Светлана Мерцалова

Запах магнолий

Запах магнолий. Рассказы

Запах магнолий

Аэропорт «Пулково». Семь часов утра. Ника ждет приглашения на посадку. Муж открыл ноутбук и работает.

Нигде время не движется так медленно, как в залах ожидания. Ника оглянулась по сторонам — привычная суета: одни пассажиры спешат получить багаж, другие успеть на рейс, таможенники делают досмотр…

Справа зажглось электронное табло «Милан», и пассажиров пригласили на посадку.

Милан — одно слово, а как зашлось сердце… У каждого из нас есть место, куда бы мы хотели вернуться. Для нее — это Милан.

Однажды Ника была там влюблена и счастлива…

Это была ее первая поездка в Европу. Милан встретил Нику солнцем — ярким и ласковым. Темнела зелень деревьев, всюду толпились туристы, путались под ногами голуби… Пьяцца Дуомо, пьяцца-дей — Мерканти, замок Сфорцеско, Ла Скала…

И какой же Милан без шопинга?

На рецепции ей подсказали, что недорогие бутики находятся в квартале Navigli и объяснили как туда пройти. Вдоль канала тянулись букинистические магазины и лавки антиквариата, кафешки, небольшие бутики малоизвестных дизайнеров. В одном из них она купила себе пару красивых платьев. На обратном пути она свернула куда-то не туда и заплуталась среди узких, мощенных булыжником улочек.

— Can I help you? — услышала она за спиной вопрос.

Ника развернулась и встретилась с восхищенным взглядом карих глаз. Она ответила, что заблудилась и показала карточку отеля.

— Это за углом, — ответил он. — Пойдемте, я вам покажу.

Она последовала за ним, ей были приятны его покровительство и опека. По пути в отель они познакомились. Его звали Анжело.

— Вот ваш отель, — сказал он. — Если у вас есть время, то я показал бы вам Милан. Моя программа намного интересней, чем та, что предложена в вашем путеводителе.

Он обладал какой-то магнетической силой, которой невозможно было противостоять.

— Вечер свободен. Я только занесу сумки, — ответила Ника.

— Жду вас.

В номере Ника быстро приняла душ и надела новое платье. Припудрилась и слегка подкрасила губы. Внимательно посмотрела на себя в зеркало, выискивая несовершенства, но осталась довольна своим отражением…

Легкое марево дрожало над Миланом. Было жарко даже под зонтиками уличных кафе. Но Ника не замечала этой жары — ее шифоновое платье было так легко и прозрачно, что сквозь ткань можно было рассмотреть точеную линию ног.

— Мы выпьем мартини перед ужином, — сказал Анжело.

Они выпили за знакомство. Нике хватило и глотка, она уже была пьяна от счастья и обращенных на нее глаз Анжело. Они сидели на террасе, ниша со всех сторон была увита диким виноградом. Отсюда открывался вид на реку, сверкающую солнечными бликами. Играла музыка, настолько нежная, что щемила душу и была похожа на мечту, которая всегда красива, но никогда не сбывается…

Семеня толстыми короткими ножками и широко улыбаясь, спешил хозяин.

— Это — синьор Бонелли. Если хочешь вкусно поесть, обращайся к нему. Так тебя больше нигде не накормят, — сказал Клод. — Чего ты желаешь на ужин?

— Не знаю. Ты должен мне помочь.

— Сейчас мы спросим синьора Бонелли.

— На твоем месте я бы для начала заказал копченую форель с кресс-салатом, а к ней у меня есть изумительное по вкусу «Шардоне». Это не вино, это — букет, — синьор Бонелли сложил все пальцы вместе и поцеловал их.

…Risotto alla milanese…

…Carpaccio di polpo…

…Dessert savoiardi…

Это длилось минут десять, казалось — конца не будет. Итальянцы — гурманы во всем: и в еде, и в вине, и в любви…

Сквозь листья дикого винограда виднелись звезды, рассыпанные на черном бархатном небе. Вокруг зажженных свечей залетали ночные бабочки, шелестя крыльями.

— Хочешь чего-нибудь еще? — спросил Анжело, когда они покончили с десертом.

Нике стоило поднять на него глаза, как он все понял. Кинул деньги на стол и схватил ее за руку. Они поехали в ближайший мотель.

Только зашли в номер, как их кинуло к друг другу. Анжело нежно целовал ее, а Ника застонала от блаженства. С каждой секундой ее желание становилось все нестерпимей.

— Возьми меня быстрей, — просила Ника, вся трепеща от нетерпения.

И не было вокруг больше ничего — лишь их желание. Они уже не принадлежали себе, забыв обо всем на свете и мечтая, чтобы это никогда не кончалось…

Ti amo, — признался Анжело ей в любви.

Не один раз за эту ночь Ника умирала от счастья. Они уснули лишь под утро, сплетясь в объятиях…

Все подробности прошедшего дня всплывали в памяти. Нике не верилось, что один день может так изменить жизнь. Вчера она ничего об Анжело не знала, а сегодня не представляет жизни без него…

Они условились встретиться на следующий день. И снова было все великолепно. Анжело был так нежен, а весенний Милан так прекрасен. Вокруг цвели магнолии, и их дурманящий аромат кружил ей голову…

Вместе с ним самые обыденные вещи превращались в праздник. Анжело красиво ухаживал, красиво любил, и Ника постоянно любовалась им.

Ника ожидала встречи с Анжело с самого утра и тщательно готовилась, чтобы быть красивой для него.

Вечерами они бродили по лабиринту узеньких улочек, заглядывали в антикварные лавочки, пили cafe au lait в маленьких уютных кафе, ужинали на прогулочном теплоходе. Не отрываясь, Ника смотрела на Анжело, упиваясь правом на обладание им…

Последний вечер, и ей хочется выглядеть особенно хорошо. Она решила сходить в тот же бутик и купить себе что-нибудь красивое.

Возвращаясь в отель, она увидела на переходе автомобиль Анжело. Ника его видела, а он ее — нет. В машине Анжело был не один. Рядом с ним сидела красивая итальянка и разговаривала, жестикулируя у него перед лицом. Чем она так недовольна? На заднем сиденье сидел мальчик шести-семи лет. Нике трудно стало дышать. Это его семья, о которой Анжело ни слова не говорил. Сознание, что у него есть своя собственная жизнь, о которой она ничего не знает и в которой ей нет места, потрясло ее. Ника развернулась и пошла, придавленная разочарованием и обидой.

Она пролежала в номере весь вечер, свернувшись калачиком, не отвечая на звонки. Ника не вышла к нему, хоть Анжело и ждал ее до ночи.

Ей не за что было обижаться на Анжело — ведь он ничего не обещал. Он поступал с ней так, как поступил бы всякий другой мужчина — воспользовался ситуацией. Ника же не поинтересовалась в первую ночь, свободен ли он? И может ли она надеяться на продолжение? Он не давал клятв и ложных обещаний, а раз так, то у нее не может быть претензий к нему.

Италия — страна любвеобильных мужчин, что жаждут любви с первого взгляда. Наплевать, что дома ждет беременная жена и четверо детей. Он все равно будет клясться тебе в любви, и нужно знать их правила игры или ты всегда в проигрыше. Кем она была для Анжело? Случайным приключением? Одним из сотен?..

Нику словно накрыло туманом, она с трудом заставляла себя делать то, что должна была делать: разговаривать, есть, улыбаться, укладывать багаж.

Ей предстоит тяжелая работа — изгнать Анжело из своей души. Она успокаивала себя тем, что воспоминания со временем сотрутся, и она сможет жить без этой боли…

Arrive-derci, Анжело!

Никогда — ни до, ни после она не расставалась, любя. С другими чувства угасали сами собой, отношения становились обыденными и, освободившись в очередной раз, она быстро забывала их, но не Анжело. Расставшись на пике любви, они не успели остыть друг к другу, и сказка навсегда осталась сказкой…

Через пару лет Ника вышла замуж — взвесив все за и против. Ей нужен был муж, с кем она могла быть защищенной: от старости, кризисов, нестабильности. Ведь любовь со временем уходит. Пока ты любишь, ты слепа, но любовь пройдет, и ты прозрела и видишь все недостатки партнера: не тот статус, не та зарплата. Ника стала старше и по— другому смотрит на жизнь — мы не всегда получаем от жизни то, чего ждали, а чаще — наоборот. Нужно лучше использовать ту ситуацию, которая есть, а не мучить себя тем, чего нет и никогда не будет…

* * *

Пригласили на посадку. Ника очнулась, стряхнув с себя остатки нечаянных воспоминаний. Муж аккуратно сложил ноутбук и встал, подав ей руку. Она еще раз оглянулась на электронное табло с пятью магическими буквами — Милан. Смахнув незаметно слезу, прижалась к мужу.

«Он очень хороший, заботливый и любит меня…» — говорила себе она, словно доказывая тому, кто мог бы заподозрить, что нет у Ники к мужу любви, да и любить его не за что.

«Моя беда в том, что я не смогла разлюбить одного и не смогла полюбить другого — за то и наказана… Конечно, можно прожить без любви, но часто душит такая тоска, будто я потеряла что-то важное… Но все будет хорошо! Скоро придет весна, наступят теплые дни, и расцветут магнолии. И их сладкий аромат заполнит все комнаты…»

Прикоснувшись к чужой боли

Птенец сидел нахохлившись, с испугом озираясь по сторонам. Он только что выпал из гнезда и громко пищал, требуя маму. Bдруг из-за угла выскочили мальчишки и окружили его. Смеясь, они принялись тыкать в эту кроху палками.

— Смотри-ка, злится!

— Почему он такой дурак? Взял бы да улетел, — удивился рыжий.

— С кем бы мы тогда играли? — спросил самый крупный и щелкнул палкой рыжего по ногам.

Дима стоял чуть в стороне и наблюдал за происходящим. Ему казалось, что этот несчастный птенец смотрит на него и ждет помощи. Он сделал несколько шагов вперед, несмотря на головокружение.

«Только бы из носа не пошла кровь, а то мальчишки засмеют меня…»

Птенец затрепетал крылышками, пытаясь взлететь, но у него не получилось. Он неуклюже опустился в лужицу. Пока птенец выбирался оттуда, мальчишки громко кричали и смеялись. Дима подошел и дернул верзилу за рукав:

— Пожалуйста, отдайте мне птенчика, а то он не выживет, — дрожащим от волнения голосом попросил Дима.

Верзила презрительно посмотрел на него:

— Это наш птенец! Что хотим, то и делаем. Найди себе такого же и делай с ним, что хочешь. Отойди! — и чтобы доказать, что птенец принадлежит ему, он сильно ткнул в него палкой.

Птенец завалился на один бок и, хромая, попятился назад.

— Ему же больно! — крикнул Дима и сделал шаг вперед. — Можно я его заберу?

— Не лезь в наши дела! — зашипел верзила и толкнул его.

Не удержавшись на ногах, Дима упал. Кепка слетела с его головы, открыв на обозрение лысую голову.

— Так он еще и лысый! — заржал верзила.

Дима почувствовал, как у него сдавило горло, и глаза наполнились слезами. Изо всех сил он старался не заплакать, а побыстрее встать.

— Не нужно было его толкать, — неуверенно пробормотал рыжий.

— Я виноват, что он на ногах не держится? — ответил верзила.

Дима с трудом встал — колени у него дрожали, в ушах шумело, но ему не хотелось, чтобы кто-нибудь это заметил.

— Уйди! — завопил верзила. — Дай нам поиграть!

На миг Диме стало страшно — не за себя, а за птенца. Птенцу так нужна его помощь, а он от слабости не в состоянии помочь. Дима впервые почувствовал, что он кому-то нужен. Только он смог бы спасти птенца от издевательств мальчишек.

Но тут кровь предательски хлынула из носа. Мальчишки, замолчав, уставились на него.

— Это не я, — замотал головой верзила. — Я не бил его.

— Дима! Что ты там делаешь? — послышался за спиной голос мамы.

Мальчишки пустились наутек, а Дима подошел к птенцу и взял его на руки. Птенец был теплым, и мальчик почувствовал, как испуганно бьется сердце крохи. Он с нежностью подул на него, чтобы успокоить:

— Теперь ты мой. Никто не будет тебя обижать.

Лишь тому понятна чужая боль, кто в достатке испытал ее. Здоровые дети подчас жестоки, ведь они не ведают, что в мире существует горе…

Руки матери легли Диме на плечи:

— Пойдем домой.

— Мы возьмем его с собой?

— Да, конечно, — ответила мать и присела рядом. Она платком вытерла кровь с лица и надела ему на голову шапку.

В коробке из-под обуви Дима устроил гнездышко для своего маленького друга. Накрошил ему хлеба, но птенец не стал почему-то клевать:

— Мама, он не ест! Почему?

— Он еще маленький и не умеет есть. Мама-скворчиха кормит его птичьим молоком.

— Что же делать?

— Мы ничего не можем сделать, — сказала устало мать, но, заметив, что глаза сына наполнились слезами, обняла. — Тебе нельзя волноваться, а то снова пойдет кровь. Нужно принять лекарство и полежать.

— Что с ним будет? Не могу я лежать!

Но голова опять закружилась и задрожали колени. Ему стало трудно стоять на ногах. Мать взяла его на руки и отнесла в кровать:

— Выпей лекарство, а насчет птенчика мы что-нибудь придумаем.

Она поправляла ему подушку и бережно подоткнула одеяло. Дима смотрел на нее, а в его глазах застыла боль от пережитых страданий, тяжелых не по годам.

— Ты только не волнуйся. Тебе нельзя, — шептала она.

Голос матери убаюкивал. Дима закрыл глаза и задремал.

И тут на Веру навалилась дикая усталость, ставшая привычной. Она легла рядом и прижала к себе сына, словно пытаясь защитить его от новых испытаний. Сколько их уже выпало на его долю? И за что?

* * *

Рождается ребенок — мамина радость: любимый, желанный. Первая улыбка, первое слово, первые шаги, первые зубки…

Вдруг ему неожиданно становится плохо. Как-то утром он пожаловался на головную боль и тошноту, а через сутки снова. Врач направил нас на обследование. Прозвучал страшный приговор — лейкоз. Приговор, не подлежащий обжалованию. И с этого дня жизнь превратилась в ад…

Капельницы, капельницы, капельницы… Уже некуда ставить — все вены исколоты. Диме с каждым днем все хуже, он худеет, так как не может ничего есть. И нет у него сил даже плакать, он лишь тихо скулит.

— Почему не я? Почему так должен страдать мой ребенок? — то был ее вопрос богу ежедневно, но не было на него ответа…

Когда приходит горе, начинаешь верить во все: и в бога, и в сверхъестественное…

Вера побежала в церковь, хотелось хоть какой-то поддержки и объяснений. Батюшка, выслушав, спокойно ответил:

— На все воля божья. Неисповедимы пути господни и никто не виноват. Господь наш ниспосылает нам многие скорби на нашем пути к жизни вечной. И мы должны их смиренно переносить…

Как много слов, но где ответ? Из всего сказанного Вера так и не поняла, что ей делать. Если так распорядился бог, то остается только смириться? Но смириться она не может, даже если Господь все решил за нее! Не может она потерять своего ребенка! Сын — это часть ее, смысл ее пребывания в этом мире. Разлука невозможна!

Она посмотрела на мадонну с младенцем, висящую в изголовьи кроватки, и невольно перекрестилась. Она виновата перед богом, вот он и послал ей испытания…

Связь с женатым мужчиной, что длилась несколько лет…

История стара, как мир: мужчина покорил ее сердце, дав надежду на совместное будущее, но о том, что он женат — сказал не сразу. Когда Вера узнала об этом, то было уже поздно — она не могла существовать без него. Пришлось смириться…

Тяжела и унизительна участь женщины, ждущей звонка от любимого, чтобы побыть с ним пару часов, скрываясь от всех. Что это было: любовь или страх перед одиночеством? Наверное, и то, и другое…

С одной стороны — страх одиночества, что стирает любые нормы и запреты. Так страшно, когда некого ждать. Уходя на работу, Вера оставляла свет и телевизор включенными, чтобы по возвращении домой слышать хоть чей-то голос и не входить в темную комнату.

Часами смотрела на окна домов, наблюдая чужую жизнь. Люди садились ужинать, устраивали вечеринки, ругались… Одиночество сводит с ума, ведь природой заложено, чтобы человек жил в социуме — имел партнера, рождал потомство…

И есть другой страх — страх разрушить чужую семью, но желание быть любимой так сильно, поэтому и живешь в обмане и иллюзиях до поры, до времени…

Когда любимый уходил, Вера впадала в депрессию, жизнь теряла смысл. И все вокруг оживало, когда он снова был с ней. Вера не могла ему позвонить, у них была односторонняя связь. И вообще — все в их отношениях решал он, она могла только подчиняться. Приходилось играть по его правилам, поэтому она и была обречена на поражение.

Находясь в этом раздвоенном состоянии, Вера каждый день говорила себе: это было в последний раз, мы больше не должны видеться. Так думала она, но в то же время знала, что не уйдет. Это было наваждение, помутнение рассудка, одержимость…

Любовь подчас жестока — она ломает судьбы, калечит, разрушает…

И вдруг Вера беременна. Сидит перед доктором и слышит слова: для многих — обычные, а для кого-то и нежеланные: «Поздравляю, вы скоро станете матерью!».

И ни секунды Вера не сомневалась — она хочет этого ребенка и вырастит его сама. Это будет ее ребенок и только ее.

Каждая влюбленная женщина хочет ребенка от любимого, и чтобы он был похож на него. Тот, кого она любила, никогда ей не принадлежал, но у нее будет его дитя. Частица его, его подарок — повторение его самого…

Это необыкновенное чувство, когда клетки любимого растут в женщине. Зарождение внутри тебя новой жизни — ни с чем не сравнимое чувство, и Вера наслаждалась этим, обидно, что одна.

Дима родился раньше срока, очень слабым. Вера не отходила от него ни на шаг, и к годику он окреп. Отец навещал поначалу, гулял с ним в выходные. Когда узнал о болезни, то резко изменился. Почувствовав холод смерти, он стал реже появляться, а потом и совсем пропал.

Все легло на ее плечи. Разговоры с врачами, которые отводили глаза, часто не в силах сказать правду. Ожидание в больничном коридоре, где у малыша брали кровь, пункции. Потом началась химиотерапия. Лишь прошедший то же в состоянии понять, какой это ад: и для ребенка, и для его родителей. После первой процедуры у Димы сразу пропал аппетит. Его рвало, стоило ему съесть что-нибудь. Она сама от усталости не могла ни спать, ни есть. Часто ей казалось, что она видит какой-то кошмарный сон, и все это происходит не с ней…

Каждый раз, как иглу вводили в его истерзанную вену, у Веры сердце разрывалось от боли за него. Дима лежал на кровати и смотрел на нее широко раскрытыми глазами, не показывая, как ему больно. Он даже пытался улыбнуться и от этой улыбки ей становилось тяжелее. Если бы он плакал или стонал, как другие дети, Вере было бы легче, только не это молчаливое терпение. Ей часто хотелось крикнуть:

— Плач! Кричи! Не нужно себя сдерживать! Так будет легче!

Но крик замирал у нее в горле, и она молчала, лишь тихо сидела около сына все ночи. Когда во сне его лицо искажала гримаса боли, она клала свою руку ему на лобик, и лицо расслаблялось. Какая мука видеть каждый день — такой малыш, а уже выстрадал столько, что и вообразить не в силах.

Ну почему дети должны расплачиваться за наши грехи?

— Грехи родителей становятся грехами детей, и они расплачиваются за них как за свои — сказано в библии, — ответил ей священник.

— Но я хочу сама нести наказание! Или так бог меня наказывает через моего ребенка? Тогда это жестоко! — крикнула она.

— Если у вас больной ребенок, значит помыслом Божьим это было устроено ко спасению. Не случись этого, родители не пришли бы к Богу. Жизнь — пустяк по-сравнению с вечностью. Если бы люди видели, какая награда ожидает праведника, готовы были бы всю жизнь мучиться и принять страшную смерть…

Вера слушала и думала, что он сам бы сказал, если бы его ребенок лежал сейчас в онкологическом отделении? Продолжал бы думать, что жизнь — пустяк?..

У нее свое отношение к богу, так часто карающего и редко милующего, но ей часто нужны слова утешения, как тяжело подчас молчать. Но кому интересны чьи-то переживания? Вне стен больницы люди не хотят слышать об этом. Они опускают глаза, молчат или невнятно сожалеют, пытаясь абстрагироваться. Их можно понять, зачем кому-то чужое несчастье? У всех полно своих проблем. И нужны ли ей чье-то сочувствие и жалость? Вера могла говорить только с матерями, что обречены пройти через те же муки и рыдать теми же слезами. Только друг перед другом они раскрывали израненные сердца. Они давно разучилась улыбаться, а их жизнь — нескончаемая боль. Зная цену жизни, они редко жалуются…

Вера вообще никогда не жаловалась. Жаловаться — это расписываться в своем поражении, а у нее еще есть силы бороться, чтобы смерть не унесла сына.

Даже в мыслях она не думала о худшем. Вера боялась силы сказанного слова. Пока оно не произнесено вслух, оно в бездействии. Если думать о неудаче, то можно непроизвольно привлечь ее…

Больничная палата, потерянная в пространстве и во времени. Здесь не властно время — раз попавши сюда, сложно вернуться обратно. И всюду запах отчаявшихся надежд и присутствие смерти. Тут даже по стенам льются слезы. По коридорам в инвалидных колясках катают деток — лысых и в масках. Воздух спертый, ведь форточек тут никогда не открывают — боятся простудиться. И редко проникает солнечный свет…

Утром Диме захотелось посмотреть на улицу. Вера помогла ему добраться до окна. Светило солнце. За больничным забором была другая жизнь. Неслись автомобили, люди куда-то спешили. Мамочки катили перед собой детские коляски. Мальчишки весело шлепали по лужам и громко смеялись. Дима с завистью смотрел на них. Как бы ему хотелось вот так же бегать и смеяться! Вера крепче прижала его к себе.

— Им хорошо — они не болеют, — грустно сказал Дима.

— Ты тоже скоро поправишься, — сказала Вера, но голос ее дрогнул.

— Почему я? — спросил он.

Что она могла ему ответить? Тем же самым вопросом Вера задавалась ежедневно. За что такие муки? Сегодня еще молоденькая медсестра не сразу попала в вену, когда ставила капельницу. Мало ему боли?

— Они знают, что будут делать завтра, — сказал Дима.

Самое страшное, что ты не можешь планировать будущее. Дальше завтра не загадываешь — все зациклено на текущем моменте. Ведь никто не знает, что ждет его завтра. Вера держала узкую холодную ладошку сына, делясь своим теплом, и не знала, что ответить:

— Поверь мне, мы выкарабкаемся. Я тебе обещаю!

На какой-то момент они победили болезнь. Два года передышки и все по новой…

* * *

Проснувшись, Дима встал и, несмотря на головокружение, пошел к птенцу. Тот сидел с закрытыми глазами. Дима осторожно погладил его, но птенец был холодный и жесткий. Дима понял, что тот мертв. Он громко зарыдал. На его плач прибежала мать. Все поняв без слов, она обняла Диму.

— Не плачь, он бы все равно не выжил. Выпавшие из гнезда птенцы никогда не выживают.

— Почему?

— Так устроена жизнь: если ты выпал из гнезда, то ты пропал.

— А я… тоже выпавший из гнезда? Ведь я тоже, — Дима запнулся на секунду. — Может быть, не выживу…

Мать прижала его к себе, задыхаясь от душивших ее слез:

— Ты выживешь. Кто сказал тебе, что ты не выживешь?

— Я слышал, как врач тогда сказал, что нет гарантии на…

Мать прижала его к себе, закрыв ему рот. Она не могла слышать эти слова. Только не от него.

— Врачи тоже иногда ошибаются, — сказала она неуверенно.

— Это хорошо, что ошибаются, — успокоился Дима.

Своя смерть мало волновала, а вот смерть птенца разрывала ему сердце. Мать прижала к себе содрогающееся от плача тельце сына. Ее сердце сжималось от безысходности, она бессильна чем-либо помочь ему. Она бы отдала часть себя, свое здоровье и даже жизнь только бы уничтожить эти метастазы, что убивают ее дитя. Страшно, когда не можешь помочь своему самому родному человеку, и самое страшное — пережить его. И нужна ли матери ее жизнь после? Ведь родители должны уходить первыми, а не дети!

Дима прижимал к себе мертвого птенца, а горе и чувство вины душили его — он уснул и ничего не сделал, чтобы помочь своему другу.

Весь вечер они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Дима оплакивал смерть птенца, а мать готовилась к завтрашнему дню… Ей снова предстоит борьба за жизнь своего ребенка, и она будет бороться до конца…

И так каждый день

Сквозь трескотню динамиков пробивался гнусавый голос диктора: «Будьте осторожны, отойдите от края платформы…».

Послышался гул приближающегося поезда и скрежет железа…

Состав остановился, и в этот момент все пришло в движение: к поезду заспешили попрошайки, носильщики с тележками, бабки, что тащили на себе клетчатые сумки размером чуть ли не с саму бабку.

Поднявшись, я двинулся поближе к вагонам. Может, и мне чего перепадет…

Я — Даймонд, так во всяком случае меня звали в той семье, где я вырос. Это было хорошее время: у меня был дом, каждое утро меня водили гулять, кормили. Когда все уходили, я дремал на своем месте. Вечером семья возвращалась домой. Хозяин, не раздеваясь, брал меня за поводок и выводил на улицу. Потом мы все ужинали — они за круглым столом, а я в своем углу. Покончив с ужином, мы садились смотреть телевизор. Хозяин чесал мне за ухом, а я дремал, прикрыв лапой морду и подоткнув хвост под бочок, наслаждаясь своим собачьем счастьем. Все было замечательно до того дня…

В этот день хозяин вернулся очень расстроенный и меня даже не повели гулять, а сразу дали поесть. Они закрылись в другой комнате, долго спорили, ругались, мальчик плакал. Хозяин позвал меня и повел в машину. У меня было нехорошее предчувствие, и оно меня не подвело.

Ехали так долго, что закончились городские огни. Заехав в лес, мы вышли из машины, и хозяин снял с меня ошейник. Подняв с земли палку, он отшвырнул ее подальше. Все как всегда, ведь мы часто так играли. Пока я бегал за палкой, он запрыгнул в машину и умчался. В первую секунду я ничего не понял и стоял как идиот с палкой в зубах, а потом погнался за ним со всех ног. Как бы я ни набирал скорость, его мне было не догнать — машина всегда быстрее…

Я бежал так быстро — ветер свистел в ушах, но вдруг упал почти без чувств. Кровь стучала у меня в голове, а сердце, казалось, вот-вот лопнет. Тут я понял, что меня бросили.

Стало так тоскливо. Я лежал и выл на луну, бездушно смотревшую на меня, и никому не было дела до моего горя. Впервые я узнал, что такое одиночество…

Иногда это чувство посещало меня, когда все уезжали на несколько дней. Но тогда ко мне приходил сосед, гулял со мной, клал в миску еду, а я терпеливо ждал своих, и они всегда возвращались. Ребенок, не снимая обуви, кидался ко мне на шею, крутил мне уши, щекотал живот. Хозяин оттаскивал его от меня, вел гулять, кормил. От счастья я лизал всем руки и вилял хвостом.

Этой ночью я понял, что больше никто не придет ко мне, не будет крутить мне уши и не накормит…

Постепенно выбрался из леса, и вот я живу здесь — рядом с вокзалом, почти сроднился с ним. Но я не один — нас много, таких вот горемык, выброшенных хозяевами на улицу.

Целый день я брожу между вагонов в надежде, что хоть кто-нибудь бросит кусок, но все тщетно. Сытые люди слепы к голодным. Они пышут здоровьем и благополучием, и незачем им видеть голодную псину — это может испортить настроение или, не дай бог, нарушить процесс пищеварения, ведь для них потребление пищи самое святое, потому они целый день жуют, жуют, жуют…

Я чувствуя себя лишним на этом празднике обжорства, потому что как никто другой знаю, что такое голод. Голод стал моим постоянным спутником и уже никогда не покинет меня.

Как тяжело быть вечно голодным, но вдвойне тяжелее голодать среди завалов пищи. Мой желудок сжимается от голода, а вокруг — одни жующие челюсти, не останавливающиеся ни на секунду, масляные пальцы, что пихают в рот еще и еще куски пищи; и опять жуют, запивая все чем-то ядовито-оранжевым…

Поезд ушел, а в моем животе так же пусто, как и раньше. Я подошел к брошенной бумажке от мороженого и облизал ее. Тетя Груня — одна из торговок, с вечно слезящимися глазами и сморщенным, как печеное яблоко лицом, пожалела меня и кинула кусок беляша. Она хоть и пьяница, потерявшая человеческий облик, но не все человеческое в ней умерло, она еще в состоянии сострадать. Это редкое чувство — сострадание — уже вымерло в нашем обществе за ненадобностью. В век высоких технологий такие глупые чувства не нужны, они лишь мешают.

Смеркалось, свинцовые тучи заволокли небо, закапал крупный дождь. Прохожие, укрывшись зонтами, бежали домой, где их ждали вкусный ужин и теплая постель. А я брел по улице, утопая в жидкой грязи, по темным переулком в чужом городе. Нашел пустой подвал и улегся. Тут сыро, холодно, в животе пусто, а на улице дождь, слякоть…

Смотрю на окна и знаю, что в человеческом жилье тепло и сухо, люди сейчас ужинают, и пахнет вкусной пищей. От этих мыслей стало еще грустнее…

Как часто, когда я ходил по улицам, мне казалось, что узнаю своего хозяина! С замирающим сердцем я бросался вслед, скуля от радости, но это был не он…

Каждую ночь я вижу один и тот же сон: сплю и слышу грохот лифта на лестничной площадке, стук каблуков, скрежет замка и детский визг…

Открывается дверь, и я, oдурев от счастья, виляю хвостом и лижу те руки, что любовно ласкают мой загривок. Ребенок дергает меня за уши, трогает мне нос, а я благодушно покоряюсь и тут… просыпаюсь…

Вокзал живет своей жизнью — это государство в государстве, со своими законами и порядками. Для простого обывателя — это место встреч и расставаний, а для нас, бездомных — дом родной…

Целый день я лежу на перроне, люди равнодушно проходят мимо, обходят, а иные перешагивают через меня, даже не замечая…

На соседний путь пришел московский поезд. Из него вывалилась очередная толпа голодающих. Они рванули к лоткам, сметая на ходу беляши, орешки, чипсы, кириешки, хрустики, сникерсы… Лотки, заваленные жратвой, пустеют. Как люди боятся быть голодными! Или они готовятся к третьей мировой, нагуливая жирок?

Девочка с круглым личиком стоит чинно — вся пухлая, розовая. Она ест шоколадный батончик. Рядом стоит ее мамаша и цедит джин-тоник из баночки. Девочка увидела меня и подошла поближе.

— Не трогай его. Он заразный, — резко останавливает её мать. — Лежит тут… шелудивый…

Девочка состроила брезгливую гримасу и отошла в сторону. Я положил морду на пол и закрыл глаза. На душе стало так тоскливо.

— Развелось их, — не унималась мать. — И куда только санэпидемстанция смотрит?

Какое обидное слово — развелось. Не развелось, а вот конкретно такие люди, как эта дамочка, выкидывают нас на улицу, и мы живем, плодимся, болеем, никому не нужные. Вот такие только и ждут от санэпидемстанции, чтобы нас убрали с глаз долой.

Меня приручили, а потом выкинули на улицу как старую ненужную тряпку, а ведь я живой…

Голодный возвращаюсь в свой подвал, грохочет гром, в морду хлещет дождь, я весь промок, а в животе так пусто. Никто не позовет меня в дом, чтобы обогреть и накормить. Мне жалко себя, так жалко, что сердце рвется на части.

Напротив подъехала огромная фура, груженая продуктами. Завтра с утра прилавки магазинов должны ломиться. К открытию магазина тут уже не протолкнуться — армия домохозяек кинется заполнять корзины…

И так каждый день…

Из Бангкока с любовью

Белоснежный лайнер «Thai Airways» уже на взлетной полосе.

«Бангкок» — зажглось электронное табло. Я рванул к пропускному пункту и, получив посадочный талон, шагнул в бездонную пасть терминала…

— Саватди-ка!

Встречают меня, сложив ладошки лодочкой, тайские красавицы — нежные, как орхидеи.

Путешествие обещает быть приятным!

Прохожу на свое место и пытаюсь запихнуть ручную кладь, делая вид, что не влезает.

— Can I help you? — слышу я за своей спиной.

От одного голоса я ощутил, как жар охватывает мое тело.

— Of course.

Стюардесса приблизилась ко мне, обдав запахом жасмина. Кожа цвета ивори, тонкие запястья, миндалевидные глаза…

После того как мой грязный рюкзак был запихан ее нежными ручками, она еще и поблагодарила меня.

Моей экс-подружке, с которой я расстался, такое бы в голову не пришло. Я был должен ей все и всегда, но этот же глагол в женском роде у нее не склонялся. Нагрузив, как ишака, она даже понукала меня, как вьючное животное, считая, что я должен ей быть благодарен в любой ситуации. От нее же слов благодарности я не слышал ни разу.

Однажды ишак взбунтовался — скинул поклажу на пол и свалил навсегда.

Я всю дорогу терроризировал стюардессу. Она ухаживала за мной, как сиделка заботится о тяжелобольном: укрывала меня пледом, поправляла подушку, приносила напитки. Эти нежные, как крылья бабочки, руки в продолжении всего полета порхали вокруг моей персоны…

«Приведите спинки кресел в вертикальное положение. Наш самолет пошел на снижение и через несколько минут совершит посадку в аэропорту Суванапум…»

Пристегнувшись, я прильнул к иллюминатору и онемел от красоты увиденного. Крылья лайнера разрывали розовые утренние облака, а под ними открывалась футуристическая панорама города — ультрасовременные небоскребы, рекламные плакаты невероятных размеров, трехуровневые эстакады скоростных дорог, золотые шпили храмов…

Бангкок — это огромный асфальтово-бетонный мегаполис, душный, грязный, наводненный людскими толпами. Улицы превращены в базары. Всюду — металлические сковороды, на которых жарят всякое дерьмо — опарышей, кузнечиков, тараканов…

Сидящие прямо на раскаленном асфальте тайки предлагают вам все: погадать на таро, сделать nice tattoos, массаж, заплести дреды…

Нищета соседствует с роскошью. Сверкают золотом буддистские монастыри, рядом — чудом не развалившиеся лачуги из бамбука. Тощие драные кошки жрут разную падаль в подворотнях. Многокилометровые пробки, вонь из выхлопных труб, полицейские в респираторных масках. Слышен звон буддистских колокольчиков, и со всех сторон на меня смотрит лицо таиландского монарха…

Ночной Бангкок и того хлеще — сверкающий неоновыми огнями, манящий, порочный…

С его «go-go» барами, трансвестит-шоу, экстрим-стриптизами, толпами шлюшек — «морковок», индустрией продажной любви, поставленной на поток…

Ничего не имею против продажной любви. Скажу честно, из всех видов любви в последнее время предпочитаю именно эту. Необременительный секс без долгих уговоров и признаний в любви, а самое главное — без продолжения. Ночь любви, а утром фея исчезает, будто ее и не было, а не несет всякую чушь, типа: после всего того, что произошло этой ночью, я как порядочный мужчина должен на ней жениться, ведь она — приличная девушка…

Что они подразумевают под термином «приличная девушка», я до сих пор не понял. Ведь прыгают в койку с такой же скоростью, как и неприличные, если не быстрее. Правда, после долго объясняют, что обычно этого не делают…

Проститутке нужны от меня только деньги, поэтому она делает то, что я хочу и молчит.

Сегодня я хочу ни к чему не обязывающего секса. И уж конечно в Бангкоке я это получу…

— Hallo, sexy men!

Блестя черными глазками и белыми зубками, они зовут меня, прыгают, машут мне руками.

Зашел в бар и заказал пива, рассматривая всех красоток. Вот одна — высокая, светлокожая, в декольте виднеется литая грудь. Я уже нацелился было…

— Achtung! — предупреждает меня красномордый бундес, показывая в сторону этой «девушки».

Я научился быстро распознавать, где настоящая тайка, а где транс. И не по всем этим признакам, типа — размер ноги, кадык… Как разглядеть в такой тьме размер ноги? По взгляду — в нем вызов и порок, похоть и тоска, и ненависть ко всем, кто к ним равнодушен…

Напротив меня сидят датчане с трансами. Трансы жеманятся, кокетничают и хлещут пиво наравне с мужиками. Я никого не осуждаю: каждому — свое. Здесь тоже есть свои плюсы. Транс — идеальная подруга: и пивка можно попить, и футбол посмотреть, и нет у нее предменструальных синдромов, головных болей, бабской стервозности…

На подиуме с шестами танцевали несколько полуголых девиц. Я стал высматривать себе подружку на ночь. За небольшие деньги можно любую красавицу увезти из бара хоть на край света.

Ко мне подошла одна таечка и, ласкаясь как домашняя кошка, уселась рядом. Уже собрался заплатить за нее мама-сан, как на подиуме увидел новенькую. Она была так грациозна, а изгиб спины так крут, что у меня захватило дух. Я подал знак. Не закончив танец, она оказалась рядом со мной. На радостях я купил коктейли всем, включая мама-сан…

Сидел, не в силах оторвать от нее взгляда. Ее красота вместе с доступностью сводили меня с ума. Топик откровенно подчеркивал очертание ее небольшой, но высокой груди. Я дотронулся до соска, и он затвердел.

— Пойдем со мной?

Я не мог больше ждать. Она придвинулась ко мне и сказала полушепотом:

— Up to you!

«Как тебе угодно.» Так мне еще никто не говорил. В этой фразе было столько покорности. Кинув деньги на стойку, я взял ее за руку. Дорога в отель показалась мне вечностью. Я двигался так быстро, что она едва поспевала за мной на каблуках.

Шли молча. Слова могли бы разрушить все. Возможно, что она настолько же тупа, насколько красива. Одна глупая фраза могла бы охладить меня.

Тихо, как преступники, мы подошли к двери. Зашли в темную комнату, не включая свет. Я притянул ее к себе, и она поддалась.

Последние слова, что я сказал за этот вечер: «Извини, мы не представились друг другу…».

Ни до, ни после ничего подобного у меня не было. Мы не проронили ни слова. Ей не нужно было ничего объяснять, она опережала мои желания, все понимая шестым чувством, которое у эмансипированных женщин полностью атрофировалось…

К утру она, бездыханная, лежала в моих объятиях. Я целовал ее припухшие от бессонной ночи глаза и мысленно благодарил за то, что снова поверил в себя. Последнее время у меня были проблемы с потенцией. Я списывал это на сидячую работу и постоянные стрессы, с ней же — всю ночь, такое было лишь в юности. Впервые я не хотел отпускать женщину утром…

Обычно я бывал счастлив, когда они сваливали. Мне нужна женщина только ночью и только для одного. Я не люблю продолжений. Утром еще хочу спать, а меня тормошат, предлагают приготовить завтрак, просят подвезти до работы, а иногда и того хуже… хотят остаться у меня…

Я приподнялся на локте, чтобы разглядеть ее. Она выглядела такой юной. Совершеннолетняя ли она? Вчера забыл спросить.

В эту секунду она открыла глаза.

— Доброе утро! Мы вчера так и не познакомились. Тебя как зовут? — спросил я, поцеловав ее.

— Пао.

— Тебе есть восемнадцать?

— Да… уже.

— Ты давно этим занимаешься?

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем ты спрашиваешь?

— Не знаю. Извини. Глупо.

Идиот! Что я хотел услышать? Что я — первый?

— Ты не можешь найти нормальную работу?

— Нет. Я не закончила школу, а без этого не получить профессию.

Пао одела шортики и топик. С ее тонкими ручками-ножками и детским личиком она выглядела как школьница. Рядом с ней я показался себе старым и обрюзгшим педофилом. Предложил ей зайти в бутик и купить что-нибудь посолиднее.

— Up to you! — ответила она.

За одну эту фразу я был готов скупить ей пол-бутика! Как бы удивились мои экс-подружки, знай они, что я сам пригласил ее в бутик. Все знают, как меня бесят шопинги!

«Что бы ты посоветовал из предложенного здесь?» — спрашивают обычно меня, затащив в бутик.

Я честно указываю на ту вещь, что мне действительно нравится. Тут мне объясняют, что в этом наряде будет за версту разить провинцией и т. д. Потом достается нечто непотребное и с мурлыканием примеривается. Сорри, тут уже разит не провинцией, а терпким душком борделя, но мое мнение полностью игнорируется. Так за каким спрашивать мой совет?!

С Пао я сам выбрал то, что хотел, и она с благодарностью приняла все. После этого я зашел в бар и выкупил ее на две недели. Мама-сан немного покочевряжилась, но я положил чуть сверху, лично для нее, чему она была рада. Так рада, что даже поставила бутылку пива за счет заведения.

Московские знакомые не узнали бы меня сейчас. Я — обыкновенный хмурый дядька — бродил по бангкокским улочкам за ручку с Пао, улыбаясь как блаженный. Самые обыденные вещи превращались в праздник. Каждый день я открывал для себя много симпатичных вещей…

Однажды вечером я посмотрел наверх и увидел… звезды, да так, словно видел это впервые. Я задал себе вопрос: «А есть ли в Москве звезды?». Но не припомнил…

Мы часами сидели на верхней площадке храма. Там, где парит под облаками ушедший в транс Будда. Здесь чувство единства с Вселенной было до такой степени непередаваемо, что не хотелось обратно спускаться на Землю.

Я заново осмыслил свое существование в этом мире. Впервые я был счастлив настоящим, как это бывает в детстве! Ведь в детстве нет ни вчера, ни завтра, а есть лишь одно — сейчас. В детстве я умел наслаждаться настоящим, каждым моментом моей маленькой жизни. Потом я вырос и стал жить одним будущим. Научился строить планы: когда закончу институт, когда добьюсь этого, когда накоплю на это… Был уверен, что, достигнув желаемого, сразу стану счастлив. Но счастье почему-то не приходило. До этого момента вся моя жизнь была лишь ожидание счастья…

Когда же на меня накатывал депрессняк, то я уходил в прошлое. Вспоминал лучшие моменты своей жизни, копался в старых фотографиях…

Пао лежала у меня на коленях, молчаливая и загадочная. Я сгреб ее в объятья и подмял под себя. Оглянулся — никого… лишь Будда, равнодушно смотрящий на меня сверху. Пао призывно застонала, и я еще раз насладился настоящим. Не это ли нирвана?

* * *

Когда я проснулся, Пао еще спала. Я закурил и посмотрел на нее, она чему-то улыбалась во сне. Она была как бы со мной и в то же время далеко…

Я понял, что скучаю по ней, чувствуя первые признаки влюбленности. Но мне этого не нужно! Не этого я ждал от Бангкока — играть в любовь с одной-единственной…

Разбудил ее и сказал, что уезжаю на экскурсию, а завтра, может быть, позвоню. Она поспешно стала собираться. Ее покорность сегодня разозлила меня. Я пошел в душ. Когда же вернулся, то ее уже не было. Я испытал чувство вины и это меня разозлило. Так дальше не пойдет! Совсем обалдел — приехал в эту Мекку разврата и живу с телкой как с женой. Звонить ей больше не буду! Буду иметь каждый день разных, а могу и по две. Только бы убрать это чувство привязанности из своего сердца.

Я искал в ней недостатки, стараясь забыть достоинства. Кто она? Шлюшка, глупая овца, одноразовая посуда… Влюбила меня в себя, но в мои планы это не входило.

Лишь после хорошего обеда и целой бутылки доброго Шардоне я успокоился. До вечера я бродил из одной кафешки в другую, накачивая себя пивом и готовясь к вечернему сражению…

Стемнело. Толпы мужчин и толпы «морковок». Неоновые рекламы предлагают все мыслимые и немыслимые удовольствия. Улица тонет в звуках техно, и я двигаюсь в такт музыке. Народ оглядывается на меня — что-то со мной не так, но после такой заправки пивом я уже ни в чем не уверен.

Захожу в первый попавшийся бар. Заказываю виски, так как пиво уже не лезет. Оглядываюсь по сторонам — парочка леди-боев в полной боевой готовности высматривает клиентов. Окинув меня дерзким зазывным взглядом, они двинулись в мою сторону.

— Achtung! — предупреждаю я здоровенного, как викинг, скандинава.

Он в ответ кивнул мне в мужской солидарности. Мы чокнулись и разговорились. Викинг объясняет мне, что хочет сегодня напиться, так как ему предстоит вынести важное решение: взять в жены тайку или нет? Он не знает, как отнесется к этому его семья и друзья. Он многого достиг в карьерном плане, но у него есть два желания, которые он до сих пор не воплотил — иметь жену и детей. Насколько я понял, у скандинавских женщин это не самое важное — у них другие планы. Западная Европа уже задыхается от феминизма, и скандинавы все чаще берут в жены таек.

Я его понимаю и сочувствую, но про себя знаю, как бы ни любил Пао — я никогда не привезу ее в Москву. Все потому, что любовь быстро сдохнет от косых взглядов друзей и соседей, от насмешек моей матери, и от того, что я вскоре начну стесняться ее.

Нет! Лучше я буду страдать, но моя любовь останется незапачканной людской косностью. Знаю, что не смогу наплевать на общественное мнение — таков уж я. Во мне много совка, а мы все очень зависим от мнения окружающих. Может быть, скандинавы не зацикливаются на этом.

Мы пили по кругу, и я давал очень разумные советы ему, как мне казалось… Говорил много и толково, но тут произошло непонятное — я очнулся и понял, что давно уже говорю сам с собой, а викинг растворился в воздухе. А был ли он?

Заказал еще виски. Какой уже по счету сегодня? Не помню… Симпатичный трансик строит мне глазки:

— Мистер, не угостите девушку коктейлем?

Девушку… хм-м… Я окидываю взглядом: «оно» на самом деле ничего, или я так поднажрался? Придвинувшись ко мне поближе, транс облизывает губки, а грудь на уровне моего лица. В голову приходит сумасшедшая идея: может, сегодня затащить к себе этого трансика? А вдруг он не обрезанный и тогда неизвестно — кто еще кого? Трансы часто до смены ориентации отслужили в тайской армии, а это не шуточки.

Купив ему коктейль, я извинился за то, что мне нужно срочно сходить отлить.

Внизу я увидел всего две кабинки — для леди и джентльменов. Интересно, в какой из кабинок эти «девушки» справляют свою нужду?

По пути в следующий бар я нарвался — япошки-покемоны набили мне морду. Не могу вспомнить, как это началось: то ли я толкнул их, не извинившись, то ли еще что… Пришел в себя лишь тогда, когда меня окружили. Мне стало страшно. Со всех сторон на меня смотрели узкие остекленелые глаза. Тут не только виски, эти ребятки, похоже, наширялись какой-то дури. Сейчас из меня сделают бешбармак. Пока я пытался что-то выяснить у одного, другой нанес мне первый удар. Я озверел и кинулся на них как на амбразуру. Одному двинул в пах, развернувшись, заехал второму в висок. Тут все кинулись на меня. Мелкие, как клопы, но двигались они с такой скоростью. Трындец мне! Доигрался!

— Was ist los? — услышал я за своей спиной. Оглянувшись, я увидел троих бундесов — здоровенных, с красными как кирпичи ряхами. Тут что-то теплое закапало мне на руки — кровь. Похоже, мне разбили нос, да и в голове шумит…

Тут япошки оценили, что три шкафообразных бундеса — too much и тихо ретировались.

— Alles in Ordnung? — спросил меня один из бундесов.

— Danke. Dankeschеоn, — поблагодарил я их, но на этом мои познания в немецком иссякли.

Я крепко пожал им руки, и нас окружили тайки из ближайшего бара. Бундесы переключились на них. Одна схватила меня за руку и затащила в бар. Там она утерла мне лицо клинексом и приложила лед к носу. Я поблагодарил ее, сунув ей десятку баксов, и попросил оставить одного — зализывать раны. Она без слов исчезла…

Я сидел и накачивал себя виски, чтобы не думать о Пао, но все было с точностью до наоборот. Ни на секунду я не мог выкинуть ее из головы. Может быть, в этот момент она с другим мужчиной и сладко стонет под ним… У меня закололо сердце. Залпом опрокинул стакан виски и оглянулся по сторонам. Всех красивых уже разобрали. Какая мне разница? В темноте, да после стакана виски все будут хороши. Я поманил пальцем одну, та прискакала ко мне быстрее, чем я успел сморгнуть.

— Захвати с собой подружку, — сказал я ей.

— Выпьем что-нибудь?

— Дома.

Но у меня не встал на них, хоть они честно старались, облизывая меня с ног до головы. Здорово же я подсел на Пао!

Скинув их на пол, я захрапел.

С трудом разлепив веки, я привстал — постель подозрительно пахла мочой, а комната напоминала общественную ночлежку. На полу в каких-то тряпках как цыгане спали девчонки. У меня это не вызвало жалости, а лишь одно желание — всех послать, что я и сделал.

Мне так плохо: в желудке тяжесть, голова раскалывается и вообще — я хочу видеть Пао. Лишь она одна может меня вылечить. Я чувствую, что люблю ее все сильнее. Моя жизнь — бардак, только в ней мое спасение…

Виноватым я себя не чувствую — ведь у меня ничего не получилось. У меня даже не встал на них, а значит — я не изменял. С легким сердцем я потянулся к трубке и набрал ее номер. Плачусь, что вчера перепил, что умираю от похмелья, и если она через полчаса не появится, то… но она появляется через двадцать минут и поит меня аспирином, пивом, делает мне массаж…

* * *

Последний день. Завтра улетаю домой. Мы не говорим об этом — о чем угодно, но не о моем отъезде…

С утра мы зашли в храм. Монах в оранжевой тоге окропил всех водой и даже меня, хоть я не буддист. Здесь не делают различия, одинаково относятся и к иноверцам, и буддистам. Наклеив пластинку сусального золота на Будду, я раболепно опустился на колени. Сотню раз с закрытыми глазами повторяя свое желание: вернуться скорее в эту страну, которую я уже успел полюбить: со всеми горящими сковородками, ахтунгами, драными котами…

Я просил сил у Будды, ведь дома меня ждет тяжелая работа — стереть Пао из своей памяти, а это будет трудно. Я же не компьютер, который в состоянии стереть файл без возможности восстановления.

В моей суровой и холодной стране для тебя нет места, Пао. Я не живу в своей московской жизни, а спешу. Спешу успеть на биржу, в клуб, на премьеру; не тормозя, на бегу общаюсь с предками; перепихиваюсь по-скорому с телками, поутру выставив их за дверь. Моя жизнь — это сумасшедшая гонка, но если б только знать, что ждет меня на финишной прямой?

Выйдя из храма, я посмотрел на золотого Будду, сидящего в позе лотоса. Только сегодня я заметил, что и с него слезает позолота…

Вонь на улице была особенно нестерпима. В каждом баре я пил виски, чтобы заглушить боль разлуки. Как бы я хотел, чтобы кто-нибудь набил мне морду — тогда одна боль вытеснит другую. Где мои япошки-покемоны, как были бы они кстати.

За неимением мордобоя я надирался виски в каждом баре, куда мы заходили. Потом купил жаренных кузнечиков и сожрал их целый пакет, но мой желудок не выдержал такой экзотики, и я едва успел добежать до ближайшего угла, как меня стало рвать. Пао вытирала мое лицо и рубашку, испачканные рвотой, и что-то нежное лепетала на своем языке. Во рту был мерзкий вкус горечи и желчи, а я рыдал пьяными слезами, целуя ей руки, и объяснялся в любви на русском, чего ни разу не делал на английском.

Вот такая я двуличная тварь! Люблю ее так, что скажи она — прыгни в огонь, прыгну, не задумываясь, но ни за что не скажу шлюхе, что люблю ее. Но я уверен, что Пао все поняла. Для того, чтобы понимать другого, совсем необязательно говорить на одном и том же языке…

* * *

Утром я любил ее так нежно… Оттого, что продолжение невозможно, хотелось взять от любви все, что она в состоянии дать. Как преступник, приговоренный к смертной казни, или как раковый больной, который знает, что осталось жить последнюю неделю. Все молча. Что мы могли сказать друг другу? Ее лицо было мокрым, а слезы разлуки такие горькие…

Сейчас мы расстанемся, и это навсегда. Разбредемся каждый в свою жизнь: Пао — в бордель, а я в Москву, где никто меня не ждет…

Пао, сегодня я должен заплатить тебе за любовь. Но я не знаю, сколько стоит любовь. В прейскуранте были цены на все — на один трах, на ночь, на неделю, но цену на любовь они не обозначили. Наверное, она не стоит ничего или стоит очень дорого…

Я отдал ей все деньги. Она взяла их, сложив руки лодочкой, но в ее глазах не было радости. Ждала она не этого…

В последний раз я поцеловал ее соленые глаза и подтолкнул к выходу. Как ей было тяжело уходить, я видел по окаменелой спине. Мне так хотелось догнать ее и еще раз прижать, сказать что-нибудь утешительное, но что это даст? Мне стоило больших усилий не делать этого, а развернуться и зайти в терминал…

Я смотрел на ускользающий за окном Бангкок, на этот город-монстр.

С каждой секундой я все дальше и дальше от тебя, Пао. Защемило сердце и стало трудно дышать.

Я успокаиваю себя тем, что завтра ты уже с каким-нибудь Арни или Клодом и будешь любить их так же… И, может быть, завтра ты забудешь меня…

Но как скоро я смогу забыть тебя, Пао?..

С опозданием на много лет…

Часть 1

Оксана опустила окно и вдохнула свежий запах полей. Перед ней открывался пейзаж, не оскверненный ни безликими многоэтажками, ни заводскими трубами, ни рекламными щитами, что предлагают попробовать карри роллы, летать с Аэрофлотом и взять рассрочку на три года…

— Мама, а когда мы приедем? — послышалось за спиной.

— Скоро, — ответила Оксана.

— Ты всегда так говоришь, а мы все едем и едем, но никак не приедем, — Настя развернула чупа-чупс и сунула его в рот.

— М-м… клубничный, — зажмурилась она от удовольствия.

На горизонте появилась череда приземистых, словно вросших в землю под бременем лет домишек.

— Смотри! — закричала Настя, указывая пальцем. — Вон — домик бабки Ешки!

— Не кричи мне в ухо! Никаких бабок Ешек нет! — резко ответила Оксана. — Ты уже большая для такой ерунды!

— Ма-ам, а на кого похож дедушка?

— Увидишь.

— Почему я раньше не видела своего дедушку? — спросила Настя, потрепав мать по плечу. — Почему мы никогда не ездили к нему в гости?

— Отстань. Смотри в окно, — отмахнулась от нее Оксана и закурила.

«Хороший вопрос, дочка! Почему мы только сегодня решили навестить твоего деда? И нужно ли нам это? Однажды я должна тебе все рассказать, даже если это нелегко. Как объяснить тебе, дочка, что такое предательство? Ведь ты еще не знаешь такого слова. Не знаешь, что значит жить с обидой на родного человека всю жизнь, но это не может продолжаться вечно. Ради приличия я должна сделать визит, как бы мне это ни претило.

И вот я, забыв на время об обидах, с полным багажником снеди и семилетней дочкой за спиной, мчусь по этим ухабам, чтобы поздравить отца с днем рождения. Я подниму бокал шампанского за его здоровье, как хорошая дочь, а отец, прослезившись, будет благодарить меня. Все будет выглядеть прилично, но это будет лишь пародия. Пародия на отношения между отцом и дочерью…»

— Мама, весь дым на меня, — заскулила Настя.

— Открой окно!

Опустив окно, Настя принялась разглядывать автомобили, встречающиеся ей на пути. Старенькая залатанная шестерка — вся набитая детьми, тявкающей собакой, усталой женой, тюками, потрепанным жизнью лысым главой семейства…

Дети стали корчить Насте рожи, крутить у виска, показывать языки. Настя высунула в окно средний палец и прокомментировала:

— Едут на таком драндулете, а еще дразнятся.

— Не хорошо хвалиться тем, что у тебя лучше!

— Почему нехорошо? — удивилась Настя. — Тогда зачем у нас машина лучше, чем у них? Зачем у кого-то денег больше?

— Так получилось.

«В последнее время моя семилетняя дочка задает такие вопросы, на которые у меня нет ответов. Почему дети задают так много вопросов и совсем не умеют молчать? Мне сейчас совсем не хочется забивать голову пустяками…»

* * *

Жаркий майский вечер. В зарослях акации, не умолкая, заливались скворцы. Черный кот, разомлевший от жары, свернулся клубком в тени. Блеклые бабочки, похожие на цветки жасмина, бесшумно порхали в неподвижном воздухе…

Лавров, сидя у раскрытого окна, отрешенно смотрел перед собой.

Часы пробили семь. Он вздрогнул и обратил взгляд на дорогу. Спортивный автомобиль на полной скорости свернул с трассы и направился к его дому.

— Не обманула.

Автомобиль быстро приближался. Мелькнул тонкий профиль родного ему лица.

Лавров встал и направился к двери. Послышался скрип тормозов.

— Здравствуй, папа! — услышал он знакомый хрипловатый голос.

Лавров ждал этой встречи так же сильно, как и боялся. Оксана стояла перед ним в светлом льняном костюме — загорелая, холеная, чужая…

Лавров глядел на нее с недоумением — как изменилась за эти годы! Не внешне, она по-прежнему красива — тут другое. Черты лица стали жестче, а уголки губ разочарованно опустились. Это уже не та девочка, что сидела у него на коленях, делясь своими секретами. В детстве он звал ее — Ксюшей, Ксаночкой, котенком… Сейчас он не мог назвать Ксюшей эту почти чужую ему женщину.

— Здравствуй, дочь! Как у тебя дела?

— Не знаю, так сразу ответить…

— Заходи, — сказал он, пропуская ее в дом. — У нас будет время поговорить.

— Поздоровайся с дедушкой! — прошептала Оксана и вытолкнула вперед Настю.

— Привет, дед!

На него смотрели широко раскрытые любопытные глаза, не мигая, как умеют смотреть лишь дети. Лучи солнца запутались в русых кудряшках, а мелкие веснушки рассыпались на вздернутом носике, во рту — чупа-чупс, пахнущий клубникой…

— Привет, — улыбнулся Лавров, не в силах оторвать взгляда от ее лица.

— Так вот ты какой, — нараспев сказала Настя, не вынимая чупа-чупс изо рта.

— Не болтай ерунды! Лучше вытащи из машины свой рюкзак! — сказала Оксана, вынимая из багажника тяжелые пакеты.

— Мама, смотри, киска! Можно я поиграю? — завизжала Настя.

— Чья кошка? Твоя? — спросила Оксана.

— Соседская, — ответил Лавров.

— Только аккуратно, чтобы она тебя не поцарапала, — разрешила Оксана.

Она прошла на кухню и поставила пакеты на стол.

— Ничего не изменилось, — она огляделась по сторонам. — Когда я последний раз здесь была? Лет двадцать назад?

Посередине, как и раньше, стоял тяжелый дубовый стол, его окружали шесть стульев — под стать столу. На этажерке — нефритовые слоники, фарфоровая балерина, китайские божки, хрустальные бокалы…

— Этот дом знал лучшие времена, — сказала Оксана, проведя рукой по пожелтевшим от времени обоям. — Странно, чтоонаничего здесь не поменяла.

Она— это вторая жена отца. Оксана никогда не называла ее по имени.

— Наташа редко сюда приезжала. Она не любила деревню. Мы с ней жили в городе. После развода я поселился здесь, — пояснил Лавров.

Оксана принялась заполнять холодильник продуктами.

— Чем ты тут питаешься? У тебя же пустой холодильник.

— Фрося приходит ко мне каждый день. Не забывает. Всегда что— нибудь приносит. Я не голодаю.

— Кто делает уборку?

— Она же.

Оксана погладила фарфоровую балеринку, завязывающую пуанты.

— Как она мне нравилась в детстве! Я тоже мечтала быть балериной. Мечтала о пуантах, о пачке! Представляла себя парящей на сцене! Как я умела мечтать в то время!

Взгляд у нее стал мечтательный и удивленный, будто она, так хорошо зная себя, вдруг обнаружила качества, давно ею позабытые…

— Когда я разучилась мечтать? — спросила она себя, но не нашла ответ.

— Я тоже много чего разучился делать с возрастом, но кое-что и приобрел. Кряхтеть научился, ворчать…

— Смотри, мои зарубки! Тут даже год и число сохранились. Каждый год в начале и в конце лета ты отмечал мой рост. Как я гордилась собой, когда подрастала за лето на пару сантиметров!

— По этой причине я ничего не меняю. Слишком много воспоминаний, — согласился Лавров.

Всюду тени прошлого… Столик из карельской березы, часы с ажурными стрелками, украшенные пухлыми херувимами. Бронзовая ваза, отделанная чеканкой. В ней раньше лежали конфеты. В детстве она подолгу стояла рядом, не зная, какую ей выбрать. Ваза светилась лунным светом. Оксана бережно обхватила ее ладонями, ощутив прохладу бронзы и рельеф, знакомый с детства. Чугунный чертик строил ей рожу. Тот чертик, при виде которого она все детство обмирала от страха…

Она повернулась к шкафу из темного дерева, с резными дверцами и бронзовой инкрустацией.

— Даже дверцы не скрипят! Как там у Чехова? «Дорогой многоуважаемый шкаф…» Сегодняшнюю мебель из ДСП не назовешь многоуважаемой. Язык не повернется такое сказать.

Подойдя к ковру, на котором висело оружие и охотничьи трофеи, она взяла ружье в руки:

— Похоже, к нему не притрагивались сто лет. Помню, как ты однажды принес убитых зайцев, а я не стала их есть.

— Ты сказала, что не хочешь, чтобы из-за тебя убивали зайчиков, — кивнул головой Лавров. — Что лучше поешь хлеба, а зайцы пусть живут.

— Да, я взяла кусок хлеба и заперлась у себя в комнате, — усмехнулась она. — Раньше у меня были принципы! Я во что-то верила, хотела изменить, жалела несчастных… Как давно это было! И как все изменилось. Сегодня я не вижу ничего предосудительного в том, что ради меня убивают до пятидесяти норок, чтобы сшить из них мне модную шубку, что ради меня вспарывают тысячи самок лосося, чтобы я ежедневно могла есть икру. Я давно уже не гнушаюсь ничем, и от моих принципов ничего не осталось. Той милой девочки, которая жалела птенцов, выпавших из гнезда, и кормила бездомных животных давно нет. Она превратилась в обычную прожигательницу жизни…

— Ты же работаешь?

— Да. Что-то там работаю, — пожала плечами Оксана. — Поверь, человечество ничего бы не потеряло, если бы я перестала ходить на работу.

Тут вбежала Настя и, задыхаясь от радости, сообщила:

— Мама, мы подружились с киской! Она такая хорошая! Смотри, она мне все руки вылизала языком!

Она поднесла к лицу матери растопыренные ладошки:

— У киски язык шершавый-прешершавый. Мне даже руки перед едой мыть не нужно, такие они у меня чистые!

— Совсем наоборот! После того как ты поиграла с животными, нужно тщательно помыть руки! — резко ответила Оксана. — Киска лизала тебе руки потому, что они у тебя все липкие от мороженого. И кофта у тебя сейчас липкая и вся в кошачьей шерсти. Что ты за неряха?!

— Мама, дай мне колбасы! Я отнесу киске! Она голодная! Мама, дай! — завизжала и затопала ногами Настя.

— Возьми! Только не кричи мне в ухо! Что за ребенок?! Голова разболелась.

Оксана потерла виски и закурила, с недовольным лицом уставившись в окно. Там по-прежнему лежал сад — кусты сирени и акации окружали дом глухой стеной. Солнце уже скрылось за горизонтом…

Лавров прищурился, пытаясь получше разглядеть дочь. Она сидела в изящной, непринужденной позе, все еще гибкая и стройная для своего возраста. Он перевел взгляд на ее руки. Мягкие, в ямочках, с чуть загнутыми на концах пальцами. Она все еще хороша, лишь когда злится становится отталкивающей.

— Когда ты ругаешься, у тебя появляются морщины.

— Черт! — воскликнула она и пальцами постучала между бровей. — Эта несносная девчонка! Она всегда меня доводит. Я не могу с ней разговаривать спокойно.

— Ты и не пыталась?

— Может быть, — удивилась Оксана. — Нужно подумать об этом.

— Подумай.

— На нашей улице все по-старому? — спросила она, не поднимая глаз.

— Если тебя интересует Ромка Шахов, то да. Все по-старому.

— Он здесь? — она вспыхнула, вскочив со стула. — Сейчас накормлю вас!

Оксана быстро нарезала сыр, колбасу, холодное мясо, хлеб. Красиво выложила все на тарелки. Поставила напитки на стол: минеральную воду, пепси, бутылку вина. Разбила яйца на сковородку.

— Салат готов.

— Я не хочу салат! Я хочу пить! — сказала Настя, наливая пепси в стакан.

— Не будешь есть салат — не вырастешь!

— Чтобы вырасти большой, нужно есть не салат, а нужно есть «Растишку»! Я ем «Растишку»!

— Парят вам мозги этой рекламой, — проворчала Оксана. — Это какое-то особое поколение. Оно вообще не умеет думать самостоятельно, лишь следует рекламе. Готовят из них зомби…

— У-уф! Я напепсиколилась! Даже слезы потекли, — сообщила Настя, вытирая глаза рукой. — Дед! Ты какой-то вялый. Тебе нужно выпить пепси! Знаешь, сколько энергии у тебя появится?

— Не приставай к деду!

— Я не приставаю! Я говорю: если он выпьет пепси, у него столько энергии будет. Как в той рекламе… Знаешь? — и она запрыгала, пытаясь что-то изобразить.

— Откуда дед может знать? Он всю эту чушь не смотрит! — резко сказала Оксана.

— Мне уже и пепси не поможет, милая. Ничего мне уже не поможет. Это называется — старость, — грустно ответил Лавров. — Последние деньки доживаю…

— Гейм овер? — спросила Настя.

— Что?

— Игра закончена, — перевела Оксана. — Не слушай ты ее!

— Это точно! — он погладил Настю по голове. — Моя игра давно сыграна.

— И нет больше дополнительных жизней? — спросила Настя.

— Что? — не понял Лавров.

— Дед, ты на самом деле такой или придуриваешься?

— Со взрослыми так не разговаривают! — закричала Оксана. — Еще раз позволишь себе так говорить с дедушкой, я тебя нашлепаю!

— Мне ничего нельзя сказать. Сразу меня нашлепкают, — обиделась Настя. — Зато тебе можно на меня целый день кричать.

— Садись за стол! Я уже накладываю яйца!

— Не хочу это яйцо! Я хочу круглое! Солнышком, — заверещала Настя. — Такое растекшее я не могу-у есть. Противное!

— На! Только не визжи! — согласилась Оксана, меняя тарелки. — Салат!

— Не-е-ет! Меня просто вырвет, если я попробую этот вонючий лук! — кричала Настя.

— Девочкам не следовало бы так выражаться! А теперь — когда я ем…

— Я глух и нем! — добавляет Настя и хохочет. — Какой болван это придумал?

— Папа, давай выпьем за встречу! — предложила Оксана, когда тарелки были убраны со стола, а Настя ушла играть на улицу.

— Давай, — согласился отец. — Как-никак пять лет не виделись.

— Пять лет как мамы уже нет? — переспросила Оксана.

Она разлила вино по высоким бокалам.

— Что врачи говорят? — спросила она, из-под ресниц внимательно разглядывая отца.

Как он изменился! Она почти не узнавала его, а в детстве он ей казался самым красивым мужчиной. Сегодня же от былой красоты и статности ничего не осталось: голубые глаза выцвели, руки изуродованы ревматизмом, волосы поредели…

— Я не спрашиваю. Зачем? Последний раз доктор был здесь полгода назад. Давление тогда сильно подскочило.

— Почему ты не хочешь поехать в санаторий подлечиться?

— Зачем? Не вижу в этом смысла. Я не собираюсь жить вечно. Пора подумать о смерти.

— Не говори так! Если не думать о смерти, то она может забыть о тебе, — сказала Оксана, добавив неуверенно. — Так мне всегда казалось…

— Не забудет, дочка, никого не забудет…

— Папа, что с тобой?

— Не знаю, что ответить тебе, — сняв очки, он принялся задумчиво их протирать. — Элементарная старость. Ничего больше не жду от жизни. Вы приехали и хорошо. Перед смертью увидел вас — теперь умру спокойно.

— У тебя депрессия, так можно и умереть.

— Я умер уже давно, только никто этого не заметил.

— Что тебя так подкосило? То, чтоонаот тебя ушла?

— Не знаю. К тому, что Наташа уйдет, я был готов. Даже не удивился. Из комнаты послышалась электронная музыка.

— Настя, положи мой мобильный! Я тебе сколько раз говорила: не трогай мой мобильный! — закричала разъяренная Оксана.

— Мама, я недолго! Тут игра такая классная, — попросила Настя, продолжая играть.

— Я кому сказала? Выключи и отдай мне!

— Мамочка, я доиграю и отдам. Немножко осталось, — законючила Настя.

Оксана подошла к ней и сказала:

— Я жду!

— Мамочка, пожалуйста, еще мину-уточку!

— Я что сказала? Дай его сюда, — мать попыталась отнять у дочери мобильный, та завизжала на весь дом.

— А-а-а-а!

— Ты можешь не кричать? Я скоро оглохну!

— Поскорей бы, — ответила Настя и захихикала.

— Как с ней разговаривать? Это не ребенок, это монстр какой-то!

— Ага! — согласилась Настя. — Годзила! Р-р-р-ы! — гримасничая, изобразила годзилу.

— Почему ты меня всегда стараешься взбесить? — спросила Оксана, отобрав мобильник.

— Ты меня тоже бесишь! — парировала Настя.

— Что делать с этой вздорной девчонкой? Сил у меня никаких нет, — пожаловалась она отцу. — Семь лет — это ужасный возраст! Она считает себя центром вселенной. Что будет дальше?

— Ей нужен отец.

— Мало ли кому кто нужен? — философски заметила Оксана.

— Вы уже развелись?

— Да.

Настя достала пачку шоколадного печенья и налила себе пепси.

— Перед сном хорошие девочки пьют молоко — сказала Оксана.

— А нехорошие — водку! — ответила Настя и с вызовом посмотрела на бутылку.

— Это не водка, а вино, — поправила ее мать. — В детстве перед сном я всегда пила молоко. Спроси дедушку.

Настя вопросительно посмотрела на него, и Лавров кивнул головой в знак согласия.

Каждый вечер маленькая Оксана сидела у него на коленях, пахнущая детским шампунем, завернутая в большое махровое полотенце, и пила теплое молоко с овсяным печеньем.

Настя залпом выпила стакан пепси-колы и громко рыгнула.

— Сколько раз я тебе говорила, что так делать нельзя! Вылитый твой отец! — закричала Оксана.

— Когда папа злится на меня, то говорит — копия мамаши, — хитро прищурясь, заявила Настя.

— Он так говорит? Вот засранец, — добавила Оксана шепотом.

— Я слышала, слышала! — запрыгала на одной ножке Настя.

— Ну и молодец! Теперь заткнись! — одернула ее мать.

— Ты часто папу видишь? — спросил Лавров.

— Не очень.

— Почему?

— Он всегда занят, — отвечает Настя, пожимая плечами. — Мой папа — бизнесмен.

Лавров строго посмотрел на дочь.

— Что ты на меня смотришь? Я тут не при чем.

— Почему она безотцовщиной растет, при живом-то отце?

— Ой, папа, ты что такими словами бросаешься? Ты иди, играй, если наелась, — обратилась она к Насте. — Сейчас целое поколение растет без отцов. Полная семья уже редкость.

— Почему так?

— Разводы — это просто эпидемия, и уже считается нормой. Конечно, ничего хорошего тут нет, — поправилась Оксана. — Но и ничего страшного. Ты тоже вырос без отца. После войны целое поколение выросло без отцов…

— Не сравнивай! Это другая ситуация — наши отцы нас не бросали. Они погибли на войне как герои, и мы гордились ими, — сурово ответил Лавров. — Сегодня же они подло кинули детей…

— Я тоже выросла без отца, но ущербной себя не чувствую! — мгновенно отреагировала Оксана.

— Не обманывай! Мы развелись, когда тебе было тринадцать, я тебя почти каждые выходные забирал. Ты не очень во мне и нуждалась.

— Это ты так считаешь. Я тогда думала по-другому, — заметила Оксана с горечью в голосе.

— Дочери очень нужен отец, а Настя его почти не знает.

— О-чень ну-жен о-тец, — передразнила его Оксана. — Что ты в этом понимаешь?

Она оглянулась и увидела стоящую у двери Настю.

— Что подслушиваешь?! Тебе очень нужен отец?

— Зачем? — удивилась Настя.

— Видишь — ребенок не страдает без отца.

— Она почти его не знает. У нее нет чувства семьи: отца она не видит, а мать только и делает, что кричит на нее и отсылает играть.

— С тобой по-другому было? Мать в детстве только тобой и занималась? — накинулась на него Оксана.

— Нет! Не было у нее времени мной заниматься. Я рос в тяжелое время…

— Сейчас время тоже тяжелое, по-своему тяжелое.

— Я рано был предоставлен самому себе, но у нас была вера. Мы строили светлое будущее! Пытались сделать мир лучше! Благодаря этому мы были счастливы.

— Не смеши меня! — слова отца повергли ее в хохот. — Светлое будущее! Где оно? Семьдесят лет его строили, и что?!

— Не важно! Вера — вот что важно! Без веры нельзя. Не важно, во что верить: в бога, в социализм, в здравый разум… Вера спасает от хаоса, от деградации.

— Ну ты загнул…

— Вы сейчас ни во что не верите! — не унимался Лавров. — Я не прав?

Во что вы верите, новое поколение? Во что она верит?

— Дочка, во что ты веришь? — спросила Оксана со смешком.

— М-м-м, — задумалась на секунду Настя. — В покемона… и в Симпсонов!

— Кто это?

— Покемон — это мультяшный монстр, — ответила Оксана.

— Я знал, что наш мир катится в тартарары, но не настолько же…

— Ты просто отстал от века. Ничего страшного не произошло, — успокоила его Оксана. — Монстров и в твое время хватало — одно Политбюро чего стоило.

— Что из них вырастет?

— Не драматизируй, — ответила Оксана.

— Ма-ам…

— Ты почему тут? Я с дедушкой разговариваю. Иди, играй!

— Ладно! — согласилась Настя.

— Ты с ней всегда так разговариваешь?

— Как видишь, — пожала плечами она. — Самый близкий и родной мне человек, а я как с чужой. Меня считают интеллигентной и уравновешенной, я умею внимательно слушать и сочувствовать чужим людям, а с родной дочерью как та собака, что сорвалась с цепи. Объясни мне, если можешь.

Лавров сидел молча, задумчиво рассматривая свои руки.

— Меня многое в ней раздражает, особенно когда у нее проскакивают словечки, интонации или мимика бывшего, — продолжала Оксана. — Я аж зверею!

— Вы так плохо расстались?

— Даже наоборот. Мы с ним расстались как интеллигентные люди — без ссор, без всяких пошлых выяснений отношений. У меня приличное содержание, но все же я в обиде на него. За что, спросишь ты? Не знаю. Может, потому, что так легко расстались. Я попросила развод, он согласился — хоть завтра. Даже не пытался остановить меня.

Оксана посмотрела на отца, ища поддержки, но он молчал.

— Настя затихла, — прошептала она, прислушавшись. — Может, уснула… Пойду посмотрю.

Она на цыпочках вышла. Лавров услышал какой-то шум, что-то упало.

— Я положила ее на диван, — сказала Оксана, вернувшись.

Непривычно было сидеть вдвоем в притихшем доме. Вокруг зажженных свечей летали ночные бабочки, и в тиши ночи был слышен шелест их крыльев.

— В городе нет такой тишины, — задумчиво произнесла Оксана. — Всегда что-нибудь шумит: трамваи тренькают, каблуки по мостовой, двери хлопают… Как ты можешь так жить, совсем один? Замуровал себя…

— Смотря как представлять себе одиночество — как тюрьму или как полную свободу. Мне нравится мое одиночество. Я сам отрезал себя от всех и не жалею об этом.

— Тебе даже поговорить не с кем.

— Зачем мне чужие люди? — пожал Лавров плечами. — Когда-нибудь ты поймешь, что в моем возрасте нужен или родной человек рядом, или никто. Все остальное — суета…

— Чем ты занимаешься дни напролет?

— Ничем. Сижу у окна. Покормит меня соседка — хорошо, не покормит — даже не замечу. Ничего не хочу знать. Лишь по саду за окном замечаю, что время движется. Летом все цветет, потом листья желтеют и опадают, а зимой сад белый. Потом опять весна, и я всегда чего-то жду весной. Не спрашивай: чего? Не знаю.

— Не хочешь переехать в город? — спросила Оксана.

— Зачем? Я привык. Первое время было трудно, — ответил Лавров. — Ты почему одна?

— Не нашла еще свою половинку.

— У тебя уже было две «половинки», — усмехнулся отец.

— Все не то…

— Что «не то»? Ты открой глаза и посмотри. Бабы часто за таких мужиков держатся, что диву даешься. Все недостатки в одном: и пьет, и бьет, и зарплату пропивает, она же в него вцепилась. У тебя ни один муж не пил и денег хватало. Чего тебе еще нужно?

— Пил, бил… Разве в этом дело? Если нет чувств, то ничего не нужно!

— Бывают ли такие чувства в природе? Может, ты их выдумала?

— Не знаю, — мотнула она головой. — Пойду спать. Полдня за рулем. Спина болит.

— Спокойной ночи!

Лавров подошел к дивану, на котором спала Настя — без одеяла, без простыни, в одежде, как беспризорница. Мать сняла с нее лишь обувь.

Лавров взял старый плед, чтобы укрыть ее. На пол упала игрушка. Лавров поднял и долго держал в руках, рассматривая это зеленое чудовище. Потом положил игрушку рядом с Настей и вышел.

Он долго не мог уснуть. Лежа в постели, он вспоминал, как укладывал спать Оксану.

Белоснежные простыни, кружевная подушка, украшенная розовыми бантиками, пижама в желтых цыплятах. Красный ночник в форме малины. Маленькая Оксана спит, обняв большую красивую куклу. И сама как кукла — вся в кудряшках, разрумяненная от сна, с длинными ресницами…

Часть 2

Будильник монотонно тикает у самого уха. Ветерок из открытого окна шевелит занавеску. За окном слышен щебет птиц, крики соседей…

C трудом разлепив ресницы, Оксана потянулась. И воспоминания волной нахлынули на нее…

Оксана приезжала сюда ежегодно, ожидая с нетерпением этого момента…

Ждала целый год, задыхаясь от дисциплины, субботников, контрольных, торжественных линеек, школьного хора, комсомольского энтузиазма. От ненавистного коричневого платья, надоевшего до рвоты. От ежедневных — нет, нельзя, тебе еще рано, нужно подрасти; от желания быть хорошей в глазах окружающих, от звонка будильника в пол-седьмого.

От всего, что душило, давило, сдерживало…

Ей исполнилось четырнадцать. У нее фигура балерины и длинные русалочьи волосы. Она стоит у калитки и разговаривает с соседским мальчишкой Ромкой. Каждый день Оксана видела его и влюбилась до безумия, потеряв сон и аппетит…

Летние, знойные дни… Они бегут купаться. Оксана на бегу скинула сарафан и осталась в купальнике. У нее почти женская фигура. Ромка исподтишка наблюдал, стесняясь ее.

Они долго плавали, а потом лежали на одном полотенце. Ромка повернул голову и увидел плечо Оксаны. Немного придвинувшись, ощутил тепло ее кожи. Пристав на локте, он развернул ее к себе. Она лежала в его объятиях, молча, не поднимая глаз. Ромка коснулся ее губ. Оксана не ответила, лишь затрепетала от желания. Затрепетала всей своей распаленной кожей, своим участившимся пульсом, вставшими дыбом волосками на теле…

Они долго лежали, растворяясь друг в друге, вдыхая друг друга, не узнавая самих себя. До тех пор, пока не услышали чьи-то голоса.

Тогда они молча встали и пошли. И, ни слова не говоря, разошлись по домам…

Все оставшиеся до отъезда дни они целовались в укромных уголках. Все так же молча.

«…Слова — пустое, когда чувства говорят…»— писала она в своем дневнике.

Какое это было счастливое время! Она влюблена, а впереди — целая жизнь! Казалось, что даже солнце светит ярче, и птицы поют громче!

У Оксаны день рождения — шестнадцать лет. Она решила устроить вечеринку по этому поводу и пригласила всех школьных друзей. Ромку тоже пригласила.

Мать ушла в театр, предварительно накрыв стол. Оксана целый час провела перед зеркалом и вечером принимала гостей вся надушенная, в красивом платье, с тщательно уложенными локонами…

Ромка приехал поздно, когда уже все расселись за столом. Оксана открыла дверь и кинулась ему на шею. Он вручил ей букет цветов — пурпурные георгины. Она схватила его за руку и потащила в комнату:

— Мой друг — Рома.

Остальные нехотя кивнули ему головой. Оксана училась в специализированной английской школе, и ее школьные друзья были не из простых семей. Среди них он казался изгоем: каким-то лишним и незаметным, хотя был выше всех на пол-головы и шире в плечах. Оксана неожиданно застеснялась его. У себя в поселке он был лидером, его уважали все местные мальчишки, а здесь что-то не так…

— Слушай! Это твой принц? Ты что — с ума сошла? Он же пролетариат! Таким и останется, поверь мне. Что ты с ним будешь делать? Вы из разных миров, — ближайшая подруга высказала свое мнение.

Ромка и сам быстро сообразил, что ему здесь не место. После того как все вышли из-за стола, он извинился, что ему нужно успеть на электричку, и ушел. Когда дверь за ним закрылась, Оксана почувствовала себя свободней. Она весь вечер протанцевала с Олегом.

Олег — сосед по парте, после школы собирался поступать на юридический. Мать не раз говорила, что он подающий большие надежды юноша, но Оксана его не переносила. Ей были неприятны его ухаживания, прикосновения, вечно влажный рот.

Во время медленного танца Олег затащил ее в спальню и стал целовать. У него были липкие ладошки и неприятно пахло изо рта. Оксана вырвалась из его рук и бросилась к двери.

— Беги, может вернешь своего колхозника. Наверное, он еще на вокзале. Ждет свою электричку, — ухмыляясь, произнес Олег.

Вечер был окончательно испорчен…

Утром они с матерью разбирала цветы. Оксана подрезала концы, ставила в вазы и разносила по комнатам. Следующий букет — пурпурные георгины, подаренные Ромкой. Оксана почувствовала себя предательницей. Она предала свою любовь. От жалости к Ромке слезы сами покатились по щекам. Этот букет она унесла к себе в комнату. На протяжении всего месяца Оксана целовала лепестки георгинов и мысленно просила прощения у Ромки…

Потом позвонила ему:

— Почему ты убежал? Испугался?

— Увидел как ты живешь и понял — мы не пара…

— Следующим летом мы увидимся и поговорим, — пообещала она Ромке.

Но это было праздное обещание: она не приезжала сюда двадцать лет…

Лишь раз в жизни Оксана расставалась, любя. Обычно страсть затухала постепенно, все забывалось, но не с Ромкой. Память о нем она долго пыталась уничтожить, внушая себе, что лишь выдумала и приукрасила его в своем воображении.

Через два года она вышла замуж за Олега — человека своего круга. Вскоре они развелись.

Оксана вышла замуж второй раз, но тоже ненадолго…

Чувствуя приятную утреннюю свежесть, Оксана вышла в сад. Что это за запах? Оглянулась — бледные цветы жасмина, распахнутые навстречу солнцу. Краснели на солнце бутоны тюльпанов, кудрявился душистый горошек…

Черная кошка потерлась об ее ногу, тихонько мурлыча. Оксана немного погладила ее и вышла за калитку. Улица была пустынна и тиха.

Она бесцельно бродила по дорожке. Пахло цветущей сиренью, дымком и чем-то до боли знакомым. Как она ни пыталась, но так и не смогла вспомнить, чем именно.

«Наверное, детством…»

Многое изменилось с тех пор, как Оксана приезжала сюда в последний раз: улицы покрылись асфальтом, на месте березовой рощи выросли двухэтажные коттеджи, пруд затянулся зеленой тиной, срублены старые ивы… Все вокруг изменилось, да и она сама стала другой. Чувство грусти, потери и сожаления охватило ее. Улица детства…

На этой улице душными июльскими вечерами она целовалась часами и, задыхаясь от счастья, сказала первое «люблю»…

Много чего произошло на этой улице, и вот она здесь после долгих лет отсутствия, разводов, разочарований, обид…

Милое детство! Так тосковать о тебе на сороковом году жизни…

Оксана уселась на поваленное дерево — на этом дереве она часто сидела с Ромкой. Здесь и провела самые счастливые часы своей жизни. Но дерево потемнело и стало трухлявым — и его время подточило. Подошла дворняжка, обнюхала ее и уселась рядом.

«Все как всегда. Как и было раньше, с той лишь разницей, что раньше у меня было будущее. Сегодня у меня есть прошлое и ненавистное мне настоящее. Я вернулась сюда с опозданием на двадцать лет. За это и наказана…

Зачем было уезжать? Может, в погоне за… за чем? Сейчас даже не помню, чего я хотела от жизни. Может, мое место было здесь, а сбежав отсюда, я прошла мимо счастья? Но и сейчас не поздно все вернуть, не такая уж я старая. Интересно, можно ли изменить судьбу или все уже предопределено свыше? Если нет, то можно плюнуть на город, остаться здесь, увести Ромку от его глупой жены. Такое ощущение, что я наконец нашла себя.»

Вдруг дворняжка вскочила и залаяла. Оксана прислушалась к шуму, который донесся из-за кустов. Двое мальчишек гонялись друг за другом по пыльной улице. Мальчишка, что постарше, подставил подножку другому, тот упал и завизжал на весь двор. Дворовые собаки залаяли на все голоса. На этот шум из калитки выскочил мужчина в трениках и принялся их разнимать.

— Это он! — младший кивнул на старшего и плюнул ему в голову, за что получил от отца хорошую затрещину.

— Я не начинал! Он испортил мой шалаш! — старший ответил и пнул со всей силы младшего в коленку.

Тот упал и завыл, что было мочи. Отец выдал ему тоже пару оплеух и потащил их домой. Они упирались, орали, пытались плюнуть друг в друга. Мужчина заметил Оксану и остановился:

— Не может быть! — произнес он, разжав пальцы.

Мальчишки выскочили из рук и, награждая друг друга пинками, скрылись за углом.

— Оксана! — он с улыбкой спешил навстречу.

Ей тоже хотелось крикнуть — не может быть! Это не может быть Ромка! Этот лысый, плюгавый мужик не может быть ее Ромкой! Тот Ромка был загорелый и лохматый, не боявшийся ни черта, ни дьявола, а этот — затюканный жизнью, облысевший, плюнувший на себя и влезший в мерзкие треники мужик не мог быть ее Ромкой!

— Сколько зим, сколько лет, — он стоял и смотрел на нее как на восьмое чудо света.

— Долго будешь жить, я только о тебе вспоминала, — Оксана выдавила из себя улыбку.

Ромка вытащил мятую пачку дешевых сигарет и прикурил. Оксана внимательно рассматривала его. От того отчужденного взгляда, что сводил ее с ума, ничего не осталось. Глаза потухли, горькие складки пролегли у рта, волосы поредели…

Ничего не осталось от прежнего Ромки! Лишь едва приметный шрам над бровью, который он получил в драке с местным мальчишкой. Они были соперниками и дрались из-за Оксаны. Ромке сильно досталось: были разбиты бровь и нос, все лицо и рубашка в крови. Уже после драки Оксана, оторвав кусок от подола своего платья и смочив в колодце, вытирала ему лицо. И любила Ромку в этот момент так сильно, как никогда никого не любила…

Теперь он стоит перед ней — жалкий остаток прежнего Ромки…

— Рома-а-ан! — послышался вопль за спиной.

Ромка так и ссутулился на месте от этого крика, глазки забегали. Казалось, он стал сантиметров на десять меньше ростом.

Оксана оглянулась — рядом с калиткой стояла мужеподобная тетка в сальном переднике и стоптанных тапках. Она застыла на месте, и волна отвращения захлестнула ее.

И он мне служил эталоном мужчины, по которому я мерила всех остальных? Это была моя ошибка. Почему я не приехала сюда много лет назад и не увидела то, что осталось от Ромки?

Роман поплелся к своему дому. Оксана, не попрощавшись, пошла в другую сторону.

Вот мы и встретились, но встреча оказалось безрадостной. Лучше бы не встречаться, а жить старыми воспоминаниями…

* * *

Шорох одежды предупредил, что он в комнате не один. Лавров развернулся, встретившись взглядом с Настей. Она стояла, нахмурив лобик, с чупа-чупсом во рту.

— Дед, а ты меня знал раньше? — спросила она.

— Да, но ты была совсем маленькой.

— Я тебя не помню, — задумчиво, нараспев сказала Настя.

— В детстве у всех память короткая, — успокоил ее Лавров.

— Ты мне нравишься, — призналась Настя.

— Почему?

— Ты никогда не кричишь и не ругаешься.

— А мама?

— Она всегда ругается, — созналась Настя. — Я тебе нравлюсь?

— Да, — ответил он.

— Почему? — спросила Настя, удивившись.

— Потому, что ты моя внучка, — пояснил он.

— Разве можно любить только за это?

— Конечно.

— Я — мамина дочка, а она меня не любит.

— Она тебя любит, просто не показывает этого. Родители всегда ругают детей, чтобы те были лучше, — объяснил Лавров.

— Ты тоже хочешь, чтобы я была лучше?

— Нет, ты мне и такая нравишься.

Настя засмущалась, лицо расплылось в улыбке. Она отвернулась.

— Смотри, дед! К нам кто-то идет, — закричала она, тыкая пальцем в сторону двери.

— Это — тетя Фрося. Она наша соседка и хозяйка киски, — объяснил Лавров.

— И кто это к нам приехал? — Фрося погладила Настю по голове. — Какая хорошая девочка! Как тебя зовут?

— Откуда вы знаете, что я хорошая?

— Какая же ты еще? — слегка растерявшись, спросила Фрося.

— Всякая. Иногда я балуюсь.

— Ну, если всякая, то это хорошо. На то оно и детство, чтобы баловаться. В моем возрасте и не побалуешься уже.

— Почему?

— Какое баловство, когда все косточки болят?

— Ты права, — согласился Лавров. — Тут бы с постели встать, и то счастье…

Фрося дала Насте букет сирени.

— Поставь в вазу. Я как раз блинчиков напекла, а то пошла бы со мной, я б тебя накормила.

— Класс! — завизжала Настя. — Я сегодня еще не завтракала. Дед, поставишь букет в водичку?

— Иди, я все сделаю.

* * *

— Почему ты мне ничего не рассказал? — накинулась Оксана на отца. — Иду и вижу Ромку Шахова: плешивого, обрюзгшего, с кучей детей. Стало так грустно — время безжалостно! Оно разрушает все, до чего дотрагивается. Скоро и меня перестанут узнавать, а лишь спросят: та старая тетка и есть Оксана?

От этой мысли она содрогнулась. Подошла к зеркалу и вгляделась в свое изображение, повернулась и, чтобы увидеть себя со спины, изогнулась в талии — та же гибкость, тот же тонкий овал лица…

Это успокоило, и она продолжила:

— Потом к нему присоединилась жена — неряшливая кобыла. Я по нему тосковала столько лет, а тут вылечилась в одну секунду.

— Чем он тебе нравился? Никогда не замечал в нем чего-то особенного — обыкновенный хулиган…

— Это как посмотреть, — не согласилась Оксана.

— Тебе видней, — отвернулся Лавров.

— Ты в чем вся измазалась? — переключилась Оксана на входящую в дом Настю.

— Я была в гостях у тети Фроси. Она мне сказала, что киску зовут — Черныш.

— Если Черныш, то это кот, а не киска.

— Она еще угостила меня блинчиками. Не такими, как у тебя. Не квадратиками замороженными, а она так лила на сковородку, — тараторила Настя, показывая как блины льют на сковороду. — Такая вкуснятка!

— Говори нормально!

— А еще она дала мне варенье из большой банки. Она его сама делает из ягод, а не в супермаркете покупает. Тоже вкусное!

— У тебя весь рот липкий. Иди вымойся, а то пчелы покусают.

Настя с визгом убежала.

Оксана потрогала лепестки сирени — нежные, прохладные… Завтра вечером они завянут, а через неделю их выбросят. Они сорваны лишь для того, чтобы украсить комнату на несколько дней. Как все недолговечно! Как и женская красота. От этих мыслей ей стало грустно.

«Настроение такое сопливое… Непонятно из-за чего.»

— Все детство я искала цветок сирени с пятью лепестками, — сказала она, посмотрев отцу в глаза.

— Зачем? — не понял Лавров.

— Мне казалось, если я найду и загадаю желание, то все в моей жизни будет по-старому. Угадай, какое желание?

— Не знаю, — смутился он.

— Чтобы ты ушел отнееи вернулся к нам. И мы будем всегда вместе: ты, мама и я — твоя принцесса. Но лепестков всегда было четыре… Каждый раз… четыре…

Поднявшись в свою комнату, она осмотрелась кругом:

— Надо же, ничего не изменилось. Моя комната напоминает лавку старьевщика.

На кровати, тесно скучившись, сидели куклы и мягкие игрушки. Она подошла к ним, присела и рукой провела по лицам кукол, поправила их одежду, волосы. Все эти атрибуты детства смотрели на нее печальными глазами, как будто она предала их…

«Почему мы не забираем вас с собой? Думаем, что во взрослой жизни вам не место. Мы хотим стать большими и самостоятельными, хотим все решать сами. Когда же мы добиваемся этого, то ничего у нас не получается. Измучившись, мы хотим вернуться обратно в детство, но это невозможно! Потому-то мы так несчастны…»

Она всхлипнула, и слезы потекли по лицу.

«И вот у нас уже свои дети, и мы должны чему-то учить их. Чему мы можем научить их, если сами ничего не знаем? Если мы себя не можем сделать счастливыми, то как мы этому научим детей? Почему никто не может сделать одно, лишь одно открытие: как стать счастливым? Как жить в ладу с самим собой? Как полюбить себя? Как сделать так, чтобы не чувствовать приступа тошноты при виде себя в зеркале? Наверное, это самый сложный вопрос, или для каждого он индивидуален, потому и нет на него ответа…»

Ее взгляд скользнул по фотографиям, развешанным на стенах, и остановился на одной, где она семнадцатилетняя, в лучшей поре своей жизни.

«На этой фотографии я выгляжу счастливой. Может, я не была счастлива в тот момент, но я верила в то, что буду счастливой.

Сегодня я уже не верю в счастье. Между мной сегодняшней и мной вчерашней — пропасть. Прежняя Оксана хотела жить, любить, а сегодняшняя не хочет ничего. Только бы ее оставили в покое…

Когда, в каком месте я совершила ту главную ошибку? Ну и запуталась! Не нужно было приезжать сюда. Ведь воспоминания детства — это запретная комната Синей бороды. Как там?.. Открывайте все двери, всюду ходите, но входить в эту маленькую комнату я вам запрещаю… Есть двери, которые лучше никому не открывать, чтобы не разбудить уснувшие воспоминания. Нельзя возвращаться туда, где была счастлива…»

Оксана сидела и плакала. Плакала от тоски по собственной молодости, которая давно ушла… Тикали ходики, еще сильнее напоминая о быстротечности времени.

«Когда я хочу удалить один из файлов, то меня спрашивают: вы действительно хотите удалить сообщение без возможности восстановления? Я соглашаюсь, теряя этот файл навсегда. Почему нельзя то же самое проделать с памятью? Стереть все начисто, без возможности восстановления…»

Оксана открыла письменный стол, все вперемешку: дневники, школьные тетради, учебники, открытки… Она взяла в руки свой дневник и открыла последний лист с ее стихами:

«…Два имени витают в воздухе,

Два сердца бьются в унисон…»

— Хрень какая! — рассердившись на что-то, зло произнесла Оксана. — Какой я была сентиментальной дурой!

Она развернулась и направилась к выходу. У двери Оксана на секунду остановилась. Комната показалась ей мрачной и загроможденной вещами. В спертом воздухе стоял удушливый запах старья и разложения.

— Соберу и сожгу все! Нужно покончить с этим местом! Навсегда! Ноги моей здесь больше не будет! Завтра день рождения отца, а потом я уеду. Он не видит никакого будущего потому, что зациклился на своих воспоминаниях. Если я останусь здесь еще ненадолго, то тоже свихнусь!

Спускаясь вниз по ступенькам, она все еще разговаривала с собой:

— Не хочу больше копаться в нафталине моей памяти, — остановилась и зло сплюнула. — Тьфу ты, как я заговорила! Нужно убираться отсюда, а то опять стихи писать начну!

* * *

Оксана играла чайной ложкой, постукивая ею по ножке бокала.

«Встретились после долгой разлуки, а ведем себя так, будто расстались вчера. Даже не пытаемся выяснить прошлые обиды, а их накопилось столько. Столько нужно сказать друг другу, а мы молчим. Кто заговорит первым?»

У нее отсутствовал аппетит, чего нельзя было сказать о Насте, та ела как заведенная — одна за всех. Взяв банку с кетчупом, она выдавила его в себе в тарелку, забрызгав все вокруг.

— Ты что, нарочно это делаешь? — закричала Оксана.

— Что я сделала? — запищала Настя. — Это не я! Это — кетчуп!

— Это не кетчуп, а ты ешь так по-свински!

— Не по-свински, а по-свинячьи, — загундосила Настя.

Лавров положил вилку и засмеялся.

— Поощряй ее! Она только этого и ждет! — накинулась на него Оксана. — Кто будет стирать?

— Ты, — спокойно ответила Настя.

— Почему я? Если ты пачкаешь — ты и стирай!

— Ты же моя мама.

— Ты считаешь, что мама только на то и нужна, чтобы убирать и стирать?

— Ага! Мамы для этого и нужны: стирать, убирать, да поругать…

— Ты только послушай ее! Это — не ребенок, это…

— Какой-то кошмар! — продолжила Настя, подражая голосу и интонациям матери. — Я все твои фразки знаю. Тут ничего сложного.

— Я твои тоже, — Оксана обратилась к Лаврову. — У нее словарный запас как у неандертальца: чел, лузер, гейм-овер, вкуснятка… Я в твои годы большим запасом слов владела. Я даже стихи писала.

— Стихи? О чем? — спросила Настя.

— О любви, — неохотно ответила Оксана.

— О любви? — засмеялась Настя. — К кому? К моему папе?

— Нет… не к папе.

— К кому? — поморщилась Настя. — К другому дядьке?

— Как точно подмечено — к дядьке, его другим словом и не назовешь, — усмехнулась Оксана, но, заметив, что этим рассмешила Настю, крикнула. — Заткнись и ешь!

— Твой словарный запас, мамочка, тоже будь здоров: заткнись, иди играй, исчезни, испарись…

Оксана поглубже уселась в кресло-качалку на веранде и продолжила:

— Летом была во Франции, в Эльзасе. Это — винодельческий район. Мы путешествовали на машине и по пути потерялись. Я пошла спросить, как выехать на трассу. Хозяин виноградников пригласил к себе. Нас посадили за стол, угостили, дали попробовать вина. После такого гостеприимства пришлось купить с десяток бутылок. Приятно было пообщаться. Он рассказал о своем бизнесе. Несколько сотен лет эти виноградники передаются от отца к сыну. Рецепт вина тоже передается из поколения в поколение. Они так гордятся своей фамилией, своим делом, своим вином… Работают честно, не халтуря. Они не могут халтурить — это фамильное дело. Они уважают своих прадедов, которые все это начинали. Не могут же они испоганить то, на что те потратили столько сил…

У нас же ничего не передается по наследству, и ничем мы не гордимся, поэтому часто и гоним халтуру. И что мы можем передать по наследству? Наши долги? Наши грехи? Самое страшное, что мы не стыдимся этого. Почему так? До революции в России бизнес тоже передавался по наследству. Тоже были корни, которые большевики обрубили в семнадцатом. У большевиков имелась идиотская идея — стереть все подчистую, а потом на пустом месте построить новое государство. Так и сделали: все разрушили, а потом принялись строить государство на этой пустыне. И вот результат — оно стоит непрочно, потому что держаться ему нечем. Если у дерева обрубить корни, то ветки будут чахлые, а вскоре оно и само зачахнет. Поэтому так и живем — только бы нам хватило, ведь нам не нужно отвечать ни перед дедами, ни перед внуками. Живем как на постоялом дворе…

— Все ты понимаешь, во всем разбираешься, а до сих какая-то неприкаянная, — проворчал Лавров.

— Поэтому и трудно мне, что все понимаю. Бабе-дуре легче. Нас обучают, обучают, а потом мы — образованные барышни критикуем все с неприкрытым цинизмом, подвергаем сомнению. Из-за этого я с первым мужем ужиться не смогла и со вторым.

— Я тебя не спрашивал, — деликатно начал Лавров. — Почему ты развелась?

— Знаешь, папа, рассказывать-то нечего. Первый раз вышла замуж не по любви, а для того, чтобы избавиться от материнской опеки и отомстить тебе.

— Для чего нужно было мстить мне? — ничего не понимая, спросил отец.

— Я только и делала, что мстила тебе всю жизнь. В первый раз хотелось поиграть в свадьбу — белое платье, фата… Брак был глупый, детский, ведь мы только закончили школу. Он на юридическом, а я на филфаке…

Она остановилась, отпила глоток вина и продолжила:

— Со вторым мужем я все рассчитала. Любви мне было не нужно. С любовью один и тот же сценарий: гулянья под луной, бессонные ночи… Потом любовь куда-то уходит, а вместо нее — обиды, измены, развод, — вздохнула она. — Один и тот же сценарий…

— Без любви все по-другому?

— То же самое, но без любви. Разочарований меньше, ведь ничего не ждешь, — пояснила она.

— Так чего ты с ним развелась?

— При всех его достоинствах, а точнее сказать, при всех его деньгах — с ним была такая тоска! Все эти вечеринки! Каждый раз я мечтала об одном, чтобы этот скучнейший до одурения вечер закончился. Говорить не то, что думаешь, и делать не то, что хочешь.

Рядом с богатым мужем ты полностью обезличиваешься. Твой интеллект, как и твое образование никому не нужны. Говорить нужно как можно меньше — просто быть милой. Такая тоска! Всю жизнь играть по чужим правилам. Закон жизни — нужно платить за все самой или тот, кто за тебя это делает, отнимет у тебя свободу. Я бросила работу, целый день мокла в бассейне или потела на тренажерах с такими же горемыками как я… Длинные вечера, нескончаемые ожидания, изо дня в день то же самое… С первым мужем я хоть могла поругаться, хлопнуть дверью, уйти ночевать к подруге, а тут у меня и подруг не осталось. Старые не соответствовали имиджу, а новых не смогла завести. Вскоре он увлекся какой-то модной журналисткой, жена-наседка быстро наскучила. О чем мы могли поговорить вечером? Ничего нового я не могла сказать. Однажды я не выдержала и исчезла.

Оксана замолчала, уставившись в пространство:

— Если бы я любила его, то сошла б с ума, а так… лишь было мерзко до тошноты…

— Ты вышла за него из-за денег? — спросил Лавров.

— Допустим.

— Деньги не сделали тебя счастливой?

— Как видишь, — пожала печами Оксана.

— Люди часто преувеличивают значение денег. Богатство — это еще не счастье, — поучительно изрек отец.

— Во всяком случае, богатство куда ближе к счастью, чем нищета. Благодаря мужу я не превратилась в загнанную лошадь, а все такая же красивая, как и раньше. И все у меня хорошо, — сказала она, но голос у нее почему-то сорвался.

«Все у меня хорошо? Почему ж так заболело сердце? И так хочется плакать?..»

— Сама себе противоречишь…

— Я не только себе противоречу, но и сама себе лгу, и…

Лавров внимательно посмотрел на нее:

— Мне кажется, что ты хочешь казаться хуже, чем ты есть.

— Потому, что я хуже, чем я есть.

— Ты изменилась. Была такая милая, скромная девушка. Куда все делось? — спросил отец.

— Жизнь так мордой по асфальту провела, что от моей скромности ничего не осталось, — ответила Оксана, горько скривив губы.

— Да что вы за поколение такое?

— Риторический вопрос, он задавался во все времена…

— И какой ответ сегодня? — поинтересовался Лавров.

— Сегодня, когда прогресс движется такими темпами, этот вопрос актуален, как никогда. Пропасть между поколениями никогда не была такой большой, и все сложнее нам понять друг друга. С изобретением компьютера мир так изменился: люди целые дни сидят перед экраном, не выходя на улицу. Все общение происходит виртуально — через блоги, форумы и тому подобное…

— Зачем?

— Так удобнее. Ты можешь врать, ругаться, можешь выставлять свои фото, подправленные фотошопом. Это уход в другой мир, где ты такой, каким мечтаешь быть, а не такой, как в реальности. Это мир иллюзий: где нет долгов, осточертевших супругов, вечно орущих детей. В наше время все виртуально: знакомство, общение… Человеческое общение сегодня — роскошь. Посидеть, как мы сидим — лицом к лицу, я могу себе позволить нечасто. Обычно я общаюсь лишь по телефону и по мэйлу.

— Не нравиться мне такая жизнь! В наше время было общение. Мы собирались, у нас были комсомольские собрания…

— Одна хрень! Чем это лучше? Стучали друг на друга, да подсиживали, — выпалила она.

— Это случалось не часто, — ответил Лавров и замкнулся.

Оксана наполнила бокалы и закурила. Слышно было как трещит сверчок, как тихонько скрипнула калитка…

— Сознайся, тебе сегодняшняя жизнь нравится? — спросил Лавров.

— Мне моя жизнь вообще не нравится, и дело тут не во времени. Это глубоко здесь, — она прикоснулась пальцем к груди. — Я несчастна сама с собой! Сама себе надоела! Меня от себя тошнит!

— Почему?

— Жизнь прожита впустую, а годы уходят… Когда женщине сорок, сумерки наступают быстрее. Сегодня поднялась в свою комнату — там мои игрушки, дневники… Так захотелось стать семнадцатилетней и начать все заново. Найти смысл жизни…

Ее лицо исказилось страданием, став почти уродливым.

— Вечерами вместе с бутылкой виски я стараюсь найти смысл жизни. Иногда мне кажется, что я почти нашла его, но утром наступает похмелье и возвращает меня в реальность… ко мне…

Слезы покатились по щекам:

— Помню, когда я падала в детстве и разбивала коленки, ты целовал меня, приговаривая, что скоро все заживет. Мне казалось, после поцелуев боль на самом деле проходит. Как давно это было! С тех пор я столько раз падала, и некому было целовать мои раны… эти раны… они скрыты от глаз. Они здесь, — она приложила руку к груди. — И никогда не заживут… их уже не зацелуешь… Мне все чаще и чаще хочется вернуться в детство, ведь разбитые коленки заживают быстрее…

— Мужика тебе нужно.

— Не верю я, что с новым мужиком все изменится, — передернула плечами Оксана. — Мне часто снится один и тот же сон. Как будто я без ремня безопасности на всей скорости несусь по трассе… Мне становиться так страшно!

Оксана замолчала, уставившись в одну точку.

— Ну и что? — спросил Лавров.

— Что? — очнулась она.

— Чем закончился этот сон?

А-а… Ничем. Обычно я просыпаюсь, но думаю, что однажды увижу конец этого сна. Я или спасусь, или погибну…

Часть 3

Проснувшись, она спустилась вниз и открыла окно. Все запахи сада тут же наполнили комнату. Где-то далеко прокукарекал петух. В окно влетела пчела и, жужжа, закружила над блюдцем с медом.

Оксана налила себе в чашку кофе и стала медленно размешивать сахар. За спиной послышался негромкое шарканье.

— С днем рождения, папа! — поздравила Оксана. — Теперь ты совсем большой…

— Не с чем поздравлять! Дни рождения меня давно уже не радуют, — отозвался отец.

Она подошла к нему и поцеловала в плечо.

— Меня тоже, — согласилась Оксана. — Не будем зацикливаться на дне рождения. Представим, что у нас просто праздник. Сейчас приберу в доме, съезжу за продуктами и накрою стол. И мы посидим все дружно, как раньше.

С тряпкой в руке и с ведром воды она зашла в комнату отца — скромно, чисто, так было всегда. Постель заправлена, письменный стол в идеальном порядке.

— Насте бы у него поучиться.

Стены были увешаны фотографиями. Оксана подошла поближе. На всех снимках — она.

Иногда вместе с отцом. Ни одного снимка матери. Тряпка выпала из рук.

«Подонок! Как он мог?! Это — предательство! Толькоона! Мать для него не существовала. Любил ли отец когда-нибудь свою жену? Если честно, то трудно представить: как можно влюбиться в мою мать?»

Закрыв глаза, Оксана попыталась воссоздать в памяти ее образ. Холодная, вечно чем-то обиженная, с поджатыми губами. Усталое, рано поблекшее лицо, зачесанные назад волосы, жесткие руки с коротко стрижеными ногтями, сердитые глаза. Тусклые, бесформенные платья. Некрасивая обувь без каблуков на ее жилистых ногах часто смотрелась как ортопедическая. Ее не назвать красивой, но и некрасивой тоже не назвать. Никакая… Никакого запаха… Никаких украшений…

Мать не проявляла никаких эмоций, все чувства были загнаны внутрь. Пустота.

Оксана никогда не видела ее счастливой или плачущей, наверное, с тех пор, как мать отняли от груди, она не проявила ни одного человеческого чувства.

Но однажды эти тонкие поджатые губы (ведь должна же она была это сделать) признались отцу в любви. Однажды мать должна была лежать под отцом и стонать. Это казалось невообразимым, но во всяком случае один раз это было сделано…

Оксана украла тюбик помады у Наташи. Она стоит перед зеркалом и красит губы. Помада сладко пахнет малиной и блестит на губах. Оксана распускает волосы и взбивает их руками. В этот момент входит мать. Она хватает ее за волосы и полотенцем больно стирает помаду с губ. Оксана плачет. Тонкие бесцветные губы матери скривились:

— Ты хочешь быть такой же шлюхой, как она?

— Лучше быть шлюхой, чем такой как ты! — выкрикивает Оксана и получает пощечину.

— Зачем я тебя родила? Вся в своего кобеля-отца! Такая же дрянь! — бросает ей в лицо мать.

Оксана задыхается от ненависти. Ее лицо побелело, руки сжаты в кулаки, глаза мечут молнии.

— Ненавижу тебя! — кричит, заливаясь слезами Оксана.

Она вся дрожит от ненависти к матери. Мать берет тюбик помады и выходит из ее комнаты.

— Сегодня будешь сидеть весь день дома! На выходные к отцу не поедешь!

Оксана слышит звук закрывающейся на ключ двери. Она подбегает, пинает дверь, колотит кулаками, рыдает, но ничего не помогает. Мать неумолима. В эти выходные Оксана не поехала к отцу.

«Я не любила мать, но сейчас мне жаль ее. За что она была так обижена на всех? Почему не любила даже близких? Так ли я отличаюсь от матери? Ведь любовью к ближним тоже не могу похвастаться. Я не хочу повторять ошибки матери! И все же не могу полюбить тех, кто окружает меня… совсем запуталась…»

Оксана приблизилась вплотную к стене. На первом снимке — улыбающаяся Наташа: в светлом платье, стоящая в эффектной позе на палубе. Ветер раздувает ей волосы и подол широкой юбки…

На следующей фотографии Наташа с отцом. Отец еще молод, статен и хорош собой. Наташа смотрит в камеру, а он на нее. Отец смотрит на нее взглядом, полным восхищения. До появления Наташи отец смотрел с таким восхищением лишь на одного человека — на Оксану. Она была его принцессой.

Вот фотография, где они втроем: Оксана стоит с вымученной улыбкой, она здесь лишняя, отец с обожанием смотрит на Наташу, а та смотрит в объектив, и ее взгляд говорит, что она любит себя, только себя и никого другого.

— Сука! Ты испоганила мою жизнь!

Как счастливо все начиналась! Оксана, Ксаночка, котенок — единственный ребенок в семье, которого баловал отец, не смея ни в чем отказать. Он жил только ради нее, пока не появиласьона. Отец развелся и ушел кней, а Оксана осталась жить с ненавистной ей матерью.

«Это ужасно, когда один человек так много для тебя значит. С потерей его вся жизнь идет наперекосяк, а все из-за этой гадины. Как я ее ненавижу! Почему бог так несправедлив?»

В углу висела иконка. Святая Дева Мария, прижимающая к своей груди младенца Христа. В рассеянных солнечных бликах она казалась живой. Оксану охватил суеверный страх.

«Нельзя желать ближнему того, чего не желаешь себе, ибо вернется назад. Я всю жизнь ей желала только плохого, вплоть до смерти. Может, из-за этого моя жизнь и не сложилась…»

В панике она схватила ведро и выскочила из комнаты отца.

— Мама, возьми меня с собой! — Настя бегала за ней, как хвостик. — Ну, пожалуйста-а!

— Зачем тебе со мной ехать? Это далеко. Ты что, супермаркета не видела? Я хочу побыть одна.

— А я не хочу побыть одна! Ты только о себе думаешь!

— Людям иногда нужно побыть одним. Когда-нибудь ты поймешь это, — сказала Оксана как можно мягче.

— Угу. Как же!

Послышался звук захлопывающейся двери и шорох шин.

Лавров услышал за своей спиной шарканье босоножек и почувствовал запах клубники. Вдруг жаркие и липкие ладошки легли ему на глаза.

— Настя! — отгадал он.

Лавров услышал за спиной, как она давится от смеха.

— Может, это не Настя! — сказала она страшным голосом. — Может, это приведение!

— Нет у нас тут приведений! — сказал Лавров, сняв ладошки с глаз.

Он повернулся. Настя стояла и громко смеялась, так громко, что просто задыхалась от смеха. Так мы можем смеяться только в детстве — ведь в детстве для счастья причины не нужны.

— Почему ты с нами не живешь?

— Вы живете в городе. Я не люблю город. Кто это у тебя такой страшный? — он кивнул головой в сторону зеленого монстра, с которым она спала ночью.

— Это — Шрек. А что?

— Ты спишь с таким страшным?

— Он очень добрый. Страшный, но добрый. Такое тоже бывает. Не все красивые хорошие. Я это знаю…

* * *

— Все готово! — позвала Оксана. — Мыть руки!

Белая скатерть, цыпленок с золотистой корочкой, хрустальные бокалы, бутылка шампанского в ведерке. Торт на столе — воздушный, тающий во рту бисквит, облака взбитых сливок, кокосовые хлопья, засахаренные бутоны роз.

— С днем рождения! — поздравила Оксана, подняв бокал с шампанским.

— Спасибо, дочка! Забыл, когда в последний раз пил шампанское.

— Настя, не засовывай всю цыплячью ножку в рот. Есть нож, — сказала Оксана, поморщившись.

В этот момент ножка падает из рук Насти, испачкав белоснежную скатерть.

— Что ты за неряха такая? — пронзительно закричала Оксана.

Настя заплакала во весь голос, и слезы заструились по щекам. В этом плаче слышались обида и боль оскорбленного ребенка.

— Ну-ну… вытри слезы, не то устроишь потоп, а я не умею плавать, — утешал ее Лавров.

Оксана вышла из-за стола и закурила. Подойдя к окну, с минуту смотрела на лениво плывущие облака, на цепкий плющ, взбирающийся по ветшающей стене…

Настя рыдала, не замолкая, рев перешел в икоту. Лицо покраснело. Настя подурнела, казалась такой обиженной и никому не нужной. Лаврову стало жаль ее.

— Не хочу больше курицу. Я наелась, — сказала Настя, отодвинув тарелку.

— Я тоже. Будем есть торт, — сказал Лавров и заговорщицки подмигнул.

— Для кого я все приготовила? — спросила Оксана.

— Сегодня мой день рождения! Я имею право выбирать. Настя, режь торт!

— Нет, это сделаю я, — сказала Оксана. — Не то она его уронит, и мы даже не попробуем.

Настя потупилась, слезы навернулись на глаза.

— Делай это! — сказал Лавров и передал нож Насте. — Если торт упадет, то мы поднимем его, подуем и съедим. Ничего страшного не случится! Просто мама выросла и забыла как это весело, когда падает торт. И какой он вкусный, когда его ешь с полу.

Настя громко смеялась, с недоверием поглядывая на мать. Ей не верилось в то, что когда-то мать была маленькой, могла уронить торт и есть его с пола.

— Вы сговорились довести меня до белого каления? — усталым голосом спросила Оксана.

— Нет! — замотала головой Настя. — Мама, это тебе!

— Возьми этот кусок себе, для меня он слишком большой. Отрежь поменьше, — попросила Оксана.

— Мама, я хочу котенка!

— Зачем?

— Мне с ним не будет скучно. Тебя всегда нет дома.

— Какой котенок? Посмотри на свои руки. Это что?

— Это — царапки, — разглядывая свои руки, ответила Настя. — Черныш меня поцарапкал.

— Выражайся нормально!

— Я сама виновата. Я его подразнила, а он…

— За животными нужен уход. Ты за собой не можешь убрать, а уж за кем-то…

— Я буду убирать! У меня нет никого — ни братика, ни сестренки, — захныкала Настя. — Почему у меня никого нет?

— Так получилось, дочка, — ответила Оксана. — Ты просила сестренку… тебе тогда было… м-м… года четыре. Ты хотела только сестренку и такого же возраста. Я тебе объяснила, что это невозможно. Если родится сестренка, то она будет совсем кроха, а может так случиться, что братик родится. На что ты мне категорично ответила — братика тебе не нужно.

— Если бы я тогда так не сказала, то у меня был бы брат?

— Может быть, — пожала плечами Оксана.

— Не хочу братика! Противный, сопливый мальчишка! — зло крикнула Настя.

— Почему сопливый? — спросила, вспылив, Оксана.

— Потому, что все мальчишки сопливые! Да, сопливые!

— Откуда ты это взяла?

— Ты бы его любила больше меня, — не унималась Настя. — Мамы все такие!

— Почему ты так решила?

— У Элки Князевой родился братишка. Он целый день орет и писается, а мама его любит больше, чем Элку. Не нужен мне никакой братишка! Хочу котенка! Я сама буду любить его!

— Давай выпьем чего-нибудь нормального. От вина никакого толку. У меня есть бутылка хорошего виски, — предложила Оксана.

— Давай, — согласился Лавров. — Не знаю, какой «толк» ты имеешь в виду, но, может быть, мы найдем его в виски…

— «Толк» окажется на дне бутылки, как обычно, — засмеялась Оксана. Лавров исподлобья посмотрел на нее:

— Ты часто пьешь?

— Как все, — пожала плечами Оксана.

— Это не ответ.

— А это не вопрос! — разозлилась на него Оксана. — Да, иногда мне хочется выпить. И что?

— Ты пьешь одна?

— Зачем мне кто-то? Бутылка виски — лучший друг. Вряд ли ты найдешь более верного друга — бутылка тебя не предаст и не выдаст твои секреты.

— Давно ты?

— Не будь моралистом, — поморщилась Оксана. — Иногда бывает так хреново. Алкоголь — это единственное, что приводит меня в порядок, но лишь на время.

Она задумалась, и мелкая сеть морщин пролегла глубже, чем обычно.

— Что тебя мучает?

— Ничего особенного. Просто жалею себя и злюсь на всех…

— Извини, не могу понять, да и посочувствовать не могу — с жиру ты бесишься. Какие у тебя проблемы? Ты здорова, красива, молода, богата…

— Спасибо на добром слове! — засмеялась Оксана. — Насчет того, что молода — так скоро сороковник. Денег пока хватает, — она задумалась на секунду. — Если б не хватало, то была бы цель — заработать денег. Будь я больна, то у меня была бы цель — выздороветь. Правду говорят: самое страшное в жизни — ваши сбывшиеся желания!

— Твои желания сбылись? Так ты об этом мечтала?

Оксана уставилась на него, как бы раздумывая:

— Нет, я мечтала не об этом. Не помню, о чем я мечтала, но вряд ли об этом. Наверное, тоже хотела жить так, чтобы не было больно за бесцельно прожитые годы, — вдруг всхлипнула она, и слезы потекли у нее по щекам.

— Не плачь, слезами не поможешь.

— Раньше ты говорил: не плачь, до свадьбы заживет. Да, зажило… До первой свадьбы зажило! Даже до второй! Что делать, если плачешь после свадьбы? — голос у нее дрожал. — Когда все заживет? И заживет ли? Думаю, что нет. Раны не те, что были в детстве. Эти раны не заживают до конца, так, затягиваются на время, а потом опять кровоточат. Вот приехала сюда, и все раны открылись…

— Если рану часто тревожить, то она никогда не заживет. Это твоя ошибка. Все, что произошло, то в прошлом. Только будущее имеет значение. Нужно уметь забывать.

— Вот этого я сделать не могу! Такое ощущение, что я постоянно сама себя наказываю. В чем моя вина? Не знаю. Мне кажется, я делаю все правильно…

— Мама, почему ты плачешь?

В дверях стояла Настя и с удивлением смотрела на мать.

— Я не плачу. Это соринка в глаз попала.

— Соринка, — улыбнулась Настя. — От соринки так все расчернелось? Оксана вскочила и побежала в ванную смывать тушь с ресниц.

— Дед, это ты ее наругал?

— Нет, — ответил Лавров. — Почему ты спрашиваешь?

— Почему же она плачет? — удивилась Настя. — Плачут когда больно или когда тебя ругают. Мама же не упала?

— У нее душа болит.

— Почему душа болит?

— Когда вырастешь — узнаешь, — он прижал Настю к себе и прошептал.

— Нет, лучше никогда этого не знать.

— Дед, а ты почему не куришь? — спросила она, вертя пачку сигарет в руках.

— У меня и без курения никакого здоровья не осталось.

— Курить — это вредно?

— Конечно!

— Мама знает об этом?

— Знает.

— Странные вы, взрослые, — задумчиво произнесла Настя. — Вы всегда говорите: это делать плохо, а сами делаете. Мама говорит, что ругаться — плохо, а всегда ругается, когда болтает по телефону. Говорит, что на ночь полезно пить молоко, а сама пьет, — она взяла рюмку в руки и понюхала. — Пьет… всякую пакость.

— Иди ко мне, я тебя спать уложу, — позвала Оксана из комнаты.

— Спокойной ночи, дед!

* * *

— Когда мы просматриваем свое прошлое, то находим тот роковой момент, когда наша жизнь повернулась в другую сторону, — начала Оксана. — Для меня это был твой развод. Тот момент, когда в моей жизни появиласьона.

— Что Наташа тебе сделала? Я не помню ни одного случая, чтобы она хоть раз была груба с тобой. Не помню, извини.

— Нет, онаэтого не делала, но толькоонаумела так унизить меня. Она делала вид, что меня не существует. Оназаходила в комнату, садилась за стол и обводила взглядом: скатерть, вазу с фруктами, меня… В этот момент я чувствовала себя неполноценной.

— Никогда не видел.

— Онаослепила тебя, а я не могу объяснить слепому о радуге…

— Это твои фантазии. Я все помню: когда она пыталась шутить с тобой, то ты замыкалась в себе или убегала. Если она была задумчива, и это было нехорошо. А что хорошо? Чего бы ты хотела?

— Хотела лишь одного — никогда не видетьее.

— Теперь все ясно — это не она такая плохая, а это ты ее не хотела. Она могла делать, что угодно, ты бы ее никакую не воспринимала. Тебе был невыносим сам факт ее существования. Во всех сказках мачеха описывается эдакой стервой — злой, жестокой, а падчерица — эдаким несчастным воробышком, которую заклевала мачеха. В жизни все по— другому. Часто падчерица так несносна, просто дьявол во плоти, что отравляет жизнь и отцу, и мачехе… Да и себе тоже. И какая она тебе мачеха, при живой-то матери? Просто — моя жена…

— Просто — вторая твоя жена, ради которой ты бросил первую семью, — негодующе сверкнула глазами Оксана.

— Тебя я не бросал! — попытался защититься Лавров.

— Ты все испортил! У нас была такая семья, а ты предал меня и маму!

Вдруг встречаешь какую-то смазливую шлюшку и все рушится! Ты бессердечный, самовлюбленный, эгоистичный!

— Никакой «такой» семьи у нас не было. Отношения много лет были плохими. Мы скрывали это от всех, но это не могло продолжаться вечно. Мы с твоей матерью терпеть друг друга не могли. Я как мужчина для нее вообще не существовал.

— Что ты хочешь сказать?

— C твоей матерью мы не спали после твоего рождения. Не мог же я жить так всю жизнь.

— Конечно, ради меня этого делать не стоило.

— Можно прожить всю жизнь и ничего себе не позволить — ни любви, ни страсти, ничего. Жить ради детей. Потом стареешь, дети вырастают и вылетают из гнезда, и им на тебя наплевать. У них уже своя любовь, своя страсть и свои дети, а твоя жизнь прошла и нечего вспомнить…

— Зато сейчас у тебя воспоминаний хоть отбавляй, — ехидно съязвила Оксана.

— Воспоминания — это единственное, что остается с нами до самой смерти.

— Заметила это в твоей комнате — на всех фотографияхона.

— Я хотел быть не только отцом, но и мужчиной. Твоя мать была ужасная женщина. Она давила на всех. С ней я не чувствовал себя мужчиной. Ненавидя ее, всю свою любовь, что была в моем сердце, я обратил на тебя. Жил лишь тобой…

— Пока на горизонте не появиласьона.

— Я не перестал любить тебя и после этого, — оправдывался Лавров.

— Конечно, нет. Просто я отошла на второе место.

— Это неправда! Мое отношение к тебе не изменилось. Тебя я любил как дочь, а Наташу как женщину.

— Как ты любил маму?

— Не было у меня к ней любви, и не мог я больше поддерживать видимость брака.

— Даже ради меня?

— Даже ради тебя. Если б я не развелся, то позже ты все равно бы перестала нуждаться во мне, как все подростки. В своем эгоизме ты б забыла, что у тебя есть отец и все время проводила в компании сверстников.

— Конечно.

— Не строй из себя пострадавшую. Ты действуешь еще жестче. Как только тебе надоел очередной жеребец, ты его бросаешь, даже не задумываясь о дочери. От меня же ты требуешь жертвы. Ошибка, совершенная другим, всегда кажется гадкой, но стоит нам самим сделать подобное, и это уже не выглядит так плохо. Чужие пороки всегда хуже наших пороков. Свои мы всегда можем оправдать, а чужие судим по полной. Что же ты мне ставишь в упрек, если сама знаешь, как тяжело жить с человеком, которого не любишь?..

— За что тыеетак любил?

Лавров на секунду задумался:

— Наташу? За все, даже за недостатки. Она была расточительна, лжива, эгоистична. Я готов был ей простить все — ложь, измену, только бы она была со мной. Не мог жить без нее! Это было наваждение! С ней каждый раз умирал и рождался заново, я чувствовал себя молодым!

— Не верю в это… не могу поверить, — замотала головой Оксана.

— Почему?

— Я не знала такой любви. Никогда и ничем я не жертвовала ни для кого…

— Ты никогда не любила?

— Мне казалось, что любила, — задумалась Оксана. — Но и ради него я не пошла на жертву.

— Ты еще большая эгоистка, чем я думал. Мы тебя перелюбили в детстве…

— Кто перелюбил меня? — закричала Оксана. — Мать меня не любила! Ты!.. Ты любил, но потом предал! Я не всегда была такая… Я знаю… Я изменилась после того, как ты от нас ушел!

— Давай! Вали все на меня! Эгоисткой ты стала из-за меня! Два раза вышла замуж непонятно зачем, тоже из-за меня? Ребенка родила непонятно зачем, тоже из-за меня? Почему ты молчала? Ждала столько лет, а сейчас обвиняешь меня?

Лавров захрипел и схватился за сердце.

— Так какого хрена ты вообще не вычеркнул меня из своей жизни? Почему не ушел совсем и не оставил меня в покое? — кричала Оксана, кричала, не в силах остановиться.

В ней вдруг вскипела ненависть за все обиды, что отец причинил ей:

— Это как ампутация — очень больно, но в самом начале. Потом привыкаешь жить без этого органа…

— Что ты себе позволяешь? — прохрипел Лавров. — Приехала, разворошила прошлое, во всем обвинила меня! Столько лет злилась на свою неудавшуюся жизнь. Какая ты безжалостная! Ответь, в чем я виноват?

— Я росла никому не нужная. Ты был занят толькоею, а у матери была своя жизнь, и я не вписывалась в эту жизнь. Для тебя это была интрига, а для меня загубленная жизнь. Я даже не обижаюсь нанее, ведьонамне ничего не должна и ничего не обещала, — Оксана задыхалась, со злостью выкрикивая слова. — А вот ты… ты!.. Ты!

Оксана на минуту замолчала, словно собираясь с силами. На нее было страшно смотреть — лицо побелело, зрачки расширились, рот перекосился от гнева.

— Послушай, не будем начинать все с начала. Я уже сказал, что очень сожалею о том, что я любил Наташу. В этом моя вина, если уж я в чем— то виноват перед тобой?

Взгляды их встретились — в ее глазах была такая тоска, и тут Лавров понял, как она несчастна, и как вся исстрадалась. Она зло прошептала:

— Ты попросил прощение и думаешь после этих слов все сразу изменится?

— Да, я совершил ошибку! Все совершают ошибки, но не моя вина, что вы не нашли друг с другом общий язык. Наташа была эгоистична. Ты тоже. Никто из вас и не пытался сделать первый шаг. Закончим с этим!

— Наши несчастья в том, что мы эгоисты и всегда ими были. Ты в свое время думал лишь о наслаждении. Я же хотела тебя, всего тебя только для себя. Сейчас та же картина у меня с дочерью — я не могу ее любить, а она не любит меня. Такое ощущение, что мы прокляты!

Она замолчала. Мотылек упорно бился о лампу ночника.

— Ты вот обижаешься на меня, а мне не на кого обижаться, — начал Лавров. — Мать после смерти отца стала нелюдимой. Я с детства завидовал приятелям, тем, у кого были отцы, сестры, братья. Мне было неуютно с матерью, которая замкнулась в себе, не гладила меня по голове. Но я благодарен своим родителям за то, что родился. Ведь они дали мне самое дорогое — жизнь…

— Не очень-то я уверена, что жизнь дорога, если она так безрадостна.

— Значит, мы сами ее такой делаем. Только мы, но никто другой. Как мы любим обвинять всех, но никогда себя…

— Папа, ты лучше расскажи мне о маме. Я никогда тебя не спрашивала о ней. Как случилось, что ты женился на ней? Ты был таким интересным мужчиной…

— В молодости она была хороша, но быстро подурнела: то ли из-за ее характера, то ли из-за родов. Она тяжело рожала, долго болела. После болезни вся сникла, потускнела. Мы стали спать в разных комнатах, она ревновала меня ко всем, даже к своим подругам. Вскоре вычеркнула из жизни всех подруг, а потом и меня…

Полностью утратив чувство времени, они не заметили как просидели несколько часов. Очнулись лишь тогда, когда часы показали полвторого ночи. Бутылка опустела, в пепельнице — гора окурков.

Сквозь листья каштана виднелись звезды, рассыпанные по черному небу. На улицах ни души, полнейшая тишина. Кажется, будто весь мир умер…

Лицо отца, освещенное свечами, казалось мягче и теплее, оно казалось таким родным. Оксана подошла и прижалась к нему, чувствуя, как душа ее освобождается от груза тяжелых воспоминаний. В душе она прощала отца и умоляла его о прощении. Лишь после того как вместе со слезами испарилась вся ненависть, она почувствовала нежность к отцу.

— Ты был хорошим отцом. У меня было все: и велосипед, и дни рождения с тортами, и Новый год с елкой и дедом Морозом. Ты ничего не жалел для меня. По факту мне не в чем тебя упрекнуть, — согласилась она. — Просто жизнь не удалась, и я стараюсь найти виновника. У меня было два мужа, которые не смогли сделать меня счастливой…

— Это ты поняла сейчас, после неудачного опыта. Не переживай, ты еще молода. Не раз еще можешь выйти замуж, — сказал он, улыбаясь.

— Папа, не будем терять друг друга из виду. Я буду приезжать. Приеду следующим летом, когда наступят теплые дни и зацветет сирень. Однажды я найду пять лепестков и загадаю желание. И оно сбудется…

Когда Оксана зашла в комнату, уже забрезжил рассвет. Вдруг ее начало рвать. Она скорчилась, упав на колени, и извергла из себя остатки виски. Пошатываясь, она встала — во рту был мерзкий вкус горечи и желчи. Посмотрела на себя в зеркало — за сегодняшний вечер она постарела лет так на десять: черты лица заострились, кожа поблекла, круги усталости залегли под глазами.

Она скинула платье. На подоле было пятно от кетчупа, его уже не отстираешь. Она бросила платье на пол. Ей стало до слез жалко испорченного платья и своей пропащей жизни. Она заплакала, натянув одеяло на голову, словно это могло спрятать ее от страшных мыслей. Она оплакивала навзрыд свое детство. Лежа без сна, свернувшись комочком под одеялом, давясь слезами, которые все текли и текли…

* * *

Оксана открыла окно, и свежий воздух принес ей облегчение. Упершись на подоконник, она слушала щебет птиц и вдыхала живительный аромат цветов. Туман в голове мало-помалу рассеялся.

«Что это на меня вчера такое нашло? Разоткровенничалась, идиотка! Как будет стыдно сегодня в глаза смотреть! Не нужно было мешать шампанское с виски. Сегодня я не могу разговаривать с отцом! Только не сегодня! Не останусь здесь больше ни на минуту. Как хорошо, что они еще спят. Настю оставлю здесь, а кофе выпью по дороге…»

Она быстро черкнула записку, собрала сумку и тихо, на цыпочках выскочила из дома.

Дорога была пустая, и она прибавила скорость. Потом включила музыку и закурила.

«Чего я так разошлась вчера — ничего же не произошло? Подумаешь, вспомнили то, что случилось двадцать лет назад. Ну и что? Я так измучила себя из-за этих проклятых обид. Почему не могу все забыть? Нужно поменьше об этом думать. Если бы я не поехала к отцу, а провела выходные в другом месте, то ничего б не произошло. Не буду больше приезжать сюда!»

И прибавив громкость, она понеслась на большой скорости по трассе, словно убегая от кого-то в никуда…

В это самое время Лавров подошел к столу и взял в руки записку:

«Привет, папа! Когда ты это будешь читать, я буду уже далеко.

Обычно утро имеет отрезвляющее действие на каждого. Все, что ночью, да еще под действием алкоголя (а мы с тобой выпили немало) кажется таким важным, утром все это улетучивается вместе с первыми лучами солнца. Не зря говорится — утро вечера мудренее… Припоминая все то, что я тебе вчера наговорила, мне очень стыдно, и я прошу у тебя прощения…

Не знаю, что на меня нашло? Наверное, припомнились старые обиды, которые я давно уже забыла (мне так, во всяком случае, казалось), и которые я гнала прочь.

В последнее время я все чаще и чаще всем завидую и всех ненавижу, всех виню и всех хочу наказать. Иногда я боюсь своей ненависти к людям. Наверное, это кризис среднего возраста: ты недоволен всем и вся — близкими, друзьями, страной, целый миром. Ты обвиняешь всех, никто не хорош, один ты. Самое страшное, что себя я не обвиняю, во всех моих неудачах всегда кто-нибудь виноват. Обычно — это Настя или бывшие мужья. Вчера это был ты. Я всегда ищу виновных…

Когда это началось, спросишь ты? Не помню…

Я думаю, это началось давно, может быть, в детстве. Как гангрена, вначале это маленькая язвочка, а вскоре она разрастается, и только ампутация может спасти тебя.

Я чувствую себя обманутой, словно мне было обещано что-то необыкновенное, а ничего не случилось. Жизнь не получилась, а виноватых нет и нечего их искать…

Что-то внутри меня сломалось и уже не починить, только пустота в душе и ненависть ко всем.

Не стоило ворошить прошлого, с тех пор столько воды утекло…

Ты не против, если Настя у тебя поживет немного? С тетей Фросей я договорилась, она согласна кормить вас. Я за все заплатила.

P.S. Когда Настя тебе надоест, позвони мне. Вот номер телефона…»

— Так хорошо начать и так погано закончить! Совсем в твоем духе, дочка! Когда надоест позвони… Надо же такое написать? Милая девочка Оксана превратилась в порядочную стерву. Написать так о дочери. Бедный ребенок! Ни матери, ни отцу он не нужен…

Черствая, бездушная сучка! Только и может, что взваливать на каждого ответственность на свою неудавшуюся жизнь. Каждый сам должен отвечать за то, что с ним произошло. Все, забудем о ней! Есть дела поважнее. Нужно сходить к Фросе и попросить, чтобы она испекла блинов к завтраку.

Он заглянул в комнату — Настя еще спала. Подойдя поближе, он прислушался к ее ровному дыханию. На этой большой кровати она казалась такой маленькой и заброшенной. Розовая мордашка, нахмуренный лобик и волосы, разметавшиеся по подушке. Такая вся беззащитная! Она казалась слишком хрупкой для той жизни, что ее ожидала. Жертва родительской ненависти и отчуждения. Ему стало так жаль ее, что он с трудом сдержал слезы. Он испытывал чувство вины по отношению к малышке.

«Здесь есть и моя вина, ведь я был отцом ее матери. Нужно попытаться спасти из-под развалин то, что еще можно спасти. Заполнить пустоту в жизни этого ребенка. Стать ей дедом. Пусть твоя мать уезжает куда хочет! Скатертью дорога! Только бы не забирала тебя со всеми твоими монстрами, которых я уже полюбил…»

Он поправил одеяло и подсунул ей упавшую игрушку — зеленого монстра Шрека. Настя расправила нахмуренный лобик и улыбнулась во сне. Лаврову на секунду показалось, что это его семилетняя Оксана лежит в постели. Его любимая, маленькая дочка Оксана, до всех ее мужей, обид и разочарований…

Content

Светлана Мерцалова
Запах магнолий

Запах магнолий. Рассказы

Запах магнолий

Прикоснувшись к чужой боли

И так каждый день

Из Бангкока с любовью

С опозданием на много лет…

Часть 1

Часть 2

Часть 3