно увидели его насквозь. Он был именно таким человеком, какого мог избрать Макдональд. Говорили, что Грэхем умен, образован и приятен в общении; мы же и не пытались судить о подобных мелочах. Но поскольку мы пребывали в убеждении, что он бездушен и никогда не читал о страданиях Вертера[15], а волосы его к тому же вовсе не имели рыжеватого оттенка, то нас переполняла уверенность в том, что Жанетта не может испытывать к нему никаких чувств или, по крайней мере, ей не следует их испытывать. То, что именно на нем остановил свой выбор отец девушки, говорило не в пользу Грэхема, и даже заслуживай он одобрения во всех остальных отношениях, за исключением одного-единственного, этой причины в глазах Жанетты должно было бы оказаться вполне достаточно, чтобы отвергнуть его. Данные размышления мы намеревались представить ей в нужном свете и не сомневались в достижении желаемого результата с девушкой столь тонкой натуры: ведь ее ошибки в данном деле происходили лишь от недостатка должной уверенности в собственной правоте и соответствующего презрения к мнению отца. Мы убедились, что Жанетта и правда обладала теми качествами, которые мы в ней предполагали, и нам не доставило труда уверить ее в том, что она не может любить Грэхема, а также в том, что долг ее – оказывать неповиновение отцу. Единственное, в чем она, похоже, сомневалась, это в наших уверениях, что она, должно быть, испытывает чувства к другой особе. Некоторое время Жанетта настаивала на том, что не знакома более ни с каким молодым человеком, к которому испытывала бы хоть малейшие чувства; но выслушав наши объяснения, призналась: пожалуй, ей действительно нравится капитан Маккенри, по крайней мере, больше, чем остальные, кого она знает. Это признание нас удовлетворило, и, перечислив положительные качества Mаккенри и уверив Жанетту в том, что она безумно в него влюблена, мы возжелали знать, не открывал ли он ей своих чувств тем или иным способом.

– Поскольку до сих пор он не открывал мне своих чувств, у меня нет причин считать, что он их ко мне когда-либо испытывал, – заявила Жанетта.

– Он, конечно же, обожает вас, – возразила София, – в том не может быть никаких сомнений… Чувство непременно должно быть взаимным. Разве он никогда не останавливал на вас восхищенного взгляда… не сжимал нежно вашу руку… не ронял непрошеную слезу… не выходил неожиданно из комнаты?

– Ни разу, – отвечала она, – насколько я помню. Он, разумеется, выходил из комнаты, когда его визит подходил к концу, но никогда не удалялся слишком неожиданно или не поклонившись.

– Право же, милочка, – заметила я, – вы, должно быть, ошибаетесь, поскольку совершенно невозможно, чтобы он хоть раз смог покинуть вас, не проявляя смущения, отчаяния или поспешности. Задумайтесь хоть на мгновение, Жанетта, и вы не сможете не понять, как абсурдно предполагать, будто он мог хоть раз отвесить поклон или вести себя как любой другой человек.

Уладив данный момент к нашему удовлетворению, мы решили обдумать и решить, каким образом нам следует поставить Маккенри в известность по поводу положительного мнения, имевшегося на его счет у Жанетты… Наконец мы договорились отправить юноше анонимное письмо, которое София составила в следующей манере:

«Ах! Счастливый возлюбленный прекрасной Жанетты. Ах! Любезный обладатель сердца девы, рука которой предназначена другому, почему Вы откладываете признание в чувствах их милому предмету? Ах! Подумайте, что несколько недель мгновенно положат конец смелым надеждам, кои Вы сейчас, возможно, лелеете, соединив несчастную жертву жестокости отца с отвратительным и ужасным Грэхемом.

Увы! Почто Вы так жестоко потворствуете будущему несчастью ее и себя самого, не решаясь сообщить ей план, несомненно, давно уже захвативший Ваше воображение? Тайный союз мгновенно обеспечит блаженство обоих».

Милый Маккенри, чья скромность, как он потом уверил нас, была единственной причиной, по которой он столь долго скрывал силу своих чувств к Жанетте, получив это письменное разрешение, помчался на крыльях любви в Макдональд-Холл и так горячо признался в чувствах той, что вызвала их, что уже после нескольких бесед тет-а-тет мы с Софией испытали удовлетворение, видя, как они отправляются в Гретна-Грин[16] – место, выбранное ими из многих других для празднования своего бракосочетания, хоть оно и находилось на значительном расстоянии от Макдональд-Холла. Adieu.

Лаура.

Письмо тринадцатое – от Лауры, в продолжение

Прошло уже почти два часа с момента их отъезда, прежде чем у Макдональда или Грэхема возникли какие-либо подозрения о происшедшем. И даже тогда они могли бы оставаться в неведении, если бы не маленькая неприятность. София однажды случайно открыла своим ключом один из ящиков стола в библиотеке Макдональда и обнаружила, что это то самое место, где он хранит важные бумаги, а среди них – и несколько банкнот внушительного номинала. Своим открытием она поделилась со мной; и придя к обоюдному согласию по поводу того, что такой негодяй, как Макдональд, заслуживает, чтобы его лишили денег, вероятно, добытых нечестным путем, мы решили: в следующий раз, когда одна из нас будет случайно проходить мимо библиотеки, она возьмет одну или несколько банкнот из ящика. Этот благонамеренный план мы часто и успешно приводили в исполнение; но увы! именно в день побега Жанетты, когда София величественно перекладывала пятую банкноту из ящика в собственный кошель, ее занятие было абсолютно неожиданно и дерзко прервано появлением самого Макдональда – появлением непредвиденным и чрезвычайно поспешным. София (которая обычно была необычайно мила, но когда ее вынуждали обстоятельства, могла проявлять достоинство, свойственное ее полу) мгновенно приняла неприступный вид и, бросив сердитый взгляд исподлобья на бестрепетного преступника, надменным тоном вопросила, по какой причине ее уединение было столь дерзко нарушено. Бесстыдный Макдональд, даже не пытаясь оправдаться в преступлении, в котором его обвиняли, подло попытался упрекнуть Софию в том, что она низко, обманным путем лишает его денег… Слова его оскорбили достоинство Софии: «Подлый негодяй, – воскликнула она, поспешно возвращая банкноту обратно в ящик, – как смеете вы обвинять меня в деянии, от одной лишь мысли о котором я заливаюсь краской?!» Подлого негодяя ее слова не убедили, и он продолжал бранить несправедливо оскорбленную Софию в таких выражениях, что наконец ожесточил нежную мягкость ее натуры и принудил отомстить, сообщив и о бегстве Жанетты с возлюбленным, и об активном участии, которое мы обе принимали в данном деле. В этот момент в библиотеку вошла я и, как ты можешь себе представить, почувствовала себя не менее оскорбленной, нежели София, услышав надуманные обвинения злобного и презренного Макдональда.

– Подлец! – воскликнула я. – Как смеете вы столь нагло пытаться запятнать безупречную репутацию столь чистого совершенства? Почему же вы тогда не подозреваете и меня в подобном?

– Успокойтесь, мадам, – ответил он, – я действительно подозреваю и вас тоже, а потому не могу не желать, чтобы вы обе покинули мой дом менее чем через полчаса.

– Мы уйдем охотно, – ответила София, – сердца наши давно презирают вас, и одна только дружба с вашей дочерью могла побудить нас столь длительное время оставаться под крышей вашего дома.

– Ваша дружба с моей дочерью проявилась самым ярким образом в том, что вы толкнули ее в объятия беспринципного охотника за приданым, – заметил мистер Макдональд.

– Да! – воскликнула я. – Несмотря на все невзгоды, судьба дарует нам некоторое утешение в том, что этим актом дружбы с Жанеттой мы полностью сняли с себя какие-либо обязательства, которые имели по отношению к ее отцу.

– Утешение, должно быть, весьма приятное для ваших возвышенных душ, – сказал он.

Упаковав свои платья и ценности, мы покинули Макдональд-Холл и, пройдя мили полторы, сели подле чистого, прозрачного ручья, дабы освежить свои измученные члены. Выбранное нами место прекрасно подходило для размышлений. Роща высоких вязов укрывала нас с востока… заросли высокой крапивы – с запада… Перед нами бежал лепечущий ручей, а за нашими спинами пролегал широкий тракт. Настроение наше способствовало размышлениям, а природные склонности – любованию таким прекрасным пейзажем. Обоюдное молчание, на некоторое время овладевшее нами, наконец было прервано моим восклицанием:

– Какое чудесное место! Увы, и почему здесь нет Эдварда и Августа, чтобы наслаждаться этими красотами вместе с нами?

– Ах! Возлюбленная моя Лаура, – вскричала София, – сжалься, воздержись, не вызывай в моей памяти печальный образ моего мужа! Увы, я бы все отдала, лишь бы узнать судьбу моего Августа! Узнать, находится ли он все еще в Ньюгейте или его уже повесили. Но никогда не удастся мне справиться со своей нежной чувствительностью и начать расспрашивать о нем. О! Умоляю, никогда более не повторяй при мне его возлюбленное имя… Это слишком глубоко ранит меня… Я не могу слышать, как ты говоришь о нем, и не страдать…

– Прости меня, моя София, за то, что непреднамеренно обидела тебя… – ответила я… а затем, сменив тему, предложила ей восхититься благородным величием вязов, укрывавших нас от восточного зефира[17].

– Увы! Моя Лаура, – ответила она, – избегай столь грустной темы, умоляю тебя. Не рань снова мою чувствительность наблюдениями о вязах. Они напоминают мне об Августе. Он был похож на них – высокий, гордый – и обладал тем благородным величием, которым ты восхищаешься, глядя на эти деревья.

Я умолкла, боясь опять невольно причинить ей страдания, выбрав для беседы тему, которая вновь может напомнить ей об Августе.

– Почему ты ничего не говоришь, моя Лаура? – спросила София после недолгого молчания. – Я не в силах выносить тишины; ты не должна оставлять меня наедине с моими мыслями: они вновь и вновь возвращаются к Августу.

– Какое прекрасное небо! – сказала я. – Как очаровательно лазурь перемежается тонкими белыми полосами!

– Ах! Моя Лаура, – воскликнула она, поспешно отводя глаза, бросив лишь беглый взгляд на небо, – не печаль меня, обращая мое внимание на предмет, столь жестоко напоминающий мне о сатиновом жилете моего Августа – синем в белую полоску! Из жалости к своей несчастной подруге избегай столь огорчительного предмета для разговора!

Что я могла поделать? Чувства Софии в тот момент были так тонки, а нежность, которую она испытывала к Августу, так остра, что я была не в силах затронуть любую другую тему, справедливо опасаясь, что она может каким-то непредвиденным образом вновь пробудить чувствительность моей подруги, направив ход ее мыслей к супругу. Однако же молчать было бы жестоко по отношению к ней, ведь она умоляла меня говорить.

От этой дилеммы меня чрезвычайно счастливо освободил случай, оказавшийся весьма кстати, а именно удачное опрокидывание фаэтона некоего джентльмена на дороге, бежавшей позади нас. Случай был и правда чрезвычайно счастливый, поскольку он отвлек внимание Софии от меланхоличных размышлений, коим она предавалась. Мы тут же покинули свое пристанище и побежали спасать тех, кто каких-нибудь несколько мгновений тому назад находился в возвышенном положении, восседая в приподнятом на рессорах, согласно последней моде, фаэтоне, но кто сейчас пал низко и лежал во прахе.

– Какой достойный предмет размышлений о непостоянстве удовольствий этого света предлагают мыслящему разуму сей фаэтон и жизнь кардинала Вулзи![18] – заметила я, обращаясь к Софии, пока мы спешили к полю брани.

У нее не было времени отвечать мне, так как все мысли ее крутились вокруг ужасного зрелища. Вид двух джентльменов, чрезвычайно элегантно одетых, но утопающих в собственной крови, было первым, что поразило нас… Мы приблизились… Несчастными оказались Эдвард и Август… Да, любезнейшая моя Марианна, это были наши мужья. София пронзительно вскрикнула и упала в обморок… Я взвизгнула и мгновенно обезумела… Мы некоторое время оставались без чувств, а когда они к нам вернулись, мы снова их лишились. Целый час с четвертью мы находились в таком ужасном состоянии – София каждую минуту падала в обморок, а я с той же частотой сходила с ума. Наконец стон злополучного Эдварда (единственного, в ком еще тлела искра жизни) привел нас в чувство. И правда, вообрази мы раньше, что один из них еще жив, мы бы не так сильно предавались горю, но поскольку мы предположили, как только узрели наших возлюбленных, что жизнь покинула их, то поняли, что больше тут ничего не поделаешь – кроме того, чем мы и занялись. Таким образом, стоило нам услышать стон моего Эдварда, как мы сразу же отложили на время свои причитания и поспешили к дорогому юноше, и, опустившись на колени по обе стороны от него, принялись умолять его не умирать…

– Лаура, – сказал он, задержав на мне теперь уже почти безжизненный взор, – боюсь, я погибаю.

Я была вне себя от радости, что он еще в сознании.

– Ах! Скажи мне, Эдвард, – взмолилась я, – скажи мне, взываю к тебе, прежде чем ты умрешь, что приключилось с тобой в тот несчастливый день, когда Августа арестовали и мы расстались…

– Непременно, – ответил он и тут же, сделав глубокий вдох, скончался… София мгновенно упала в очередной обморок… Мое же горе было куда более выразительным. Голос мой дрожал, взор затуманился, лицо залила мертвенная бледность, а все чувства значительно ослабли…

– Не говорите со мной о фаэтонах! – воскликнула я в неистовой, бессвязной манере. – Дайте мне скрипку… Я сыграю ему и успокою его в грустный час… Внемлите, вы, нежные нимфы, ударам Купидонова грома, избегайте пронзающих стрел Юпитеровых…[19] Гляньте на эту рощу елей… Я вижу баранью ногу… Мне сказали, что Эдвард не умер; но меня обманули – его приняли за огурчик…

И я продолжала выкрикивать в том же духе, оплакивая смерть своего Эдварда… Два часа я бесновалась и продолжала бы и дальше, ибо я вовсе не ощущала усталости, если бы София, только что очнувшаяся от очередного обморока, не взмолилась, говоря мне, что наступает ночь и становится сыро…

– Но куда же нам идти? – спросила я. – Где нам укрыться?

– Вон к тому белому коттеджу, – ответила София, указывая на аккуратное здание, возвышающееся среди вязов, которого я ранее не замечала… Я согласилась, и мы тут же направились к нему… постучали в дверь… Нам открыла старушка; когда мы попросили ее предоставить нам место для ночлега, она сообщила, что хотя ее дом и мал (в нем всего две спальни), но все же она с радостью поселит нас в одной из них. Это нас устроило, и мы последовали за доброй женщиной в дом, где нас весьма обрадовало наличие удобного камина… Старушка оказалась вдовой, жила она вместе с единственной дочерью, которой только что исполнилось семнадцать – прекраснейший возраст; но увы! на вид девушка была весьма невзрачной, да и звали ее слишком просто – Бриджит… Таким образом, ожидать от нее ничего не приходилось – нельзя было и предположить, что она обладает возвышенной душой, тонкой натурой или чувствительностью… Она была всего-навсего уравновешенной, вежливой и предупредительной молодой леди, и потому мы вряд ли могли невзлюбить ее – она была всего лишь объектом нашего презрения… Adieu.

Лаура.

Письмо четырнадцатое – от Лауры, в продолжение

Вооружись, мой милый юный друг, философией, обладательницей коей ты являешься, собери всю стойкость, коей ты владеешь, ибо, увы! во время внимательного прочтения следующих страниц чувствительность твоя подвергнется суровейшим испытаниям. Ах! Что такое невзгоды, которые я пережила до того момента и о которых уже поведала тебе, по сравнению с той единственной, о коей намереваюсь сообщить тебе сейчас. Скорбь от утраты моих отца, матери и мужа, хотя и едва не превзошла того потрясения, какое в силах вынести моя нежная натура, была, однако, мелочью по сравнению с горем, к повествованию о коем я перехожу. На следующее утро после нашего прихода в коттедж София пожаловалась на жестокую боль в своих хрупких членах, сопровождающуюся невыносимой мигренью. Она отнесла ее на счет простуды, подхваченной во время постоянных обмороков на свежем воздухе вчера вечером, когда уже стала падать роса. Я испугалась: эта причина недомогания показалась мне слишком вероятной; ибо нельзя было найти иную причину того, что мне удалось избежать ухудшения самочувствия, кроме той, что физические усилия, коим я подвергалась в своих многочисленных припадках безумия, так эффективно согревали мою кровь, что защитили меня от студеной сырости ночи; в то время как София, лежавшая на земле безо всякого движения, должно быть, подверглась всей жестокости ее воздействия. Меня чрезвычайно встревожила ее болезнь, и хотя тебе она и может показаться мелочью, но некая природная чувствительность нашептывала мне, что заболевание это в результате окажется для подруги фатальным.

Увы! Опасения мои подтвердились – Софии становилось все хуже, и с каждым днем мое беспокойство о здоровье несчастной росло. Наконец она вынуждена была оставаться в кровати, предоставленной нашей достойной хозяйкой… Недомогание Софии превратилось в скоротечную чахотку, и через несколько дней моей подруги не стало. Несмотря на горестный плач о ней (а он, как можешь догадаться, был громок), я все же находила некоторое утешение в размышлениях о том, что во время ее болезни я уделяла ей все внимание, какое только возможно. Я оплакивала Софию каждый день – омывала ее милое лицо своими слезами и постоянно сжимала ее бледные руки в своих… «Возлюбленная моя Лаура, – сказала мне София за несколько часов до смерти, – внемли моему предупреждению: избегай неблагоразумного поведения – опасайся обмороков… Хотя временами они могут приносить облегчение и казаться приятными, но поверь: если они станут слишком частыми и будут происходить в неподходящее время года, то окажутся разрушительными для твоей натуры… Моя судьба подтверждает это… Я умираю, став жертвой своего горя от потери Августа… Один фатальный обморок стоил мне жизни… Опасайся обмороков, дорогая Лаура… Припадок безумия и на четверть не столь губителен; он дает упражнение телу и, если не слишком силен, то, осмелюсь сказать, даже в результате оказывается полезен для здоровья… Беснуйся так часто, как тебе заблагорассудится, но не падай в обморок…»

Таковы были последние слова, которые она молвила мне, последний совет ее сокрушенной Лауре, придерживавшейся его с тех пор самым тщательным образом.

Опустив оплакиваемую подругу в преждевременную могилу, я немедленно (хотя и поздно ночью) покинула ненавистную мне деревню, где умерла София и недалеко от которой скончались мой муж и Август. Не успела я отойти от поселения и на несколько ярдов, как меня догнал дилижанс и я тут же заняла в нем место, преисполненная решимости добраться так до самого Эдинбурга, где надеялась обрести доброго, жалостливого друга, который принял бы меня и утолил мои печали.

Когда я села в дилижанс, было так темно, что я даже не смогла установить количество своих попутчиков; я лишь разобрала, что их много. Впрочем, не обращая на них ни малейшего внимания, я предалась собственным печальным размышлениям. Воцарилась полная тишина – тишина, не нарушаемая ничем, кроме громкого непрекращающегося храпа одного из присутствующих.

«Какой этот мужчина, должно быть, невежа и злодей! – подумала я. – Он, наверное, совершенно не обладает утонченностью манер, если позволяет себе ранить наши чувства столь грубыми звуками! Уверена: он, несомненно, способен на любой дурной поступок! Не существует преступления, слишком ужасного для подобной личности!» Так я размышляла, и наверняка таковы же были рассуждения моих попутчиков.

Наконец пробуждение дня позволило мне рассмотреть безнравственного негодяя, столь бесцеремонно возмущавшего мой покой. Им оказался сэр Эдвард, отец моего покойного мужа. Рядом с ним находилась Августа, а на сиденье рядом со мной – твоя мать и леди Доротея. Представь себе мое удивление, когда я обнаружила, что сижу, окруженная старыми знакомыми. Однако как бы велико ни было мое изумление, оно еще более усилилось, когда, выглянув в окно, я узрела мужа Филиппы, сидящего рядом с женой на козлах, а когда оглянулась, на империале заметила Бабникуса и Густавуса.

– Ах! Святые небеса, – воскликнула я, – возможно ли, чтобы я столь неожиданно очутилась в окружении ближайших родственников и свойственников?! – Слова мои разбудили остальных путешественников, и все уставились в угол, где я сидела. – Ах! Моя Изабель, – продолжала я, перегибаясь через леди Доротею и заключая подругу в объятия, – прижми вновь к своей груди несчастную Лауру. Увы! Когда мы расстались в долине Уска, я была счастлива соединиться с лучшим из Эдвардов; тогда были у меня еще отец и мать и я не знала невзгод… Но теперь, лишенная всех друзей, кроме тебя…

– Как! – прервала меня Августа. – Так что же, брат мой мертв? Скажи же, молю тебя, что с ним приключилось?

– Да, холодная и бесчувственная нимфа, – отвечала я, – моего несчастного возлюбленного, твоего брата, больше нет с нами, и ты теперь можешь упиваться тем, что являешься наследницей состояния сэра Эдварда.

И хотя я всегда презирала Августу с того самого дня, когда подслушала ее разговор с моим Эдвардом, однако из любезности решила удовлетворить просьбы и ее, и сэра Эдварда и рассказать им все подробности сего печального происшествия. Рассказ мой их потряс – даже черствое сердце сэра Эдварда и бесчувственное Августы были тронуты скорбью в результате грустного повествования. По просьбе твоей матери я поведала им обо всех иных невзгодах, выпавших на мою долю с тех пор, как мы расстались: о тюремном заключении Августа и долгом отсутствии Эдварда, нашем приезде в Шотландию, неожиданной встрече с дедушкой и кузенами, визите в Макдональд-Холл; об исключительной услуге, которую мы оказали Жанетте; о неблагодарности отца девушки… его бесчеловечном поведении, беспочвенных подозрениях и варварском обращении с нами, заключавшемся в выдворении нас из дома; о нашем оплакивании потери Эдварда и Августа и, наконец, о печальной смерти моей возлюбленной спутницы.

Жалость и удивление легко читались на лице твоей матери во время моего повествования, но вынуждена заметить, что последнее было не в пример живее, к вящему укору ее человеколюбию. Более того, несмотря на несомненную безупречность моего поведения, она позволила себе неоднократно упрекать меня в недостойности оного. Поскольку сама я понимала, что всегда вела себя в соответствии с тонкостью моих чувств, я постаралась не обращать внимания на ее слова и высказала пожелание, дабы и Изабель удовлетворила мое любопытство и сообщила, как она очутилась здесь, вместо того чтобы пятнать мою безупречную репутацию неоправданными упреками. Как только она исполнила мою просьбу и предоставила мне подробнейший отчет обо всем, что случилось с нею с тех пор, как мы расстались (подробности сии, если ты с ними еще не знакома, тебе поведает твоя мать), я обратилась к Августе с аналогичной просьбой просветить меня насчет нее, сэра Эдварда и леди Доротеи.

Августа сообщила мне, что она обладает значительным вкусом в отношении красот природы; а поскольку ее любопытство и вызванное им желание узреть восхитительные местечки, предлагаемые этой частью света, были весьма разогреты путешествием Джилпина в Северошотландское нагорье[20], то она упросила отца совершить путешествие в Шотландию и убедила леди Доротею присоединиться к ним. В Эдинбург они приехали несколько дней назад, а оттуда предпринимали ежедневные вылазки за город в дилижансе, в котором мы на тот момент находились, – они как раз возвращаются с одной из экскурсий. Далее мои расспросы коснулись Филиппы и ее мужа, и я выяснила, что последний промотал все ее состояние и, чтобы не умереть с голоду, обратился к единственному своему таланту, развитому удивительным образом, – умению управлять дилижансом. Он продал все их имущество до последнего предмета, кроме экипажа, который превратил в дилижанс, а чтобы не сталкиваться ни с кем из знакомых, переехал в Эдинбург, откуда через день возил пассажиров в Стерлинг[21]. Филиппа же, сохранившая любовь к неблагодарному мужу, последовала за ним в Шотландию и обычно сопровождала его во время коротких поездок в Стерлинг. «Желая помочь им деньгами, – продолжала Августа, – мой отец, с тех пор как мы прибыли в Шотландию, всегда заказывает именно их дилижанс, чтобы насладиться красотами загородных мест, а ведь мы с куда большей охотой любовались бы нагорьем из окон почтовой кареты, нежели просто ездить из Эдинбурга в Стерлинг и из Стерлинга в Эдинбург каждые два дня, да еще и в переполненном дилижансе». Я полностью согласилась с ее высказыванием по данному вопросу, а про себя осудила сэра Эдварда за то, что он пожертвовал удовольствием собственной дочери ради достаточно нелепой старухи, которую следовало бы наказать за то, что ей хватило глупости выйти замуж за столь молодого человека. Поведение почтенного джентльмена, впрочем, целиком и полностью отвечало всей его натуре; ибо чего можно ожидать от человека, который не обладает ни единой, наимельчайшей частицей чувствительности, вряд ли знает, что такое сострадание, да к тому же еще и храпит… Adieu.

Лаура.

Письмо пятнадцатое – от Лауры, в продолжение

Когда мы прибыли в город, где собирались позавтракать, я приняла решение поговорить с Бабникусом и Густавусом, и с этой целью, выйдя из экипажа, направилась к империалу и нежно осведомилась об их здоровье, выразив опасения по поводу неудобства их положения. Сначала они, казалось, испытывали смущение от моего появления, несомненно, опасаясь, что я могу призвать их к ответу за деньги, оставленные мне нашим общим дедушкой, коих они столь несправедливо меня лишили; но поняв, что я не собираюсь возвращаться к данной теме, предложили мне встретиться на улице, где наверняка куда сподручнее беседовать. Я приняла их приглашение, и пока остальная компания поглощала зеленый чай и поджаренные хлебцы с маслом, мы предавались более утонченному и эмоциональному пиршеству в виде доверительной беседы. Я сообщила Бабникусу и Густавусу обо всех событиях, выпавших на мою долю в течение жизни, и по моей просьбе они изложили подробности собственных приключений.

«Мы, как вам уже известно, сыновья двух младших дочерей, родившихся от лорда Сент-Клера у Лаурины, итальянской оперной певички. Наши матери не могли сказать наверняка, кто наши отцы, хотя принято считать, что Бабникус – сын некоего Филиппа Джонса, каменщика, а мой отец – некий Грегори Стейвз, изготовитель корсетов из Эдинбурга. Впрочем, это не имеет особого значения, поскольку матери наши никогда не бывали замужем, и потому подобное отцовство не портит чистоту нашей крови – удивительно древней и незапятнанной. Берта (мать Бабникуса) и Агата (моя мать) всегда жили вместе. Ни одна из них не была особо богатой; их совокупное состояние никогда не превышало девяти тысяч фунтов, но поскольку жили они на основной капитал, то к моменту, когда нам исполнилось пятнадцать, состояние их сократилось до девяти сотен. Эти девять сотен они хранили в ящике стола, стоявшего в нашей общей гостиной, чтобы всегда иметь их под рукой. В связи ли с данным обстоятельством, или по причине желания независимости, или же от избытка чувствительности (коей мы всегда отличались) – я сейчас сказать наверняка не могу, но несомненно одно: достигнув возраста пятнадцати лет, мы забрали эти девять сотен фунтов и сбежали из дому. Захватив добычу, мы решили расходовать ее экономно, не тратя на глупости или из пустой расточительности. С данной целью мы разделили всю сумму на девять пакетиков, первый из которых отвели на провиант, второй – на напитки, третий – на домашнее хозяйство, четвертый – на экипажи, пятый – на лошадей, шестой – на слуг, седьмой – на развлечения, восьмой – на одежду, а девятый – на серебряные пряжки[22]. Распределив подобным образом расходы на два месяца (поскольку именно на такое время мы предполагали растянуть свои девять сотен фунтов), мы поспешили в Лондон, где нам удалось потратить деньги за семь недель и один день, то есть на шесть дней ранее запланированного срока. Счастливо избавившись от груза столь значительной суммы, мы стали подумывать о возвращении к матерям; но случайно услышав, что обе они умерли от голода, мы отказались от этого плана и решили присоединиться к какой-нибудь труппе бродячих артистов, поскольку мы обладаем способностями к лицедейству. Итак, мы предложили свои услуги одной труппе, куда тут же были приняты; труппа наша была чрезвычайно немногочисленна, ибо состояла лишь из директора, его жены и нас самих; но зато половина всех доходов причиталась нам, а единственным неудобством было малое количество пьес, которые мы могли играть, – из-за обилия в них персонажей. Впрочем, мы не обращали внимания на такие мелочи… Одним из любимейших наших представлений был «Макбет», в котором мы были просто великолепны. Директор всегда играл Банко, его жена – леди Макбет, я – трех ведьм, а Бабникус – всех остальных. Сказать по правде, трагедия эта – не только лучшая, но и единственная пьеса, какую мы когда-либо ставили; сыграв ее по всей Англии, а также по всему Уэльсу, мы приехали в Шотландию, дабы продемонстрировать ее оставшейся части Великобритании. Так случилось, что мы оказались как раз в том самом городе, куда приехали вы и где встретили своего дедушку… Мы находились во дворе, когда появился его экипаж, и, заметив герб и поняв, кому принадлежит карета, а также зная, что лорд Сент-Клер – наш дедушка, мы уговорились попытаться выудить из него хоть что-то, открыв ему свое родство… Вам известно, чем все закончилось… Получив таким образом двести фунтов, мы тут же покинули город, оставив директора труппы с женой играть «Макбета» самостоятельно, и направились в Стерлинг, где и потратили свое маленькое состояние с немалым успехом. Сейчас мы возвращаемся в Эдинбург, ибо хотим продолжить актерскую карьеру, – такова, дорогая кузина, наша история».

Я поблагодарила милого юношу за его увлекательный рассказ и, пожелав им благополучия и счастья, оставила молодых людей в их скромном прибежище, а сама вернулась к остальным своим друзьям, с нетерпением ожидавшим меня.

Приключения мои приближаются к завершению, дорогая Марианна, по крайней мере, на данный момент.

Когда мы прибыли в Эдинбург, сэр Эдвард сказал мне, что поскольку я вдова его сына, то он хочет, чтобы я приняла из его рук доход в четыре сотни годовых. Я милостиво согласилась взять деньги, но не могла не заметить: черствый баронет предложил их мне скорее из-за того, что я вдова Эдварда, нежели потому, что я утонченная и любезная Лаура.

Я поселилась в романтичной деревне в высокогорье Шотландии, где и проживаю до сих пор и где, не страдая от бессмысленных визитов, могу предаваться печальному уединению, непрестанно оплакивая смерть моих отца, матери, мужа и друга.

Августа уже несколько лет живет в браке с Грэхемом – мужчиной, подходящим ей лучше кого бы то ни было: она познакомилась с ним во время поездки в Шотландию. Сэр Эдвард, надеясь обрести наследника своему титулу и поместью[23], тогда же женился на леди Доротее… Желание его исполнилось.

Бабникус и Густавус, сделав себе имя благодаря выступлениям на театральных подмостках Эдинбурга, переехали в Лондон и до сих пор играют в «Ковент-Гардене» под вымышленными именами Люис и Квик[24].

Филиппа давно уже отправилась к праотцам. Муж ее, однако, продолжает водить дилижанс из Эдинбурга в Стерлинг… Adieu, дорогая Марианна.

Лаура.

Finis

13 июня 1790 года.

Замок Лесли

Неоконченный роман в письмах

Генри Томасу Остину, эсквайру

Сэр,

Я намереваюсь воспользоваться свободой, которой Вы столь часто оказывали мне честь, и посвятить Вам один из своих романов. Я сожалею, что он не был окончен, и опасаюсь, что под моим пером он таким и останется; а то, что написано до сих пор, должно быть, незначительно и недостойно Вас, и это еще более огорчает Вашу преданную и покорную слугу

автора.

Гг. книготорговцам – прошу выплатить девице Джейн Остин сумму в одну сотню гиней в счет уплаты Вашим покорным слугой

Г.Т. Остином.

£ 105. 0. 0.

Письмо первое – от мисс Маргарет Лесли к мисс Шарлотте Латтерель

Замок Лесли, 3 января 1792 года

Мой брат только что покинул нас. «Матильда, – сказал он, уезжая, – вы с Маргарет, я уверен, окружите мою дорогую малышку такой же заботой, какую она могла бы получить от снисходительной, любящей и нежной матери». Слезы текли по его щекам, когда он произносил эти слова. Воспоминание о женщине, которая столь безрассудно запятнала материнский долг и столь открыто нарушила долг супружеский, не позволило ему ничего добавить; он обнял свое милое дитя, попрощался со мной и Матильдой и поспешно оставил нас, после чего, сев в свой фаэтон, отправился в Абердин. Лучшего молодого человека нет на всем белом свете! Ах! Как мало заслужил он невзгоды, обрушившиеся на него в браке. Сколь добрый муж у столь дурной жены! Ведь тебе известно, дорогая Шарлотта, что бессердечная Луиза позабыла и о муже, и о ребенке, и о репутации, уехав от нас несколько недель назад в сопровождении Денверса – и бесчестья. Свет не видывал более милого лица, более прелестной фигуры и менее преданного сердца, чем у Луизы! Ребенок ее уже обладает обаянием своей несчастной матери! Пусть же ум она унаследует от своего отца! Лесли на данный момент двадцать пять лет, и он уже предался меланхолии и отчаянию; какой контраст между ним и его отцом! Сэру Джорджу пятьдесят семь, а он по-прежнему все тот же франт, ветреный юнец, повеса и энергичный молодой человек, каковым был его сын всего лишь пять лет назад и каковым он сам является с тех самых пор, как я его помню. Пока наш отец порхает по улицам Лондона – веселый, разгульный, беспечный, несмотря на свои пятьдесят семь лет, – мы с Матильдой продолжаем оставаться отгороженными от мира в старом и ветхом замке, расположенном в двух милях от Перта на голой, выступающей скале, откуда открывается прекрасный вид на весь город и его восхитительные окрестности. Но хотя мы и отгорожены почти от всего мира (ведь нас никто не посещает, кроме семейств Маклеодов, Маккензи, Макферсонов, Маккартни, Макдональдов, Маккиннонов, Макленнанов, Маккеев, Макбетов и Макдафов), мы не предаемся ни скуке, ни унынию; напротив, на свете нет двух более оживленных, милых и умных девушек, чем мы; ни одна минута не тяготит нас. Мы читаем, работаем, гуляем, а когда устаем от этих занятий, отводим душу веселой песенкой, изящным танцем или метким словцом и остроумным ответом. Мы красивы, моя дорогая Шарлотта, очень красивы, а верх нашего совершенства состоит в том, что сами мы о нем даже не подозреваем. Но что же я все о себе да о себе? Позволь мне лучше снова воздать хвалу нашей маленькой племяннице, которая в настоящий момент дремлет на диване, а лицо ее озаряет светлая улыбка. Милому созданию недавно исполнилось два годика; красива она так, будто ей двадцать два, умна, как в тридцать два, осторожна, как в сорок два. Дабы убедить тебя в этом, должна сообщить, что у нее прекрасный цвет лица и прехорошенькие черты оного; что она уже знает первые две буквы алфавита и никогда не рвет платья… Если мне все еще не удалось убедить тебя в ее красоте, уме и осторожности, то более у меня не осталось ничего, что могло бы подтвердить мои слова, и потому у тебя нет иного выхода разрешить этот вопрос, кроме как самой приехать в замок Лесли, лично познакомиться с Луизой и самой во всем убедиться. Ах! Мой дорогой друг, как счастлива я буду увидеть тебя в этих освященных веками стенах! Прошло уже четыре года с тех пор, как я покинула пансион и рассталась с тобой; то, что два нежных сердца, столь тесно связанных узами симпатии и дружбы, так далеки сейчас друг от друга, так волнительно для меня! Я живу в Пертшире, ты – в Суссексе. Мы могли бы встретиться в Лондоне, если бы мой отец выразил желание отвезти меня туда и если бы твоя мать случилась там в то же время. Мы могли бы встретиться на водах в Бате, или Танбридж-Уэлсе, или где-нибудь еще, если б только могли оказаться в одном месте в одно время. Нам же остается лишь надеяться, что это однажды случится. Отец мой вернется к нам не раньше осени; брат уедет из Шотландии через несколько дней: им овладела охота к перемене мест. О заблуждающийся юноша! Он напрасно тешит себя мыслью о том, что смена атмосферы излечит раны его разбитого сердца! Я уверена, дорогая Шарлотта, ты присоединишься к моим молитвам о восстановлении душевного покоя несчастного Лесли – необходимого, в свою очередь, для душевного покоя твоей подруги

М. Лесли.

Письмо второе – от мисс Ш. Латтерель к мисс М. Лесли, в ответ

Глэнфорд, 12 февраля

Я должна тысячу раз попросить у тебя прощения за то, что так долго откладывала выражение благодарности своей дорогой Пегги за любезное письмо, с которой, поверь, я бы не стала медлить, если бы каждое мгновение моей жизни за последние пять недель не было совершеннейшим образом посвящено множеству дел, связанных со свадьбой моей сестры, таким образом, не оставляя мне решительно никакого времени на тебя или себя. И что теперь меня больше всего сердит, так это отмена запланированного торжества: ведь все мои заботы пошли насмарку! Представь, каким огромным должно быть мое разочарование, если учесть, что, трудясь день и ночь, дабы приготовить свадебный обед к назначенному моменту: подрумянив говядину, зажарив баранину и наварив достаточно супа, чтобы дать возможность молодоженам существовать в течение медового месяца, – меня ошарашили новостью о том, что я румянила, жарила и парила мясо и себя саму совершенно зря. Право же, дорогой друг, я и не припомню, когда испытывала досаду, сравнимую с той, что испытала в прошлый понедельник: ко мне в кладовую прибежала сестрица с белым, как взбитые сливки, лицом и сообщила, что Генри Гарви упал с лошади и разбил себе голову, а врач объявил, что бедолага находится в смертельной опасности. «Милосердный Боже! – воскликнула я. – Что, во имя Неба, приключится со всей снедью?! Нам ни за что не удастся съесть все до того, как оно испортится. Однако мы можем позвать на помощь врача. С филейной частью я управлюсь сама, матушка съест суп, а вы с доктором должны спасти остальное». На этом месте сестра прервала меня, упав – как мне показалось, бездыханной – на один из комодов, где мы храним скатерти. Я тут же позвала матушку и горничных, и общими усилиями нам удалось привести бедняжку в чувство; как только она пришла в себя, то выразила твердое намерение немедленно отправиться к милому Генри, и так яростно отстаивала свой план, что нам стоило чрезвычайных трудов не дать ей воплотить его в жизнь. Наконец, хоть и больше силой, нежели убеждением, мы уговорили ее пройти к себе в комнату и уложили в кровать, где она провела в ужаснейшем волнении несколько часов. Мы с матушкой оставались при ней в комнате, а когда к Элоизе на короткие периоды возвращалось сознание, хором стенали, оплакивая напрасную трату припасов, вызванную данным печальным событием, и обсуждали методы их спасения. Мы согласились, что лучшее, что можно предпринять, – это немедленно начать поедать их; соответственно, мы приказали принести холодную ветчину и дичь и тут же с завидным рвением принялись осуществлять свой разрушительный план. Мы попытались было убедить Элоизу скушать хотя бы куриное крылышко, но на уговоры она поддаваться не желала. Однако она была уже куда как спокойнее, нежели ранее; волнение, от которого она страдала, сменилось почти полным равнодушием. Мы пытались растормошить ее, используя все подручные средства, но совершенно напрасно. Я говорила с ней о Генри. «Дорогая Элоиза, – сказала я, – нет никаких оснований для того, чтобы столько плакать из-за такой мелочи. – Я пыталась приуменьшить серьезность события, дабы утешить ее. – Умоляю, не переживай ты так – ты же видишь, я ничуть на это не досадую, хотя, возможно, в конечном итоге пострадала больше всех, поскольку буду вынуждена не только съесть все припасы, которые успела приготовить, но и, если Генри вдруг выздоровеет (что, впрочем, весьма маловероятно), снова наготовить не меньшее количество для вашего праздника; в случае же его смерти (а я полагаю, она не за горами) мне все равно придется готовить для тебя праздничный обед, как только ты решишь выйти замуж за кого-нибудь другого. Так что, как видишь, хотя на данный момент тебе, возможно, больно думать о страданиях Генри, осмелюсь сказать, что он, по всей вероятности, вскорости умрет, и тогда страдания его прекратятся, и тебе тоже полегчает; мои же заботы продлятся куда как дольше, поскольку, как бы усердно я ни трудилась, уверена: кладовую быстрее, чем за две недели ни за что не освободить». Вот так я прилагала все усилия, дабы утешить Элоизу, но безо всякого результата; и наконец, увидев, что она, похоже, и не слушает меня, я замолчала и, оставив ее вдвоем с матушкой, взяла с собой остатки ветчины и птицы, спустилась вниз и послала Вильяма справиться о самочувствии Генри. Бедолаге оставалось жить недолго: он умер в тот же день. Мы как могли позаботились о том, чтобы как можно мягче сообщить об этом печальном событии Элоизе; однако, несмотря на все предосторожности, страдания ее после того, как новость стала ей известна, были слишком сильны для ее рассудка, и многие часы она провела в ужаснейшем бреду. Моя сестрица все еще больна, и врачи чрезвычайно обеспокоены, как бы она не зачахла. Потому мы готовимся к отъезду в Бристоль, где намерены провести следующую неделю. А теперь, моя дорогая Маргарет, позволь мне немного поговорить о твоих делах; и прежде всего я должна сообщить тебе, что мне поведали по секрету, будто твой отец собирается жениться; мне очень не хочется верить столь неприятным известиям, но в то же время я не могу совершенно не верить им. Я написала своей подруге Сьюзан Фицджеральд и попросила ее предоставить мне достоверную информацию на сей счет: поскольку она сейчас в столице, то наверняка сможет это сделать. Кем является предполагаемая леди, мне неизвестно. Я считаю, твой брат поступил разумно, решив отправиться в путешествие, так как оно, вполне вероятно, поможет ему вычеркнуть из памяти ужасные события, которые в последнее время столь сильно огорчили его… Я счастлива, что хоть вы и отгорожены почти от всего света, но ни ты, ни Матильда не предаетесь ни скуке, ни печали, – и пусть вам никогда не доведется узнать, каково их испытывать; этого вам желает

твоя искренне любящая

Ш.Л.

P.S. Я буквально минуту назад получила ответ от своей подруги Сьюзан. Пересылаю его тебе, чтобы ты сама смогла составить о нем впечатление.

Пересланное письмо

Дорогая Шарлотта,

Ты не найдешь никого, кто мог бы более достоверно сообщить тебе информацию касательно слухов о свадьбе сэра Джорджа Лесли, нежели я. Сэр Джордж определенно женился; я лично присутствовала на церемонии бракосочетания, чему ты не удивишься, когда я подпишусь как твоя искренне любящая

Сьюзан Лесли.

Письмо третье – от мисс М. Лесли к мисс Ш. Латтерель

Замок Лесли, 16 февраля

Я поразмыслила над письмом, которое ты переслала мне, дорогая Шарлотта, и хочу поведать тебе о результатах этих размышлений. Я подумала, что если во втором браке у сэра Джорджа появится вторая семья, то наши доли в его состоянии значительно уменьшатся; а если жена его окажется склонной к расточительству, она станет поощрять нашего отца продолжать вести беспутный и разгульный образ жизни, хоть к тому и нет особой необходимости, поскольку он, боюсь, уже оказался чересчур губителен как для его здоровья, так и для состояния; что именно она станет теперь хозяйкой драгоценностей, которые некогда украшали нашу мать и которые сэр Джордж всегда обещал отдать нам; что если молодожены теперь не приедут в Пертшир, я не смогу удовлетворить свое любопытство и узреть свою мачеху, а если все же приедут, то Матильда больше не сможет сидеть по правую руку от отца… Вот, моя дорогая Шарлотта, какие грустные размышления переполнили мое воображение после внимательного прочтения письма Сьюзан, и они же мгновенно возникли у Матильды, когда она не менее внимательно прочитала его. Те же мысли, те же страхи моментально овладели ее рассудком, и я не знаю, какое именно размышление сильнее всего расстроило ее – вероятное ли уменьшение наших состояний или последствия для нее лично. Нам обеим очень хотелось бы узнать, красива ли леди Лесли и что ты думаешь о ней; поскольку ты оказываешь ей честь, называя своей подругой, мы льстим себя надеждой, что она, должно быть, мила. Брат мой уже в Париже. Он намерен уехать оттуда уже через несколько дней и начать свое путешествие в Италию. Стиль его письма весьма жизнерадостен: он сообщает, что воздух Франции значительно улучшил его здоровье и настроение; что он уже окончательно перестал думать о Луизе с сожалением или любовью и даже чувствует себя в долгу перед ней за ее неожиданный уход, так как полагает, что снова стать холостяком – весьма забавно. По этому письму ты можешь понять, что к брату уже полностью вернулись жизнерадостность и живой ум, некогда столь ему свойственные. Когда он впервые познакомился с Луизой – а с тех пор прошло немногим более трех лет, – он был одним из оживленнейших, приятнейших молодых людей своего возраста… Я уверена: тебе до сих пор не известны подробности их первого знакомства. Так вот, они встретились в доме нашего кузена, полковника Дрюммона, в Камберленде, где брат встречал Рождество, когда ему исполнилось двадцать два года. Луиза Бартон оказалась дочерью дальнего родственника миссис Дрюммон, умершего за несколько месяцев до того в абсолютной нищете и оставившего своего единственного ребенка, которому было тогда лет восемнадцать, на попечении любого родственника, согласного стать опекуном. Миссис Дрюммон оказалась единственным родственником, расположенным это сделать, а потому Луиза поменяла жалкий домишко в Йоркшире на элегантный особняк в Камберленде, а материальные невзгоды, которые могла вызвать бедность, – на элегантные удовольствия, которые можно купить за деньги… По природе своей Луиза оказалась злобной и хитрой; но ее научили скрывать истинные черты своей натуры под маской вкрадчивой любезности, а научил ее этому отец, слишком хорошо понимавший, что замужество – единственная возможность для нее не умереть от голода, и льстивший себя надеждой на то, что, обладая такой необыкновенной красотой, а помимо того и обходительными манерами и показной тактичностью, она сможет заинтересовать какого-нибудь молодого человека, который может себе позволить жениться на девушке без единого шиллинга в качестве приданого. Луиза идеально соответствовала планам отца и была полна решимости осуществить их со всем вниманием и осторожностью. Благодаря настойчивости и прилежанию она в результате так тщательно скрыла свою истинную натуру под маской невинности и кротости, что производила прекрасное впечатление на всех, кто не был давно и близко знаком с ней, а потому истинную ее натуру раскусить еще не успел. Вот что представляла собой Луиза, когда несчастный Лесли впервые узрел ее в доме семейства Дрюммон. Сердце его (если использовать твое любимое сравнение), такое же хрупкое, мягкое и нежное, как взбитые сливки, не могло устоять перед ее прелестями. Прошли считанные дни, а он уже начал влюбляться и вскоре влюбился совершенно; не прошло и месяца с их первой встречи, как мой брат женился на Луизе. Отец сначала был чрезвычайно недоволен таким поспешным и неблагоразумным союзом; но, узнав, что молодожены равнодушны к его мнению, вскоре полностью успокоился и смирился. Поместья возле Абердина, которым владеет мой брат благодаря щедрости своего двоюродного дедушки, не зависящего от мнения сэра Джорджа, оказалось вполне достаточно для того, чтобы позволять и Лесли, и моей золовке вести жизнь элегантную и непринужденную. Первый год их совместной жизни не было мужчины счастливее, чем мой брат, и не было женщины более привлекательной внешне, чем Луиза. Вела она себя так осторожно и внушала такое доверие, что хотя мы с Матильдой часто проводили с ними по нескольку недель кряду, ни одна из нас даже не догадывалась об истинном нраве нашей золовки. Однако после рождения дочери, которое должно было только усилить внимание к Лесли, маска, за которой Луиза скрывалась столь долгое время, неожиданно оказалась отброшена в сторону; и поскольку она, вероятно, не сомневалась в любви своего мужа (вот она-то, если такое вообще возможно, и усилилась после рождения ребенка), Луиза, похоже, перестала поддерживать в нем эту любовь. Таким образом, наши визиты в Данбит стали менее частыми и гораздо менее приятными, нежели ранее. Однако об отсутствии нашем Луиза никогда не упоминала и не сетовала на него; теперь она проводила много времени вместе с юным Денверсом, с которым познакомилась в Абердине (он учился там в каком-то университете) и в чьем обществе чувствовала себя куда как счастливее, чем в обществе Матильды и твоей подруги, хотя, разумеется, таких приятных девушек еще поискать. Тебе известен печальный конец супружеского счастья Лесли; не стану повторять его… Adieu, дорогая Шарлотта; хоть я не упомянула ничего, имеющего отношение к твоему письму, надеюсь, ты отдашь мне должное и поверишь, что я действительно много думаю о горе, постигшем твою сестру, и искренне сочувствую ей. Я не сомневаюсь в том, что здоровый воздух бристольских холмов полностью утешит ее, стерев из памяти образ Генри. Остаюсь, дорогая Шарлотта, всегда твоя

М.Л.

Письмо четвертое – от мисс Ш. Латтерель к мисс М. Лесли

Бристоль, 27 февраля

Дорогая Пегги,

Я только что получила твое письмо: оно было отправлено в Суссекс, но поскольку я сейчас нахожусь в Бристоле, его переправили мне сюда, и вследствие непостижимой задержки получила я его буквально секунду назад. Я весьма благодарна тебе за содержащийся в нем отчет о знакомстве Лесли с Луизой, их любви и браке, который развлек меня, несмотря на то что мне его часто повторяли.

С удовольствием могу сообщить: у нас есть все причины полагать, что к данному моменту кладовая наша практически полностью опустела, поскольку мы оставили весьма недвусмысленное распоряжение слугам есть как можно больше и позвать на помощь парочку дворовых слуг. С собой мы привезли холодный пирог с голубем, холодную индюшку, холодный язык и с полдюжины мисок холодца, от которых нам посчастливилось избавиться менее чем через два дня после приезда благодаря поддержке, оказанной нам квартирной хозяйкой, ее мужем и тремя их детьми. У бедняжки Элоизы по-прежнему настолько неважные здоровье и настроение, что, боюсь, воздух бристольских холмов, хоть и очень здоровый, не сумел стереть бедолагу Генри из ее памяти.

Ты спрашиваешь, красива ли и мила ли твоя новая мачеха, и я намерена немедленно предоставить тебе подробное описание ее телесных и душевных чар. Она невысока и чрезвычайно хорошо сложена; по природе своей бледна, но обильно румянится; у нее острый глаз и такой же язычок, кои она не преминет продемонстрировать, как только тебя увидит; и, в общем, она очень хорошенькая. У нее удивительно спокойный нрав, если все идет, как ей того хочется, и она очень живенькая, когда находится в добром расположении духа. По природе своей она весьма расточительна и не особо поддается влиянию; не читает ничего, кроме писем, которые получает от меня, и не пишет ничего, кроме ответов на них. Она играет, поет и танцует, но ни в одном из этих занятий не проявляет ни вкуса, ни умения, хотя утверждает, что без ума от всех трех. Возможно, ты захочешь польстить мне и выкажешь свое удивление тем, что женщина, о которой я говорю с такой нелюбовью, могла стать моей близкой подругой; но сказать по правде, дружба наша возникла скорее по причине некоторого каприза с ее стороны, чем уважения – с моей. Мы провели два или три дня вместе с одной дамой в Беркшире, с которой обе оказались в родственных связях… Во время нашего визита погода была замечательной, а наша маленькая компания – достаточно глупой, чтобы у Сьюзан возник неожиданный интерес ко мне, очень скоро переросший в настоящую дружбу и приведший к регулярной корреспонденции. Вероятно, на данный момент она так же устала от меня, как я – от нее; но поскольку она слишком вежлива, а я слишком воспитанна, чтобы признаться в этом, мы продолжаем все так же часто обмениваться письмами, и наши отношения так же прочны и искренни, как и в самом начале знакомства. Поскольку Сьюзан проявляла большой интерес к удовольствиям, которые могут предоставить Лондон и Брайтгельмстон[25], она, осмелюсь сказать, наверняка не сможет преодолеть эту сторону своей натуры, даже ради того, чтобы удовлетворить любопытство, которое, смею заметить, она испытывает по отношению к вам, ценой отказа от излюбленных центров развлечений, и все ради унылого, хотя и освященного веками, мрачного замка, в коем вы обитаете. Возможно, однако, если Сьюзан сочтет, что здоровье ее ослабло из-за слишком большого количества развлечений, она сумеет найти в себе достаточно мужества предпринять путешествие в Шотландию – в надежде, что поездка, по крайней мере, благотворно скажется на ее здоровье, если и не поспособствует ее счастью. Вынуждена заметить, что твои страхи касательно расточительности отца, вашего наследства, драгоценностей вашей матери и высокого положения в замке твоей сестры, вероятнее всего, весьма и весьма обоснованны. У моей подруги четыре тысячи фунтов, и она тратит почти такую же сумму в год на платья и посещение общественных мест, если ей удается ее достать; и потому Сьюзан, конечно же, и пытаться не станет отучить сэра Джорджа от того образа жизни, к которому он давно привык; таким образом, есть определенные основания полагать, что если тебе и Матильде достанется хоть что-то, то вам крупно повезет. Драгоценности безусловно станут принадлежать Сьюзан, и нет никакого сомнения в том, что во главе стола рядом с супругом будет восседать она, а не его дочь. Но поскольку столь грустная тема наверняка тебя расстроит, я больше не стану об этом распространяться…

Недомогание Элоизы вынудило нас отправиться в Бристоль в такое немодное время года, что с момента появления здесь мы встретили всего лишь одно приличное семейство. Мистер и миссис Марлоу весьма любезные люди; приезд их вызван плохим здоровьем их маленького сына; как ты уже догадалась, поскольку это единственное семейство, с которым мы можем здесь общаться, очень скоро мы с ними стали близкими друзьями; мы видимся практически каждый день, а вчера вместе обедали. Мы провели очень приятный день и прекрасно поели, хотя, вообще-то, телятина была не дожарена, а в карри не хватало специй. Весь обед я не могла не сокрушаться о том, что не я занималась приправами… В данный момент к их семейству присоединился брат миссис Марлоу, мистер Кливленд; это молодой человек приятной наружности, и кажется, язык у него хорошо подвешен. Я уже посоветовала Элоизе постараться женить его на себе, но похоже, такая перспектива ее совершенно не привлекает. Я бы хотела, чтобы она вышла замуж. У Кливленда прекрасное поместье. Возможно, ты удивляешься, почему я не включаю себя, помимо своей сестры, в матримониальные планы, но, сказать по правде, мне не хочется играть на свадьбе более важную роль, нежели роль управляющего и руководящего обедом; а потому, пока мне удается выдавать замуж своих знакомых и родственников вместо себя самой, я и думать об этом не стану, поскольку подозреваю, что вряд ли у меня будет столько же времени для организации собственного свадебного торжества, сколько обычно бывает для организации чужого.

Искренне твоя

Ш.Л.

Письмо пятое – от мисс М. Лесли к мисс Ш. Латтерель

Замок Лесли, 18 марта

В тот же самый день, когда пришло твое последнее любезное письмо, Матильда получила письмо от сэра Джорджа, отправленное из Эдинбурга, в котором сообщалось, что он намерен доставить себе удовольствие и на следующий день представить нам леди Лесли. Это, как можешь догадаться, очень удивило нас, особенно после того, как твое мнение о ее светлости дало нам основания полагать, что вероятность ее посещения Шотландии в то время, когда Лондон предлагает столько развлечений, очень невысока. Однако, поскольку в обязанности наши входило испытывать восторг от такого проявления любезности, как визит сэра Джорджа и леди Лесли, мы подготовили было им достойный ответ, свидетельствующий о радости, которую мы испытываем, ожидая подобной благодати. К счастью, мы вспомнили, что поскольку до замка они доберутся уже на следующий день, к вечеру, то отец не сможет получить нашего письма до отъезда из Эдинбурга, и потому удовольствовались тем, что предоставили им возможность считать, что мы так счастливы, как должно. Молодожены прибыли в девять часов вечера в сопровождении одного из братьев леди Лесли. Ее светлость полностью соответствует присланному тобой описанию, за исключением того, что я не нахожу ее столь хорошенькой, какой ее, кажется, считаешь ты. У нее недурное лицо; но в ее миниатюрной фигуре есть нечто столь жалкое, что по сравнению с элегантностью нашего с Матильдой роста она кажется карликом. Теперь, когда любопытство леди Лесли и желание увидеть нас (несомненно, очень сильное, раз заставило ее преодолеть расстояние в четыреста миль) полностью удовлетворены, она начинает намекать на скорый отъезд в столицу и изъявила желание, чтобы мы к ним присоединились. Мы не можем отклонить ее приглашение, поскольку оно поддерживается распоряжением отца, да к тому же еще и уговорами мистера Фицджеральда – несомненно, одного из приятнейших молодых людей, каких мне доводилось видеть. Еще не решено, когда мы отправимся в путь, но когда бы это ни произошло, мы, несомненно, возьмем с собой и малютку Луизу. Adieu, дорогая Шарлотта; Матильда присоединяется к наилучшим пожеланиям тебе и Элоизе от всегда твоей

М.Л.

Письмо шестое – от леди Лесли к мисс Шарлотте Латтерель

Замок Лесли, 20 марта

Мы приехали сюда, мой милый друг, около двух недель назад, и я уже от всего сердца сожалею, что покинула наш очаровательный дом на Портмен-сквер и прибыла в этот мрачный, старый, потрепанный бурями замок. Вряд ли ты сможешь представить себе, насколько отвратительна его похожая на каземат форма. Он взгромоздился на скалу и имеет такой неприступный вид, что я была готова к тому, что нам придется взбираться на него по веревкам, и искренне пожалела о решении удовлетворить свое любопытство и взглянуть на своих дочерей ценой необходимости войти в их тюрьму таким опасным и нелепым образом. Но как только я благополучно прибыла внутрь этого огромного здания, я утешила себя надеждой на то, что настроение мое улучшится, как только я увижу двух прекрасных девушек, как мне рекомендовали обеих мисс Лесли в Эдинбурге. Но вновь я столкнулась лишь с разочарованием и неприятным удивлением. Матильда и Маргарет Лесли – две крупные, высокие, нелепые девушки-переростки; их рост как раз подходит для того, чтобы обитать в замке, размерами почти совпадающем с их собственными. Жаль, моя дорогая Шарлотта, что ты не можешь увидеть этих двух шотландских гигантов; уверена, они бы тебя до смерти напугали. Они послужат мне прекрасным фоном, так что я пригласила их присоединиться ко мне во время поездки в Лондон, куда надеюсь попасть примерно через две недели. Помимо двух белокурых девиц я обнаружила здесь маленькое избалованное отродье, которое, если не ошибаюсь, является членом их семьи; они и говорили мне, кто она, и поведали длинную и тягостную историю отношений ее отца и миссис Как-Ее-Там, да она вылетела у меня из головы. Терпеть не могу скандалы и ненавижу детей. С самого момента приезда меня мучают утомительные визиты кучки шотландского отребья с кошмарными, непроизносимыми именами; они были так обходительны, и сделали мне столько приглашений, и говорили, что снова навестят меня столь скоро, что я не могла не оскорбить их. Полагаю, больше я их не увижу; однако семейный круг подобрался такой неудачный, что я и не знаю, чем заняться. У этих девушек нет никакой музыки, кроме шотландских напевов; никаких рисунков, кроме шотландских гор; никаких книг, кроме шотландских стихов, а я ненавижу все шотландское. Обычно я могу полдня потратить на свой туалет и получить огромное удовольствие от процесса; но к чему мне наряжаться здесь, где во всем доме не найдется ни единого создания, коему мне хотелось бы угодить? У меня только что состоялся разговор с братом, во время которого он ужасно меня обидел, – детали я тебе вышлю, поскольку больше мне тебя развлечь все равно нечем. Тебе должно быть известно: последние четыре или пять дней я всерьез подозреваю, что Вильям питает склонность к моей старшей дочери. Должна признаться, если бы мне пришлось выбирать, в какую женщину влюбиться, я бы никогда не избрала Матильду Лесли предметом своей страсти, ведь более всего я ненавижу высоких женщин; однако о вкусах некоторых мужчин не спорят; а поскольку Вильям и сам ростом почти в шесть футов, нет ничего удивительного в том, что он прельстился такой громадиной. Далее, поскольку я очень люблю своего брата и мне было бы чрезвычайно жаль видеть его несчастным, а именно это с ним, похоже, и произойдет, если он не сможет жениться на Матильде, и поскольку, более того, мне известно, что стесненные обстоятельства не позволят ему жениться на девушке без хорошего приданого, – а приданое Матильды целиком и полностью зависит от ее отца, который ни по собственной воле, ни по моему разрешению ничего ей на данный момент не даст, – я подумала, что с моей стороны будет очень любезно сообщить это все моему брату, и пусть он сам решает, обуздывать свою страсть или предаваться любви и отчаянию. Соответственно, когда сегодня утром я оказалась наедине с ним в одной из этих ужасных старых комнат замка, я разъяснила ситуацию следующим образом:

– Ну, мой дорогой Вильям, каково твое мнение об этих девушках? Что касается меня, я нахожу их не такими невзрачными, как ожидала; но возможно, ты решишь, что я небеспристрастна к дочерям своего супруга, и возможно, ты прав… Они ведь действительно так похожи на сэра Джорджа, что нельзя не подумать…

– Моя дорогая Сьюзан, – воскликнул он, выказывая величайшее изумление, – ты ведь не думаешь на самом деле, что они хоть сколько-нибудь похожи на своего отца! Он ведь так некрасив!.. Но прошу прощения – я совершенно позабыл, с кем говорю…

– О, умоляю, не стесняйся меня, – ответила я, – ведь всем известно, что сэр Джордж ужасно уродлив; уверяю тебя, я и сама всегда считала его страшилищем.

– Ты чрезвычайно удивляешь меня, – заметил Вильям, – тем, как отзываешься о сэре Джордже и его дочерях. Ты ведь не можешь и правда считать своего мужа настолько лишенным обаяния, как утверждаешь, и, конечно же, не можешь видеть никакого сходства между ним и обеими мисс Лесли, которые, по моему мнению, абсолютно на него не похожи и чрезвычайно красивы.

– Если таково твое мнение по отношению к девушкам, оно вовсе не доказывает красоту их отца, ведь если они нисколько на него не похожи и одновременно очень красивы, естественным будет предположить, что он весьма неказист.

– Ни в коем случае, – возразил Вильям, – ибо что может быть красивым в женщине, может быть очень неприятным в мужчине.

– Но ведь ты сам, – удивилась я, – еще несколько минут назад согласился с тем, что мой муж весьма невзрачен.

– Мужчины никудышные судьи, когда речь идет о привлекательности их собственного пола, – заметил он.

– Ни мужчины, ни женщины не могут считать сэра Джорджа хоть немного привлекательным.

– Ну-ну, – сказал Вильям, – давай не будем спорить о его красоте; а вот твое мнение о красоте его дочерей на самом деле очень неожиданно, поскольку, если я правильно тебя понял, ты сказала, что, оказывается, они вовсе не так невзрачны, как ты ожидала!

– Неужели ты считаешь их еще более невзрачными, чем их отец? – уточнила я.

– Я не могу поверить в твою серьезность, – возразил он, – когда ты говоришь об их натуре в столь необычной манере. Неужели ты не считаешь, что обе мисс Лесли – чрезвычайно красивые молодые леди?

– Господи! Да нет же! – воскликнула я. – Я считаю их ужасно невзрачными!

– Невзрачными! – повторил он. – Дорогая Сьюзан, ты не можешь говорить об этом всерьез! Назови хотя бы одну-единственную черту в лице любой из них, которая тебя не устраивает!

– О! Доверься мне в этом, – ответила я. – Давай начнем со старшей – с Матильды. Давай, Вильям? – Говоря это, я постаралась придать себе как можно более хитрый вид, чтобы пристыдить его.

– Они так похожи, – ответил он, – что, полагаю, недостатки одной из них присутствуют у обеих.

– Что ж, начнем по порядку: они обе такие высокие!

– Они и правда выше тебя, – нахально улыбнувшись, заметил он.

– Нет, – возразила я, – на это я внимания не обращала.

– Что ж, – продолжал мой брат, – хоть они, возможно, и выше, чем обычно бывают женщины, у них изящнейшие фигуры, а что касается лиц, у них прекрасные глаза.

– Я никогда не соглашусь, будто такие огромные, сокрушительные фигуры могут хоть в какой-то степени считаться изящными, а что касается глаз, то они так высоко расположены, что мне ни разу еще не удалось вытянуть шею настолько, чтобы разглядеть их.

– Не знаю, – заметил он, – возможно, ты поступила правильно, так и не попытавшись это сделать, ведь, возможно, они бы ослепили тебя своим сиянием.

– О! Разумеется! – произнесла я с величайшим благодушием, ибо, уверяю тебя, дорогая Шарлотта, нисколько не была обижена; хотя, если судить по тому, что произошло далее, можно было бы подумать, что Вильям прекрасно понимал, что дал мне для этого повод: подойдя ко мне и беря меня за руку, он сказал:

– Не будь же такой мрачной, Сьюзан, ты заставляешь меня бояться, что я обидел тебя.

– Обидел меня! Дорогой брат, да как такая мысль вообще пришла тебе в голову?! – воскликнула я. – Нет, правда! Уверяю тебя, я совершенно не удивлена тем, что ты с такой горячностью защищаешь красоту этих девушек…

– Да, но, – прервал меня Вильям, – вспомни, мы ведь еще не закончили свой диспут о них. Так чем тебе не нравится цвет их лиц?

– Они просто ужасающе бледны.

– На их лицах всегда есть немного румянца, а после физического напряжения он значительно усиливается.

– Да, но если вдруг в этой части света пойдет дождь, им никогда не удастся усилить румянец на щеках – разве что они решат развлечься, бегая туда-сюда по этим ужасным старым галереям и кабинетам.

– Что ж, – ответил мой брат раздраженным тоном, бросая на меня дерзкий взгляд, – если румянца у них действительно маловато, то он, по крайней мере, естественный.

Это, дорогая Шарлотта, было уже слишком, ибо я уверена: Вильям имел наглость усомниться в естественности моего румянца. Но ты, без сомнения, вступишься за меня, если тебе доведется услышать такой поклеп, – ведь ты можешь свидетельствовать о том, как часто я выступала против использования румян и как сильно я сама, и я это постоянно повторяю, не люблю их. И, уверяю тебя, с тех пор мои взгляды не претерпели изменений… Что ж, не в силах вынести подозрений собственного брата, я немедленно покинула комнату и с тех самых пор сижу в своей гардеробной и пишу тебе письмо. Каким же длинным оно получилось! Но, пожалуйста, не жди, что я буду писать тебе такие же, когда вернусь в столицу: ведь лишь в замке Лесли у человека может найтись достаточно времени, чтобы написать какой-нибудь Шарлотте Латтерель… Взгляд Вильяма весьма рассердил меня, и я не смогла найти в себе достаточно терпения, чтобы задержаться и дать ему совет касательно его приязни к Матильде, что и заставило меня, из чистой любви к нему, начать этот разговор; теперь же наша беседа настолько убедила меня в его бурной страсти к ней, что я уверена: Вильям не прислушается к голосу разума, а потому я более не стану беспокоиться ни о нем, ни о его возлюбленной. Adieu, моя милая.

Искренне твоя

Сьюзан Л.

Письмо седьмое – от мисс Ш. Латтерель к мисс М. Лесли

Бристоль, 27 марта

На этой неделе я получила письмо и от тебя, и от твоей мачехи, и они весьма развлекли меня, так как по ним я поняла, что вы ужасно ревнуете к красоте друг друга. Как странно, что две хорошенькие женщины, пусть и приходящиеся друг другу матерью и дочерью, не могут находиться в одном доме и не ссориться, обсуждая внешность друг друга. Пожалуйста, поверь, вы обе чрезвычайно красивы, и больше ни слова на эту тему. Полагаю, это письмо следует отправить в Портмен-сквер, где, вероятно (как бы сильно ты ни любила замок Лесли), ты не будешь жалеть о переезде. Что бы там ни говорили о зеленых полях и деревне, я всегда считала, что Лондон с его развлечениями очень приятен, хотя бы на некоторое время, и я была бы очень рада, если бы доходы нашей матушки позволяли ей пребывать вместе с нами в его публичных местах в зимний сезон. Мне всегда особенно хотелось побывать в Воксхолле, посмотреть, так ли тонко там нарезают холодную говядину, как говорят, ибо у меня есть подозрение, что очень немногие владеют искусством тонкой нарезки говядины так же хорошо, как я; да и странно было бы, если бы я не разбиралась в данном вопросе, ибо это составляло часть моего образования. Матушка всегда считала меня своей лучшей ученицей, в то время как батюшка, когда еще был жив, считал Элоизу – своей. Никогда еще в свете не было двух столь разных натур. Мы обе любили читать. Моя сестра предпочитала исторические романы, а я – поваренные книги. Она обожала проводить время за мольбертом, а я – на кухне. Никто не мог спеть песенку лучше ее и испечь пирог лучше меня… Так и продолжается с тех пор, как мы перестали быть детьми. Единственная разница заключается в том, что все споры по поводу превосходства наших занятий, столь частые тогда, давно прекратились. Мы уже много лет как негласно условились восхищаться трудом друг друга; я никогда не отказываюсь послушать ее игру, а Элоиза, в свою очередь, с не меньшим постоянством поедает мои пироги. По крайней мере, так обстояли дела до того, как в Суссексе появился Генри Гарви. До приезда его тетушки в нашу местность, где, как тебе известно, она обустроилась примерно год назад, он наносил ей визиты в заранее условленное время, и продолжительность их была одинаковой и также условленной заранее; но как только тетушка Генри переехала в Холл, до которого от нашего дома можно дойти пешком, визиты его участились и удлинились. Это, как ты можешь предположить, не могло понравиться миссис Диане, ярой противнице всего, что не предписано требованиями благопристойности, или того, что хоть немного напоминает непринужденность и воспитанность. В самом деле, отвращение, испытываемое ею к поведению племянника, было столь велико, что я часто слышала, как она делает такие намеки в его присутствии, что, не будь Генри в тот момент увлечен беседой с Элоизой, они бы непременно привлекли его внимание и даже сильно расстроили. Изменения в поведении моей сестры, на которые я намекала ранее, наконец произошли. Соглашение, заключенное между нами, и данное обещание восхищаться деятельностью друг друга она, похоже, выполнять больше не собиралась, и хотя я всегда аплодировала самому простенькому деревенскому танцу, который моя сестрица наигрывала, даже пирог с голубем в моем исполнении не извлекал из нее ни слова похвалы. Этого, разумеется, достаточно, чтобы рассердить кого угодно; тем не менее я оставалась холодна, как сливочный сыр, и, составив и разработав план мести, была полна решимости позволить сестре вести себя как ей вздумается и не говорить ни слова упрека. План мой состоял в том, чтобы обращаться с ней так же, как она обращалась со мной, и пусть она даже нарисует мой портрет или сыграет «Мальбрука»[26] (это единственная мелодия, действительно доставляющая мне наслаждение), я не скажу ей даже «спасибо, Элоиза», хотя долгие годы постоянно хвалила ее, когда бы она ни играла, выкрикивая: bravo, bravissimo, encore, da capo[27], allegretto[28], con expressione[29], poco presto[30] и многие другие заморские словечки, которые, как мне объяснила Элоиза, должны были выражать мое восхищение; и думаю, так оно и есть, поскольку некоторые из них можно найти на каждой странице любой музыкальной книги, где они, как мне кажется, отражают мнение композитора.

План свой я осуществила с большой тщательностью. Не могу сказать, что с большим успехом, ибо, увы, молчание мое, пока сестрица играла, казалось, вовсе ее не огорчает; наоборот, однажды она заявила: «Что ж, Шарлотта, я очень рада, что ты наконец оставила свой нелепый обычай аплодировать моим упражнениям на клавесине, пока у меня не начинала болеть голова. Я чувствую себя весьма тебе обязанной за то, что свои восторги ты держишь при себе». Никогда не забуду остроумного ответа, который я дала на ее замечание. «Элоиза, – сказала я, – прошу тебя, впредь будь покойна по поводу всех этих опасений; не сомневайся, я всегда буду держать свое восхищение при себе и при своих занятиях и никогда не стану распространять его на твои». Это была единственная суровая фраза, которую я произнесла за свою жизнь; не то чтобы я склонна к язвительности, но это единственный раз, когда я открыто выказала свои чувства.

Думаю, никогда не существовало двух молодых людей, которые любили бы друг друга сильнее, чем Генри и Элоиза; нет, любовь твоего брата к мисс Бартон не могла быть настолько же сильной, хотя более неистовой – вполне! Поэтому можешь себе представить, как, наверное, рассердилась моя сестра, когда ее жених сыграл с ней такую злую шутку. Бедная девочка! Она все еще оплакивает его смерть, и с ничуть не меньшим постоянством, несмотря на тот факт, что с момента его смерти прошло уже более шести недель; но некоторые люди страдают от подобных невзгод сильнее других. Неважное состояние ее здоровья делает Элоизу такой слабой, такой неспособной совершить даже малейшее усилие, что сегодня она все утро проплакала лишь из-за того, что мы попрощались с миссис Марлоу – та еще до обеда вместе с мужем, братом и ребенком покидает Бристоль. Мне тоже жаль расставаться с ними, поскольку это – единственное семейство, с которым мы здесь познакомились, но мне и в голову не пришло заплакать; конечно, Элоиза и миссис Марлоу всегда проводили больше времени вдвоем, чем со мной, и таким образом между ними образовалось нечто вроде привязанности, что не делает слезы такими непростительными в их исполнении, какими бы они показались в моем. Семейство Марлоу едет в столицу, и Кливленд едет с ними; поскольку ни мне, ни Элоизе не удалось женить его на себе, надеюсь, тебе или Матильде повезет больше. Я не знаю, когда же и мы покинем Бристоль: душевная боль Элоизы столь сильна, что она решительно выступает против переезда; но все же наше пребывание здесь, несомненно, идет ей на пользу. Через неделю-другую, надеюсь, мы уже сможем определиться по поводу дальнейших действий. А пока что остаюсь, и т. д., и т. п.

Шарлотта Латтерель.

Письмо восьмое – от мисс Латтерель к миссис Марлоу

Бристоль, 4 апреля

Я чувствую себя весьма обязанной Вам, дорогая Эмма, за столь добрые чувства, какие, льщу себя надеждой, проявились в сделанном Вами предложении поддерживать между нами переписку; уверяю Вас, для меня будет огромным утешением писать Вам, и пока мне будут позволять здоровье и душевный настрой, Вы найдете во мне весьма регулярного корреспондента; не скажу, что очень занимательного, поскольку Вам достаточно хорошо известно мое положение, чтобы заметить: для меня веселость была бы неприлична, и я, хорошо зная свое сердце, не могу не понимать неестественности подобного настроения. Вы не должны ожидать от меня новостей, ибо мы здесь не встретим никого, с кем были бы хоть мало-мальски знакомы или чьи дела представляли бы для нас хоть малейший интерес. Вы не должны ожидать от нас и скандальных известий, ибо по той же причине мы равным образом не можем ни услышать их, ни придумать… Итак, Вы не должны ожидать от меня ничего, кроме печальных излияний разбитого сердца, постоянно возвращающегося к счастью, однажды им испытанному, но не могущему излечиться от нынешней тоски. Возможность писать и рассказывать Вам о моем бедном Генри будет для меня истинным наслаждением, а доброта Ваша, я знаю, не позволит Вам отказаться читать то, что так утешает мое сердце, пока я пишу. Некогда я полагала, что обладание кем-то, кого принято называть другом (я имею в виду человека одного со мной пола, с которым я могла бы говорить с меньшей сдержанностью, нежели с остальными людьми), но кто не является таковым для моей сестры, никогда не станет предметом моих желаний; однако как жестоко я ошибалась! Шарлотта слишком поглощена перепиской с двумя корреспондентами, чтобы стать мне близким другом, и надеюсь, Вы не сочтете меня по-детски романтичной, если я скажу Вам, что иметь доброго и сострадательного друга, который может выслушать мои печали, не пытаясь утешить меня, – именно то, чего я желаю с тех пор, как знакомство с Вами, последовавшая за ним близость и исключительное любезное внимание, которое Вы мне оказывали почти с самого начала, заставили меня лелеять надежду на то, что внимание это, когда мы узнаем друг друга получше, перерастет в дружбу, которая, если бы Вы оказались именно такой, какой я Вас увидела, составила бы величайшее счастье, каким только можно наслаждаться. Обнаружить, что подобные надежды оправдались, – настоящая радость, радость сейчас для меня практически единственная – я чувствую такую апатию, что уверена: будь Вы со мной, Вы бы заставили меня бросить писать; и я не могу привести Вам большего доказательства своей любви, чем поступать так, как, я знаю, Вы бы хотели, чтобы я поступила, – независимо от того, здесь вы или нет. Остаюсь, дорогая Эмма, Вашим искренним другом

Э.Л.

Письмо девятое – от миссис Марлоу к мисс Латтерель

Гросвенор-стрит, 10 апреля

Надо ли говорить, дорогая Элоиза, как рада я была получить Ваше письмо! Я не могу привести более убедительного доказательства удовольствия, которое оно мне доставило, или испытываемого мною желания, чтобы наша переписка стала регулярной и частой, чем подать Вам хороший пример, написав ответ еще до конца недели… Но не думайте, будто я напрашиваюсь на похвалу за свою пунктуальность; напротив, уверяю Вас, мне доставляет куда большее удовольствие писать Вам, чем тратить целый вечер на концерт или бал. Мистер Марлоу так жаждет моего ежевечернего появления в публичных местах, что я не решаюсь отказывать ему; но в то же самое время мне так хочется остаться дома, что помимо удовольствия, каковое я испытываю, посвящая некоторую часть своего времени дорогой Элоизе, я имею еще и возможность, сославшись на необходимость написать письмо, провести вечер дома, с моим маленьким мальчиком – что, как вы понимаете, само по себе было бы достаточным стимулом (если он необходим) для того, чтобы с удовольствием продолжать переписку с Вами. Касательно же темы Ваших писем ко мне, то, мрачные или веселые, они в равной степени интересны мне, если речь в них идет о Вас; хотя, конечно, я придерживаюсь мнения, что, потакая своей печали постоянным повторением ее и описанием, Вы ее только усилите и продлите; и потому было бы благоразумнее избегать столь грустной темы. Однако, прекрасно понимая, какое утешение и удовольствие Вам это наверняка доставляет, я не могу заставить себя отказать Вам в таком потакании слабостям и лишь буду настаивать на том, чтобы Вы не ожидали от меня поощрения. Напротив, я намерена наполнять свои письма живым остроумием и веселой шутливостью, которые непременно вызовут улыбку на милом, но грустном лице моей Элоизы.

Прежде всего хочу сообщить, что я, с тех пор как приехала сюда, дважды встречалась в публичных местах с тремя подругами Вашей сестры – леди Лесли и ее дочерьми. Уверена, Вам не терпится узнать мое мнение по поводу внешности трех дам, о которых Вы так наслышаны. Что ж, поскольку Вы слишком больны и несчастны, чтобы испытывать тщеславие, думаю, я могу рискнуть и признаться Вам, что ни одно из лиц не нравится мне так, как Ваше. Однако все они красивы – леди Лесли, впрочем, я уже видела; что касается ее дочерей, то, думаю, в целом их лица тоньше, чем у ее светлости, однако с помощью цветущего вида, легкого жеманства и большого количества светских разговоров (во всех трех она превосходит юных дам) леди Лесли, осмелюсь заметить, привлечет не меньше поклонников, чем Матильда и Маргарет с их более правильными чертами. Уверена, Вы согласитесь со мной, если я скажу, что ни одна из них ростом своим не соответствует понятию об истинной красоте: как Вам известно, две из них выше, а одна ниже, чем мы с Вами. Несмотря на этот недостаток (или, скорее, по его причине), в фигурах обеих мисс Лесли есть нечто очень благородное и величественное, а во внешности их хорошенькой мачехи – нечто милое и живенькое. Однако хотя две и величественны, а одна живенькая, ни одна из них не обладает очаровательной нежностью моей Элоизы, которую ее нынешняя апатичность не в силах уменьшить. Что бы сказали о нас мои муж и брат, если бы им стали известны комплименты, которые я делаю Вам в своем письме? Грустно, что одна женщина не может похвалить красоту другой и не вызвать подозрений в том, что она либо ее заклятый враг, либо скрытый льстец. Насколько женщины тоньше в этом отношении! Один мужчина может сказать другому сорок учтивостей, не заставляя нас предполагать, что ему заплатят хотя бы за одну, а при условии, что он ведет себя как подобает в нашем присутствии, нам нет никакого дела до того, насколько он вежлив с представителями своего пола.

Миссис Латтерель, будьте добры принять мои комплименты; Шарлотта, примите от меня привет; Элоиза, примите наилучшие пожелания возвращения Вашего здоровья и хорошего настроения, какие только может предложить Ваша любящая подруга

Э. Марлоу.

Боюсь, данное письмо послужит плохим примером моих способностей к остроумию и Ваше мнение о них не вырастет значительно, когда я уверю Вас, что старалась быть как можно более занимательной.

Письмо десятое – от мисс М. Лесли к мисс Ш. Латтерель

Портмен-сквер, 13 апреля

Моя дорогая Шарлотта,

Мы покинули замок Лесли двадцать восьмого числа предыдущего месяца и благополучно прибыли в Лондон после семидневного путешествия; я имела удовольствие обнаружить твое письмо здесь, ожидающее моего приезда, за что прими мою искреннюю благодарность. Ах! Дорогой друг, я с каждым днем все больше скучаю по спокойным и безмятежным удовольствиям замка, который мы покинули, променяв их на сомнительные развлечения этого столь превозносимого всеми города. Не то чтобы я пыталась утверждать, будто эти сомнительные развлечения хоть в малейшей степени мне неприятны; напротив, я получаю от них огромное удовольствие, и оно могло бы стать еще бóльшим, не будь я уверена, что каждое мое появление в свете лишь утяжеляет оковы тех несчастных созданий, чьей страсти нельзя не сочувствовать, хотя ответить на нее – не в моей власти. Говоря коротко, дорогая Шарлотта, именно то, что я знаю о страданиях столь многих милых молодых людей, отвергаю чрезмерное восхищение, с коим сталкиваюсь, и испытываю отвращение к прославлениям в свой адрес, которые я слышу и в свете, и в домашней обстановке и встречаю в газетах, – все это является причиной, по которой я не могу в более полной степени наслаждаться столь разнообразными и приятными лондонскими развлечениями. Как часто я желала обладать столь же неизящной фигурой, как у тебя, таким же лишенным очарования лицом и такой же неприятной внешностью! Но ах! Как незначительна вероятность столь желаемого события: я переболела оспой и вынуждена смириться со своей незавидной долей.

А сейчас, дорогая Шарлотта, я намерена поделиться с тобой секретом, который давно уже вносит беспокойство в мое безмятежное существование, и потребовать от тебя сохранения его в строжайшей тайне. В прошлый понедельник вечером мы с Матильдой сопровождали леди Лесли на раут у почтенной миссис Попрыгунчерс; с нами был мистер Фицджеральд, в целом весьма любезный юноша, хотя, возможно, несколько странный в своих вкусах – он влюбился в Матильду… Не успели мы сказать пару комплиментов хозяйке дома и сделать реверанс перед десятком гостей, как мое внимание привлекло появление одного молодого человека, прелестнейшего представителя своего пола, который в тот момент вместе с каким-то джентльменом и леди вошел в залу. С того самого момента, когда я впервые узрела его, меня не покидала уверенность, что именно от него зависит счастье моей жизни. Представь себе мое удивление, когда мне его представили под именем Кливленд – и я тут же узнала в нем брата миссис Марлоу и знакомого моей Шарлотты по Бристолю. Мистер и миссис М. оказались теми джентльменом и леди, которые сопровождали его. (Как по-твоему, миссис Марлоу красива?) Любезное приветствие мистера Кливленда, его элегантные манеры и восхитительный поклон еще больше укрепили во мне симпатию к нему. Он не говорил со мной, но я могу представить все, что он мог бы сказать, если бы все же открыл рот. Я могу вообразить его обширные познания, благородные измышления и изысканную речь, которые непременно проявились бы в нашей беседе. Появление сэра Джеймса Гауэра (одного из моих слишком многочисленных поклонников) лишило меня возможности обнаружить хоть какое-нибудь из перечисленных достоинств, положив конец разговору, который мы так и не начали, и переведя все внимание на его персону. Но ах! Сколь незначительны достоинства сэра Джеймса по сравнению с его счастливым соперником! Сэр Джеймс – один из наиболее частых наших посетителей и почти всегда присоединяется к нам, куда бы мы ни шли. С тех пор мы часто встречали мистера и миссис Марлоу, но больше не видели Кливленда: наши пути никак не хотят пересекаться. Миссис Марлоу при каждой встрече до смерти утомляет меня своими бесконечными разговорами о тебе и Элоизе. Как она глупа! Я живу надеждой увидеть сегодня вечером ее неотразимого брата – мы собираемся нанести визит леди Фламбо, а она, я знаю, на короткой ноге с Марлоу. Приглашены леди Лесли, Матильда, Фицджеральд, сэр Джеймс Гауэр и я. Мы редко видимся с сэром Джорджем: он почти все время проводит за игральным столом. Ах! Бедная моя Фортуна, ну где же ты? Мы чаще видим леди Л., которая всегда появляется (сильно нарумянившись) к обеду. Увы! Какие восхитительные драгоценности она наденет сегодня к леди Фламбо! И все же я поражаюсь, как она может получать удовольствие оттого, что носит их; конечно же, она должна понимать нелепость и неуместность украшения своей щуплой фигурки таким количеством драгоценностей; неужели ей невдомек, до какой степени элегантная простота превосходит собой самое тщательное убранство? Если бы она подарила их мне или Матильде, как сильно были бы мы обязаны ей, как бы бриллианты пошли нашим изысканным, величественным фигурам! Как, однако, удивительно, что подобная мысль ни разу не пришла ей в голову: уж я-то наверняка раз сто подумала об этом. Каждый раз, когда я вижу леди Лесли, увешанную украшениями, подобные размышления тут же охватывают меня. К тому же это драгоценности моей родной матери! Но больше я ни слова не скажу на столь печальную тему; позволь же мне развлечь тебя чем-то более приятным. Матильда сегодня утром получила письмо от Лесли, и мы имели удовольствие узнать, что он сейчас в Неаполе, перешел в римско-католическую веру, получил буллу Папы на аннулирование первого брака и уже успел жениться на неаполитанке, даме знатной и весьма обеспеченной. Более того, он утверждает, что подобное же событие приключилось и с его первой женой, негодной Луизой: она тоже находится в Неаполе, тоже стала католичкой и скоро должна сочетаться браком с неаполитанским дворянином больших и даже исключительных достоинств. Брат говорит, что они с Луизой теперь друзья, простили друг другу прошлые ошибки и намерены в будущем стать добрыми соседями. Он приглашает меня и Матильду навестить его в Италии и привезти с собой малышку Луизу, узреть которую одинаково страстно желают он сам, ее мать и мачеха. Что касается того, чтобы принять его приглашение, на данный момент это весьма маловероятно; леди Лесли советует нам ехать, не теряя зря времени, Фицджеральд предлагает сопровождать нас туда, но Матильда сомневается в пристойности подобного шага, хотя и признает, что это очень мило с его стороны. Уверена, юноша ей нравится. Мой отец хочет, чтобы мы не спешили, поскольку, если мы подождем несколько месяцев, возможно, он и леди Лесли возьмут на себя удовольствие сопровождать нас. По словам же самой леди Лесли, она ни за что не откажется от развлечений Брайтгельмстона ради путешествия в Италию с тем лишь, чтобы повидаться с нашим братом. «Нет, – говорит эта неприятная женщина, – я уже однажды оказалась достаточно глупа, чтобы проехать не знаю сколько сотен миль ради знакомства с двумя членами этой семьи, и поняла, что овчинка не стоит выделки, так что разрази меня гром, если я вновь окажусь столь же глупа». Так говорит ее светлость, но сэр Джордж не устает утверждать, что, возможно, через месяц-другой они и присоединятся к нам. Adieu, моя дорогая Шарлотта.

Искренне твоя

Маргарет Лесли.

История Англии

От правления Генриха IV до смерти Карла I

Написанная пристрастным, предубежденным и невежественным историком

Мисс Остин, старшей дочери препод. Джорджа Остина, с уважением посвящается эта работа – автором

NB! В этой истории будет очень мало дат.

Генрих IV

Генрих IV взошел на английский трон – в значительной степени к собственному удовлетворению – в 1399 году, уговорив своего кузена и предшественника Ричарда II отречься от престола в его пользу и удалиться на всю оставшуюся жизнь в замок Помфрет, где, так случилось, его убили. Предполагается, что Генрих был женат – во всяком случае, наличие у него четырех сыновей не подлежит сомнению, однако не в моей власти сообщить читателю, кто была его жена. Как бы там ни было, жил он не вечно, а когда заболел, пришел его сын, принц Уэльский[31], и отобрал у него корону, вследствие чего король произнес пространную речь, за текстом которой я могу отослать любопытного читателя к пьесам Шекспира, а принц произнес речь еще более пространную. Уладив, таким образом, все вопросы с сыном, король умер, и его место занял его сын Генрих, побив предварительно сэра Вильяма Гаскойна[32].

Генрих V

Принц, унаследовав таким образом трон, исправился, стал любезным, оставил всех своих беспутных товарищей и больше никогда не бил сэра Вильяма. Во время его правления заживо сожгли лорда Кобхэма, но я уже позабыла, за какую провинность. Затем Его Величество обратился мыслями к Франции, отправился туда и вступил в знаменитую битву при Азенкуре[33]. По завершении битвы он женился на дочери короля Екатерине, весьма милой женщине, судя по изложению Шекспира[34]. Однако, несмотря на все свои деяния, Генрих V умер – и трон перешел к его сыну, тоже Генриху.

Генрих VI

Не могу ничего сказать в пользу разумности этого монарха. И даже если бы могла, не стала бы, поскольку он принадлежал к Ланкастерам. Думаю, вам известно о войнах между ним и герцогом Йоркским[35], отстаивавшим правое дело; если же нет, лучше вам почитать какую-нибудь другую Историю, поскольку я буду немногословна – я имею в виду, что выплесну свое раздражение против некоторых личностей и выкажу свою ненависть ко всем тем, чьи политические взгляды или принципы не отвечают моим собственным, а не предоставлю ценную информацию. Этот король женился на Маргарите Анжуйской – женщине, чьи невзгоды и страдания были столь велики[36], что чуть не заставили меня, ненавидящую ее, испытать к ней жалость. Именно во время правления Генриха VI жила Жанна д’Арк, устроившая такой разброд среди англичан. Не следовало им сжигать ее – но они сожгли. Между приверженцами Йорков и Ланкастеров произошло несколько битв, в которых первые (как им и следовало) обычно оказывались подавлены. Наконец их окончательно разгромили; короля убили, королеву отправили домой, а на трон взошел Эдуард IV.

Эдуард IV

Этот монарх прославился только своей красотой и мужеством, достаточными доказательствами которых служат приведенный здесь портрет и бестрепетное решение жениться на одной женщине, когда он был обручен с другой. Женой его стала Елизавета Вудвилл, вдова, впоследствии – бедная женщина! – заточенная в монастырь этим чудовищным воплощением беззакония и алчности, Генрихом VII. Одной из любовниц Эдуарда была Джейн Шор, о которой написали пьесу[37], но поскольку это трагедия, читать ее не стоит. Совершив перечисленные благородные деяния, Его Величество умер, а трон перешел к его сыну.

Эдуард V

Этот несчастный принц прожил так мало, что никто даже его портрета написать не успел. Он был убит вследствие интриг своего дяди, которого звали Ричард III.

Ричард III

К личности этого принца историки в общем и целом отнеслись чрезвычайно сурово, но поскольку он принадлежал к семейству Йорков, я скорее склонна считать его человеком, заслуживающим уважения. Да, выдвигались достаточно самоуверенные предположения, будто он убил двух своих племянников и жену, но также заявляют, что племянников он вовсе не убивал, и верить я склонна последнему; и если так оно и есть, можно также утверждать, что и жену свою он не убивал, ведь если Перкин Уорбек на самом деле был герцогом Йоркским[38], то почему Ламберт Симнел[39] не мог быть вдовой Ричарда? Однако виновен он в их смерти или нет, правил он в этом мире недолго, поскольку Генрих Тюдор, граф Ричмонд, ужаснейший злодей из всех, кто жил на этом свете, заварил кашу с целью получения короны и, убив короля в битве при Босворте, получил ее.

Генрих VII

Этот монарх вскоре после восшествия на престол женился на Елизавете, принцессе Йоркской, подтвердив данным союзом подозрения в том, что считал, будто у него меньше прав на престол, чем у нее, хоть и притворялся, что все обстоит с точностью до наоборот. От этого брака у него было двое сыновей и две дочери; старшая позже вышла замуж за короля Шотландского и имела счастье стать бабушкой одной из самых замечательных в истории мира женщин. Но о ней у меня будет возможность поговорить позже и подробнее. Младшая, Мэри, сначала вышла замуж за короля Франции, а потом – за герцога Саффолка, от которого у нее родилась дочь, ставшая впоследствии матерью леди Джейн Грей[40], которая хоть и уступала красотой своей очаровательной кузине, королеве Шотландской, все же была весьма миловидной молодой женщиной, прославившейся тем, что читала сочинения греческих философов, пока другие дворяне охотились. Именно во время правления Генриха VII появились уже упомянутые Перкин Уорбек и Ламберт Симнел, первый из которых был закован в колодки, позже укрылся в аббатстве Болье и, наконец, был обезглавлен вместе с графом Ворвиком, а второй получил работу на королевской кухне. Его Величество умер, и на трон взошел его сын Генрих, единственной заслугой которого было то, что он оказался не столь плох, как его дочь Елизавета.

Генрих VIII

Я бы оскорбила читателей, предположив, что они не так хорошо осведомлены о подробностях правления этого короля, как я сама. Таким образом я сберегу их силы и время тем, что не стану вынуждать читать то, что они уже давно прочли, а свои силы и время – тем, что не стану заставлять себя писать то, что уже достаточно трудно вызвать в памяти, и дам лишь краткое описание основных моментов, обозначивших правление этого монарха. Среди них стоит упомянуть слова кардинала Вулзи, сказанные им отцу-настоятелю Лейстерского аббатства: «…пришел, чтобы лечь костьми рядом с монахами»; реформирование Церкви[41]; верховую поездку короля вместе с Анной Болейн[42]. Однако справедливости ради и выполняя свой долг, должна заметить, что эта милая женщина совершенно не виновна в преступлениях, в коих ее обвиняли. Достаточными доказательствами этого являются ее красота, изящество и живость, не говоря уже о торжественных заверениях в собственной невиновности, слабости выдвинутых против нее обвинений и характере короля; все они подкрепляют утверждения – возможно, и не столь весомые по сравнению с вышеприведенными – в ее пользу. Несмотря на мое заявление о том, что я не стану перегружать текст датами, все же кое-какие привести следует; разумеется, я остановлюсь на тех, знать которые читателю обязательно. Думаю, правильным будет сообщить ему, что письмо Анны Болейн королю датируется шестым мая. Преступления и проявления жестокости этого монарха слишком многочисленны, чтобы перечислять их здесь (как, надеюсь, в полной мере показала сия История), и ничего нельзя сказать в оправдание Генриха VIII, кроме того, что он запретил деятельность монастырей и обрек их на разрушительное разграбление временем, тем самым оказав неоценимую услугу ландшафту Англии в целом, что, вероятно, и составляло истинную причину данного поступка, ибо по какой другой причине человек, не исповедующий никакой религии, стал бы так беспокоиться о том, чтобы отменить религию, в течение многих веков царящую в его королевстве? Пятая супруга его величества была племянницей герцога Норфолка: хотя и оправданная по всем выдвинутым ей обвинениям в совершении преступлений, за которые ее обезглавили, до брака она, по мнению многих, вела жизнь весьма распутную – однако в последнем я сильно сомневаюсь, поскольку она приходилась родственницей благородному герцогу из Норфолка, который испытывал сильную страсть к королеве Шотландской, оказавшуюся роковой. Последняя супруга короля попыталась пережить его, и ей, хоть и не без труда, это удалось. После него трон занял его единственный сын Эдуард.

Эдуард VI

Поскольку этому принцу было всего лишь девять лет от роду на момент смерти его отца, многие считали его слишком молодым для того, чтобы править; а поскольку покойный король придерживался того же мнения, регентом был избран герцог Сомерсет. Этот господин был в целом весьма приятным человеком, и я даже могу назвать его своим любимчиком, хоть и ни в коем случае не стану утверждать, что его можно приравнять к выдающимся личностям – Роберту, графу Эссексу, Деламеру или Джилпину. Герцогу Сомерсету отрубили голову, чем он мог бы не без основания гордиться, если бы знал, что именно так умерла Мария, королева Шотландская; но поскольку невозможно быть в курсе того, что еще не случилось, не думаю, что он испытывал восторг от подобной смерти. После этого заботу о короле и королевстве взял на себя герцог Нортумберленд, который с таким тщанием выполнял взятые на себя обязательства, что король умер, а королевство перешло к его невестке леди Джейн Грей, уже упоминавшейся здесь поклоннице греческих драматургов. Действительно ли она понимала по-гречески или же подобные занятия были вызваны чрезмерным тщеславием, которым, как я полагаю, она всегда отличалась, – доподлинно не известно. Однако каковы бы ни были причины, Джейн Грей всю свою жизнь проявляла любовь к познанию и презрение к тому, что считалось общепринятыми удовольствиями, и даже заявила, что недовольна выдвижением на должность королевы; поднимаясь на эшафот и случайно увидев тело своего покойного супруга, она написала одно предложение на латыни и еще одно – по-гречески.

Мария

Этой женщине повезло, и она взошла на английский престол, несмотря на наличие других претендентов на него и достоинства и красоту своих кузин – Марии, королевы Шотландской, и Джейн Грей. Я не могу сочувствовать королевству за невзгоды, свалившиеся на него во время ее правления, ибо оно полностью заслужило их, позволив ей стать наследницей своего брата, что было вдвойне глупо, ведь можно было предвидеть, что, когда Мария умрет бездетной, трон перейдет к этому позору человеческого рода, чуме общества – Елизавете. Многие, многие во время ее правления стали мучениками из-за своей приверженности протестантской религии; думается мне, было их не меньше дюжины. Мария вышла замуж за Филиппа Испанского, прославившегося во время правления ее сестры тем, что он собрал армаду. Умерла Мария, не оставив потомства; а затем наступил ужасный момент, когда на престол взошла разрушительница мира, лживая предательница возложенного на нее доверия и братоубийца –

Елизавета

У этой женщины было весьма специфическое несчастье – плохие министры. И хотя сама Елизавета была злой, она не смогла бы причинить столько бед, если бы все эти низкие, падшие мужчины не смотрели сквозь пальцы на ее преступления и не поощряли ее. Я знаю, многие верят в то, что лорд Бурлей, сэр Фрэнсис Вальсингэм и остальные господа, наполнявшие основные государственные ведомства, были достойными, опытными и знающими министрами. Но ах! Как слепы должны быть те писатели и читатели по отношению к настоящей доблести – доблести презираемой, забытой и опозоренной, если они могут упорствовать в подобном заблуждении, сомневаясь в том, что эти мужчины, эти хваленые мужи опозорили свою страну и свой пол, позволяя и даже оказывая помощь своей королеве в том, чтобы заключить в тюрьму на долгие девятнадцать лет женщину, которая, даже если пренебречь требованиями кровных уз и приличий, все же как королева и как человек, снизошедший до того, чтобы довериться Елизавете, имела основания ожидать поддержки и защиты; и наконец, не воспрепятствовали Елизавете казнить эту милую женщину, принявшую преждевременную, незаслуженную и позорную смерть. Может ли кто-нибудь после секундного размышления над этим пятном, этим несмываемым пятном на их способности соображать и их чести по-прежнему восхвалять лорда Бурлея или сэра Фрэнсиса Вальсингэма? Ах! Что должна была испытать эта очаровательная принцесса, чьим единственным другом в то время был герцог Норфолк (а сегодня ее друзьями являются мистер Витакер, миссис Лефрой, миссис Найт[43] и я), покинутая собственным сыном, заключенная в тюрьму кузиной, оскорбляемая, поносимая и унижаемая всеми; какие страдания вынуждена была перенести ее благородная душа, когда она узнала, что Елизавета отдала приказ предать ее смерти! Но Мария восприняла новость с непоколебимым мужеством, оставаясь сильной духом и верной своей религии, и приготовилась встретиться лицом к лицу с жестокой судьбой, на которую была обречена, с великодушием, которое могло проистекать лишь из осознания собственной невиновности. И тем не менее неужели ты, читатель, мог счесть возможным, что некие бессердечные и фанатичные протестанты вообще когда-либо оскорбляли Марию за стойкость в приверженности католической вере, делающую ей честь? Ведь это – потрясающее доказательство низости души и предубежденности суждений тех, кто обвинял ее! Марию казнили в главном зале замка Фотерингей (священное место!) в среду, 8 февраля 1587 года, и казнь эта – вечный укор Елизавете, ее министрам и всей Англии в целом. Возможно, прежде чем закончить мой доклад о злосчастной королеве, необходимо отметить, что ее обвинили в совершении нескольких преступлений за время правления Шотландией, в которых, как я с полной серьезностью уверяю своего читателя, она была совершенно невиновна. Мария не была виновна ни в чем более серьезном, нежели несколько опрометчивых поступков, кои она совершила под влиянием открытости своего сердца, юности и полученного воспитания. Полностью, как я надеюсь, развеяв данным утверждением все подозрения и сомнения, которые могли возникнуть в душе читателя под влиянием написанного о ней другими историками, я далее упомяну остальные события, отметившие время правления Елизаветы. Приблизительно в это время жил сэр Фрэнсис Дрейк[44], первый английский мореплаватель, совершивший кругосветное путешествие, гордость своей страны и украшение английского судоходства. Однако как бы велик он ни был и какими бы справедливыми ни были похвалы его искусству мореплавания, я не могу не предвидеть, что в этом или в следующем столетии с ним сравнится тот, кто, хоть сейчас и молод, но уже обещает соответствовать всем оптимистическим ожиданиям многочисленных родственников и друзей, к коим я могу отнести и милую даму, которой посвящен данный труд, и не менее милую себя саму[45].

Хотя этот человек посвятил себя другому делу и блистал в другой сфере жизни, он обладал не менее замечательными качествами графа, как Дрейк обладал замечательными качествами моряка, – я говорю о Роберте Деверо[46], лорде Эссексе. Этот несчастный молодой человек был весьма схож своими качествами с не менее несчастным человеком – Фредериком Деламером. Параллель можно продолжить, сравнив Елизавету, мучительницу Эссекса, с Эмелиной Деламер[47]. Можно бесконечно перечислять злоключения сего благородного и храброго графа. Но достаточно сказать, что его обезглавили 25 февраля, после того, как он прослужил вице-королем Ирландии, после того, как схватился за меч, и после того, как оказал множество иных услуг своей стране. Елизавета пережила его ненадолго и умерла такой несчастной, что не будь это оскорблением памяти Марии, я бы пожалела ее.

Яков I

Хотя у этого короля были недостатки, самый главный из которых – неспособность защитить свою мать, но все же, если рассматривать его в целом, он не может мне не нравиться. Он женился на Анне Датской, и у них родилось несколько детей; к счастью для него, его старший сын принц Генри умер еще до того, как отец или он сам столкнулись с несчастьями, преследовавшими его несчастного брата.

Поскольку сама я прихожанка римско-католической церкви, я с бесконечным сожалением вынуждена порицать поведение любого ее члена; однако поскольку любовь к истине, как я полагаю, весьма оправданна в любом историке, я считаю необходимым заявить, что во времена правления Якова I английские католики вели себя с протестантами совершенно не по-джентльменски. Их поведение по отношению к королевской семье и обеим палатам парламента может весьма справедливо рассматриваться как очень грубое, и даже сэр Генри Перси, хотя и, несомненно, самый благовоспитанный член всей компании, совершенно не обладал общепринятой вежливостью, поскольку окружал заботой исключительно лорда Маунтигла.

Сэр Вальтер Рейли[48] процветал во время его правления и правления его предшественника, и многие люди относятся к нему с большим почтением и даже благоговением… Но поскольку он был врагом благородного Эссекса, я не могу ничего сказать в его пользу и вынуждена посоветовать всем, кто хочет познакомиться с подробностями его жизни, обратиться к пьесе мистера Шеридана «Критик», где они обнаружат множество любопытных анекдотов как о нем, так и о его друге сэре Кристофере Гаттоне[49]… Его Величество отличался любезным нравом, который побуждает человека заводить друзей, а потому обладал большей проницательностью в обнаружении выгоды, чем многие другие. Я однажды услышала превосходную шараду о картине, которую вызвала в моей памяти затронутая мною тема, и, поскольку я подумала, что моих читателей развлечет попытка разгадать ее, я позволю себе предложить ее им:

«Мой первый слог – то, чем мой второй слог был для Англии времен короля Якова I, а меня целиком можно повесить».

Фаворитами Его Величества были Кар, впоследствии граф Сомерсет, чье имя, возможно, составляет часть загаданной выше шарады, и Джордж Вильерс, впоследствии герцог Букингемский. После смерти его величества трон перешел к его сыну Карлу.

Карл І

Этому приятнейшему монарху, кажется, на роду было написано пережить страдания, сравнимые разве что со страданиями его очаровательной бабушки; страдания, коих он совершенно не заслуживал, поскольку являлся ее потомком. Разумеется, до тех пор в Англии не бывало столько отвратительных личностей сразу, как в тот период ее истории; никогда еще благожелательные люди не были столь немногочисленны. Количество их по всему королевству доходило лишь до пяти человек, не считая обитателей Оксфорда, всегда остававшихся верными своему королю и преданными его интересам. Имена членов этой благородной пятерки, никогда не забывавших о своем долге и никогда не отклонявшихся от верного пути служения Его Величеству, таковы: сам король, всегда неуклонно поддерживающий себя самого; архиепископ Лауд, граф Стаффорд, виконт Фолкленд и герцог Ормонд, проявившие себя ничуть не менее усердными и ревностными служителями этому делу. В то же время злодеи того времени составят слишком длинный список, чтобы писать или читать его, а потому удовольствуюсь тем, что упомяну главарей сей банды. Кромвеля, Ферфакса, Гемпдена и Пима[50] можно считать истинными виновниками всех волнений, невзгод и гражданских войн, которые Англия переживала долгие годы. Во времена правления этого монарха, как и во времена правления Елизаветы, я вынуждена, несмотря на свою симпатию к шотландцам, считать оных столь же виновными, сколь и большинство англичан, потому что они осмелились: придерживаться иного мнения, нежели их сюзерен; позабыть о благоговении, которое обязаны были испытывать к нему, поскольку тоже принадлежали Стюартам; восстать против несчастной Марии, свергнуть ее с престола и заключить в тюрьму; противиться воле, обманывать и предать не менее несчастного Карла. События правления этого монарха слишком многочисленны для моего пера; кроме того, простое перечисление любых событий (за исключением тех, которые касаются непосредственно меня) мне абсолютно не интересно; основная причина, побудившая меня взяться за написание истории Англии, – попытка доказать невиновность королевы Шотландской, что, льщу себя надеждой, мне сделать все же удалось, и очернить Елизавету; хотя, боюсь, в том, что касается второй части моего замысла, я потерпела неудачу… Поскольку, таким образом, в мои намерения не входит давать подробный отчет обо всех невзгодах, выпавших на долю Карла І вследствие неправомочного поведения и жестокости его парламента, я удовлетворюсь тем, что защищу его от упреков в деспотичном и тираническом управлении государством, в котором его так часто обвиняли. Это, кажется мне, сделать не так уж и трудно, ибо у меня есть один аргумент, который, без сомнения, удовлетворит любого здравомыслящего и рационального человека, чьи взгляды должным образом направлялись хорошим воспитанием, – и этот аргумент состоит в том, что король был Стюартом.

Finis

26 ноября 1791 года, суббота.

Письма

Мисс Купер

Сестра,

Сознавая, сколь сильно славословят во всех странах столь справедливое сердце, смело на суд твой предаю сие скромное собрание смешных страниц, старательно сшитых твоей самонадеянной сестрой.

Автор.

Письмо первое – от матери к подруге

Теперь мои дети начинают требовать моего внимания несколько иным, новым для них образом, ибо они уже достигли возраста, когда им необходимо в некоторой степени познакомиться со светом. Моей Августе семнадцать, а сестра ее менее чем на год моложе. Я льщу себя надеждой, что их воспитание позволит им не опозориться при появлении в свете, а они, в свою очередь, проявят полученное ими воспитание, – надеяться на это у меня есть все основания. Они, сказать по правде, весьма милые девушки – благоразумные, но непринужденные… воспитанные, но искренние… оживленные, но спокойные… Поскольку успехи их во всем, что они изучали, всегда были одинаковы, я намерена закрыть глаза на разницу в возрасте и ввести их в свет одновременно. Именно на сегодняшний вечер я запланировала их первый entrée в жизнь: мы будем пить чай с миссис Сдюжирс и ее дочерью. Я рада, что больше никого не будет, поскольку сразу войти в большой круг незнакомых людей в первый же вечер моим дочерям было бы нелегко. Но мы будем продвигаться постепенно… Завтра у нас пьет чай семейство мистера Стенли, и возможно, к ним присоединятся Филипсы с дочерью. Во вторник мы нанесем несколько утренних визитов, а в среду должны обедать в Вестбруке. В четверг мы ждем гостей. В пятницу приглашены на домашний концерт у сэра Джона Винна, а в субботу ожидаем визита мисс Доусон – она должна заглянуть к нам утром; эта встреча завершит введение моих дочерей в светскую жизнь. Как они вынесут столько развлечений, не могу себе представить; об их душевном состоянии я не тревожусь, но меня волнует их здоровье.

Это великое событие наконец свершилось – мои дочери вышли в свет. Вы и представить себе не можете, как милые создания по мере приближения момента нашего выхода дрожали от страха и нетерпения. Перед тем как экипаж подали, я позвала их в свою гостиную и, как только они сели, обратилась к ним с такими словами: «Мои милые девочки, настал момент, когда я пожну плоды своих волнений и усилий, направленных на ваше воспитание. Нынче вечером вы вступаете в свет, в котором встретитесь со многими чудесными вещами; однако позвольте мне предупредить вас: не поддавайтесь влиянию безрассудства и пороков других, поскольку, поверьте, дорогие дети, если вы им поддадитесь, мне будет очень жаль». Обе уверили меня, что всегда станут вспоминать мой совет с благодарностью, а следовать ему – с тщанием; что они готовы встретиться со светом, полным как удивительных, так и шокирующих явлений; что они верят: их поведение никогда не даст мне повода сокрушаться о бдительной заботе, с которой я наблюдала за ними все их детские годы и сформировала их души… «Поскольку у вас такие ожидания и такие намерения, – воскликнула я, – мне не о чем тревожиться, и потому я с готовностью сопровожу вас к миссис Сдюжирс, не опасаясь, что вас развратит ее пример или заразит ее сумасбродство! Идемте же, дети, – добавила я, – экипаж уже подали, и я не стану ни на мгновение задерживать счастье, которого вы ожидаете с таким нетерпением». Когда мы приехали в Варли, бедная Августа едва дышала, в то время как Маргарет была воплощением живости и восторга. «Столь долгожданный момент наконец настал, – сказала она, – и уже скоро мы выйдем в свет…» Несколько мгновений спустя мы уже входили в гостиную миссис Сдюжирс, где она сидела вместе с дочерью, готовая принять нас. Я с восторгом отметила, какое впечатление произвели на них мои дочери… Девочки были милы и элегантны, и, хотя и несколько сконфужены по причине исключительности данной ситуации, в их поведении и приветствии чувствовалась непринужденность, которая не могла не быть приятной… Представьте, моя дорогая, какой восторг охватил меня, когда я узрела, как внимательно рассматривают они каждый попавшийся им на глаза предмет: одни вызывают у них отвращение, другие – восхищение, а все вместе – поражают! В целом, однако, девочки вернулись, испытывая восторг и от света, и от его обитателей, и от их манер.

Всегда Ваша

А.Ф.

Письмо второе – от юной леди, влюбленной без взаимности, к подруге

И почему это последнее разочарование такой тяжестью легло на мою душу? Зачем я по-прежнему испытываю его, зачем ранит оно меня глубже, нежели все те, что я пережила ранее? Возможно ли, что я чувствую нечто большее к Виллоуби, нежели ко всем его милым предшественникам? Или причина в том, что чувства наши становятся тем острее, чем чаще их ранят? Вынуждена предположить, дорогая Белл, что дело обстоит именно так, ибо я не испытываю к Виллоуби ничего, помимо того, что испытывала к Невилю, Фицоуэну или любому из Кроуфордов – ко всем, к кому я некогда питала самую длительную привязанность, способную согреть сердце женщины. Тогда скажи мне, дорогая Белл, почему я по-прежнему вздыхаю, когда вспоминаю верного Эдварда; или почему плачу, когда вижу его невесту, – потому что, несомненно, все обстоит именно так… Мои друзья сильно тревожатся за меня: они опасаются, что здоровье мое ухудшится, оплакивают мое уныние и со страхом ждут последствий и того, и другого. В надежде облегчить мою грусть, направив мои мысли на иные объекты, они пригласили нескольких друзей провести с нами Рождество. Леди Бриджит Мрачвуд со своей золовкой, мисс Джейн, должны прибыть в пятницу, а полковник Ситон с семейством приедет на следующей неделе. Все это, и с весьма добрыми намерениями, запланировали мой дядюшка и кузины, но чем мне поможет присутствие дюжины равнодушных людей? Они лишь утомят и расстроят меня… Я не стану отсылать письмо, пока не приедут первые гости.

Вечер пятницы

Сегодня утром прибыла леди Бриджит, а вместе с ней и ее милая золовка мисс Джейн… Хоть я и знакома с этой очаровательной женщиной более пятнадцати лет, однако же никогда ранее не замечала, насколько она прелестна. Теперь ей уже лет тридцать пять, и, несмотря на болезни, печаль и возраст, это настолько цветущая женщина, что на ее фоне меркнут семнадцатилетние девушки. Я была очарована ею, как только она вошла в дом, и она, похоже, была столь же приятно поражена мною и весь день не отходила от меня ни на шаг. Выражение ее лица такое милое, такое нежное, что невольно начинаешь сомневаться в том, что она смертна, как и все мы. Речь ее так же пленительна, как и внешность, и я не смогла удержаться и не поведать ей, какое восхищение она у меня вызвала…

– О мисс Джейн, – сказала я и умолкла, будучи не в состоянии выразить словами чувства, переполнявшие меня, – о мисс Джейн, – повторила я и не смогла подобрать слов, которые бы точно выразили мои чувства… Она, похоже, ждала продолжения; но я была сконфужена… растеряна… мысли мои перепутались… и я только и смогла выдавить: – Как поживаете?

Она увидела и почувствовала мою растерянность и, проявив восхитительное присутствие духа, избавила меня от нее, сказав:

– Дорогая София, не испытывайте неловкости оттого, что выдали себя: я поверну разговор, сделав вид, что ничего не заметила.

Ах! Как я полюбила ее за доброту!

– Вы по-прежнему много ездите верхом? – спросила она.

– Мой врач рекомендует мне верховую езду. Мы совершаем восхитительные прогулки верхом; у меня прекрасная лошадь, и это развлечение мне необычайно нравится, – ответила я, вполне оправившись от смущения, – и, говоря коротко, я езжу верхом довольно много.

– Вы совершенно правы, дорогая, – заметила мисс Джейн, а затем произнесла следующую фразу, представляющую собой экспромт и рекомендующую как верховую езду, так и нравственную чистоту: – Ездите верхом, где это дозволено, будьте чисты, где только можете. – И добавила: – Я тоже когда-то ездила верхом, но это было очень много лет назад… – Она произнесла это таким тихим и дрожащим голосом, что я промолчала: пораженная ее манерой высказывания, я не смогла ничего промолвить в ответ. – Я не ездила верхом, – продолжала мисс Джейн, взглянув мне прямо в глаза, – с тех самых пор, как была замужем.

Никогда еще я не была так поражена…

– Замужем, мадам?! – воскликнула я.

– Не нужно пытаться скрыть свое изумление, – ответила она, – поскольку только что сказанное мной должно казаться вам невероятным, и тем не менее нет ничего более правдивого, чем то, что некогда я была замужем.

– Но тогда почему вас называют мисс Джейн?

– Я, милая София, вышла замуж без благословения и даже без ведома своего отца, покойного адмирала Аннслея. Таким образом, необходимо было хранить эту тайну от него и от всех остальных, пока некая счастливая случайность не даст мне возможность раскрыть ее… Возможность эта, увы! пришла слишком скоро в лице преждевременной кончины моего дорогого капитана Смелвуда… Простите мне эти слезы, – продолжила мисс Джейн, вытирая глаза, – я никак не могу позабыть супруга. Он пал, милая София, сражаясь за свою страну в далекой Америке, после почти семи лет счастливейшего брака… Мои дети, два чудных мальчика и девочка, постоянно проживавшие со мной и моим отцом и считавшиеся им и всеми знакомыми детьми одного из моих братьев (хотя ни братьев, ни сестер у меня отродясь не бывало), до той поры составляли утешение моего сердца. Но не успела я потерять Генри, как эти славные создания заболели и умерли… Представьте себе, дорогая София, какие чувства я должна была испытывать, когда проводила своих детей до их преждевременной могилы, считаясь их тетушкой… Отец мой ненадолго их пережил: он умер несколько недель спустя, бедный, добрый старик, до своего последнего часа совершенно не подозревавший о моем браке.

– Но разве после его смерти вы не воспользовались своим правом и не взяли себе фамилию покойного супруга?

– Нет, я не могла заставить себя так поступить, тем более что со смертью своих детей я потеряла всякий стимул для подобного шага. Леди Бриджит и вы – единственные, кто знает, что я когда-то была женой и матерью. Не сумев уговорить себя взять фамилию Смелвуд (фамилию, которую после смерти моего Генри я не могла спокойно слышать) и понимая, что прав на фамилию Аннслей я не имею, я решила отказаться от обеих и с момента смерти отца ограничилась лишь именем, данным мне при крещении. – Она умолкла.

– Ах, дорогая мисс Джейн, – воскликнула я, – я вам бесконечно признательна за такой увлекательный рассказ! Вы не можете себе представить, как он развлек меня! Но неужели вы уже закончили?

– Могу только добавить, дорогая София, что приблизительно в то же самое время умер и старший брат моего Генри, в результате чего леди Бриджит, как и я, овдовела; а поскольку мы всегда любили друг друга по причине высоких отзывов о нас окружающих, хоть лично никогда и не были знакомы, то решили жить вместе. Мы написали друг другу и отправили письма в одно и то же время, настолько совпадали наши чувства и поступки! Мы обе с радостью приняли предложение, которое сделали и получили – стать одной семьей, и с тех пор живем вместе в любви и согласии.

– И это все? – спросила я. – Надеюсь, это все же не конец?

– Нет, это все; неужели вам доводилось слышать более трогательную повесть?

– Никогда, и потому она доставила мне столько удовольствия, ведь когда человек несчастлив, ничто не может так тронуть его чувства, как рассказ о несчастье другого.

– Ах! Но дорогая София, вы-то отчего несчастны?

– Разве вы не слышали, мадам, о свадьбе Виллоуби?

– Но милочка, почему вы так убиваетесь из-за его вероломства, когда вы с такой легкостью перенесли вероломство многих молодых людей до него?

– Ах, мадам, к ним я уже успела привыкнуть, но когда Виллоуби разорвал нашу помолвку, я не испытывала разочарования уже целых полгода.

– Бедняжка! – воскликнула мисс Джейн.

Письмо третье – от юной леди, оказавшейся в стесненных обстоятельствах, к подруге

Несколько дней назад я посетила закрытый бал, который давал мистер Пепелгэм. Поскольку матушка никогда не бывает в свете, она поручила меня заботам леди Гревиль, оказавшей мне честь заехать за мной по пути туда и позволившей мне сесть впереди, хотя последняя услуга оставила меня совершенно равнодушной, поскольку я знаю, что она считается весьма обязывающей.

– Что ж, мисс Мария, – произнесла ее светлость, увидев, как я подхожу к экипажу, – вы сегодня весьма элегантно выглядите: мои бедные девочки, увы, померкнут на вашем фоне; я только надеюсь, что ваша матушка все же не решится причинить себе горе расставанием с вами. У вас новое платье?

– Да, мэм, – как можно равнодушнее ответила я.

– Так и есть, и думаю, очень тонкое. – И она пощупала материал, когда я, с ее позволения, усаживалась рядом с ней. – Смею сказать, это очень умно с вашей стороны… Но должна признаться – вы ведь знаете, я всегда говорю, что думаю, – я считаю, вы совершенно зря пошли на такие расходы… Почему бы вам не надеть старое, в полоску? Конечно, не в моем обычае придираться к людям лишь потому, что они бедны, – ведь я считаю, что они более достойны презрения и жалости, нежели упреков в недостатке средств, особенно если они с этим ничего поделать не могут; но в то же время должна заметить: по моему мнению, ваше старое платье в полоску вполне сгодилось бы для своей обладательницы, поскольку, сказать по правде (а я всегда говорю, что думаю), я опасаюсь, что половина людей в зале не поймут, есть на вас вообще платье или нет; но, полагаю, сегодня вы намерены отхватить себе муженька… Что ж, чем раньше, тем лучше, желаю вам успеха.

– В самом деле, мэм, у меня вовсе нет подобных намерений…

– Никто никогда не слышал, чтобы юная дама признавалась, что охотится за состоянием, – рассмеялась леди Гревиль, но Эллен, я уверена, мне посочувствовала.

– Ваша матушка уже легла, когда вы вышли из дому? – спросила ее светлость.

– Но, мэм, – вмешалась Эллен, – сейчас ведь только девять часов.

– Верно, Эллен, но свечи стоят денег, а миссис Вильямс слишком умна, чтобы быть расточительной.

– Она как раз собиралась ужинать, мэм.

– А что она ела на ужин?

– Не знаю, я не обратила внимания.

– Хлеб с сыром[51], полагаю.

– По-моему, лучшего ужина и желать нельзя, – возразила Эллен.

– У тебя нет причин желать его, – парировала ее мать, – поскольку тебе всегда подают ужин получше.

Мисс Гревиль преувеличенно громко рассмеялась, как она всегда делает в ответ на шутки маменьки.

Вот в такой унизительной ситуации мне пришлось оказаться, когда я вынуждена была ехать в экипаже ее светлости, но я не смела дерзить, поскольку маменька всегда учит меня проявлять скромность и терпение, если я хочу устроиться в этом мире. Она настаивает на том, чтобы я принимала все приглашения леди Гревиль, иначе, не сомневайся, я ни за что не вошла бы ни в ее дом, ни в ее карету ввиду неприятной убежденности в том, что там меня постоянно будут попрекать бедностью… Когда мы доехали до поместья Пепелгэмов, пробило десять часов – на полтора часа позже, чем нас там ожидали; но леди Гревиль – дама слишком светская (или, по крайней мере, считает себя таковой), чтобы быть пунктуальной. Танцы, однако, еще не начались, так как все ожидали мисс Гревиль. С момента нашего прихода прошло немного времени, когда меня пригласил на танец мистер Бернард; но когда мы уже вставали, он вспомнил, что оставил свои белые перчатки у слуги, и тут же поспешил за ними. Тем временем танцы начались, и леди Гревиль, идя в другую залу, прошла прямо передо мной… Она заметила меня, резко остановилась и, хотя мы были не одни, сказала:

– Ну надо же, мисс Мария! Как, разве вы не можете найти себе партнера? Бедная девочка! Боюсь, новое платье вы надели совершенно зря. Но не отчаивайтесь; возможно, вам все же удастся сделать круг-другой до конца вечера.

Произнеся это, она двинулась дальше, не слушая моих многочисленных уверений, что я уже обещала танец, и оставив меня в большом раздражении из-за того, что меня так опозорили перед всеми… Впрочем, мистер Бернард довольно быстро вернулся и, подойдя ко мне, как только вошел в залу, а сразу за тем введя в круг танцующих, надеюсь, избавил мою репутацию от тени, брошенной на нее леди Гревиль, на глазах у всех пожилых дам, слышавших ее речь. Вскоре мои беспокойства утонули в удовольствии от танца и от осознания того, что у меня самый приятный партнер из всех присутствующих. А поскольку он, более того, является наследником чрезвычайно солидного состояния, я заметила, что леди Гревиль не очень-то обрадовалась, когда увидела, кого он предпочел… Ее переполняла решимость унизить меня, и потому, когда мы сидели и отдыхали между танцами, она в сопровождении мисс Мейсон подошла ко мне с еще более оскорбительно важным видом, нежели обычно, и спросила достаточно громко, чтобы ее услышала половина присутствующих:

– Простите, мисс Мария, чем занимался ваш дедушка? Мы с мисс Мейсон никак не можем решить, был ли он бакалейщиком или переплетчиком.

Я поняла, что она просто хочет задеть меня, и приняла решение насколько возможно не дать ей заметить, что ей это удалось.

– Ни тем, ни другим, мадам; он был виноторговцем.

– Ах, вот оно что; я знала, что он занимался каким-то недостойным делом… Он ведь разорился, не правда ли?

– Полагаю, что нет, мэм.

– Разве он не скрывался от правосудия?

– Никогда о таком не слышала.

– Но, по крайней мере, он умер банкротом?

– Мне об этом никогда раньше не говорили.

– Как, а разве ваш отец не был беден как церковная мышь?

– Полагаю, что нет.

– Разве однажды он не предстал перед судом Королевской скамьи?[52]

– Я его там никогда не видела.

Она наградила меня таким взглядом… а потом развернулась и ушла в большом гневе; а я была в восторге от собственной дерзости, но опасалась, не сочли ли меня чересчур нахальной. Поскольку леди Гревиль была ужасно на меня сердита, оставшийся вечер она не обращала на меня решительно никакого внимания; впрочем, будь я у нее в фаворе, она бы точно так же меня игнорировала, поскольку присоединилась к группе влиятельных людей, а она никогда не говорит со мной, если рядом есть еще кто-нибудь. Мисс Гревиль за ужином оставалась вместе с матерью и ее собеседниками, а Эллен предпочла сидеть рядом со мной и с Бернардами. Мы чудесно потанцевали, а поскольку леди Г. проспала весь путь до самого дома, то и поездка оказалась весьма приятной.

На следующий день, как раз когда мы обедали, у ворот остановилась карета леди Гревиль – она считает, что именно это время больше всего подходит для визитов. Она послала слугу сообщить нам, что «она не намерена входить в дом, а вот мисс Мария обязана подойди к ее экипажу, поскольку ее светлость желает с ней поговорить, да пусть поспешит и явится немедленно…»

– Какое наглое сообщение, мама! – воскликнула я.

– Иди, Мария, – велела мне маменька… И я подчинилась, и пошла туда, и вынуждена была стоять у окна экипажа из-за прихоти ее светлости, хотя дул очень сильный и холодный ветер.

– М-да, мисс Мария, вижу, вы сегодня не так элегантны, как давеча… Но я приехала сюда не для того, чтобы проверить, как вы одеты, а чтобы сообщить, что вы можете отобедать с нами послезавтра… не завтра, не перепутайте и не приходите завтра: мы ждем лорда и леди Клермон и сэра Томаса Стэнли с семейством… Вам, пожалуй, не удастся одеться столь же хорошо, как вчера, поскольку кареты я за вами не пришлю; если будет дождь, можете взять зонт.

Я едва сдерживала смех, слушая, как она милостиво дозволяет мне не мокнуть…

– И пожалуйста, будьте любезны не опаздывать, ждать вас я не стану: терпеть не могу, когда обед слишком долго стоит на плите. Но и раньше срока тоже не приходите. Как поживает ваша матушка? Она сейчас обедает, не так ли?

– Да, мэм, мы как раз обедали, когда ваша светлость прибыли.

– Боюсь, вам очень холодно, Мария, – заметила Эллен.

– Да, восточный ветер просто ужасен, – вместо меня ответила ее матушка. – Уверяю вас, мне холодно уже оттого, что окно опущено. Но вы же привыкли к порывам ветра, мисс Мария, и это сделало ваше лицо таким грубым и обветренным. Вы, юные дамы, которые не могут позволить себе часто пользоваться экипажем, не привыкли обращать внимание на погоду, когда выходите на улицу, или на то, как ветер холодит ваши ноги. Своим девочкам я бы не позволила стоять на улице, подобно вам, в такую погоду. Но некоторые люди не чувствуют холода и не такие хрупкие, как мы. Что ж, не забудьте: мы ждем вас в четверг к пяти. Непременно прикажите горничной, чтобы пришла за вами вечером. Луны не будет, и прогулка домой окажется для вас малоприятной… Кланяйтесь от меня маменьке; боюсь, обед ваш уже остыл… Езжай дальше.

И она укатила, оставив меня в сильном раздражении, как и всегда.

Мария Вильямс.

Письмо четвертое – от юной леди, находящейся в стесненных обстоятельствах, к подруге

Вчера мы обедали у мистера Эвелина, где нас представили очень хорошенькой девушке, его кузине. Я чрезвычайно обрадовалась ее появлению, поскольку очарование прелестного личика было дополнено манерами и голосом, вызвавшими во мне несомненный интерес. Они до такой степени разожгли во мне любопытство, что я решила непременно узнать историю ее жизни – кто ее родители, откуда она родом и что с ней стряслось, поскольку на тот момент было известно лишь, что она приходится родственницей мистеру Эвелину, а фамилия ее Гренвиль. Вечером мне подвернулась возможность по крайней мере попытаться выяснить то, что мне так хотелось узнать: все увлеклись игрой в карты, кроме миссис Эвелин, моей матери, доктора Дрейтона, мисс Гренвиль и меня; а поскольку первые две были заняты тихой беседой, а доктор уснул, мы оказались вынуждены развлекать друг друга. Именно этого я и хотела, и будучи полна решимости не оставаться в неведении из-за недостаточного количества заданных мною вопросов, я начала разговор следующим образом:

– Вы уже давно в Эссексе, мэм?

– Я приехала во вторник.

– Вы родом из Дербишира?

– Нет, мэм! – Очевидно, мой вопрос ее удивил. – Из Суффолка.

Ты, милая Мэри, наверняка сочтешь меня слишком напористой, но тебе известно, что дерзости мне не занимать, когда я иду к цели.

– Вам нравится в деревне, мисс Гренвиль? Здесь не хуже, чем там, откуда вы приехали?

– Намного лучше, мэм, если говорить о красотах. – Она вздохнула. Я изнывала от нетерпения узнать отчего.

– Но пейзажи в любой деревне, как бы красивы они ни были, – заметила я, – плохое утешение для того, кто потерял близких друзей.

Она покачала головой, будто испытала то, о чем я говорила. Любопытство мое столь возросло, что я решила удовлетворить его любой ценой.

– Так значит, вы сожалеете о том, что вам пришлось оставить Суффолк, мисс Гренвиль?

– Безусловно.

– Я полагаю, вы родились там?

– Да, мэм, родилась и провела долгие счастливые годы…

– Это большое утешение, – согласилась я, – надеюсь, мэм, что несчастливых лет у вас там не случалось.

– Абсолютное блаженство не свойственно смертным, и никто не должен уповать на беспрерывное счастье… С некоторыми невзгодами мне и правда довелось столкнуться.

– С какими именно невзгодами, мэм? – спросила я, сгорая от нетерпения узнать все.

– Ни с какими, мэм, надеюсь, причиной которых были бы преднамеренные проступки с моей стороны.

– Осмелюсь сказать, что так и есть, мэм, и не сомневаюсь в том, что какие бы страдания вам ни пришлось пережить, они могли быть вызваны исключительно жестокостью родственников или ошибками друзей.

Она вздохнула.

– Вы, кажется, несчастны, дорогая мисс Гренвиль… В моей ли власти утолить ваши печали?

– В вашей власти? – в большом удивлении переспросила она. – Никто не сможет сделать меня вновь счастливой.

Эти слова она произнесла в такой скорбной и мрачной манере, что некоторое время у меня не хватало мужества продолжить. Я не могла издать ни звука. Впрочем, несколько мгновений спустя я пришла в себя и, глядя на нее с как можно большей любовью, сказала:

– Дорогая мисс Гренвиль, вы кажетесь мне ужасно молодой и, возможно, нуждаетесь в совете человека, чья забота о вас, наряду с более солидным возрастом, а возможно, что и с большей рассудительностью, могут разрешить дать его вам. Этот человек – я, и я призываю вас принять предложение, которое я вам делаю, – предложение доверия и дружбы, а в награду попрошу того же с вашей стороны…

– Вы чрезвычайно предупредительны, мэм, – ответила она, – и ваше внимание мне очень льстит… но я ни в коем случае не испытываю таких трудностей, такой двусмысленности положения, в которых бы мне пригодился совет. Однако если я с ними столкнусь, – продолжила она, расплываясь в почтительной улыбке, – я буду знать, к кому обращаться.

Я поклонилась, но почувствовала себя довольно униженной ее отказом; однако сдаваться не собиралась. Поняв, что проявлением сочувствия и дружбы мне ничего добиться не удастся, я приняла решение возобновить штурм путем вопросов и предположений.

– Как долго вы намерены оставаться в этой части Англии, мисс Гренвиль?

– Думаю, довольно долго, мэм.

– Но как же переживут ваше отсутствие мистер и миссис Гренвиль?

– Их обоих уже нет в живых, мэм.

Да, подобного ответа я совершенно не ожидала. Я не знала, что и сказать; никогда еще за всю мою жизнь я не испытывала подобной неловкости.

Письмо пятое – от страстно влюбленной девицы к подруге

Мой дядя с каждым днем становится все мелочнее, тетушка – все требовательнее, а я – все более влюбленной. Если так пойдет и дальше, то страшно представить, что с нами произойдет к концу года! Сегодня утром мне посчастливилось получить письмо от Масгроува.

«Сент-Сэквиль, 7 января

Сегодня исполняется месяц с того дня, как я впервые увидел мою милую Генриетту, и священный юбилей следует отметить как должно – а именно письмом к ней. Мне не забыть мгновения, когда ее прелести впервые предстали перед моим взором… Время, как Вам хорошо известно, не в силах стереть их из моей памяти. Это случилось у леди Быстраморе. О, счастливая леди Быстраморе, она живет всего лишь в миле от божественной Генриетты! Когда милое создание вошло в комнату, ах! каково было мое первое впечатление? Увидеть Вас было все равно, что узреть нечто восхитительно изящное. Я вздрогнул… приник к ней восторженным взором… С каждым мгновением Вы становились все очаровательнее – и несчастный Масгроув стал пленником Ваших чар, не успев даже осмотреться в зале. Да, мадам, мне выпало счастье обожать Вас – счастье, благодарность за которое не имеет предела. «Будет ли, – спросил он себя, – позволено Масгроуву умереть за Генриетту?» Счастливый смертный! И пусть он томится по той, кто является предметом всеобщего восхищения, кого обожают и полковник, и баронет! Восхитительная Генриетта, как Вы прекрасны! Заявляю Вам: Вы просто божественны! Вы больше, чем смертная. Вы ангел! Вы сама Венера. Говоря коротко, мадам, Вы самая хорошенькая девушка, какую я когда-либо видел, – и красота ее лишь сильнее в глазах ее Масгроува, поскольку разрешает ему любить ее и позволяет надеяться. И ах! Ангелоподобная мисс Генриетта, небеса свидетель, как пылко я надеюсь на скорую смерть Вашего мерзкого дяди и его падшей жены, поскольку моя милая не согласится стать моей, пока их уход в мир иной не даст ей такого обеспечения, каковое мое состояние не в силах ей предоставить, хотя эту ситуацию можно исправить… О жестокая Генриетта, как можете Вы настаивать на подобном решении?! В данный момент я проживаю у своей сестры, где намерен оставаться до тех пор, пока мой собственный дом (он хотя и превосходен, но сейчас несколько нуждается в ремонте) не сможет принять меня. Любезная принцесса моего сердца, прощайте! Сердца, которое дрожит, подписываясь

Ваш самый пылкий поклонник и преданный покорный слуга

Т. Масгроув».

Это настоящий образец любовного письма, Матильда! Читала ли ты когда-нибудь подобный эпистолярный шедевр? Встречала ли ты такой ум, такие чувства, такую чистоту мысли, такую плавность речи, такую искреннюю любовь – и все на одной странице? Неужто я этого заслуживаю? Ведь не каждая девушка может встретить такого Масгроува! Ах! Как жажду я быть с ним! Я намерена завтра же отправить ему следующий ответ:

«Дражайший Масгроув…

Словами не передать, какой счастливой сделало меня Ваше письмо; я думала, что заплачу от радости, ибо люблю Вас больше всех на свете. Я считаю Вас самым любезным, самым красивым мужчиной в Англии и уверена, что Вы именно такой и есть. Никогда еще я не читала столь милого письма. Прошу, напишите мне еще одно такое же, в котором бы через строчку говорилось о том, как Вы меня любите. Я умираю от желания увидеть Вас. Как бы нам устроить эту встречу? Ведь мы так влюблены, что не можем жить порознь. О, милый Масгроув, Вы и представить себе не можете, с каким нетерпением я жду смерти моих дяди и тети… Если они вскорости не умрут, я непременно сойду с ума, потому что с каждым днем все сильнее влюбляюсь в Вас.

Как счастлива Ваша сестра, ведь она может вкушать удовольствие Вашего общества в своем доме; и как, должно быть, счастливы все в Лондоне из-за того, что Вы нынче пребываете там. Надеюсь, Вы будете столь добры, что скоро напишете мне вновь, потому что ни от кого я не получаю таких приятных писем, как Ваши.

Остаюсь, дражайший Масгроув, преданной Вам на веки вечные

Генриеттой Гальтон».

Надеюсь, мой ответ ему понравится; лучшего мне не написать, хотя с его письмом он не сравнится. Впрочем, я слышала, что Масгроув мастак писать любовные письма. Ты знаешь, я впервые увидела его в доме леди Быстраморе… А когда ее светлость подошла ко мне, она спросила, как я нахожу Масгроува, ее кузена.

– Честное слово, – ответила я, – думаю, он очень красивый молодой человек.

– Я рада, что вы так считаете, – ответила она, – потому что он по уши в вас влюблен.

– Боже! Леди Быстраморе, – возразила я, – как вы можете так говорить? Это же нелепо!

– Это чистая правда, – заметила она, – уверяю вас, он влюбился в то самое мгновение, как узрел вас впервые.

– Хотелось бы, чтобы это было правдой, – сказала я, – потому что за другие виды любви я и гроша ломаного не дам… Влюбиться с первого взгляда – это так романтично.

– Что ж, можете наслаждаться своей победой, – резюмировала леди Быстраморе, – и я полагаю, победа была полной; уверена, вам есть чем гордиться, ведь мой кузен – очаровательный молодой человек, много путешествовал, многое повидал и пишет лучшие любовные письма, какие мне только доводилось читать.

Ее слова меня очень обрадовали, и я была чрезвычайно довольна своей победой. Однако мне показалось, что стоит немного набить себе цену, и потому заметила:

– Все это замечательно, леди Быстраморе, но вы же знаете, мы, юные леди – наследницы состояний, не должны растрачивать себя на мужчин, у которых состояния вовсе нет.

– Моя дорогая мисс Гальтон, – ответила она, – я в этом убеждена не меньше вашего, и уверяю вас, я ни в коем случае не стану уговаривать вас выходить замуж за человека, у которого нет ни малейшего расчета на ваше богатство. Мистера Масгроува никак нельзя считать бедным: ведь у него есть несколько сотен фунтов годового дохода, который еще может значительно вырасти, и превосходный дом, хотя в настоящий момент он требует ремонта.

– Если дело обстоит таким образом, – обрадовалась я, – то мне больше нечего возразить; и если, как вы утверждаете, мистер Масгроув действительно образованный молодой человек и умеет писать любовные письма, то, полагаю, у меня нет причин критиковать его за восхищение моей особой; хотя, возможно, несмотря на все вышеперечисленное, я все же не выйду за него замуж.

– Разумеется, вы вовсе не обязаны выходить за него, – согласилась ее светлость, – если только того от вас не потребует сама любовь, потому что, если не ошибаюсь, вы сейчас, сами того не подозревая, питаете к моему кузену нежнейшие чувства.

– Боже, леди Быстраморе, – воскликнула я, заливаясь румянцем, – как вы могли такое подумать?!

– Потому что вас выдают каждый взгляд, каждое слово, – ответила она. – Перестаньте притворяться, дорогая Генриетта, считайте меня своим другом и будьте со мной откровенны – разве мистер Масгроув нравится вам не больше всех остальных ваших знакомых?

– Умоляю, не задавайте мне таких вопросов, леди Быстраморе, – попросила я, отвернувшись, – потому что мне не следует отвечать на них.

– Что ж, милочка, – заметила она, – вы только что подтвердили мои подозрения. Но почему, Генриетта, вы стыдитесь своей горячей любви, почему не решаетесь довериться мне?

– Я не стыжусь ее, – набравшись мужества, возразила я, – и не отказываюсь довериться вам, не стесняюсь сказать, что действительно люблю вашего кузена, мистера Масгроува, и это искреннее чувство, поскольку нет ничего постыдного в том, чтобы любить красивого мужчину. Вот будь он невзрачен, тогда у меня были бы причины стыдиться страсти, которую иначе как низменной и не назовешь, если предмет ее недостоин. Но поскольку у вашего кузена такая фигура, такое лицо и такие прекрасные волосы, то почему я должна стыдиться признаться в том, что его достоинства произвели на меня впечатление?

– Моя милая девочка, – воскликнула леди Быстраморе, чрезвычайно ласково обнимая меня, – как изящен ход ваших рассуждений в подобных делах, какая потрясающая проницательность для леди вашего возраста! Ах! Как почитаю я вас за такие благородные помыслы!

– Правда, мэм? – спросила я. – Это так любезно с вашей стороны. Но умоляю вас, леди Быстраморе, скажите: ваш кузен сам признался вам в своих чувствах ко мне? Если да, то за это я полюблю его еще сильнее, ибо что за влюбленный без наперсника?

– Ах, милая, – ответила она, – вы просто рождены друг для друга. Каждое произнесенное вами слово все сильнее убеждает меня в том, что сердца ваши движутся под воздействием симпатии, ибо взгляды и рассуждения ваши полностью совпадают. Даже цвет ваших волос не очень различается. Да, милая девочка: бедный, отчаявшийся Масгроув открыл мне историю своей любви. Впрочем, он меня ничуть не удивил: не знаю, как так получилось, но у меня было нечто вроде предчувствия, что он влюбится в вас.

– Но как именно он открылся вам?

– Это произошло после ужина. Мы сидели у камина и болтали о том, о сем, хотя, сказать по правде, говорила в основном я, а мой кузен был задумчив и тих; но вдруг он прервал меня на полуслове, вскричав с театральным пафосом: «Да, я влюблен, теперь я это знаю! Меня сгубила Генриетта Гальтон».

– Ах! – воскликнула я. – Какой чудесный способ заявить о своей страсти! Придумать две столь очаровательные строчки – и обо мне! Какая жалость, что в них нет рифмы!

– Я очень рада, что вам понравилось, – улыбнулась леди Быстраморе. – Сказать по правде, Масгроув проявил большой вкус. «Так вы влюблены в нее, кузен? – спросила я. – Мне жаль вас, ибо как бы исключительны вы ни были во всех отношениях, каким бы доходом, который могли бы увеличить, ни обладали, каким бы превосходным домом, хоть и нуждающимся в ремонте, ни владели, но кто может надеяться на успех в получении руки восхитительной Генриетты, если ей уже сделал предложение один полковник и если за нее поднимал тост некий баронет?!»

– Да, так все и было, – подтвердила я.

Леди Быстраморе продолжила:

– «Ах, дорогая кузина, – ответил он, – я столь хорошо осведомлен о мизерных шансах получить сердце той, кем восхищаются тысячи, что вам нет никакой необходимости пытаться еще больше уверить меня в этом. Однако наверняка ни вы, ни прекрасная Генриетта не откажете мне в изысканном удовольствии умереть за нее или пасть жертвой ее чар. А когда я умру…»

– О, леди Быстраморе, – прервала ее я, утирая слезы, – неужели это милое создание говорило о смерти?!

– Это и правда очень трогательно, – согласилась леди Быстраморе. – Мой кузен сказал: «Когда я умру, пусть меня принесут и положат к ее ногам; и возможно, она снизойдет ко мне и уронит слезу жалости на мои останки…»

– Дорогая леди Быстраморе, – снова перебила я, – прошу, ни слова больше на эту трогательную тему. Я этого не вынесу.

– О, как восхищает меня нежная чувствительность вашей души! И поскольку я ни за что на свете не хочу ранить вас еще сильнее, я умолкаю.

– Прошу, продолжайте! – взмолилась я. Она так и сделала.

– «Ах, дорогой кузен, – ответила я ему, – такое благородное поведение должно растопить сердце любой женщины, каким бы каменным оно ни было по своей природе; и если бы божественная Генриетта услыхала ваши искренние пожелания ей счастья, то, поскольку у нее добрая душа, я не сомневаюсь, что она сжалилась бы над вашим чувством и постаралась ответить на него». Он воскликнул: «О кузина! Не пытайтесь взрастить во мне надежду такими льстивыми уверениями. Нет, я не могу надеяться порадовать этого ангела в женском обличье, и единственное, что мне остается, – это умереть». На это я заметила: «Влюбленные всегда предаются унынию, но я, мой дорогой Том, вселю в вас еще бóльшие надежды на завоевание сердца этой красавицы, чем до сих пор, заверив вас, что весь день я с пристальнейшим вниманием наблюдала за ней и не могла не обнаружить, что она лелеет в груди – хоть и сама не отдает себе в этом отчета – нежнейшее чувство к вам».

– Дорогая леди Быстраморе, – возразила я, – я об этом даже не догадывалась!

– Разве я не сказала, что вы не отдаете себе в этом отчета?

«Я лишь потому, – продолжила я, – не стала ободрять вас, сразу же сообщив вам об этом, что неожиданность только усиливает удовольствие». Он отвечал слабым голосом: «Нет, кузина, ничто не убедит меня в том, что я, возможно, затронул струны души Генриетты Гальтон, и если вы оказались жертвой самообмана, не пытайтесь обмануть и меня». Говоря коротко, милочка, у меня ушло несколько часов на то, чтобы убедить бедного, отчаявшегося юношу, что вы отдаете предпочтение ему; но когда наконец он больше не мог отрицать силу моих аргументов или подвергать сомнению мои слова, его порывы, его восторг, его экстаз я описать совершенно не в силах.

– О милое создание! – воскликнула я. – Как страстно он меня любит! Но, дорогая леди Быстраморе, вы сказали ему, что я полностью завишу от дяди и тети?

– Да, я открыла ему все.

– И что же он ответил?

– Он издал несколько гневных восклицаний по поводу дядюшек и тетушек, обвинил английские законы в том, что они дозволяют старикам удерживать при себе свои состояния, когда те так нужны их племянникам и племянницам, и пожалел, что не входит в состав палаты общин, дабы реформировать законодательство, исправив все его промахи.

– О благородный муж! Какой у него дух! – заметила я.

– Он добавил, что не может льстить себе надеждой, что восхитительная Генриетта ради него снизойдет до того, чтобы отказаться от роскоши, к которой привыкла, а взамен примет лишь удобства и элегантность, кои сможет позволить ей его ограниченный доход, даже если предположить, что она решится поселиться в его доме. Я пояснила Масгроуву: не следует ожидать, что девушка пойдет на это; было бы несправедливо требовать от нее отказаться от власти, которой она теперь обладает и которую столь благородно использует на то, чтобы творить столько добра беднейшим созданиям Божьим – и всего лишь ради ее собственного удовольствия и удовольствия моего кузена.

– Кстати сказать, – вставила я, – я действительно время от времени трачу значительные суммы на благотворительность. Но что на это ответил мистер Масгроув?

– Он ответил, что находится под воздействием печальной необходимости признать правдивость всего сказанного мной и что, следовательно, если бы именно он оказался тем счастливцем, коему суждено стать мужем прекрасной Генриетты, он должен заставить себя дожидаться, пусть и с большим нетерпением, того счастливого дня, когда, возможно, она освободится от власти никчемных родственников и сможет даровать себя ему.

Как он благороден! Ах! Матильда, какая же я счастливица, если мне суждено стать его женой! Но тетушка зовет меня помочь ей лепить пирожки, так что adieu, дорогой друг, и знай, что я остаюсь твоей и т. д.

Г. Гальтон.

Finis

Заметки

Мисс Фанни Кэтрин Остин

Дорогая племянница,

Поскольку значительное расстояние между Роулингом и Стивентоном не дает мне возможности руководить твоим воспитанием, забота о котором в таком случае, вероятно, ляжет на плечи твоих отца и матери, я думаю, долг мой состоит в том, чтобы не дать тебе остро почувствовать нехватку моих личных наставлений; и с этой целью я изложу на бумаге свои взгляды и указания насчет поведения молодых женщин, которые ты и найдешь на следующих нескольких страницах… Остаюсь, дорогая племянница, твоей любящей тетушкой.

Автор.

Женщина-философ. Письмо

Дорогая Луиза,

Ваш друг, мистер Миллар, заглянул к нам вчера по пути в Бат, куда он направляется, дабы поправить здоровье; с ним были и две его дочери, а старшая и трое сыновей остались с матерью в Суссексе. Хотя Вы часто рассказывали мне, что мисс Миллар удивительно красива, Вы ни разу не упомянули о красоте ее сестер, а ведь они, несомненно, ужасно хорошенькие. Я их Вам опишу: Джулии восемнадцать; в выражении ее лица удачно сочетаются скромность, благоразумие и достоинство; фигура ее сразу же вызывает мысли об изяществе, элегантности и симметричности. Шарлотта, которой только шестнадцать, ниже ее ростом, и хотя не может похвастаться непринужденным достоинством Джулии, тем не менее ее фигуре свойственна приятная пышность, достойная не меньшего внимания. У нее светлые волосы, а на лице иногда появляется выражение удивительно пленительной кротости, а иногда – поразительной живости. Шарлотта, похоже, обладает бесконечными запасами остроумия и непреходящего хорошего настроения; речь ее в течение получаса, проведенного ими у нас, изобиловала забавными замечаниями и остроумными репликами; разумная же и милая Джулия произнесла несколько сентенций о морали, достойных такого сердца, как у нее. Мистер Миллар оказался именно такого нрава, каковым я его всегда считала. Мой отец встретил его полным любви взглядом, крепким дружеским рукопожатием и сердечным поцелуем, подчеркнув тем самым радость вновь узреть старого верного друга, с которым из-за различных обстоятельств он был разлучен почти двадцать лет. Мистер Миллар заметил (и совершенно справедливо), что много чего выпало на их долю за это время, и тем дал возможность очаровательной Джулии весьма благоразумно перечислить все изменения в их положении, вызванные столь длительным периодом времени, – иногда к лучшему, а иногда и к худшему. Затем она несколько отклонилась от данной темы, упомянув недолговечность человеческих удовольствий и неопределенность касательно их продолжительности, а далее не могла не заметить, что все земные радости преходящи. Она уже собиралась проиллюстрировать последнее утверждение примерами из жизни великих людей, когда к дверям подали карету и милой моралистке вместе с отцом и сестрой пришлось отправиться в путь; но перед этим они пообещали погостить у нас месяцев пять-шесть, когда вернутся из поездки. Мы, разумеется, упомянули о Вас, и уверяю Вас, что присутствующие отдали должное всем Вашим достоинствам. «Луиза Кларк, – сказала я, – в целом очень приятная девушка, хотя иногда ее хорошее настроение омрачают тучи раздражительности, зависти и злобы. Ее нельзя обвинить в недостатке ума или отказать ей в притязаниях на красоту, но последняя столь незначительна, что ценность, которую Луиза придает обаянию своей личности, и восхищение, которое она на сей счет ожидает получить от окружающих, служат ярким примером ее тщеславия, гордыни и недалекости». Вот что я сказала, и все поддержали мое мнение, высказав свое полное с ним согласие.

Искренне Ваша

Арабелла Смит.

Первое действие комедии

Действующие лица: Пугач, Мария, Чарльз, Пистолетта, Форейтор, Хозяйка гостиницы, Хор деревенских парней, Кухарка, Стрефон, Хлоя

Сцена первая. Деревенская гостиница

Входят Хозяйка, Чарльз, Мария и Кухарка.

Хозяйка (к Марии): Если дворяне во «Льве» потребуют кроватей, проведи их в девятый номер.

Мария: Да, госпожа.

Мария уходит.

Хозяйка (Кухарке): Если их благородия в «Луне» попросят меню, дай его им.

Кухарка: Непременно, непременно.

Кухарка уходит.

Хозяйка (Чарльзу): Если дамы в «Солнце» позвонят в колокольчик, ответь на вызов.

Чарльз: Да, мадам.

Все уходят порознь.

Сцена переносится в «Луну», где обнаруживаются Пугач и Пистолетта.

Пистолетта: Скажите, папенька, как далеко отсюда до Лондона?

Пугач: Девочка моя, моя дорогая, любимейшая из всех моих детей, копия своей бедной матушки, умершей два месяца назад; с кем я еду в город, чтобы выдать замуж за Стрефона и кому я намерен завещать все свое состояние, – до него осталось семь миль.

Сцена переносится в «Солнце»…

Входят Хлоя и Хор деревенских парней

Хлоя: Где я? В Хаунслоу… Куда я еду? В Лондон… Зачем? Чтобы выйти замуж… За кого? За Стрефона. Кто он? Юноша. Тогда я спою песенку.

Песенка:

В город я еду, А когда приеду, Со Стрефоном обвенчаюсь И никогда в том не раскаюсь.

Хор: Обвенчаюсь, обвенчаюсь, никогда в том не раскаюсь.

Входит Кухарка

Кухарка: Вот меню.

Хлоя (читает): Две утки, баранья нога, протухшая куропатка, торт… Я возьму баранью ногу и куропатку. (Кухарка уходит.) А теперь я спою еще одну песенку.

Песенка:

Когда много ешь в обед, Лучше для фигуры нет. Где же, где же мой Стрефон? Птицу должен резать он: Вдруг мясо жесткое у ней?

Хор: Жесткое, жесткое, жесткое, птицу должен резать он: вдруг мясо жесткое у ней?

Хор и Хлоя уходят.

Сцена переносится внутрь «Льва».

Входят Стрефон и Форейтор

Стрефон: Ты привез меня из Стейнза в это место, откуда я намерен отправиться в столицу, чтобы жениться на Хлое. Сколько я тебе должен?

Форейтор: Восемнадцать пенсов.

Стрефон: Увы, друг мой, у меня с собой лишь одна фальшивая гинея, на которую я надеюсь обеспечить себе жизнь в столице. Но я могу оставить тебе в залог письмо без адреса, которое я получил от Хлои.

Форейтор: Сэр, я принимаю ваше предложение.

Конец первого действия

Письмо от юной леди,

чьи чувства, будучи слишком сильными, чтобы не помешать правильности суждений, вынудили ее совершить ряд ошибок, которые ее сердце не одобрило.

Много случалось тревог и злоключений в моей жизни, драгоценная Эллинор, и единственное утешение, способное смягчить их горечь, состоит в том, что, тщательным образом изучив свое поведение, я убедилась, что целиком и полностью заслужила их. В очень юном возрасте я убила отца, после – мать, а вот теперь собираюсь убить сестру. Я столь часто переходила из одной веры в другую, что на данный момент уже и не знаю, к какой принадлежу. Последние двенадцать лет я выступала в качестве лжесвидетеля на всех открытых судебных процессах и подделала собственное завещание. Говоря коротко, вряд ли найдется преступление, которого бы я не совершала… Но теперь я намерена исправиться. За мной уже некоторое время ухаживает полковник Мартин из конно-гвардейского полка, и через несколько дней мы должны пожениться. Поскольку в этих ухаживаниях присутствует нечто исключительное, я поведаю Вам подробности. Полковник Мартин – второй сын покойного сэра Джона Мартина, умершего немыслимо богатым, но трем своим младшим детям он завещал всего лишь по сто тысяч фунтов каждому, а основную часть состояния, то есть порядка восьми миллионов фунтов, – сэру Томасу. На это жалкое вспомоществование полковник более или менее удовлетворительно прожил почти четыре месяца, но затем он вбил себе в голову, что непременно отберет остальное состояние у старшего брата. Появилось новое, поддельное завещание, и полковник предъявил его в суде. Однако никто, кроме самого полковника, не соглашался утверждать под присягой, что оно настоящее, а он клялся так усердно, что никто ему не поверил. В это время я совершенно случайно проходила мимо дверей суда, и судья попросил меня войти, заявив полковнику, что я – дама, готовая подтвердить что угодно во благо справедливости, после чего посоветовал ему обратиться ко мне за помощью. Таким образом, вскоре дело было улажено. Мы с полковником показали под присягой, что завещание настоящее, и сэр Томас вынужден был отказаться от богатства, полученного нечестным путем. В благодарность полковник на следующий день уже ждал меня с предложением руки… А теперь я намерена убить свою сестру.

Всегда Ваша

Анна Паркер.

Прогулка по Уэльсу – из письма юной леди

Дорогая Клара,

Я уже так давно брожу по полям, что до сих пор не в моей власти было найти минутку и поблагодарить Вас за письмо… Мы покинули свой милый дом в понедельник, месяц назад, и отправились на прогулку по Уэльсу – это княжество, граничащее с Англией, давшее титул принцу Уэльскому. Мы отдали предпочтение путешествию верхом: матушка ехала на своем любимом пони, а мы с Фанни шли рядом с ней, точнее, бежали, ведь матушка так любит быстро скакать, что постоянно пускала пони галопом. Не сомневайтесь, мы порядком вспотели, пока добрались наконец до места привала. Фанни сделала много зарисовок окружающего пейзажа, и они прекрасны, хотя, возможно, и не так точно соответствуют действительности, как хотелось бы, поскольку рисовала она на бегу. Вы бы поразились, увидев, какое количество туфель мы стоптали за время прогулки! Мы решили хорошенько запастись обувью, и потому каждая взяла с собой еще одну пару, помимо той, в которой была. Однако в Кармартене нам пришлось менять набойки на обеих парах; а позже, когда они стерлись почти до дыр, матушка была столь любезна, что одолжила нам пару синих атласных домашних туфель: мы взяли по одной туфле и, прелестно подпрыгивая на одной ножке, доскакали до дома из самого Херефорда…

Остаюсь Вашей любящей

Элизабет Джонсон.

Басня

Некий джентльмен, чью фамилию я раскрывать не стану, пару лет назад купил скромный коттедж в Пембрукшире. Совершить сей дерзкий поступок ему посоветовал его старший брат, пообещавший обставить две комнаты и кладовку при условии, что он выберет маленький домик на границе обширного леса, милях в трех от моря. Вильгельминус с радостью принял сие предложение и некоторое время предавался поискам такого уединенного жилища, пока однажды утром не понял, что поиски его завершились, когда увидел в газете следующее объявление:

«Сдается внаем прелестный коттедж на границе обширного леса, приблизительно в трех милях от моря. Уже меблирован, кроме двух комнат и кладовки».

Пришедший в восторг Вильгельминус немедленно помчался к брату и показал ему объявление. Робертус поздравил его, дал ему свой экипаж, и его брат отправился вступать во владение коттеджем. Проехав три дня и шесть ночей без остановки, они добрались до леса, ступили на тропинку, идущую вниз тормашками по крутому холму, по которому беспорядочно стекало с десяток ручьев, – и через каких-нибудь полчаса достигли коттеджа. Вильгельминус высадился и стал стучать в дверь; стучал он долго, но, не получив никакого ответа и не слыша ни звука внутри, отворил дверь, запертую на одну только деревянную задвижку, и вошел в комнатку, сразу догадавшись, что это одна из двух, оставшихся без обстановки. Из нее он прошел в такую же пустую кладовку. Несколько ступенек, выходящих из нее, провели его в комнату этажом выше, не менее бедно меблированную, – и тут он обнаружил, что эти апартаменты составляют все пространство дома. Однако открытие это ничуть не огорчило Вильгельминуса, так как он утешился мыслью о том, что самому ему за мебель платить ничего не придется… Он тут же вернулся к брату, и тот на следующий же день провел его по всем магазинам в городе и купил все, что нужно, чтобы обставить две комнаты и кладовку. Через несколько дней дело было сделано, и Вильгельминус вернулся, дабы вступить во владение своим коттеджем. Его сопровождал Робертус вместе со своей дамой, приветливой Сесилией, и двумя ее прелестными сестрами, Арабеллой и Мариной, – к последней Вильгельминус испытывал нежные чувства, а также с большим количеством спутников. Обычный человек, вероятно, оконфузился бы, пытаясь разместить такую большую компанию, но Вильгельминус, проявляя замечательное хладнокровие, приказал немедленно воздвигнуть два элегантных шатра на полянке в лесу, подходящем к самому дому. Конструкция их была одновременно простой и благородной: пара старых одеял, каждое из которых поддерживали четыре палки, послужили поразительным доказательством архитектурного вкуса и легкости в преодолении трудностей, которые были лишь некоторыми из поразительных достоинств Вильгельминуса.

Романы

Фредерик и Эльфрида

Роман

Глава первая

Дядя Эльфриды приходился отцом Фредерику; иными словами, они были двоюродными братом и сестрой по отцовской линии.

Поскольку они родились в один день и воспитывались в одной школе, не было ничего удивительного в том, что во взглядах, кои они бросали друг на друга, читалось нечто большее, нежели вежливый интерес. Они испытывали взаимную искреннюю любовь, но оба были полны решимости не нарушать правил приличия и не открывать своих чувств ни предмету любви, ни кому бы то ни было.

Оба были чрезвычайно красивы и настолько похожи, что далеко не каждый мог различить их. Да что там, даже ближайшие друзья не могли найти в них никаких отличий, кроме тех, что крылись в форме лица, цвете глаз, длине носа и оттенке кожи.

У Эльфриды была близкая подруга, которой, находясь с визитом у тетушки, она написала следующее письмо:

«Мисс Дрюммон

Дорогая Шарлотта,

Я была бы весьма тебе признательна, если бы ты купила мне, во время пребывания у миссис Вильямсон, новую модную шляпку, которая была бы к лицу твоей

Э. Фолькнор».

Шарлотта, отличавшаяся желанием угодить всем и вся, как только вернулась в деревню, купила подруге столь желанную шляпку и тем закончила данное маленькое приключение, к большому удовольствию обеих сторон.

По возвращении Шарлотты в Чудоягодди (ее отец был священником в этой милой деревушке) ее с огромной радостью встретили Фредерик и Эльфрида, по очереди прижали к своей груди и предложили совершить прогулку в тополиной роще, начинающейся у домика священника и заканчивающейся у зеленого газона, испещренного разнообразными разноцветными цветами и орошаемого журчащим ручьем, добравшимся сюда по подземному каналу из самой долины Темпе[53].

В этой роще они оставались не более каких-то девяти часов, когда неожиданно их всех приятно удивил звук восхитительнейшего голоса, напевавшего следующий куплет:

«Этот демон влюблен в меня», –

Когда-то думала и верила я.

Но давно уже скрылся он –

Ах, обманщик, он не был влюблен!

Не успела песенка закончиться, как из-за поворота показались две молодые элегантные дамы, идущие под руку; заметив наших героев, они мгновенно свернули на другую тропинку и скрылись из виду.

Глава вторая

Поскольку Эльфрида и ее спутники успели разглядеть незнакомок достаточно хорошо, чтобы понять, что это не две мисс Гринз, а также не миссис Джексон с дочерью, то они не смогли сдержать изумления при виде сих дам; однако, вспомнив наконец, что на днях некое семейство сняло дом неподалеку от рощи, они поспешили к себе, намереваясь как можно скорее познакомиться с двумя такими милыми и достойными девушками, явно входящими в состав этого семейства.

Преисполненные решимости так и поступить, они тем же вечером отправились засвидетельствовать свое почтение миссис Фицрой и двум ее дочерям. Когда их проводили в элегантную гостиную, украшенную гирляндами из искусственных цветов, Эльфрида и ее спутники были поражены располагающей наружностью и прекрасной внешностью старшей из юных дам, Джезалинды; но не успели они посидеть и нескольких минут, как ум и чары, блиставшие в речи любезной Ребекки, так восхитили их, что все они в едином порыве вскочили со своих мест и воскликнули:

«Милая и очаровательная прекрасная дама! Несмотря на ваше отталкивающее косоглазие, сальные локоны и горбатость, настолько пугающие, что ни в сказке сказать, ни пером описать, я не могу сдержаться и не выразить свой восторг очаровательными качествами вашего ума, совершенно искупающими весь тот ужас, который, должно быть, ваше первое появление всегда вызывает у неподготовленного посетителя. Ваши размышления, столь благородно изложенные по поводу различных высоких качеств индийской и английской кисеи, а также справедливое предпочтение, отдаваемое первой, возбудили во мне восхищение, выразить которое я смогу вполне адекватно лишь в том случае, если уверю вас, что оно почти равняется тому, каковое я испытываю к себе».

Затем, склонившись в глубоком реверансе перед любезной и сконфуженной Ребеккой, они покинули комнату и поспешили к себе домой.

С этого времени дружба между семействами Фицроев, Дрюммонов и Фолькноров крепла с каждым днем, пока наконец не достигла такого уровня, что они не стеснялись выкидывать друг друга в окошко по малейшему поводу.

Во время этой счастливой идиллии старшая мисс Фицрой сбежала с кучером, а любезная Ребекка получила предложение руки и сердца от капитана Роджера из Бакингемшира.

Миссис Фицрой не дала согласия на этот союз, оправдывая свой отказ нежным возрастом влюбленных: ведь Ребекке тогда исполнилось всего тридцать шесть годков, а капитану Роджеру было немногим менее шестидесяти трех. Чтобы подсластить пилюлю, было решено, что им следует немного подождать – пока они не постареют.

Глава третья

А тем временем родители Фредерика предложили родителям Эльфриды заключить союз между их детьми, и поскольку те приняли это предложение с радостью, то были закуплены свадебные наряды и осталось только назначить дату знаменательного события.

Что же касается очаровательной Шарлотты, то поскольку тетушка назойливо докучала ей приглашениями посетить ее еще разок, она наконец согласилась, в результате чего отправилась пешком к миссис Фицрой, дабы попрощаться с любезной Ребеккой, – последнюю Шарлотта обнаружила в окружении пудры, помад и пластырей, с помощью коих та напрасно пыталась исправить природную простоту своего лица.

– Я пришла, любезная Ребекка, дабы попрощаться с вами на две недели, которые мне суждено провести у тетушки. Поверьте, эта разлука для меня болезненна, но она так же необходима, как и дело, которым вы сейчас заняты.

– По правде сказать, милочка, – отвечала Ребекка, – в последнее время меня преследует мысль (возможно, и беспричинная) о том, что цвет кожи у меня намного менее прекрасен, нежели черты лица, а потому, как видите, я стала пользоваться белой и красной краской, которые по любому другому случаю я бы с презрением отвергла, так как ненавижу искусственность.

Шарлотта, прекрасно понявшая суть сказанного подругой, была слишком благонравна и любезна, чтобы отказать ей в том, чего, как она знала, желает Ребекка, а именно услышать комплимент, и они расстались лучшими друзьями на свете.

С тяжелым сердцем и полными слез глазами Шарлотта поднялась в прелестный экипаж, умчавший ее прочь от друзей и дома; но в каком бы горе она ни пребывала, она и не догадывалась о том, каким странным и необычным образом вернется.

Когда она въехала в Лондон, где располагалось жилище миссис Вильямсон, форейтор, чья глупость не могла не вызывать изумления, снова и снова безо всякого стыда повторял, что поскольку образования он не получал, то ему совершенно неизвестно, в какую часть города следует править.

Шарлотта, чей нрав, как мы уже упоминали, требовал от нее угождать всем и каждому, с величайшей снисходительностью и доброжелательностью сообщила ему, что править следует на улицу Портлент-плейс, что он и сделал, и вскоре Шарлотта оказалась в объятиях любящей тетушки.

Не успели они сесть, как обычно, проявляя величайшую любовь друг к другу, в одно кресло, как дверь неожиданно отворилась и у ног очаровательной Шарлотты – отчасти намеренно, отчасти вследствие общей слабости организма – оказался пожилой джентльмен с землистым лицом, одетый в старый розовый сюртук; сей господин немедленно объявил о своих чувствах к ней и в чрезвычайно трогательной манере стал умолять о снисхождении.

Не в силах решиться сделать несчастной даже одну-единственную душу, Шарлотта согласилась стать его женой, после чего джентльмен покинул комнату и в ней снова стало тихо.

Однако покой длился недолго, поскольку дверь отворилась во второй раз; в комнату вошел молодой и красивый джентльмен в синем сюртуке и начал вымаливать у очаровательной Шарлотты разрешение ухаживать за ней.

Во внешности второго незнакомца было нечто такое, что повлияло на Шарлотту в его пользу, причем ничуть не менее, нежели внешность первого посетителя; объяснить этого она не могла, как не могла и проигнорировать.

Таким образом, уступив этому влиянию и особенности своего нрава, требовавшего от нее радовать всех и вся, Шарлотта пообещала стать его женой на следующее же утро, после чего он откланялся и леди приступили к легкому ужину, состоявшему из зайчонка, парочки куропаток, трех фазанов и дюжины голубей.

Глава четвертая

И только на следующее утро Шарлотта вспомнила о том, что оказалась помолвлена с двумя мужчинами сразу; и как только она это поняла, воспоминание о собственной недавней глупости так повлияло на ее мозг, что она решила совершить еще бóльшую и с этой целью бросилась в глубокий ручей, бежавший через парк ее тетушки на Портлент-плейс.

Вода отнесла Шарлотту до самой Чудоягодди, где ее тело выловили из реки и похоронили; на ее надгробии Фредерик, Эльфрида и Ребекка приказали выбить следующую эпитафию:

Покой обрела здесь наша подруга;

Дав согласье на брак сразу двоим,

Бросила нежное тело свое в воды

Ручья, в Портлент-плейс текущего.

Эти милые строки, жалобные и прекрасные, никто из проходящих мимо могилы не читал, не пролив над ними потока слез, а потому, читатель, если из тебя они не выдавили ни слезинки, значит, твоя душа недостойна воспринимать их.

Отдав последний долг подруге, Фредерик и Эльфрида вместе с капитаном Роджером и Ребеккой вернулись в дом миссис Фицрой, в едином порыве бросились к ее ногам и обратились к ней с такими словами:

– Мадам! Когда милый капитан Роджер впервые заговорил с любезной Ребеккой, вы одна воспротивились их союзу, сославшись на нежный возраст влюбленных. Это оправдание более не имеет силы, поскольку уже семь дней утекло, вместе с очаровательной Шарлоттой, с тех пор как капитан в первый раз заговорил с вами на сию тему. Так благословите же, мадам, их союз, и в качестве награды эта бутылочка с нюхательной солью, которую я сжимаю в правой руке, станет вашей, и только вашей, навеки, я никогда не потребую ее возврата. Но ежели через три дня вы откажетесь соединить их руки, этот кинжал, который я сжимаю в левой руке, обагрится кровью вашего сердца. Говорите же, мадам, решите же их судьбы – и свою собственную.

Такое нежное и кроткое увещевание не могло не произвести ожидаемого эффекта. Полученный ими ответ был следующим:

– Мои дорогие юные друзья! Приведенные вами аргументы слишком справедливы и красноречивы, чтобы противиться им; Ребекка, через три дня ты соединишься со своим капитаном.

Эта речь, лучше которой и быть не могло, вызвала у всех неописуемую радость; и поскольку между участниками договора вновь воцарился мир, капитан Роджер стал умолять Ребекку вознаградить их песней; исполняя его просьбу – однако сначала уверив всех, что ужасно простужена, – она спела следующее:

Коридон на ярмарку пошел,

Купил для Бесс он ленту алу;

Она вплела ее в косу, и он нашел,

Что теперь она выглядит величаво.

Глава пятая

По истечении трех дней капитан Роджер и Ребекка сочетались браком, а сразу же после церемонии сели в дилижанс и отправились в поместье капитана в Бакингемшире.

Родители Эльфриды, хотя и всерьез желали увидеть ее супругой Фредерика до того, как смерть заберет их, но знали, что ее утонченная натура не перенесет и малейшего напряжения, и справедливо подозревали, что назначить день свадьбы – для нее слишком большое нервное напряжение, а потому не стали давить на нее в данном вопросе.

Пролетали недели и месяцы, а воз был и ныне там; наряды уже вышли из моды; и вот наконец прибыли капитан Роджер с супругой, дабы нанести визит матушке и представить ей свою прекрасную восемнадцатилетнюю дочь.

Эльфрида, обнаружив, что ее бывший суженый становится слишком старым и уродливым, чтобы по-прежнему годиться ей в мужья, обрадовалась, услышав о приезде столь прелестной юной девушки, как Элеонора, и вознамерилась завязать с ней теснейшую дружбу.

Но вскоре Эльфрида обнаружила, что счастья, которое она ожидала испытать от знакомства с Элеонорой, ей не видать, поскольку ей пришлось пережить не только унижение оттого, что последняя относилась к ней не иначе как к старухе, но и ужас открытия расцветающей страсти в сердце Фредерика к дочери любезной Ребекки.

В ту же секунду как Эльфрида догадалась об этой любви, она помчалась к Фредерику и в чрезвычайно героической манере, захлебываясь, заявила ему о своем намерении выйти замуж на следующий же день.

Для человека, оказавшегося в столь затруднительном положении и обладающего меньшим мужеством, чем Фредерик, подобная речь означала бы неминуемую гибель; но он, ни на йоту не испугавшись, храбро ответил:

«Черт побери, Эльфрида, ты, может, и заключишь брак завтра, а я не собираюсь».

Ответ его оказался слишком неожиданным для ее нежной натуры. Эльфрида, как и следовало ожидать, упала в обморок и так торопилась предаться целой цепи обмороков, что ей едва хватало терпения выбраться из одного, прежде чем упасть в следующий.

Хотя в том, что касалось опасности, угрожающей его жизни или свободе, Фредерик был бесстрашен как лев, во всех других отношениях его душа была кроткой как у ягненка, и как только он услышал об опасном заболевании Эльфриды, то помчался к ней и, обнаружив ее в лучшем здравии, нежели то, к коему его подготовили, обручился с ней навеки…

Finis

Три сестры

Роман

Эдварду Остину, эсквайру, следующий неоконченный роман с уважением посвящается его покорной слугой – автором

Письмо первое – от мисс Стэнхоуп к миссис ***

Дорогая Фанни,

Я счастливейшее создание на свете, поскольку получила предложение от мистера Ваттса. Это со мной впервые, и потому я считаю его предложение чрезвычайно ценным. Ах, какая победа над Даттонами! Я не намерена давать согласие, по крайней мере мне так кажется; но поскольку я не вполне уверена, то дала ему уклончивый ответ и удалилась. А теперь, дорогая Фанни, мне нужен Ваш совет – стоит ли мне принять его предложение; но для того чтобы Вы могли судить о его достоинствах и финансовом положении, я Вам их опишу. Он уже немолод (ему около тридцати двух лет) и довольно невзрачен – настолько невзрачен, что я смотреть на него не могу. Он ужасно невоспитанный, и я ненавижу его сильнее, чем кого-либо в целом свете. У мистера Ваттса солидное состояние, и он оставит мне прекрасное содержание после смерти, но увы! здоровье у него отменное. Говоря коротко, я не знаю, что мне делать. Если я откажу ему, то (он практически сказал мне это в лицо) мистер Ваттс сделает предложение Софи, а если и та откажет – то Джорджиане, а я не вынесу, если одна из них выйдет замуж раньше меня. Я знаю, что если приму его предложение, то буду несчастна всю оставшуюся жизнь, поскольку у него вздорный характер, он сварлив, ужасно ревнив и так прижимист, что в доме никто, кроме него, не живет. Мистер Ваттс сказал мне, что должен сообщить о своем намерении моей матушке, но я настояла на том, чтобы он пока повременил, ведь она наверняка заставит меня выйти за него, хочу я этого или нет; однако вполне возможно, что он уже успел с ней поговорить: он никогда не делает того, о чем его просят. Думаю, я все же соглашусь. Это будет моим триумфом – выйти замуж раньше Софи, Джорджианы и Даттонов. И к тому же мистер Ваттс пообещал по такому случаю купить новый экипаж, но мы чуть не поссорились по поводу его цвета: я настаивала на синем в серебряную крапинку, а мистер Ваттс заявил, что экипаж будет просто шоколадным; а чтобы еще сильнее рассердить меня, добавил, что и на рессорах он будет сидеть так же низко, как и предыдущий. Все, не выйду за него! Он сказал, что придет завтра за моим окончательным ответом, так что, наверное, надо соглашаться, пока он не передумал. Знаю, Даттоны будут завидовать мне, а кроме того, я смогу сопровождать Софи и Джорджиану на все балы во время сезона. А впрочем, какая польза от этого, если мистер Ваттс наверняка не отпустит меня одну – ведь сам он ненавидит танцы и не в состоянии понять, как кто-то может любить то, что он ненавидит; к тому же он не устает повторять, что женщина должна всегда сидеть дома, и все в таком роде. Решено, я за него не пойду; я бы сразу же ему отказала, если бы знала наверняка, что ни одна из моих сестер не примет его предложения и что, откажи они ему, он не пойдет к Даттонам. Так рисковать я не могу; так что если мистер Ваттс пообещает, что экипаж будет по моему вкусу, я пойду за него, если же нет – может сам на здоровье в нем кататься. Надеюсь, Вам понравилась моя решимость; ничего лучшего я придумать не в состоянии.

Остаюсь Вашей любящей

Мэри Стэнхоуп.

Письмо второе – от той же к той же

Дорогая Фанни,

Не успела я запечатать последнее письмо к Вам, как в мою комнату вошла маменька и заявила, что хочет поговорить со мной на очень важную тему.

– Ах! Я знаю, о чем вы, – сказала я, – этот старый дурак, мистер Ваттс, все вам рассказал, хоть я и отговаривала его. Впрочем, вы не заставите меня выйти за него, если я этого не захочу.

– Я не намерена принуждать тебя, дитя, просто хочу знать, каково твое решение насчет его предложения, и потребовать, чтобы ты побыстрее решилась на что-нибудь, потому что если ты за него не выйдешь, то, возможно, выйдет Софи.

– Неужели?! – поспешно воскликнула я. – Софи не стоит беспокоиться, потому что я, конечно же, сама выйду за него.

– Если таково твое решение, – заметила маменька, – то почему ты так боялась, что я стану давить на тебя?

– Ну, потому, что я еще не решила, выйду я за него или нет.

– Ты самая странная девушка в мире, Мэри. Сначала ты говоришь одно, а потом – совсем другое. Скажи же мне раз и навсегда, намерена ли ты выйти замуж за мистера Ваттса или нет?

– Господи! Маменька, ну как я могу сказать вам то, чего сама еще не знаю?

– Тогда я хочу, чтобы ты это узнала, и побыстрее, потому что мистер Ваттс не допустит, чтобы его держали в неведении.

– Это мне решать.

– Нет, не тебе: если ты не дашь ему окончательного ответа завтра, когда он будет пить с нами чай, то он намерен начать ухаживать за Софи.

– Тогда я расскажу всему свету, что со мной он повел себя очень неучтиво.

– И что хорошего из этого получится? Свет слишком долго поносил мистера Ваттса, чтобы он теперь вдруг начал обращать на это внимание.

– Жаль, что у меня нет отца или брата; они бы дрались с ним на дуэли.

– Если бы им это и удалось, то лишь благодаря хитрости, потому что мистер Ваттс просто сбежал бы; а потому еще до завтрашнего вечера ты должна решить – и решишь! – принять или отклонить его предложение.

– Но почему, если я откажу ему, ему непременно нужно делать предложение моим сестрам?

– Почему? Да потому, что наша семья его устраивает; а кроме того, твои сестры такие же хорошенькие, как и ты.

– Маменька, а Софи выйдет за него, если он сделает ей предложение?

– Скорее всего; с чего бы ей отказываться? Если же она все-таки откажется, то за него придется выйти Джорджиане, потому что я не намерена упускать возможность так удачно пристроить свою дочь. Так что не торопись, я оставлю тебя, чтобы ты могла хорошенько подумать.

И она ушла. Единственное, что мне приходит в голову, дорогая Фанни, это спросить Софи и Джорджиану, согласились бы они выйти за него, если бы он сделал им предложение; и если они скажут, что нет, то я непременно тоже ему откажу, потому что я так его ненавижу, что Вам это и представить трудно. Что касается Даттонов, то даже если мистер Ваттс женится на одной из них, я все равно буду торжествовать, ведь я первой ему отказала. Аdieu, мой дорогой друг.

Всегда Ваша

М.С.

Письмо третье – от мисс Джорджианы Стэнхоуп к мисс ***

Среда

Дорогая Энн,

Мы с Софи только что немного подшутили над старшей сестрицей, хоть и не были единодушны в этом; но обстоятельства сложились таким образом, что если хоть что-то и может нас извинить, то как раз они. Наш сосед, мистер Ваттс, сделал предложение Мэри – предложение, на которое она не знает, как реагировать, ведь хотя она терпеть его не может (и в этом она не одинока), тем не менее куда охотнее выйдет за него, чем станет рисковать, ожидая, что он сделает предложение мне или Софи, – он сам сказал ей, что так и поступит, в случае если она ответит отказом. Вы ведь знаете: с точки зрения бедняжки, нет ничего ужаснее, чем выйти замуж после нас; и чтобы предотвратить это несчастье, Мэри готова обречь себя на вечные страдания в браке с мистером Ваттсом. Час назад она пришла к нам, желая выяснить наши намерения на сей счет и в зависимости от них принять решение. Незадолго до ее прихода маменька все нам рассказала и добавила, что она ни в коем случае не позволит мистеру Ваттсу отправиться на поиски жены дальше нашего дома. «А потому, – заявила она, – если Мэри за него не выйдет, то выйдет Софи, а если Софи откажется, то Джорджиана уж непременно согласится». Ни одна из нас не попыталась повлиять на решение маменьки; впрочем, должна признаться, она всегда настаивает на выполнении своих решений, хоть и принимает их не совсем рационально. Однако как только она ушла, я стала уверять Софи, что если вдруг Мэри откажет мистеру Ваттсу, то Софи вовсе не обязана жертвовать своим счастьем и становиться его женой исключительно из великодушия – я боялась, что доброе сердце и сестринская любовь могут побудить ее совершить такой шаг.

– Будем надеяться, – ответила она, – что Мэри не откажет ему. Однако как можно рассчитывать на то, что моя сестра пойдет за мужчину, который не сможет сделать ее счастливой?!

– Он, конечно, не сможет, а вот его состояние, его фамилия, его дом, его экипаж сделают, и у меня нет никаких сомнений в том, что Мэри все-таки выйдет за него; и правда, почему бы и нет? Мистеру Ваттсу всего лишь тридцать два, это очень подходящий возраст для мужчины, который собирается создать семью; да, конечно, он несколько простоват, но что такое красота для мужчины? Если у него благородная осанка и умное лицо, то этого вполне достаточно.

– Ты абсолютно права, Джорджиана; но, к сожалению, осанка у мистера Ваттса плебейская, а лицо мрачное.

– Что же касается его нрава, то, конечно, свет считает его дурным, но разве свет не может обмануться в своих суждениях? Мистеру Ваттсу свойственны откровенность и прямота, а они очень идут мужчине. Говорят, мистер Ваттс прижимист, а мы назовем его бережливым; говорят, он подозрителен, но эта черта происходит от горячего сердца, которую всегда прощают юношам. В общем, я не вижу причины, по которой он не смог бы стать превосходным мужем или по которой Мэри не будет с ним счастлива.

Софи рассмеялась. Я продолжила:

– Впрочем, пойдет за него Мэри или нет, на свой счет я уверена. Я уже приняла решение. Никогда не выйду замуж за мистера Ваттса, даже если мне придется побираться. Недостатки из него так и сыплются! Он просто уродлив, и у него нет ни единого положительного качества, которое бы это компенсировало. Да, конечно, состояние у него солидное. Но ведь не огромное же! У него доход три тысячи в год. Что такое три тысячи в год? Всего лишь в шесть раз больше, чем доход маменьки. Это меня не соблазнит.

– Однако для Мэри это весьма достойное состояние, – снова рассмеялась Софи.

– Для Мэри! Да, конечно, я буду рада, если в таком достатке станет жить она.

Вот так я болтала, к большому удовольствию сестры, пока к нам в комнату не вошла Мэри, явно сильно взволнованная. Она села. Мы подвинулись, чтобы она тоже могла погреться у огня. Казалось, она не знает, с чего начать, но наконец слегка смущенно спросила:

– Скажи, Софи, ты собираешься выйти замуж?

– Выйти замуж?! Ни в коем случае! Но почему ты спрашиваешь? Ты знакома с кем-то, кто намерен сделать мне предложение?

– Я… нет, откуда? Но разве мне нельзя задать обычный вопрос?

– Не такой уж он и обычный, Мэри, – возразила я. Она умолкла, но после нескольких минут молчания продолжила:

– Ты бы хотела выйти за мистера Ваттса, Софи?

Я подмигнула Софи и ответила вместо нее:

– Разве есть девушка, которая не была бы рада выйти замуж за человека с доходом в три тысячи в год?[54]

– Верно подмечено, – сказала Мэри. – Очень верно. Так согласилась бы ты выйти за него, Джорджиана, если бы он сделал тебе предложение, или ты, Софи?

Софи не понравилось мое намерение солгать и тем ввести в заблуждение собственную сестру; она избежала лжи и несколько смягчила угрызения совести, ответив уклончиво:

– Я бы, вне всякого сомнения, поступила точно так же, как Джорджиана.

– Так вот, – заявила Мэри, и в глазах у нее горело торжество, – мистер Ваттс сделал мне предложение.

Мы, разумеется, были поражены новостью.

– Ах, не соглашайся, – попросила я, – тогда, возможно, он сделает предложение мне!

Говоря коротко, мой план сработал, и Мэри полна решимости пойти на это, лишь бы не допустить нашего предполагаемого счастья, то есть сделать то, чего бы она никогда не сделала, чтобы нам его обеспечить. Тем не менее сердце мое не может оправдать меня, а сердце Софи еще щепетильнее. Успокойте нашу совесть, дорогая Энн, напишите, что Вы одобряете наше поведение. Вы только подумайте: ведь Мэри будет наслаждаться статусом замужней женщины и тем, что сможет сопровождать нас, а она непременно воспользуется подобной возможностью; и потому я считаю, что обязана внести как можно больший вклад в ее счастье, коль заставила ее принять предложение мистера Ваттса. Вероятно, они обзаведутся новым экипажем, отчего она почувствует себя на седьмом небе; а если мы сумеем уговорить мистера Ваттса поднять свой фаэтон повыше, сестрица от радости вообще с ума сойдет. Однако для меня и Софи все эти удовольствия не перевесили бы семейного несчастья. Помните об этом и не осуждайте нас.

Пятница

Вчера вечером, как и было договорено, мистер Ваттс пил у нас чай. Как только его экипаж остановился у двери, Мэри подошла к окну.

– Ты не поверишь, Софи, – сказала она, – старый дурак хочет, чтобы цвет его новой кареты был таким же, как и у старой, и чтобы она сидела так же низко. Но я этого не допущу; я непременно настою на своем. А если мистер Ваттс не согласится подвесить ее так же высоко, как у Даттонов, и покрасить в синий цвет в серебряную крапинку, я за него не выйду. Я так решила. Ой, он идет! Знаю, он будет груб; знаю, у него несносный характер и он не сделает мне ни единого комплимента! И не станет вести себя, как подобает влюбленному. – Она села, и тут мистер Ваттс вошел.

– Дамы, ваш покорный…

Мы обменялись приветствиями, и он уселся.

– Прекрасная погода, леди. – Затем мистер Ваттс повернулся к Мэри. – Что ж, мисс Стэнхоуп, надеюсь, вы наконец-то разобрались в своих намерениях по данному вопросу и будете столь любезны сообщить мне, соблаговолите ли вы выйти за меня замуж?

– Думаю, сэр, – ответила Мэри, – вы могли бы задать свой вопрос в более светской манере. Не знаю, соглашусь ли я выйти за вас, если вы и дальше будете так странно себя вести.

– Мэри! – строго произнесла маменька.

– Но маменька, если он и дальше будет таким сердитым…

– Тихо, Мэри, тихо, не груби мистеру Ваттсу.

– Прошу вас, мадам, не стесняйте мисс Стэнхоуп, не заставляйте ее быть корректной. Если она решит отклонить мое предложение, я вполне могу сделать его кому-нибудь другому: поскольку я ни в коем случае не отдаю ей предпочтения перед сестрами, то могу жениться на любой из трех.

Есть ли в свете еще подобный негодяй?! Софи покраснела от гнева, а меня охватила такая злость!

– Что ж, – чрезвычайно капризным тоном произнесла Мэри, – я выйду за вас, если уж нет другого выхода.

– Я вообще-то думал, мисс Стэнхоуп, что когда предложение делает такой человек, как я, нет необходимости прибегать к насилию для того, чтобы убедить другую сторону принять его.

Мэри что-то пробормотала, и поскольку я сидела рядом с ней, мне удалость разобрать нечто вроде: «Какой смысл ждать наследства, если мужчины живут вечно?» А затем она громко заявила:

– Не забудьте о деньгах на булавки: две сотни в год.

– Сто семьдесят пять, мадам.

– В самом деле – две сотни, сэр, – возразила маменька.

– И не забудьте, у меня должен быть новый экипаж, подвешенный так же высоко, как у Даттонов, и чтобы он был синий в серебряную крапинку; и я ожидаю получить от вас новую верховую лошадь, сундук тонких кружев, а также несметное число драгоценностей: бриллиантов, каких и свет не видывал[55], жемчугов, рубинов, изумрудов и бисера без счета. Вы должны приказать поднять свой фаэтон повыше, покрасить его в кремовый цвет и украсить серебряными цветами; должны купить четырех гнедых коней, лучших во всем королевстве, и катать меня в карете каждый день. Но и это не все: вы должны обставить весь дом заново согласно моему вкусу, нанять еще двух лакеев и двух женщин, чтобы прислуживали мне, всегда позволять мне делать что вздумается и стать мне очень хорошим мужем.

На этом она умолкла – думаю, ей просто не хватило дыхания закончить.

– Мистер Ваттс, согласитесь, требования моей дочери весьма разумны.

– И со стороны вашей дочери, миссис Стэнхоуп, будет так же разумно испытать разочарование… – Он собирался продолжить, но Мэри его перебила:

– Вы должны заложить для меня элегантную теплицу и наполнить ее цветами. Вы должны позволить мне проводить каждую зиму в Бате, каждую весну – в Лондоне, каждое лето – в каком-нибудь путешествии, а каждую осень – на водах; а если оставшееся время мы будем дома (тут мы с Софи рассмеялись), вы должны только и делать, что давать балы и маскарады. Вы должны выделить специальное помещение для домашнего театра. Первая пьеса, которую мы поставим, будет «Что за мужчина», а я сыграю роль леди Белл Блумер.

– А скажите, мисс Стэнхоуп, – спросил ее мистер Ваттс, – чего мне ожидать от вас в обмен на все это?

– Ожидать? Ну, вы можете ожидать того, что доставите мне удовольствие.

– Было бы странно, если бы я этого не ожидал. Ваши требования, мадам, слишком высоки для меня, и потому я вынужден обратиться к мисс Софи – возможно, ее требования более скромны.

– Вы ошибаетесь в своем предположении, сэр, – возразила Софи, – поскольку, хотя они не совсем в том же роде, но ничуть не менее высоки, чем у сестры. Я ожидаю, что муж мой будет добрым и веселым, во всех делах станет советоваться со мной и будет любить меня с постоянством и искренностью.

Мистер Ваттс вытаращил глаза.

– Право же, юная леди, какие странные у вас идеи! Вам бы лучше выкинуть их из головы до замужества, иначе придется избавляться от них после.

Тем временем маменька отчитывала Мэри, которая уже и сама поняла, что зашла слишком далеко; и когда мистер Ваттс начал поворачиваться ко мне, явно с целью задать тот же вопрос, она заговорила с ним, и в ее голосе смешались покорность и обида:

– Вы ошибаетесь, мистер Ваттс, если думаете, будто я говорила серьезно, когда утверждала, что ожидаю столь многого. Впрочем, новый фаэтон я все же хочу получить.

– Да, сэр, вы должны признать, что у Мэри есть право рассчитывать на это.

– Миссис Стэнхоуп, я всерьез намереваюсь и всегда намеревался купить новый фаэтон, когда женюсь. Но цвет у него должен быть такой же, как и у нынешнего.

– Думаю, мистер Ваттс, вы должны отдать моей дочери должное и учесть в подобном деле ее вкус.

Мистер Ваттс никак не хотел соглашаться и некоторое время продолжал настаивать на том, что фаэтон должен быть шоколадного цвета, в то время как Мэри заявляла, что он должен быть синим в серебряную крапинку. Наконец вмешалась Софи и предложила угодить мистеру Ваттсу, покрасив фаэтон в коричневый цвет, но вместе с тем угодить и Мэри, для чего поднять его на рессорах и сделать серебряную каемочку. С этим предложением обе стороны согласились, хотя и неохотно, так как каждый намеревался отстаивать свою точку зрения до конца. Затем мы перешли к обсуждению других дел и договорились, что свадьба должна состояться, как только все документы будут готовы. Мэри очень хотела, чтобы им дали разрешение на венчание без церковного оглашения и в любой церкви[56], а мистер Ваттс настаивал на оглашении как на самом дешевом варианте. В результате сошлись на компромиссе – венчании без церковного оглашения в приходской церкви. Мэри достанутся все семейные драгоценности, число которых, как я понимаю, не очень значительно, и мистер Ваттс пообещал приобрести для нее верховую лошадь; но, в свою очередь, Мэри не должна в ближайшие три года ездить в столицу или любое другое общественное место. У нее не будет ни оранжереи, ни театра, ни личной кареты; и она должна довольствоваться одной горничной и обходиться без лакея. На то, чтобы все это уладить, мы потратили весь вечер; мистер В. поужинал с нами и ушел только в полночь. Едва он удалился, Мэри воскликнула: «Слава Небесам! Наконец-то он оставил нас; как же я его ненавижу!» Напрасно маменька пыталась донести до нее неуместность ее нелюбви к тому, кто вскоре должен был стать ее мужем: наша сестра продолжала заявлять о своем отвращении к мистеру В. и о надежде никогда его больше не видеть. Что это будет за свадьба! Adieu, дорогая Энн.

Искренне Ваша

Джорджиана Стэнхоуп.

Письмо четвертое – от той же к той же

Суббота

Дорогая Энн,

Мэри, стремясь всем и каждому сообщить о своей предстоящей свадьбе, а еще больше – желая «восторжествовать», как она выражается, над Даттонами, уговорила нас прогуляться с ней сегодня утром в Стоунгэм. Поскольку заняться нам больше было нечем, мы охотно согласились и насладились приятной прогулкой – насколько это было возможно в присутствии Мэри, речь которой состояла исключительно из попыток очернить мужчину, за которого она должна вскоре выйти замуж, и из причитаний о том, как ей хочется получить синюю карету в серебряную крапинку. Когда мы добрались до дома Даттонов, то в гостиной обнаружили девушек в компании очень красивого молодого человека, которого нам, разумеется, представили. Он единственный сын сэра Генри Брюденеля из Лестершира[57]. Мистер Брюденель – самый красивый мужчина, какого я только видела; он всем нам очень понравился. Мэри с того самого момента, как мы вошли в гостиную, распирало от сознания собственной важности и от желания немедленно поставить всех в известность о ней; наша сестра просто не могла долго молчать о предстоящем событии, и как только мы сели, повернулась к Китти и спросила:

– Как вы считаете, следует ли мне заказать новую оправу для всех драгоценностей?

– Но для чего?

– Для чего? Ну как же, для моего появления.

– Прошу прощения, но я совершенно вас не понимаю. О каких драгоценностях вы говорите и где должно состояться ваше появление?

– На следующем балу, разумеется, после моей свадьбы.

Можете себе представить их удивление! Сначала они отнеслись к новости с сомнением, но когда мы все подтвердили, то наконец поверили. «И кто ваш будущий супруг?» – было, разумеется, первое, что они спросили. Мэри притворно оробела и отвечала смущенно, опустив глазки долу: «Мистер Ваттс». Сие заявление тоже потребовало нашего подтверждения: ведь известие о том, что девушка, обладающая красотой и состоянием (пусть последнее и невелико), согласится выйти замуж за мистера Ваттса, вряд ли могло вызвать их доверие. Теперь, когда основа разговора на интересующую ее тему была заложена, а сама Мэри оказалась в центре внимания, она отбросила всякое смущение и стала совершенно невоздержанной и болтливой.

– Мне странно, что вы еще ни разу об этом не слышали, поскольку новости такого рода обычно очень хорошо известны в округе.

– Уверяю вас, – ответила Джемайма, – я даже не подозревала о таком событии. И давно это известно?

– Ах да, со среды.

Все заулыбались, особенно мистер Брюденель.

– Вы, должно быть, знаете, что мистер Ваттс страстно влюблен в меня, так что для него это брак по любви.

– Полагаю, не только для него, – заметила Китти.

– О! Когда одна сторона пылает от любви, у другой для подобных чувств обычно нет оснований. Впрочем, сильной неприязни я к нему не испытываю, хотя он, по правде говоря, весьма простоват.

Мистер Брюденель широко открыл глаза, сестры Даттон рассмеялись, а мы с Софи испытали жгучий стыд за сестру. Мэри продолжала:

– Мы приобретем новый экипаж и очень возможно, что и новый фаэтон.

Они знали – это неправда; но бедная девочка радовалась, что убедила всю честную компанию в правдивости своего заявления, и я не собиралась лишать ее такого невинного удовольствия. Она не унималась:

– Мистер Ваттс подарит мне семейные драгоценности, а их, полагаю, очень много.

Я не удержалась и шепнула Софи:

– А я полагаю, что нет.

– Эти драгоценности я и имела в виду, когда сказала, что, наверное, их сначала нужно вставить в новую оправу, прежде чем надеть. Я не стану носить их до первого бала, на который поеду после свадьбы. Если миссис Даттон на нем не будет, надеюсь, вы позволите мне сопровождать вас. Я непременно буду сопровождать Софи и Джорджиану.

– Вы очень добры, – сказала Китти, – и поскольку вы намерены взять на себя заботу о юных леди, могу посоветовать вам уговорить миссис Эджкум позволить вам сопровождать ее шестерых дочерей; а поскольку к ним присоединятся ваши две сестры и мы, то ваше появление будет весьма представительным.

Слова Китти вызвали улыбку у всех, кроме Мэри, которая не уловила подтекста ее предложения и невозмутимо заметила, что сопровождать такое количество девушек ей не хочется. Мы с Софи попытались сменить тему, но удалось нам это лишь на несколько минут, поскольку Мэри постаралась вновь вернуть всеобщее внимание к себе и своей приближающейся свадьбе. Мне стало жаль сестру, когда я увидела, что мистер Брюденель, похоже, получает удовольствие от ее болтовни и даже поддерживает тему вопросами и замечаниями: было очевидно, что единственная его цель – посмеяться над Мэри. Боюсь, он счел ее просто глупой. Он прекрасно владел собой, но мне не составило труда заметить, что дается ему это нелегко. Впрочем, в конце концов мистер Брюденель, кажется, утомился, и ее нелепая болтовня стала вызывать у него отвращение – он оставил Мэри, повернулся к нам и почти не говорил с ней последующие полчаса. Наконец мы покинули Стоунгэм. Как только мы вышли из дома, то принялись хором восхищаться характером и манерами мистера Брюденеля.

Дома нас ждал мистер Ваттс.

– Видите, мисс Стэнхоуп, – заявил он, – я пришел ухаживать за вами, как и надлежит настоящему влюбленному.

– Что ж, не стоило говорить об этом мне: я прекрасно знаю, зачем вы явились.

Мы с Софи покинули комнату, считая, конечно, что не должны мешать, если сейчас начнется ухаживание. Однако, к нашему удивлению, Мэри почти сразу же присоединилась к нам.

– Как, разве ухаживания так быстро закончились? – поинтересовалась Софи.

– Ухаживания! – фыркнула Мэри. – Мы поссорились. Ваттс такой дурак! Надеюсь, я никогда больше его не увижу.

– Боюсь, увидишь, – возразила я, – потому что он с нами сегодня обедает. Но из-за чего вы спорили?

– Лишь из-за того, что я сообщила ему, что сегодня утром видела мужчину намного красивее его. Ваттс ужасно разозлился и назвал меня ведьмой. Я сразу же ушла – после того как назвала его мерзавцем.

– Коротко и мило, – заметила Софи. – Но скажи, Мэри, как ты думаешь с ним мириться?

– Ему следует попросить у меня прощения; но если он и попросит, я его не прощу.

– Так значит, покорность ему не очень поможет.

Переодевшись, мы вернулись в гостиную, где маменька и мистер Ваттс были заняты тихой беседой. Похоже, он жаловался ей на поведение ее дочери, но маменька убедила его не обращать внимания. Он поприветствовал Мэри со всей приличествующей случаю учтивостью, и если не считать небольшого спора по поводу фаэтона и еще одного – по поводу оранжереи, то можно сказать, что вечер прошел в полном согласии и сердечности. Ваттс едет в столицу, чтобы ускорить подготовку к свадьбе.

Остаюсь Вашим любящим другом

Дж. С.

Джек и Алиса

Роман

Почтительно посвящается Фрэнсису Вильяму Остину, эсквайру, гардемарину на борту корабля Его Величества «Стойкий» его покорной слугой – автором

Глава первая

Жил-был мистер Джонсон, и вот однажды ему исполнилось пятьдесят три года; спустя год ему было уже пятьдесят четыре, и этот факт так восхитил его, что он принял решение отпраздновать свой следующий день рождения, устроив маскарад для родных и знакомых. Соответственно, накануне того дня, когда мистер Джонсон достиг возраста пятидесяти пяти лет, он разослал приглашения всем соседям. Знакомые его в этой части света, право же, были весьма немногочисленны: это леди Вильямс, мистер и миссис Джонс, Чарльз Адамс и три мисс Симпсон, кои населяли Тунеядшир и, соответственно, составили список приглашенных на маскарад.

Прежде чем перейти к изложению событий того вечера, следует описать моим читателям внешность и нравы собрания, отнесенного к кругу знакомых мистера Джонсона.

Мистер и миссис Джонс были людьми довольно высокими и очень вспыльчивыми, но во всех остальных отношениях слыли благонравными и хорошо воспитанными. Чарльз Адамс был любезным, образованным и очаровательным молодым человеком такой ослепительной красоты, что смотреть на него решались разве что орлы.

Старшая мисс Симпсон обладала приятной внешностью, приятными манерами и приятным характером; портило ее лишь безграничное честолюбие. Ее младшая сестра Сьюки отличалась завистливым, язвительным и злобным нравом; к тому же она была маленькая, толстая и некрасивая. Сесилия (самая младшая), напротив, была идеально красива, но слишком жеманна, чтобы считаться приятной.

Леди Вильямс, вдова с приличным наследством и следами былой красоты на лице, состояла из одних достоинств: несмотря на свою благожелательность и беспристрастность, она была также щедрой и искренней; несмотря на набожность и доброту – одухотворенной и любезной; несмотря на элегантность и миловидность – изысканной и привлекательной.

Джонсоны любили друг друга и, несмотря на незначительное пристрастие к выпивке и игре в кости, обладали большим количеством положительных качеств.

Вот такая компания собралась в элегантной гостиной поместья Джонсон-Корт, и среди женских масок самой замечательной была обворожительная наложница султана. Из мужских же наибольшее восхищение у всех вызвала маска Солнца. Лучи, исходящие из ее глаз, хоть и походили на лучи славного светила, однако бесконечно превосходили их. Они были столь ослепительны, что никто не решался подойти к ним ближе, чем на полмили; таким образом, сей джентльмен один занял лучшую часть комнаты, притом что помещение было не более трех четвертей мили в длину и половины в ширину. Осознав наконец, что безжалостные лучи представляют большое неудобство для собрания, вынуждая гостей толпиться в углу комнаты, джентльмен прикрыл глаза, в результате чего обнаружилось, что это Чарльз Адамс в своем обычном зеленом сюртуке и совершенно без маски.

Когда присутствующие несколько успокоились, их внимание привлекли две маски домино, занятые жарким спором; они были очень высокими, но казалось, что во всех остальных отношениях они обладают положительными качествами. «Вот эти, – воскликнул проницательный Чарльз, – эти – мистер и миссис Джонс!» – и так оно и оказалось.

Никто не мог догадаться, кто скрывается под маской наложницы! Пока наконец она не обратилась к прекрасной Флоре, нарочито небрежно облокотившейся на спинку дивана, со словами: «О Сесилия, как бы мне хотелось стать той, кого я изображаю» – и не была раскрыта безошибочным гением Чарльза Адамса как элегантная, но честолюбивая Каролина Симпсон; особу же, к коей она обратилась, он верно определил как ее очаровательную, но жеманную сестру Сесилию.

Общество теперь перешло к ломберному столу, где сидели три маски домино (каждая держала в руке бутылку) и казались весьма занятыми; но дама в образе Добродетели поспешно покинула ужасную сцену, в то время как маленькая толстая женщина, одетая в маску Зависти, наоборот, придвинулась поближе к трем игрокам. Чарльз Адамс был, как всегда, догадлив: он вскоре понял, что за столом сидят трое Джонсонов и что Зависть – это Сьюки Симпсон, а Добродетель – леди Вильямс.

После этого маски были сняты и общество удалилось в другую комнату, дабы поучаствовать в утонченном и прекрасно организованном развлечении, после которого, вследствие того что трое Джонсонов очень быстро подавали новые бутылки, всю компанию (не исключая даже Добродетели), мертвецки пьяную, домой пришлось нести.

Глава вторая

Целых три месяца маскарад давал обитателям Тунеядшира богатую пищу для разговоров; но ни один участник его не был удостоен таких разглагольствований, как Чарльз Адамс. Исключительность его наряда, лучи, исходящие из его глаз, живость ума и tout ensemble[58] от его личности покорили сердца столь многих юных дам, что из шести присутствовавших на маскараде лишь пять остались непокоренными. Алиса Джонсон была той несчастной шестой, чье сердце оказалось не в силах противостоять могуществу его чар. Но поскольку моим читателям может показаться странным, что достоинство и исключительность, которыми обладал Чарльз Адамс, сумели завоевать лишь ее сердце, необходимо сообщить им, что все три мисс Симпсон были защищены от его влияния тщеславием, завистью и самолюбованием.

Каролина думала лишь о том, чтобы найти себе титулованного супруга; у Сьюки такое откровенное превосходство могло вызвать одну лишь зависть, но никак не любовь; Сесилия питала слишком нежные чувства к собственной персоне, чтобы распространять их на кого-то еще. Что же касается леди Вильямс и миссис Джонс, то первая была слишком умна, чтобы влюбиться в мужчину настолько моложе ее самой, а последняя, хоть и очень высокая и страстная, слишком любила своего мужа, чтобы думать о других.

Однако, несмотря на всевозможные старания мисс Джонсон обнаружить в Чарльзе Адамсе хоть какое-нибудь чувство по отношению к ней, его холодное и равнодушное сердце, судя по всему, оставалось свободным; вежливый со всеми и ко всем равнодушный, он оставался собой – очаровательным, оживленным, но бесчувственным Чарльзом Адамсом.

Однажды вечером Алиса, несколько разгоряченная вином (случай не такой уж необычный), решила пойти поискать облегчения своему запутавшемуся разуму и томящемуся от любви сердцу в беседе с премудрой леди Вильямс.

Девушка обнаружила ее светлость дома, как это обычно и бывало, поскольку леди Вильямс не любила выходить в свет и, подобно великому сэру Чарльзу Грандисону[59], предпочитала отказывать себе в удовольствии, находясь дома и считая этот модный способ отделаться от надоедливых визитеров лишь немногим лучше откровенного двоемужия.

Несмотря на выпитое вино, Алиса пребывала в необычно плохом настроении; она не могла думать ни о ком другом, кроме Чарльза Адамса, не могла беседовать ни о ком, кроме него, и, говоря коротко, так разоткровенничалась, что леди Вильямс вскоре догадалась о неразделенной любви, которую девушка к нему испытывала; это вызвало у ее светлости жалость и сострадание, и она обратилась к Алисе в следующей манере:

– Я слишком ясно вижу, дорогая мисс Джонсон, что ваше сердце не смогло противостоять пленительным чарам этого молодого человека, и мне вас искренне жаль. Это ваша первая любовь?

– Да.

– Мне еще печальнее слышать это; я и сама – грустный пример страданий, обычно сопровождающих первую любовь, и намерена в будущем избегать подобных невзгод. Хотелось бы мне, чтобы вам еще не поздно было последовать моему примеру; если нет, постарайтесь, дорогая девочка, оградить себя от такой великой опасности. Вторая любовь редко сопровождается серьезными последствиями, а потому против нее я ничего не могу сказать. Храните себя от первой любви, и вам не нужно будет бояться второй.

– Мадам, вы упомянули, что и сами пострадали от беды, которой по доброте душевной желаете мне избежать. Окажете ли вы мне любезность, поведаете ли историю вашей жизни и приключений?

– Охотно, милая.

Глава третья

– Отец мой был джентльменом, обладавшим значительным состоянием, проживал в Беркшире со мной и еще несколькими единственными своими детьми. Мне было всего шесть лет от роду, когда меня постигло несчастье: скончалась моя матушка; поскольку я была еще маленькой и хрупкой, мой отец решил не отсылать меня в школу, а предоставить заботам опытной гувернантки, которая бы занялась моим воспитанием в домашних условиях. Братьев моих отправили в школы, подходящие им по возрасту, а сестры, все моложе меня, остались на попечении своей няни.

Мисс Дикинс была превосходной гувернанткой. Она наставляла меня на путь добродетели; под ее присмотром я с каждым днем становилась все любезнее и, возможно, к данному моменту почти достигла бы совершенства, если бы мою наставницу не вырвали из моих объятий, не успело мне исполниться и семнадцати лет. Никогда не забыть мне ее последних слов. «Дорогая Китти, – сказала она, – спокойной ночи». Больше я ее не видела, – продолжала леди Вильямс, вытирая слезы. – В тот же вечер она сбежала с дворецким.

На следующий год дальняя родственница отца предложила мне провести зиму с ней в Лондоне. Миссис Ваткинс была дамой модной, из хорошей семьи и с приличным состоянием; она слыла довольно хорошенькой, но лично я никогда не считала ее красивой. Лоб у нее был слишком высоким, глаза – слишком маленькими, и она была слишком румяной.

– Как такое может быть? – прервала ее мисс Джонсон, покраснев от гнева. – Вы полагаете, человек может быть слишком румяным?

– Именно, и объясню, почему я так считаю, дорогая Алиса: когда у человека слишком много красного цвета на лице, то, по моему мнению, лицо начинает выглядеть слишком красным.

– Но миледи, разве лицо может выглядеть слишком красным?

– Разумеется, дорогая мисс Джонсон, и я объясню почему. Когда лицо выглядит слишком красным, оно предстает не в таком выгодном свете, как могло бы, будь оно чуть бледнее.

– Прошу вас, мэм, продолжайте свой рассказ.

– Да, как я уже говорила, эта леди пригласила меня провести несколько недель вместе с ней в городе. Многие джентльмены считали ее красивой, но, по моему мнению, лоб у нее был слишком высоким, глаза – слишком маленькими, и она была слишком румяной.

– Вот в этом, мадам, как я уже говорила, вы наверняка ошибаетесь. Миссис Ваткинс не могла быть слишком румяной, поскольку это просто невозможно.

– Простите, милочка, если я не соглашусь с вами в этом вопросе. Позвольте мне четче выразить свою мысль. Я так себе это представляю: когда у женщины слишком красные щеки, это означает, что она чересчур румяна.

– Но мадам, я не согласна с тем, что для человека возможно иметь слишком красные щеки.

– Как, милочка?

Тут терпению мисс Джонсон пришел конец – возможно, еще и по той причине, что леди Вильямс оставалась непоколебимой. Впрочем, не следует забывать: ее светлость обладала по крайней мере одним преимуществом перед Алисой – она не была пьяна; разгоряченная вином и азартом, девушка вряд ли могла держать себя в руках.

Спор в конце концов стал таким жарким, что грозил перейти границы приличий, когда, к счастью, в комнату вошел мистер Джонсон и, хоть и не без труда, вынудил дочь оставить в покое леди Вильямс, миссис Ваткинс и ее красные щеки.

Глава четвертая

Мои читатели, возможно, вообразили, что после такого скандала между Джонсонами и леди Вильямс более не могло существовать никакой дружбы, но в этом они ошибаются: ее светлость была слишком разумна, чтобы сердиться на поведение, которое, как она не могла не понять, представляло собой естественное следствие пьянства, а Алиса испытывала слишком искреннее уважение к леди Вильямс и слишком сильную тягу к ее бордо, чтобы не пойти на всевозможные уступки.

Через несколько дней после их примирения леди Вильямс заглянула к мисс Джонсон, дабы предложить ей прогуляться в лимонной роще, идущей от свинарника ее светлости до пруда для купания лошадей Чарльза Адамса. Алиса слишком хорошо понимала, какую доброту проявила леди Вильямс, предложив ей эту прогулку, и слишком радовалась возможности увидеть в ее конце пруд для купания лошадей Чарльза Адамса, чтобы не согласиться на нее с видимым удовольствием. Однако не успели они пройти достаточно далеко, как мечтательные размышления Алисы о счастье, которое ей предстояло, были прерваны леди Вильямс, сказавшей следующее:

– Я до сих пор удерживалась, дорогая Алиса, от продолжения рассказа о своей жизни из нежелания вызвать в вашей памяти сцену, которую (поскольку она скорее бросает на вас тень, чем делает вам честь) лучше забыть, чем помнить.

Алиса уже начала краснеть и собиралась возразить, когда ее светлость, уловив ее неудовольствие, продолжила так:

– Боюсь, милая девочка, своей фразой я обидела вас; поверьте, я вовсе не намерена огорчать вас воспоминаниями о том, чего уже не исправишь; если подумать, то я, в отличие от многих, не считаю вас такой уж виноватой: когда человек навеселе, он не может нести ответственность за свои поступки.

– Мадам, это невыносимо, я настаиваю…

– Милая девочка, не переживайте на этот счет; уверяю вас, я полностью простила вам все; право же, я не сердилась и тогда, поскольку с самого начала поняла, что вы мертвецки пьяны. Знаю, вы просто не могли не произнести тех глупостей. Но вижу, я огорчаю вас; так что я сменю тему и постараюсь, чтобы мы к ней больше никогда не возвращались; помните же: все забыто… А теперь я продолжу свой рассказ, но – и не возражайте! – не стану повторять описание внешности миссис Ваткинс; оно только оживило бы неприятные воспоминания, а поскольку вы никогда ее не видели, то вам и неважно, что лоб у нее действительно был слишком высоким, глаза слишком маленькими, а лицо слишком румяным.

– Опять! Леди Вильямс, это уже слишком…

Бедную Алису так рассердило подобное напоминание о прошлом, что я и не знаю, каковы могли бы быть последствия, если бы внимание дам не привлек иной предмет. Очаровательная молодая женщина, лежавшая под лимонным деревом и явно испытывавшая сильную боль, не могла не вызвать их любопытства. Позабыв о своем споре, охваченные сочувствием и нежностью, дамы направились к ней и обратились с такими словами:

– Кажется, прекрасная нимфа, вы стали заложницей какой-то неприятности, от которой мы с радостью избавим вас, если вы сообщите нам, в чем она состоит. Окажете ли вы нам любезность, поведаете ли историю своей жизни и приключений?

– Охотно, леди, если вы будете столь любезны, что присядете.

Они заняли места, и она начала.

Глава пятая

– Я уроженка Северного Уэльса, а мой отец – один из лучших портных этого края. Поскольку семейство его многочисленно, он охотно дал себя уговорить сестре моей матушки, вдове, не стесненной в средствах, которая содержит пивную в соседней с нами деревне, отдать меня ей и позволить воспитывать меня за собственный счет. Соответственно, я прожила последние восемь лет своей жизни у тети, и все это время она предоставляла мне превосходных учителей, обучивших меня всему, что следует знать и уметь человеку моего пола и происхождения. Под их руководством обучилась я танцам, музыке, рисованию и различным языкам, благодаря чему я более образована, нежели любая другая дочь портного в Уэльсе. На всем свете не было создания счастливее меня, кроме последних шести месяцев, – но мне следовало бы сразу вам сказать, что главное поместье в нашей округе принадлежит Чарльзу Адамсу, владельцу кирпичного дома, который вы можете видеть вон там.

– Чарльзу Адамсу! – воскликнула пораженная Алиса. – Вы знакомы с Чарльзом Адамсом?

– К моему сожалению, да, мадам. Он приехал полгода назад, чтобы собрать ренту за поместье, о котором я уже упомянула. Тогда-то я и увидела его впервые; так как вы, мадам, кажется, знакомы с ним, мне нет нужды описывать, насколько он очарователен. Я не могла устоять перед его привлекательностью…

– Ах! А разве кто-то может? – вздохнув, заметила Алиса.

– Тетушка, будучи ближайшей подругой его кухарки, по моей просьбе решила попытаться выяснить, удастся ли ей узнать с помощью своей подруги, есть ли шансы на то, что Чарльз Адамс ответит мне взаимностью. С этой целью однажды вечером тетушка пошла пить чай к миссис Сьюзан, которая в ходе беседы упомянула о преимуществах своей работы и о положительных качествах хозяина, после чего моя тетушка стала выуживать из нее информацию с такой ловкостью, что короткое время спустя Сьюзан призналась, что не верит, будто ее хозяин когда-нибудь женится. «Потому что, – сказала она, – он столько раз заявлял мне, что его жена, кем бы она ни была, должна быть юной и знатной, обладать красотой, умом, чувством собственного достоинства и деньгами. Не единожды, – продолжала она, – я пыталась уговорить хозяина оставить свои намерения и убедить его в невозможности встречи с подобной леди; но мои аргументы не произвели никакого эффекта, и мистер Адамс так же тверд в своем решении, как и прежде». Можете себе представить, леди, мою печаль, когда я это услыхала; ибо я опасалась, что хоть и обладаю юностью, красотой, умом и чувством собственного достоинства и хоть и являюсь вероятной наследницей дома и дела тетушки, мистер Чарльз Адамс может счесть меня ниже его по статусу, а следовательно, недостойной его руки.

Однако я была преисполнена решимости нанести дерзкий удар и потому написала ему чрезвычайно любезное письмо, в котором с большой нежностью предложила свою руку и сердце. В ответ я получила сердитый и категорический отказ; но, подозревая, что причиной могла послужить скорее скромность Чарльза Адамса, чем что-либо еще, я продолжала настаивать. Однако на последующие мои письма он так и не ответил и очень скоро покинул страну. Как только я услышала о его отъезде, я написала ему сюда, сообщая, что вскоре буду иметь честь ждать его в Тунеядшире, однако ответа не получила. Таким образом, решив считать молчание знаком согласия, я покинула Уэльс, ничего не говоря тетушке, и прибыла сюда, после утомительного путешествия, сегодня утром. Когда я попросила показать мне дорогу к жилищу мистера Адамса, мне посоветовали пройти через этот лес к дому, который вы видите. С сердцем, ликующим в предвкушении ожидаемого счастья встречи с Чарльзом Адамсом, я вошла в лес и углубилась в него до сих пор, когда неожиданно что-то схватило меня за ногу; исследовав причину, я обнаружила, что попала в один из стальных капканов, столь обычных во владениях джентльмена.

– Ах! – воскликнула леди Вильямс. – Какое счастье, что мы встретили вас, иначе, вполне возможно, мы бы разделили вашу печальную участь…

– Для вас действительно большая удача, леди, что я несколько опередила вас. Я кричала, как вы легко можете себе представить, пока лес не стал отзываться эхом и пока один из слуг бесчеловечного негодяя не пришел мне на помощь и не освободил меня из ужасного заточения, однако уже после того, как нога моя окончательно сломалась.

Глава шестая

Во время этого печального повествования глаза леди Вильямс наполнились слезами, а Алиса не могла не воскликнуть: «О жестокий Чарльз, вы раните сердца и ноги всех красавиц!»

В разговор включилась леди Вильямс, заметившая, что ногу юной леди необходимо вправить и нельзя более терять ни минуты. Таким образом, исследовав перелом, ее светлость немедленно приступила к делу и провела операцию с большой сноровкой, что не может не удивлять, поскольку прежде ей подобных операций осуществлять не доводилось. После этого Люси поднялась с земли и, обнаружив, что ходить она может с удивительной легкостью, проводила дам к дому леди Вильямс по личной просьбе ее светлости.

Идеальная фигура, прекрасное лицо и утонченные манеры Люси вызвали такую сильную приязнь у Алисы, что, когда они расставались – а это произошло только после ужина, она заверила девушку, что, за исключением папеньки, брата, дядюшек, тетушек, кузенов, кузин и других родственников, а также леди Вильямс, Чарльза Адамса и десятка близких друзей, она любит ее больше, чем кого бы то ни было.

Такое лестное заверение в любви непременно доставило бы огромное удовольствие ее предмету, не обрати Люси внимание на то, что милая Алиса вкусила слишком много бордо леди Вильямс.

Ее светлость (чья мудрость была велика) прочла на умном лице Люси ее мысли на сей счет, и, как только мисс Джонсон откланялась, обратилась к ней следующим образом:

– Когда вы ближе познакомитесь с моей Алисой, Люси, вы перестанете удивляться, замечая, что милое создание пьет немного больше, чем следует, ибо такое происходит каждый день. У нее есть много редких и очаровательных качеств, но воздержанность не входит в их число. Все семейство, по правде сказать, – кучка жалких пьяниц. С сожалением вынуждена добавить, что к тому же никогда мне еще не доводилось видеть трех таких заядлых картежников, как они, а в особенности – как Алиса. Но она очаровательная девушка. Полагаю, характер у нее не самый приятный; должна признаться, я видела ее в таком гневе! Однако она милая молодая леди. Уверена, вы ее полюбите. Среди моих знакомых, пожалуй, нет никого, столь же обходительного… О, видели бы вы ее накануне вечером! Как она бушевала! И из-за такой безделицы! Алиса и правда удивительно приятная девушка! Я всегда буду любить ее!

– Судя по словам вашей светлости, она, кажется, обладает многими достоинствами, – заметила Люси.

– О, целой тысячью, – ответила леди Вильямс, – хотя я к ней небеспристрастна, а возможно, и ослеплена своей любовью, поэтому и не замечаю ее серьезных недостатков.

Глава седьмая

Следующее утро привело трех мисс Симпсон в гости к леди Вильямс, которая приняла их чрезвычайно любезно и представила их своей новой знакомой, Люси. Девушка так понравилась старшей из сестер, что, прощаясь, Каролина заявила, будто непременно хочет, чтобы та сопровождала их следующим утром в Бат, куда они уезжали на несколько недель.

«Люси, – заметила леди Вильямс, – сама себе хозяйка, и если она решит принять столь любезное приглашение, надеюсь, никакие сомнения на мой счет ее не остановят. Право же, не знаю, как мне расстаться с нею. Она никогда не была в Бате, и полагаю, для нее это будет чрезвычайно интересная увеселительная поездка. Скажите, милочка, – обратилась она к Люси, – как вы смотрите на то, чтобы составить компанию этим леди? Без вас я буду несчастна… Надеюсь, вы поедете; если да, то уверена, для меня это будет означать смерть… позвольте им уговорить вас…»

Люси попросила разрешения отказаться от чести сопровождать мисс Симпсон, не единожды выразив им благодарность за необычайную любезность. Отказ ее, похоже, сильно разочаровал мисс Симпсон. Леди Вильямс принялась настаивать на отъезде Люси, заявляя, что никогда не простит ее, если она останется, и что не переживет, если она уедет; и, говоря коротко, использовала такие убедительные аргументы, что наконец было решено, что та все же поедет. Мисс Симпсон заехали за Люси на следующее утро в десять часов, и леди Вильямс вскоре имела удовольствие получить от своего юного друга приятное сообщение о том, что они благополучно добрались до Бата.

Пожалуй, настал подходящий момент вернуться к герою нашего романа, брату Алисы, поговорить о котором, похоже, у меня пока что не было возможности; вероятно, отчасти причиной тому его печальная склонность к алкоголю, настолько лишившая его возможности использовать дары, отпущенные ему природой, что он никогда не совершал ничего достойного упоминания. Смерть его приключилась вскоре после отъезда Люси и была естественным следствием его пагубных пристрастий. Благодаря смерти брата Алиса стала единственной наследницей весьма приличного состояния; это подарило ей новую надежду на то, что теперь она может показаться Чарльзу Адамсу достойной партией, и она не могла не обрадоваться, а поскольку следствие было столь радостным, то на причину сетовать не стоило.

Обнаружив, что сила ее любви растет с каждым днем, Алиса наконец открылась отцу и попросила его предложить Чарльзу заключить союз между ними. Отец согласился и однажды утром отправился к молодому человеку, дабы посвятить его в обстоятельства дела. Поскольку мистер Джонсон был человеком немногословным, роль свою он сыграл довольно быстро, а полученный им ответ звучал следующим образом:

«Сэр, вероятно, вы ожидаете, что я буду польщен и благодарен за предложение, которое вы мне сделали, но позвольте сказать, что для меня этот союз является мезальянсом. Я считаю себя, сэр, идеально красивым: где еще вы увидите более изящную фигуру или более очаровательное лицо? Далее, сэр, я полагаю, что мои манеры и речь чрезвычайно изысканны; в них есть некая элегантность, особенная сладость, равных коим я никогда не встречал и описать кои не в состоянии. Но будем объективны: я, без сомнения, более совершенен в знании всех языков, всех наук, всех искусств и всего остального, нежели любой другой человек во всей Европе. Характер мой ровен, добродетели неисчерпаемы, личность несравненна. Поскольку, сэр, я таков, то что вы имели в виду, предлагая мне жениться на вашей дочери? Позвольте мне кратко охарактеризовать вас и вашу дочь. Я считаю вас, сэр, в общем и целом очень хорошим человеком; да, разумеется, вы пьете как сапожник, но для меня это не имеет значения. Дочь ваша, сэр, недостаточно красива, недостаточно мила, недостаточно умна и недостаточно богата для меня. Я ведь не ожидаю найти в своей супруге ничего сверх того, что она обретет во мне, а именно идеал. Таково, сэр, мое мнение, и я полагаю за честь, что оно таково. Есть у меня один друг, и я горжусь тем, что всего один. В данный момент она готовит обед, но если вы желаете увидеть ее, она придет и подтвердит вам, что мое мнение всегда было таковым».

Мистер Джонсон был удовлетворен таким ответом, а потому, выразив признательность мистеру Адамсу за то, что тот почтил его признанием в нем и его дочери стольких достоинств, откланялся.

Несчастная Алиса, получив от отца печальное сообщение о неудаче, постигшей его, не могла сдержать разочарования – она приложилась к бутылке и вскоре обо всем позабыла.

Глава восьмая

Пока в Тунеядшире происходили все эти события, Люси завоевывала сердца джентльменов в Бате. Двухнедельное пребывание там почти полностью стерло из ее памяти пленительный образ Чарльза… Воспоминание о том, как ее сердце пострадало от его очарования, а нога – от капкана, помогло Люси забыть его достаточно легко, а именно это она и намеревалась осуществить; с данной целью каждый день она посвящала пять минут работе по выдворению Чарльза Адамса из своей памяти.

Ее второе письмо к леди Вильямс содержало приятные сведения о том, что она завершила сложное предприятие к полному своему удовлетворению; также Люси упомянула о предложении руки, полученном ею от герцога Н-ского, пожилого человека с приличным состоянием, слабое здоровье которого послужило основной причиной для его путешествия в Бат.

«Я отчаянно хочу знать, – писала девушка, – собираюсь ли я принять его предложение или нет. От брака с герцогом можно получить массу преимуществ: помимо менее значительных, таких как положение в обществе и его состояние, он даст мне дом, а ведь это самое горячее мое желание. Любезное предложение Вашей светлости навсегда остаться с Вами благородно и щедро, но я и подумать не смею о том, чтобы стать обузой для той, кого так люблю и почитаю. То, что в долгу можно быть лишь перед теми, кого мы презираем, – это мнение, внушенное мне моей дорогой тетушкой еще в годы моей юности; и по-моему, данного совета следует придерживаться неукоснительно. Превосходная женщина, о которой я говорю, как я слышала, слишком рассержена из-за моего опрометчивого отъезда из Уэльса, чтобы принять меня назад… и я всерьез желаю расстаться с леди, с которыми путешествую. Старшая мисс Симпсон и правда (если позабыть о ее тщеславии) очень мила, но сестра ее, завистливая и злонамеренная Сьюки, слишком неприветлива, чтобы с ней можно было ужиться. У меня есть причины полагать, что восхищение, вызванное мною в кругах великих людей в данной местности, стало причиной ее ненависти и зависти, поскольку она часто угрожала, а несколько раз и пыталась перерезать мне горло… Таким образом, Ваша светлость должны согласиться со мной, что я не совершаю ошибки, желая покинуть Бат, а также обрести дом, куда я могла бы вернуться, уехав отсюда. С нетерпением буду ждать Вашего совета касательно герцога; остаюсь Вашей преданной и т. д.

Люси».

Леди Вильямс отправила ей свое мнение на сей счет в следующей манере:

«Почему Вы сомневаетесь, моя дорогая Люси, хоть и на мгновение, по поводу герцога? Я навела о нем справки и выяснила, что он безнравственный, необразованный человек. Никогда моя Люси не сочетается браком с человеком, подобным ему! Он богат как Крез, и богатства его растут с каждым днем. Как благородно Вы потратите их! Какую репутацию создадите ему в глазах света! Какое уважение обретет он благодаря своей жене! Но почему, дражайшая Люси, почему Вы не решите этот вопрос раз и навсегда, вернувшись ко мне и оставшись у меня? Хоть я и восхищаюсь Вашими благородными взглядами, все же позвольте мне умолять Вас, чтобы они не помешали Вам сделать меня счастливой. Разумеется, если Вы останетесь со мной навсегда, расходы мои возрастут и я не в силах буду оплачивать все, но что это в сравнении со счастьем, коим я буду наслаждаться в Вашем обществе?.. Знаю, меня это разорит – следовательно, не сомневаюсь, что Вы не станете противиться этим аргументам и не откажетесь вернуться к своей искренне любящей, и т. д., и т. п.

К. Вильямс».

Глава девятая

Каким бы мог стать эффект от письма леди Вильямс, получи его Люси, неизвестно, так как оно достигло Бата через несколько часов после того, как Люси испустила последний вздох. Она пала жертвой зависти и злобы Сьюки: та, ревнуя, заставила Люси покинуть этот мир в возрасте семнадцати лет, дав ей яду.

Так погибла милая и очаровательная Люси, жизнь которой не была отмечена никаким преступлением и не запятнана ни одним недостойным поступком (за исключением ее необдуманного отъезда из дома тетушки) и чью смерть искренне оплакивали все, кто ее знал. Среди друзей, которых ее смерть особенно опечалила, были леди Вильямс, мисс Джонсон и герцог; первые две особенно искренне заботились о ней, а больше всех Алиса, которая провела целый вечер в ее обществе и с тех пор ни разу о ней не вспоминала. Горе его светлости можно легко объяснить таким же образом, поскольку он потерял ту, к которой испытывал в течение последних десяти дней нежное чувство и искреннее расположение. Он скорбел о ее потере с непоколебимым постоянством следующие две недели, по прошествии коих удовлетворил тщеславие Каролины Симпсон, подняв ее статус до уровня герцогини. Таким образом, она наконец-то стала совершенно счастлива, ибо амбиции были удовлетворены. Сестра ее, вероломная Сьюки, вскоре после этого также была возвышена, как она того и заслуживала, и, судя по ее поступкам, всегда хотела. Совершенное ею варварское убийство было раскрыто, и, несмотря на заступничество друзей, она очень быстро поднялась на эшафот… Прекрасная, но жеманная Сесилия слишком хорошо отдавала себе отчет в превосходстве собственных прелестей, чтобы не вообразить, что уж если Каролина сумела выскочить за герцога, то она вполне может, не испытывая стыда, надеяться на благосклонность какого-нибудь принца, а зная, что на ее родине почти все принцы помолвлены, она покинула Англию и, если верить слухам, стала любимой наложницей Великого Могола…

Тем временем обитатели Тунеядшира находились в состоянии величайшего изумления и потрясения, поскольку прошел слух о предстоящей свадьбе Чарльза Адамса. Имя его избранницы по-прежнему держалось в секрете. Мистер и миссис Джонс полагали, что это мисс Джонсон, но та все сильнее подозревала его кухарку, когда, ко всеобщему изумлению, он сочетался браком с леди Вильямс…

Finis

Генри и Элиза

Роман

Почтительно посвящается мисс Купер ее покорной слугой

Однажды, когда сэр Джордж и леди Аркур наблюдали за работой своих косарей, одних за усердный труд награждая улыбкой одобрения, а других за праздность наказывая палками, подле копны сена обнаружили они укрытую от глаз ворохом скошенной травы девочку – прекрасное дитя трех месяцев от роду.

Поразительной красоты личико ее взволновало их, а детская невинность и вместе с тем игривость, с коей отвечала она на все их вопросы, так восхитила их, что они решили взять ее к себе и, будучи четой бездетной, воспитывать дитя, не жалея ни сил, ни средств.

Людьми они были благородными, а посему прежде всего остального стремились привить девушке любовь к целомудрию и ненависть к пороку, в чем весьма преуспели благодаря врожденной склонности к этому Элизы. Так что, когда Элиза вступила в пору юности, она была отрадой для всех, кто ее знал.

Обожаемая сэром Джорджем, горячо любимая леди Аркур, восхищая собой весь остальной мир, до восемнадцати лет купалась Элиза в неиссякаемом потоке счастья, пока однажды бесчеловечные покровители, застав девицу за кражей пятидесятифунтовой банкноты, не выставили ее за дверь. Для всякого, кто не обладал столь же благородной и возвышенной натурой, как у Элизы, такие перемены значили бы лишь верную смерть – она же, пребывая в счастливой уверенности в собственном совершенстве, присела под деревом и стала развлекать себя тем, что сочиняла и напевала такие строки:

Через какие ни шла б я невзгоды,

К связям порочным не склонят меня годы.

Невинное сердце навек сохраню,

Границ добродетели не преступлю.

Несколько часов предавалась она пению и приятным воспоминаниям, а затем встала и направилась в торговый городок М., где ее сердечная подруга содержала таверну «Рыжий лев».

Элиза немедля пошла к подруге и поведала о постигших ее невзгодах, а также выразила желание стать скромной компаньонкой в приличной семье.

Миссис Вильсон, милейшее создание на свете, лишь узнав о желании Элизы, тут же устроилась за стойкой и написала нижеследующее письмо герцогине Ф-ской, которую она среди своих знакомых более всего почитала.

«Герцогине Ф-ской

По моей рекомендации примите в свою семью молодую девицу кроткого нрава, которая любезно согласилась на Ваше общество, вместо того чтобы идти в услужение. Поспешите же принять ее из рук Вашей

Сары Вильсон».

Герцогиня, дружба которой с миссис Вильсон не знала границ, чрезвычайно обрадовалась возможности оказать ей такую услугу и, едва получив письмо, вечером того же дня отправилась в «Рыжий лев». Герцогине Ф-ской было около сорока пяти с половиной лет, и она была женщиной сильных страстей – дружила крепко, а если враждовала, то непримиримо. Она была вдовой и растила единственную дочь, которая вот-вот должна была выйти замуж за весьма состоятельного молодого человека.

Едва увидев нашу героиню, герцогиня заключила ее в свои объятия и объявила, что Элиза ей чрезвычайно полюбилась и расставаться с ней она более не намерена. Элизу обрадовало такое искреннее уверение в дружбе, и после долгих сердечных и слезливых прощаний с миссис Вильсон она последовала за ее светлостью в Суррей, в резиденцию миледи.

Всячески выказывая ей свое расположение, герцогиня представила Элизу леди Гаррет, своей дочери, которая так была ею очарована, что стала умолять о милости называться ее сестрицей, на что Элиза великодушно согласилась.

Мистер Сесил, возлюбленный леди Гаррет, часто навещая семейство, нередко находился в обществе Элизы. Вспыхнуло взаимное чувство – и Сесил, открывшись первым, склонил Элизу к согласию тайно с ним обвенчаться, а совершить это было нетрудно, ибо священник герцогини и сам был без памяти влюблен в Элизу и ради нее, решили они, пошел бы на все.

Как-то вечером, покуда герцогиня и леди Гаррет посещали некое собрание, Элиза и Генри воспользовались их отсутствием и были обвенчаны влюбленным священником.

Как же были удивлены леди, обнаружив по возвращении вместо Элизы следующую записку:

«Мадам,

Мы сочетались браком и уехали.

Генри и Элиза Сесил».

Ее светлость, едва прочитав письмо, которое и открыло ей все, впала в такой приступ ярости, что добрые полчаса потратила на то, что величала беглецов именами, упоминаемыми лишь в страшном гневе, а затем послала им вслед триста вооруженных мужчин с приказом вернуть Генри и Элизу живыми или мертвыми; в случае же, если они будут пребывать в первом из двух названных состояний, герцогиня поклялась бросить их на долгие годы в темницу и там замучить пытками.

Тем временем Сесил и Элиза бежали на континент, подальше от родной земли, где их ждали козни жаждущей мщения герцогини, которых у них были все причины опасаться.

Во Франции они прожили три года, став за это время родителями двух мальчиков. В конце концов Элиза сделалась вдовой и осталась с детьми на руках и вовсе без средств к существованию. Живя в браке, супруги тратили восемнадцать тысяч фунтов в год. Капитал Сесила составлял менее чем двадцатую часть от этой суммы, так что тратили они почти весь доход и скопить им почти не удавалось.

Элиза, полностью отдавая себе отчет в том, что дела ее крайне расстроены, сразу после смерти мужа отправилась в Англию на пятидесятипушечном военном корабле, который они с супругом построили в лучшие времена. Но не успела она сойти на землю в Дувре, держа на руках своих сыновей, как посланцы герцогини схватили ее и заточили в уютную темницу своей госпожи. Эту маленькую копию знаменитой лондонской тюрьмы герцогиня возвела специально для того, чтобы содержать собственных узников.

Едва Элиза попала в подземелье, как все ее мысли устремились к поиску спасения из него.

Она кинулась к двери, но та была заперта. Элиза бросила взгляд на окно, но на нем были стальные решетки. Поскольку обе надежды ее не оправдались, она уже было отчаялась, когда в углу камеры случайно увидела ножовку и веревочную лестницу. Элиза немедля схватила пилу и уже через несколько недель сумела отпилить все прутья решетки, кроме одного, к которому прикрепила лестницу.

Затем Элиза столкнулась с еще одним препятствием, показавшимся ей непреодолимым. Дети ее были еще слишком малы, чтобы самостоятельно воспользоваться лестницей, а спуститься, держа их на руках, было совершенно невозможно. Наконец она решила сбросить на землю всю свою одежду, коей у нее было немалое количество, и, строго-настрого приказав сыновьям ни в коем случае не ушибиться, скинула детей вниз. Сама она легко спустилась по лестнице и с радостью в сердце обнаружила своих маленьких сыновей целыми и невредимыми и даже крепко спящими.

Элиза понимала, что ее гардероб теперь придется распродать, дабы защитить от невзгод и себя, и детей. Со слезами на глазах расставалась она с этими последними свидетельствами былого великолепия, а на деньги, вырученные от продажи, купила другую, более приличествующую ей теперь одежду, кое-какие игрушки для мальчиков и золотые часы.

Но не успела Элиза обеспечить себя и детей вышеперечисленными предметами первой необходимости, как почувствовала сильный голод. И, судя по тому, что мальчики уже откусили ей два пальца, дети ее пребывали в том же состоянии.

Дабы положить конец всем этим неизбежным несчастьям, она решила отправиться к своим старым друзьям – сэру Джорджу и леди Аркур. Столько раз испытав их великодушие, она хотела испытать его и теперь.

Ей предстояло преодолеть около сорока миль, дабы достичь их гостеприимного имения, и, пройдя тридцать из них пешком, Элиза остановилась у ворот городка, где в более счастливые времена бывала с сэром Джорджем и леди Аркур. Они обычно заходили в какую-нибудь таверну и угощались холодными закусками.

Воспоминания о злоключениях, постигших ее с тех пор, как она последний раз принимала участие в таком пиршестве, охватили Элизу и на какое-то время заняли все ее мысли, пока она сидела на ступеньках богатого дома. Как только эти воспоминания закончились, Элиза поднялась и решила направиться на тот самый постоялый двор, который она с таким упоением вспоминала, и попытаться разжалобить усталых путников и получить от них милостыню.

Она только-только успела занять место у ворот, как из них выехала карета, свернула в тот угол, где расположилась Элиза, и остановилась, так как форейтор возжелал полюбоваться прекрасной панорамой. Элиза подошла к карете и приготовилась уже воззвать к состраданию ее пассажиров, как вдруг узнала сидевшую в экипаже леди и воскликнула:

– Леди Аркур!

На что дама ответила не менее изумленным восклицанием:

– Элиза!

– Да, мадам, это та самая несчастная Элиза!

Сэр Джордж, также находившийся в карете, потерял дар речи от удивления, но, обретя его вскорости, потребовал, чтобы Элиза объяснила ему, как она оказалась в таком положении. И в этот момент леди Аркур, пребывая вне себя от счастья, вскричала:

– Сэр Джордж, ах, сэр Джордж! Это ведь не просто Элиза, наша приемная дочь. Она – наш родной ребенок!

– Наш ребенок! О чем вы говорите, леди Аркур?! Вы же знаете, что никогда не имели детей! Молю, объяснитесь!

– Сэр Джордж! Вы, должно быть, помните, как отправились в Африку, оставив меня дома на сносях?

– Конечно, помню; но продолжайте, дорогая Полли.

– Через четыре месяца после вашего отъезда Бог подарил мне эту девочку, но, опасаясь вашего гнева из-за того, что у нас не родился мальчик, о котором вы так мечтали, я отнесла ее на сенокос и оставила под копной сена. Вы вернулись несколько недель спустя и, к счастью для меня, ничего не заметили. Я же, довольная тем, что так ловко устроила судьбу своего ребенка, вскоре и вовсе совершенно позабыла о его существовании, и потому, когда мы нашли девочку под копной сена, где я оставила свое дитя, я, как и вы, даже не подумала, что это может быть моя дочь; и, осмелюсь сказать, ничто раньше не вызывало в моей памяти этих событий, пока я сейчас не услышала случайно ее голос и не узнала в ней своего родного ребенка.

– Вы рассказали обо всем весьма разумно и убедительно, – заметил сэр Джордж, – и не остается никаких сомнений в том, что передо мной наша дочь; а раз так, то я охотно прощаю ей воровство, в коем она была повинна.

За сим последовало взаимное примирение, и Элиза вместе с детьми села в карету и отправилась в дом, в котором не была более четырех лет.

Как только Элиза восстановилась во всех правах в поместье Аркуров, она немедленно собрала целую армию и с ее помощью до основания разрушила тюрьму герцогини, все такую же уютную, и поступком этим заслужила благословение тысяч заключенных и одобрение собственного сердца.

Сноски

1

В описываемое время в Англии было принято называть родственников мужа/жены, как собственных: брат, сестра, матушка/маменька и т. п. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

То есть передается по наследству – это значит, что состояние принадлежит отцу Реджинальда целиком, он им владеет, а не просто получает пожизненную ренту.

3

Первенцев принято было называть в честь родителей; особенно это касалось мальчиков, наследующих состояние и титул.

4

По закону родовое имение передавалось в наследство старшему сыну автоматически.

5

Низший титул в Британии, передававшийся по наследству; его обладатели не считались дворянами.

6

Одна из разновидностей менуэта.

7

Своим персонажам в пародийных произведениях Джейн Остин дает имена греческого происхождения, в то время считавшиеся признаком принадлежности к благородному семейству.

8

Графства на юге и юго-востоке Англии, Уэльс же расположен на западе.

9

Это означает, что венчать он не может; следовательно, их брак недействителен.

10

София – мудрая (греч.).

11

Речь идет об описи имущества и продаже его для покрытия долгов.

12

Район Лондона и улица, ведущая к зданию долговой тюрьмы.

13

Лондонская тюрьма.

14

От Лондона до Шотландии более четырехсот километров.

15

«Страдания юного Вертера» – роман И. В. Гете.

16

Шотландское местечко, расположенное на границе с Англией. Выбрали его влюбленные потому, что в нем венчали по шотландскому закону, не требующему, в отличие от английского, соблюдения иных формальностей, кроме согласия вступающих в брак.

17

Зефир – западный ветер.

18

Томас Вулзи (прибл. 1475–1530) – сын мясника, стал влиятельным (и очень богатым) церковником и советником короля Генриха VIII, но впал в немилость, когда не смог добиться от Папы разрешения на развод Генриха с первой супругой; умер, находясь под арестом по обвинению в государственной измене.

19

В римской мифологии стрелы пускает Купидон, а гром – прерогатива Юпитера.

20

Книга Вильяма Джилпина об этом путешествии, изобилующая восторгами по поводу красот природы Шотландии, вышла в свет в 1789 году, т. е. за год до написания Джейн Остин романа «Любовь и дружба».

21

Город, где короновались шотландские короли.

22

Модное в то время украшение на туфлях.

23

Состояние мог унаследовать ребенок любого пола, а титул и родовое поместье переходили исключительно к старшему сыну.

24

Известные лондонские актеры того времени.

25

Современный Брайтон.

26

«Мальбрук в поход собрался» – шуточная песенка.

27

Сначала (итал.).

28

Умеренно быстрый темп (итал.).

29

С выражением (итал.).

30

В быстром темпе (итал.).

31

Титул, получаемый старшим сыном монарха – наследником престола.

32

Согласно легенде, сэр Вильям Гаскойн, Верховный судья Англии, вынес по делу одного из приятелей принца приговор, который принцу не понравился. На глазах у членов суда принц поднял на сэра Вильяма руку. В ответ Верховный судья, не теряя сознания долга и присутствия духа, приказал арестовать и заключить в тюрьму наследника престола.

33

Сражение, происшедшее 25 октября 1415 между французскими и английскими войсками. Одно из сражений Столетней войны. Особенность его заключается в том, что имевшая численное превосходство французская армия потерпела поражение, понеся существенные потери. Причиной таких огромных потерь со стороны французов и всего около нескольких сотен солдат со стороны англичан было грамотное использование английских лучников, вооруженных длинными валлийскими луками.

34

См. трагедию В. Шекспира «Генрих V».

35

Речь идет о войне Алой и Белой розы, во время которой за английский трон сражались Ланкастеры и Йорки.

36

Война Алой и Белой розы вспыхнула не в последнюю очередь из-за амбициозности Маргариты Анжуйской; во время войны погиб ее сын, и от претензий на трон пришлось отказаться. Маргарита попала в плен к последователям Йорка, откуда ее выкупил французский король Людовик XI.

37

Речь идет о трагедии Н. Роу «Джейн Шор».

38

Самозванец, претендовавший на трон, выдавая себя за герцога Йоркского.

39

Ламберт Симнел был десятилетним мальчиком, которого выдавали за ребенка королевской крови.

40

Претендентка на престол.

41

Папа Римский отказал королю в разводе; тогда король объявил об основании англиканской церкви и о назначении самого себя ее главой, после чего благополучно развелся.

42

Во время этой поездки король влюбился в Анну и позже женился на ней.

43

Знакомые Джейн Остин.

44

Знаменитый пират.

45

Речь идет о брате Джейн Остин Фрэнсисе, поступившем на морскую службу.

46

Один из лидеров Английской буржуазной революции.

47

Фредерик и Эмелина Деламер – герои любовного романа Шарлотты Смит.

48

Основал первое поселение в Америке.

49

Лорд-канцлер, фаворит Елизаветы.

50

Видные политические деятели, вожди Английской буржуазной революции.

51

Еда крестьян и бедняков.

52

Главный суд по уголовным делам.

53

Район в Греции, посвященный богу Аполлону.

54

В окончательный вариант романа не вошло продолжение фразы: «…который также держит экипаж с окном в задней части и пару лошадей – с серебряной сбруей и защитными чехлами для передних ног?»

55

Второй удаленный позже фрагмент текста: «…жемчугов таких же крупных, как у принцессы Бадрулбадур в «Тысяче и одной ночи», а также рубинов, изумрудов, топазов, сапфиров, аметистов, сланцев, агатов, бисера, стекляруса и гранатов».

56

Такое разрешение мог дать только епископ, и оно стоило дорого, потому и было престижно.

57

Третий удаленный фрагмент в тексте: «Он не являлся близким родственником Даттонов – похоже, был им седьмая вода на киселе: его сестра была замужем за братом жены Джона Даттона. Если немного поразмышлять на сей счет, степень родства становится очевидной».

58

Общее впечатление (фр.).

59

Герой романа С. Ричардсона «История сэра Чарльза Грандисона».

Content

Джейн Остин
Леди Сьюзан (сборник)

Предисловие

Леди Сьюзан Роман в письмах

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

Заключение

Собрание юношеских произведений

Любовь и дружба

Замок Лесли

История Англии

Письма

Заметки

Романы

Фредерик и Эльфрида

Три сестры

Джек и Алиса

Генри и Элиза

Сноски