Сергей Владимиров (Белавкин Сергей Владимирович)

Пожинатель горя

От автора

Все из нижеизложенного — чистой воды вымысел, любые совпадения — более чем случайны. Убедительная просьба ко всем читателям, узнавшим себя в героях данного произведения, свои негативные эмоции — обиды, раздражение и гнев — оставлять при себе.

Автор

Характеристики героев

Евгений Галкин — дешевая частная ищейка, человек, находящийся в глубокой депрессии и глухой завязке.

Виктор Евгеньевич Ланенский — вздорный денежный мешок, обуреваемый смертельными страстями.

Алевтина Семеновна Друзина — бизнесвумен с переизбытком душевности.

Владимир Михайлович Фирсов — отставной вояка, не желающий мириться с современными реалиями.

Наталья Семеновна Фирсова — его болезненная женушка, обеспечивающая мужу тотальный контроль.

Владислав Ланенский — глянцевый отпрыск, презирающий всех и вся.

Инга Князева — вовсе не пустоголовая кукольная красотка.

Настя Николина — подросток с отсылками к Набокову.

Константин Ремизов — коммерсант от законности и правопорядка.

Сергей Вершинин — сотрудник, которому не терпится пострелять.

Клоун — без комментариев.

И другие…

Первоначальный этап расследования

Действо первое. Галкин клиента обретает и…

Однажды все кончилось или только началось. Любовь к женщинам обернулась физиологией, а против водки воспротивились загаженная печень и забитые сосуды. Я просто созерцал окружающий меня мир и тихо плыл по мутной реке, именуемой временем. Моя лодка не давала течи, горизонт не просматривался, а берега были пустынны.

Один горе-психолог, для которого я как-то разыскивал жену, в очередной раз сбежавшую с заезжим проходимцем, посоветовал придумать себе хобби, встретить единственную, завести ребенка или домашнего питомца. У психолога ничего подобного не было, но тем не менее он продолжал практиковать и разгонять депрессию водкой. Из меня не получилось достойного собутыльника, и мы распрощались.

Я ничего не ждал от наступившей весны. Ее приход ассоциировался у меня не с запотевшими стеклами, хрустальными брызгами капели и веселым щебетом ранних птах — меня донимали дурные надсаженные вопли мартовских котов, устраивающих под окнами свои оргии, серое слякотное месиво под ногами и бурлящие вдоль дорог грязные потоки. Природа еще не примерила свой новый праздничный наряд, ярко-зеленый, пропитанный множеством живительных ароматов, а если вы находились в каменных джунглях, картина представала вовсе отталкивающая: городская цивилизация бесстыдно обнажалась перед вами, словно развратная уличная девка, забывшая подмыться.

Телефон зазвонил в тот момент, когда я, высунувшись по пояс из распахнутого настежь окна, угрожающим бесполезным потрясанием кулаков пытался разогнать очередную кошачью «стрелку». Приняв героические дугообразные позы, усатые-полосатые никак не могли поделить вонючую территорию под окнами моего офиса и одну-единственную облезлую кошку. Страсти накалялись, грозили обернуться разборкой, которая бы плавно переросла в групповое изнасилование. Я подумывал, чем бы зашвырнуть в орущую свору, но по причине завязки в моем кабинете не осталось ни одной бутылки, как пустой, так и полной. Именно телефонный звонок подсказал мне ответ на занимавший меня вопрос, и я исступленно схватился за сингапурский аппарат, метясь в голову одноглазого вожака. «Наповал, вот только жаль животину», — в последний момент посетила меня милосердная мысль, и я использовал телефон по своему прямому назначению, а именно снял трубку.

Последнего делать не стоило. Следовало тут же дать отбой или сказать, что ошиблись номером. Мне удавалось определять сущность человека по голосу, и людей с повелительными высокомерными голосами не переносил на дух, тем более не вступал с ними ни в какие деловые отношения.

— Это вы давали объявление в газету?

Вопрос звучит с утвердительной интонацией, как бы обязывая ответить положительно, пусть даже я не имею ни малейшего отношения к тому самому злополучному объявлению.

— Да, я, — ответил я коротко и сухо.

— Евгений Галкин, который называет себя частным детективом?

— Не называет, а таковым является.

— Допустим. Сколько вы стоите?

— Не продаюсь. И не сдаюсь в прокат. Предлагаю услуги, а расценки зависят от сложности работы.

— У вас есть оружие?

— Есть.

— Личный автомобиль?

— Пока не наскреб.

— Почему?

— Не успел угодить вам.

Собеседник задохнулся от ярости. Его тяжелое грохочущее дыхание сотрясло мембрану, прижатую к моему уху.

— Сыщик с гонором! Привычно для Запада. Но на что же вы рассчитываете, живя здесь? Я без проблем найму более покладистого человека, который выполнит ровно столько, сколько ему сказано, и не станет задавать лишних вопросов.

— В таком случае вы не по адресу. Больше всего на свете люблю откапывать гадости про своих клиентов.

— Вы хам еще больший, чем мне представляли. Но посоветовали обратиться именно к вам, потому что, как это ни странно, считают толковым частным сыщиком.

— Кто именно?

— Это не важно. Я вас нанимаю. Через час жду в ресторане казино «Счастливый Джокер». Знаете, где это?

— Еще бы. Мое любимое место отдыха.

Кажется, туз взревел от негодования. Какая-то занюханная частная ищейка вздумала над ним издеваться! Но я уже дал отбой. После чего закурил сигарету, откинулся на стуле и предался безрадостным думам под сатанинскую песню котов.

«Если в тебе осталось хоть немного самоуважения и гордости, ты никуда не поедешь, — сказал я сам себе. — А если и отправишься на встречу, то только для того, чтобы плюнуть в сытую и наглую рожу звонившего». (Что рожа сытая и наглая, я не сомневался.) Потом я мимолетным взглядом окинул свой кабинет. Терпимо было все: и доисторический письменный стол, этакая бандура, состоящая из двух тумб и рассохшейся крышки, и два казенных стула, и гигантский сейф, и стены с истертыми панелями, и низкий подвесной потолок, разбухший и посеревший из-за протекающей крыши. Однако в углу стояла раскладушка, потому что с недавнего времени офис заменял мне жилище. Моя же собственная квартира после одного особо удачного расследования выгорела почти полностью, и, чтобы отремонтировать ее, нужны были определенные средства. На принятие нового решения у меня ушло минут десять и еще одна выкуренная сигарета. Необходимую сумму я мог получить только от состоятельного клиента, будь он трижды дерьмом. Мой недавний собеседник отвечал этим требованиям. Я не гадал, что за работу он мне предложит. Если ему меня рекомендовали, то должны были проинформировать, что на явный криминал я не соглашусь.

Он недаром пожелал встретиться именно в этом месте, с целью показать мне уровень своего благосостояния и мою собственную никчемность. У казино «Счастливый Джокер» в городе достаточно чистая репутация: очень приличное заведение для людей с доходами гораздо выше среднего, никаких блатных с их размалеванными шлюхами, никаких черных, наводнивших городские рынки, одним словом, исключительно положительная публика — крупные коммерсанты, директора процветающих фирм, маскирующиеся под них криминальные авторитеты и законники. Иногда заезжают сюда отдохнуть и посорить трудовыми доходами главы департаментов из городской и областной администраций, а на торжественном открытии казино два года назад присутствовал губернатор. Поговаривают, что в тот памятный день он имел право первым крутануть колесо рулетки, и фортуна довольно продолжительное время не отворачивалась от народного избранника. В качестве завершения этой исторической справки следует добавить, что владельцем «Счастливого Джокера» является зять губернатора, фигура на городском небосклоне одиозная, не избежавшая криминального прошлого.

Здание казино, сплошь из стекла и зеркал, оплеталось по фасаду многочисленными неоновыми трубками. С наступлением темноты и настоящей жизни неон воспламенялся, топя округу в магическом буйстве красок. Площадка, отведенная для парковки автомобилей, сейчас была пуста. Я удивился: неужели мой таинственный наниматель пришел сюда пешком или, что невообразимо глупо, приехал на общественном транспорте?

Швейцар не поспешил распахнуть передо мной дверь и раскланяться в пояс. Меня встретил лишь неодобрительный взгляд охранника, двухметрового детинушки, умудрившегося сохранить на лице интеллект. В черном, безукоризненно отутюженном смокинге, он бесшумно прошествовал мне навстречу по мягкой ковровой дорожке. Секьюрити выдавил из себя дежурную улыбку и постарался впрыснуть в самодовольный неприязненный голос хорошо оплачиваемого холуя дозу вежливости:

— Простите, вы куда?

— В ваш ресторан, промочить горло.

— Сожалею, но сейчас у нас обслуживание только постоянных посетителей. Бизнес-ланч. Столики бронируются заранее.

— Меня там ждет человек. Очень важный господин. От моего визита, ни много ни мало, зависит его судьба. — Я прижал кулак к губам, чтобы не прыснуть смехом. Если что-то и развлекало меня, то подобные шавки, мнящие себя в отсутствие хозяев королями.

Охранник не понял юмора. Маска выпускника МГИМО слетела с лица молодого человека, на поверхность выперла истинная натура ископаемого ящера.

— Ты чё, за лоха меня держишь?! В таком-то прикиде… Тут, в натуре, все в смокингах…

— Скажи спасибо, что я не в спецовке. — Я осмотрел свою короткую кожаную куртку, линялые, но фирменные ливайсы и кроссовки, добротные, прочные, хотя и купленные на китайском рынке.

Все закончилось трагифарсом. Не решившись ввязываться в драку в одиночестве, секьюрити по рации вызвал подмогу. Я и глазом не успел моргнуть, как на меня с разных сторон набросились трое. Не били по лицу, не уродовали внутренние органы, мастера самбо, применив захваты, заломы и удушения, головой вперед вышвырнули меня в распахнутую откуда ни возьмись взявшимся швейцаром дверь. Я споткнулся на последней ступеньке и унизительно грохнулся на асфальт. А когда стал поднимать голову, увидел сначала чьи-то огромные модельные туфли, затем напоминающие два телеграфных столба ноги, пряжку брючного ремня и, наконец, нависающий на нее громадный живот, плотно запакованный в белоснежную сорочку. Одна рука великана лежала на блестящем капоте черного автомобиля, дорогого и престижного, вполне отвечающего звездному статусу владельца, другая, как и надлежит людям данной социальной прослойки, сжимала сотовый телефон, почти невидимый в мощной пятерне. Правда, в пальцах, розовых и пухлых, как сардельки, не чувствовалось должной силы. Этого нельзя было сказать о плечах, покатых, наращенных мясом, скорее плечах тяжелоатлета или борца, нежели жрущего от пуза толстосума.

— А еще говорят — приличное заведение… Макаронники! Устроили потасовку перед входом… Всю клиентуру распугаете, — загудел у меня над головой густой, обволакивающий бас.

— Да ломился, понимаете, Виктор Евгеньевич, — заискивающе пробормотал один из самбистов. — Пьяный или обколотый. Что с таким разговаривать?

— Можно и поаккуратнее. Смотреть противно, — брезгливо отозвался туз. — Меня здесь должен ожидать один человек. Надеюсь, это не он?

Я поднялся на ноги, и оказалось, что едва достаю гиганту до плеча. Чтобы рассмотреть его лицо, пришлось задрать голову. Что сразу бросалось в глаза — это борода, большая, плотная, жесткая, без единого седого волоска, придающая породистому красивому лицу Виктора Евгеньевича нечто демоническое. Иссиня-черные волосы средней длины были зачесаны назад, а взгляд оказался голубым и не вполне уверенным. Для пущей солидности пузану не мешало бы носить затемненные очки.

— Надеюсь, с вами меня пропустят внутрь? — не без ехидства спросил я.

— Глупейшее совпадение, — неприязненно заметил Виктор Евгеньевич. — Мне это совершенно перестает нравиться. Идемте.

Извинений мне не принесли, но конфликт тем оказался исчерпан. Секьюрити посторонились, а швейцар предусмотрительно распахнул дверь.

— Сегодня же скажу хозяину этого заведения, чтобы уволил к чертовой матери всю охрану, — пробасил себе в бороду мой спутник. — А вам выдам небольшую компенсацию за моральный ущерб. Не берите в голову, что я был так резок по телефону, у меня забот по горло, а тут навалилось еще и это… ради чего вас позвал.

Мы прошли в затемненный уютный зал, где у нанимателя имелся забронированный столик. Не замедлил появиться официант — вышколенный, педерастического вида мальчик в белой рубашке с набриолиненными волосами, услужливо протягивая меню. Одного взгляда мне хватило, чтобы понять, что моей наличности хватит лишь на стакан минеральной воды. Виктор Евгеньевич же собирался сытно пообедать и долго водил толстым пальцем по меню, выбирая блюда.

— А вы почему ничего не заказываете? — безразлично обратился он ко мне. — Совсем не голодны?

Он и виду не подал, что мою трапезу оплатит сам, он откровенно издевался надо мной с тупой ограниченной изощренностью. Я стерпел и это.

— Мне не нравится здешняя кухня, — ответил я. — Жду не дождусь, когда вы дадите задание и я помчусь выполнять его, а уж вы отобедаете в более приятном обществе.

Атмосфера за столом накалилась и вот-вот готова была взорваться. Не сдержавшись, я еще плеснул масла в огонь.

— Вам изменяет жена и за ней необходимо проследить?

Виктор Евгеньевич разинул было рот, однако гневный вопль застрял в его глотке, натолкнувшись на мою новую бесцеремонную фразу.

— Или у вас проблемы с любовницей?

Но взрыва не произошло. Багровое лицо совершенно неожиданно приняло нормальный цвет.

— Я совсем забыл, с кем имею дело, — проговорил туз. — Вы за словом в карман не лезете, в вас есть напор и наглость, и я ценю это. А со своими личными проблемами предпочитаю разбираться сам и не впутывать в них посторонних. История, из-за которой я решил нанять вас, совершенно идиотская, какой-то дурной розыгрыш, и, заподозри я что-то опасное, принял бы надлежащие меры, не обращаясь к вам. Надеюсь, вы понимаете, мне есть к кому обратиться…

— Разумеется, Виктор Евгеньевич. — Я больше не пытался ерничать и отвечал вполне серьезно.

— История заключается в том, — продолжал он, — что третий день подряд мне названивает какой-то сумасшедший и требует деньги. Десять тысяч долларов.

— За что?

— В том-то и дело, что он этого не говорит. Скажет только при получении данной суммы. Лишь грозится, что, если я не заплачу, это плохо кончится не столько для меня, сколько для моего бизнеса.

— А какой у вас бизнес?

— Разноплановый. Я соучредитель нескольких акционерных обществ. Основное же занятие… — Виктор Евгеньевич важно залез в портмоне и двумя пальцами протянул мне визитную карточку. Держал он ее так бережно, точно она была сделана из хрусталя.

Из золоченого тиснения мне стало известно, что в клиенты мне набивается генеральный директор торгового дома «Миллениум» Ланенский Виктор Евгеньевич. О самом ТД доводилось слышать любому жителю нашего города, но отовариваться там решались немногие. Основная масса, наплевав на престиж и буржуйскую рекламу, предпочитала носиться за покупками по всему городу и толкаться на вещевых рынках, считая себя недостаточно обеспеченными или вовсе малоимущими.

— Мое мнение — послать этого шутника по известному русскому адресу, — сказал я, оторвавшись от рассматривания визитки.

— Так-то оно так, — неохотно согласился Ланенский. Ему очень не нравилось, когда кто-то в его присутствии высказывал свои идеи, причем не лишенные здравого смысла. — Но я не из тех, кто привык прощать подобные выходки. Я желаю, чтобы вы нашли этого мерзавца. Он заслуживает примерного наказания.

— Будете загонять иголки под ногти или придумаете что-то более оригинальное?

Ланенский, свыкшийся с моими манерами, пропустил эту колкость мимо ушей.

— Кроме того, — добавил он, — анонимщик звонил мне только на работу (телефон имеется в любом деловом справочнике) с автоматов, поэтому номер определить я не смог. Однако сегодня утром он сказал, что предоставляет мне последний шанс, и назначил встречу, на которую я должен приехать один и привезти деньги. Вы отправитесь вместо меня и, разумеется, без денег. Ваша задача — доставить мне шантажиста.

— Где и когда назначена встреча?

Виктор Евгеньевич назвал место и время. Район был мне знаком прежде всего по криминальным сводкам, а время, если вспомнить достопочтенного сэра Артура Конан Дойла, именно то, в которое «силы зла властвуют безраздельно». Как в страшной сказке — полночь.

Я принял информацию к размышлению, но не спешил уходить, воззрившись на Ланенского. Тот, почуяв запах принесенных официантом блюд, начал выражать недовольство:

— Чего еще?

Я отвечал не моргнув глазом:

— Прежде чем браться за такие сомнительные дела, я предпочитаю получать задаток.

— Сколько? — Генеральный директор уже вгрызся сильными белыми зубами в телячью отбивную.

Сумма его ничуть не удивила. Бесспорно, этот человек жил в другой системе материальных ценностей. Да и нравственных тоже.

— Чего так много? — все же спросил он для проформы.

— До свидания.

— Постойте. — С ленивой небрежностью он швырнул на стол несколько мятых купюр.

Я старательно собрал их, разгладил и убрал в карман.

— Договор составим на салфетке или проедем ко мне в офис? — спросил я.

Ланенский барски отмахнулся.

— Обойдемся без бухгалтерии. Ведь у вас хватит ума не сбегать с этими деньгами.

— Приятного аппетита, — пожелал я и направился к выходу из зала. И все же остановился на пороге, обернулся, спросил: — Ответьте честно, Виктор Евгеньевич, у вас много врагов?

Хозяин утер белоснежной салфеткой розовые лоснящиеся губы.

— Они не успевают у меня появляться.

Во что я нисколько не поверил.

Действо второе. Галкин Лолиту встречает и…

Время, оставшееся до встречи, тянется медленно и нудно. Лучи весеннего солнца, ярко-желтые, теплые, буравят мутное, в грязных подтеках стекло, солнечные зайчики путаются в паутине под потолком, я жмурюсь на них, но мне невесело. Эта погода для других людей, увлеченных, беспечных, влюбленных. Я ощущаю прилив энергии и работу мозга, когда небо наконец сереет, хмурится, подкрадывается вечер, затем наступает ночь и безобразные завалы рыхлого снега на обочинах дорог становятся совершенно черными. Пора заниматься делом, пора жить.

Я смазал и зарядил пистолет, сунул его в наплечную кобуру и вышел из офиса. Частник поначалу отказывался везти меня по адресу, который я назвал. Район пользовался дурной славой, но тяга к деньгам, которые я пихнул ему за эту увеселительную поездку, оказалась сильнее, и вскоре мы уже мчались по затихающему ночному шоссе.

— Прибыли, — сказал он часом позже.

Высаживает меня, тут же разворачивается и уезжает. Я остаюсь на обочине совершенно один, вижу покореженную автобусную остановку и направляюсь к ней. Присесть тут некуда, местные вандалы разломали деревянную скамью, ради забавы перебили все стекла, блестящее крошево хрустит под ногами. Я всматриваюсь в темноту. За дорогой начинаются заваленные снегом и мусором овраги, регулярно по весне со дна извлекаются разложившиеся трупы, в основном проституток и одноразовых бойцов, однажды возомнивших себя хозяевами жизни. Бомжи заселяют полуразрушенные, полусожженные бараки за моей спиной, они предпочитают сдыхать там, забросанные картонными коробками и истлевшим тряпьем. Когда-то здесь пытались построить новый район, нагнали техники, вырыли котлованы, вбили сваи, но на этом стройка завершилась: у города кончились деньги.

Неторопливо бегут минуты, уже за полночь, но ничего не происходит. Разумеется, это был всего лишь розыгрыш, злая шутка кого-то из недоброжелателей моего клиента.

Такого оборота я никак не ожидал. Услышав посторонний шум, неуверенные крадущиеся шажки, обернулся. Девочка-подросток, одетая не по сезону в короткий светлый пуховичок, выглядывала из-за дерева, наблюдая за мной. Я не стал проявлять своего интереса к ней сразу, но в том, что ее появление здесь не случайно, не сомневался. Чтобы собраться с мыслями, закурил. И почувствовал ее приближение.

— Извините, — дрогнул ее детский голос. — Не угостите сигареткой?

Теперь я поднял на нее взгляд, будто только что заметил. Волнистые, густые, но плохо промытые и расчесанные волосы обрамляли хорошенькое и такое напуганное лицо. А встретившись со мной взглядом, девочка задрожала и начала пятиться.

— В чем дело? — спросил я.

— Ни в чем… Просто… просто я заблудилась… — Она уже развернулась, готовясь побежать.

Я преградил ей путь к отступлению.

— Ага, вон за тем деревом. Может, расскажешь, кого ждала здесь все это время?

— А вам-то какое… — слабо воспротивилась девочка, сама испугавшись своей резкости.

— Никакого. Только час для свиданий слишком поздний, да и место неподходящее. Прирежут ненароком. А теперь серьезно — что случилось?

— Ничего. — Она нервно дернула головой, и из глаз внезапно брызнули слезы. — Не знаю. Я уже ничего не знаю. Вы все это время находились в темноте, я вас не могла рассмотреть и решила, что вы — это тот человек. Но это оказался не он. Спасибо, я пойду…

— Куда? — с напором проговорил я. — Для начала успокойся и расскажи, в чем проблема. Я уверен, что ничего неразрешимого в мире не существует, — прибавил, слегка покривив душой.

Она попросила у меня сигарету, неумело прикурила и затянулась. Такие волосы могут быть лишь у русалок, подумал я, и именно такими Набоков представлял своих нимфеток. Однако подобные пространные мысли недолго преследовали меня, и я заявил категорично:

— Рассказывай!

Девочка-подросток перепугалась не на шутку. Стрельнула панически расширившимися глазками по сторонам, однако никто не спешил ей на помощь.

— Кто тебя послал сюда? Зачем? — спросил я.

Ответить она не успела.

До моего слуха донесся странный глухой звук, похожий на топот, но с явно обозначенным ритмическим рисунком. Он разрастался, становясь все отчетливей, наконец послышались высокие звенящие нотки и хриплый испитой голос, слезно повествующий о трагической судьбе бесспорно благородного урки и коварных происках поганых ментов. Машина двигалась не включая фар, блатная музыка рвалась из салона, наполняя спящую округу болтанием, пиликаньем и завыванием кабацкого оркестра. Я взял девчонку за руку и потянул ее за собой, поглубже в темень. Очень скоро она сообразила, что мое общество, по крайней мере, безопасней, чем общество этих ночных гуляк, сделала следом за мной пару шагов и… Сноп яркого света выхватил из темноты наши фигуры, застывшие в напряженных позах напротив разбитой остановки, автомобиль остановился, мягко приоткрылась задняя дверца. «Бежать, еще успеем!» — это здравое решение было принято мною тут же, однако маленькая незнакомка впала в ступор.

— Не отдавайте меня им, — только и прошептала она.

Сколько их было в салоне, я не видел, во всяком случае, вылезать все они не торопились, лишь один выставил на обочину длинную ногу в модном ботинке.

— Эй ты, валенок, не впрягайся в телку, отстегни нам ее на ночку, — произнес обладатель фирменной обувки.

Лолита в ужасе вцепилась мне в запястье. Слишком много испытаний навалилось на нее за эту ночь.

— Отпусти, — скрипнул зубами я. — Ты мне мешаешь. Никому я тебя не отдам.

Всегда начинаешь чувствовать себя героем, когда рядом находится кто-то слабее и беззащитнее тебя. В два прыжка я преодолел расстояние до машины (иномарка, не новая), на бегу ударил ногой в приоткрытую дверь (салон огласился воплем боли), обежал машину сзади, рванул другую дверцу, которая, к счастью, оказалась незаперта. Второй браток не ожидал такой прыти, разинул было рот, но я уже ткнул его стволом пистолета в зубы. Не рассчитал силы толчка, что-то хрустнуло, сломалось… На переднем сиденье находился только водитель, и тоже не крутой, обкурившийся двадцатилетний подонок, один из многих.

— В натуре, ошиблись, — пробормотал он, впрочем, без паники. Видимо, находился под таким кайфом, что ни вид оружия в моей руке, ни стоны слегка покалеченных дружков не произвели на него должного впечатления. — Кореш, которому ты ногу дверью прищемил, с зоны сегодня откинулся, вот решили отметить, шлюх подцепить, а те точно попрятались, суки. Ну и тебя с этой малолеткой приметили, откуда ж знали, что ты не лох какой-нибудь?!

У покореженной остановки, трясясь от страха, меня дожидалась русоволосая Лолита. Возникло желание застрелить парня или просто изуродовать, но я благоразумно не поддался всплеску эмоций.

— Слушай меня внимательно, козел, — отчетливо произнес я. — Ты, видимо, не понял, на кого нарвался. И оплошность эта будет тебе дорого стоить. Надеюсь, ты понимаешь, что я тебя еще найду. А пока дави на газ и мотай отсюда собирать бабки. Счетчик включен.

Чего-чего, а блефовать я умел. И водитель поверил. Да и другие тоже. Во всяком случае, поговорить по понятиям желания не изъявили. Машина развернулась и умчалась без музыки. Я вернулся к нимфетке.

— Это… они, — пробормотала она, стуча зубами, с полуутвердительной интонацией.

— Кто?

— Те люди, которые хотят убить моего брата. Коля отказался идти с ними на дело и сбежал. И мы стали скрываться здесь, неподалеку. Нам нужны были деньги, чтобы уехать куда-нибудь из этого города. И тогда он позвонил этому человеку, за которого я вас приняла, и потребовал денег.

Девчонка осеклась, поняв, что проболталась. Но чувство признательности к неизвестному спасителю оказалось сильнее. Или ей просто некому было довериться.

— За что твой брат требовал деньги? — спросил я.

— Он знал о чем-то очень-очень важном. Но о чем, он мне не говорил. Попросил лишь встретить этого человека и привести его к нему.

— Почему же не пошел на встречу сам?

— Коля боялся, что тот человек приедет с крышей или с милицией.

— А тебя, получается, подставил…

Лолита заплакала беззвучно, вытирая детской ладошкой слезы с пухленьких персиковых щек.

— Пойдем, — решительно произнес я.

— Куда? — вздрогнула она.

— Туда, где прячется твой брат. Я вытащил из неприятностей тебя, попытаюсь вытащить и его. Ты мне веришь?

В ответ она лишь кивнула, но весь ее потерянный вид говорил: «А что мне остается делать?»

Мы шли в полном молчании. Я был уверен только в одном: парни в иномарке были «залетными», подельники Лолитиного братца наверняка люди серьезные. Какое же дело задумали они, если за информацию о нем Ланенский должен был вывалить телефонному шантажисту, тому самому предприимчивому, изворотливому и трусливому Коле, десять тонн зелеными? По дороге мы познакомились. Девочку-подростка звали Настей.

В темноте зловеще проступили черные безобразные строения — разрушенные бараки и выселенные частные домики. Оконные проемы взирали на нас пустыми провалами мертвых глазниц. Оттуда тянуло дряхлостью, смрадом выгребной ямы и гарью. Настя достала крохотный фонарик, направила его на одно из убогих строений, и красная точка забегала по стене, черкнула по хищным зазубринам побитых стекол, проникла внутрь, устроив неистовую огненную пляску под потолком. «Условный сигнал», — догадался я. Вскоре из глубины барака послышался настороженный сиплый голос:

— Ты?

— Я, Коль, я.

— Ланенский принес капусту?

— Понимаешь, тут…

— В чем дело?! — визгливо выкрикнул брат. — Кого ты привела с собой?!

— Я все объясню, — затараторила сестра. — Этот человек… он поможет… ты только выслушай…

— Ах ты, сука! Сдала, значит?! Легавым или самому Клоуну?! — зашелся истерическими воплями шантажист Коля.

Луна светила нам в спину, и если парень не мог рассмотреть моего лица, то очертание фигуры разобрал сразу же. Для меня он по-прежнему оставался невидимым.

— Николай, нам надо поговорить, — произнес я, шагнув вперед. — Я не из милиции и к твоим приятелям не имею никакого отношения. Если хочешь, оставайся там же и будем общаться на расстоянии.

— Сейчас пообщаемся, — мстительно отозвался брат. — И с тобой, помощничек, и с тобой, сестренка!

Раздался лязгающий звук передергиваемого затвора. Я бросился к Насте и повалил ее в рыхлый вонючий сугроб. Черное нутро барака взорвалось беспорядочной стрельбой, оранжевыми всплесками. Пули ушли высоко над нашими головами. Я перекатился на спину и достал пистолет. Вид оружия не напугал Настю, для нее казалось естественным, что парни, настоящие парни, непременно должны быть вооружены. Думала она совсем о другом.

— Не убивайте его, — прошептала девочка.

— Желаешь умереть сама?

— Лучше уж так…

Я не думал стрелять. Во-первых, не видел противника, во-вторых, не любил по поводу и без повода жать на спуск. Зато у Николая произошел нервный срыв. Не прицеливаясь, он палил в нашу сторону, в беззвездное небо, в бледно-желтую печальную луну. Каких-то секунд десять, пока не закончились патроны. После чего с безумным воплем, головой вперед, выпрыгнул в окно. Он оказался прямо передо мной. Лежа на куче грязного снега, я протянул руку, схватил Николая за штанину. Но страх удесятерил его силы. Парень легко вырвался и, продолжая орать полную бессмыслицу, бросился наутек. Я вскочил на ноги и кинулся за ним. Призывы остановиться и угрозы применить оружие не возымели никакого действия. Стало ясно — Настин брат сошел с ума. Девочка тоже бежала за нами, как бесполезное заклинание повторяя себе под нос: «Коля, остановись…»

Расстояние между нами сокращалось, еще немного — и я бы настиг его, как вдруг… парень исчез. Послышался глухой удар, тонкий жалобный вскрик откуда-то снизу. Я успел остановиться, Настя наткнулась на меня.

— Коля, Колечка, — бормотала теперь она. — Ты где?

Я понял это, сделав несколько шагов в том направлении, где мгновение назад дергалась фигурка незадачливого шантажиста. Когда-то на этом месте стояла изба, но ее снесли подчистую, бревна и доски растащили на хозяйственные нужды, остался лишь погреб, в который сбрасывали всякий ненужный хлам. Спички давали слишком мало света, а отсыревшие клочья бумаги, валявшиеся тут и там, упорно не хотели разгораться. Правда, и так все было понятно. Из погреба доносился булькающий хрип.

Начало светать. К этому времени был найден телефон-автомат и вызвана скорая. Усталый врач спустился вниз и осмотрел Николая.

— Несчастный случай, — констатировал он. — Есть родственники?

Бледная, изможденная Настя, цепляясь за мою руку, шагнула вперед.

— Доктор, он будет?..

— А кто-нибудь постарше? — не отреагировал врач.

— Нет, мы одни, мы совсем одни…

— Понятно. Все бы ничего, высота маленькая, внизу тряпье и картон, что и смягчило падение. Если бы не эта железяка… Она пропорола ему весь бок.

— Прекратите! — не выдержал я. — Он выживет?

— Кровопотеря слишком большая, — подавляя зевоту, произнес эскулап. — Вряд ли даже довезем до больницы. Да и там все бессмысленно. Помогайте загружать, раз вы такой настырный.

Санитар и я подняли Николая из погреба. Дыхания слышно не было, но парень был еще жив, судя по тому, что розовые пузырьки редко лопались на его разбитых губах. Куртку и свитер на животе можно было выжимать, густая черная кровь здесь смешалась с грязью. Я впервые увидел его лицо — так, должно быть, выглядит сама смерть. Запавшие глаза и щеки, заострившийся нос, резко обозначившийся кадык. Какой Николай в жизни, суждено ли мне узнать это?

Действо третье. Галкин «Миллениум» посещает и…

Единственное деревце, росшее под окнами моего «офиса», точно елка новогодними игрушками, было усыпано разместившимися на ветвях котами. Они завывали на разные голоса, и их нестройная песнь будила меня по утрам. Я взглянул на часы и понял, что спал непозволительно долго: уже давно надо было ехать на встречу с Ланенским и доводить до его сведения неутешительные результаты своей ночной прогулки. Странно, почему он до сих пор не позвонил мне сам?

Я соскочил с продавленной раскладушки, а так как спал в одежде, тут же прошествовал в соседнее с моим кабинетом помещение — маленький закуток, где находилась раковина и унитаз. Закончив с утренним туалетом, вернулся назад, поозирался в поисках съестного, впрочем заведомо зная, что не найду ничего. Из-за отсутствия холодильника еды в «офисе» я не держал, предпочитая перекусывать в дешевых кафе и общественных столовых. Стало быть, я готов к выходу в люди.

Торговый дом «Миллениум» был выстроен в рекордно короткие сроки и отвечал всем европейским стандартам. Шесть этажей, на которых стекла и мрамора ушло больше, чем кирпича, несколько эскалаторов, камеры видеонаблюдения, огромный бар, комнаты отдыха, подземный гараж. Правда, все это я знал с чужих слов, так как ни разу здесь не был.

Уже издалека я увидел большую оживленную толпу перед входом, чему нисколько не удивился — опять презентация или розыгрыш призов, — но по приближении почувствовал, как свинцом стали наливаться ноги, последние шаги делал, прилагая такие усилия, будто тянул следом за собой пудовые гири. Толпу оцепляли люди в милицейской форме, парковочную площадку занимали не привычные «вольво» и «мерседесы», а скромненькие автомобили с голубыми полосками на бортах. Расспрашивать о чем-либо зевак не имело смысла — одни слухи и эмоции, поэтому я выделил в толпе группу людей с камерами и микрофонами и направился к ним. Разумеется, не каждый журналист будет делиться своими сведениями с посторонним, скорее всего заподозрив в нем репортера из конкурирующей компании; здесь главное — не ошибиться в выборе информатора и расположить его к себе. Я обратил внимание на двоих: худого, длинноволосого оператора явно похмельного вида и юркую остроносую девицу, держащую микрофон.

— Припекает, — безразлично бросил я, приблизившись к ним. — По такой погоде самое милое дело — холодное пиво.

Надо сказать, что солнце действительно жарило в прозрачном голубом небе, и безобразные ледяные наросты на крышах домов проливались вниз радужным звенящим дождем.

— Издеваешься, — хрипнул парень. — Кабы не это… — он коротко кивнул в сторону торгового дома, — я бы давно в пивнушке разминался. Конечно, репортаж может быть что надо, но здоровье дороже.

— Не ты один, — вставила девица. — Вместе же пили. А я даже больше.

— С наличкой, что ль, напряженка? — поинтересовался я.

— Да «хрустов» хватает, — отмахнулся парень. — Отлучиться не можем. Вдруг кто-то из нужных людей выйдет. Здесь и уголовка, и прокуратура, и РУБОП до кучи.

Я не стал торопить события с вопросами и отбыл до ближайшего ларька. Купив им пива, а себе минеральной воды, вернулся обратно. За время моего отсутствия ничего не произошло. Длинноволосый оператор и остроносая репортерша не могли сдержать восхищения. Заправски опорожнив бутылки, они стали рассказывать наперебой все, что знали.

— Здесь вот ведь какое дело… У нас рация в машине на ментовскую волну настроена, и вдруг такое сообщение: «Миллениум» грабанули. А это, сам понимаешь, не ларек какой-нибудь занюханный, здесь такие бабки крутятся! Дуем на всех парах сюда. Немного не успели, мусора вперед прибыли. Разумеется, на вопросы отвечать отказываются, да мы тоже не лыком шиты, отыскали одну бабульку. Она здесь уборщицей работает, она же милицию и вызвала. А дело как было… Приходит к шести утра с двумя другими, как обычно, полы мыть, в дверь звонят, охрана не открывает. Поначалу не особо напугались, такое частенько и раньше бывало, перепьются на смене и дрыхнут без задних ног. Звонили, значит, стучали, дверь автоматически дернули, а она поддалась. Это уж вовсе ни в какие ворота! Мало того что напоролись до отключки, так еще и не закрылись. Вошли наши бабули, ау-ау, мальчики, вставайте, заглянули в комнату охраны, а там, мама родная!.. Лежат охраннички в количестве трех, то есть в полном составе, рядком на полу, у каждого пулевое ранение под сердцем и рты от уха до уха располосованы, как у…

— Лягушек-квакушек, — подсказала девица.

— Точно, — кивнул парень. — Или клоунов.

— Клоунов, — механически повторил я. Лоб покрылся липкой испариной, я вспомнил, как эту кличку упоминал сегодня ночью шантажист Коля и какой ужас она у него вызвала.

— Две бабули сразу в обморок грохнулись, — продолжали рассказывать возбужденные телевизионщики. — А третья, с которой мы беседовали, покрепче оказалась. Призналась, что всю жизнь в морге проработала, там такого насмотрелась, что здешние жмурики — цветочки невинные. Она и своих подружек в чувство привела, и милицию вызвала, и… Любопытство у старушки взыграло, решила посмотреть, что же такого ценного душегубы унесли? Прошлась по этажам, странно, все павильоны закрыты, пломбы не сорваны, приблизилась к хозяйкиному кабинету, а дверь-то распахнута, сейф в углу раскореженный. Не иначе как взрывчаткой рванули. Внутри, разумеется, пусто. Тут как раз милиция подъехала, бабульку взялись допрашивать, следом опергруппа, пальчики всякие, собачки служебные, а потом уж большое начальство. Пока ему докладывали, что да как, про старушку совсем забыли. А ей еще в одном месте убираться нужно, вот она и улизнула. Как раз нам в объятия.

Шло время. Толпа зевак перед торговым домом начинала рассасываться. Остались лишь самые стойкие и еще те, кому совсем нечего было делать. Тележурналисты терпеливо ожидали появления высоких официальных лиц. Если служители СМИ находились здесь с шести утра, то их вынужденный простой затянулся на пять часов. Трупы вынесли через задний ход, убыли всевозможные эксперты, на широких дверях «Миллениума» теперь красовалась наскоро написанная табличка: «Закрыто по техническим причинам».

— Наконец-то! — В группе вооружившихся телекамерами и микрофонами людей пронесся вздох облегчения.

Вышел низкорослый лобастый прокурор, замахал руками: «Никаких комментариев», нырнул в кожаное нутро служебной «Волги». За ним шагал помощник, мой давний знакомый, сделавший стремительную карьеру из рядовых следователей благодаря тому, что помог выпутаться из одной скандальной истории ныне действующему мэру. Звали этого недоброго приятеля с внешностью киношного супермена Константин Ремизов. Одевался он по последнему писку моды, разъезжал на престижных иномарках и частенько появлялся на всевозможных светских раутах с ослепительными красавицами из когорты актрис и моделей, млеющих от его физических данных и белозубой улыбки. Зная его веселый нрав и повышенную общительность, телевизионщики ринулись ему навстречу, окружили, стали засыпать вопросами. И тут произошло непредвиденное. Хмуро выслушав первую порцию: «Что, на ваш взгляд?..» и «Какие шаги предпринимаются?», Ремизов вдруг изменился в лице, побагровел, рявкнул:

— Пошли вы все!

Корреспонденты отхлынули. Помощник прокурора прошел мимо них, наткнулся взглядом на меня, узнал, хотел даже что-то сказать, но передумал, направился прямиком к своему шикарному автомобилю.

Появлялись и другие начальствующие лица, ограничивались ничего не значащими репликами, уезжали. Чувствовалось, что репортажи о происшествии в торговом доме будут основаны лишь на досужих домыслах журналистов.

На этого человека я обратил внимание сразу. Выйдя из «Миллениума», он не пытался спасаться бегством, очень спокойно, если не сказать равнодушно, дожидался приближения репортеров, и не просто дожидался, а еще достал из кармана маленькую серебряную фляжку и пару раз приложился к ней. При сухопаром, поджаром теле у него были очень широкие плечи и мощная грудная клетка, длинные жилистые руки висли вдоль туловища как плети. Телосложением незнакомец напоминал орангутанга. Голова его была выбрита наголо, а огромные зеркальные очки скрывали половину лица.

Остроносая девица задала ему первый вопрос. Выслушав его, мужчина неожиданно добро улыбнулся полными обветренными губами, заметил:

— А вам только ужасы подавай: типа чикатилы, джеки-потрошители… Взяли за моду людей пугать…

— Не прослеживаете ли вы здесь некий след? — обратился другой репортер.

— След? — удивился незнакомец. — Будьте добры пояснить.

— Ну как же! — завелся собеседник. — Для широких масс не секрет, что по городу прокатилась волна подобных зверских убийств. Когда жертвам от сих до сих полосовали рты. Наверняка это действует какой-то неуловимый маньяк. Причем его жертвами становились и обыкновенные граждане, и… преступные авторитеты.

— Неуловимый, говорите, — усмехнулся бритый субъект. — Так вот, заявляю с полной ответственностью: находиться на свободе ему осталось недолго.

— Не хотите ли вы сказать, что знаете, кто он? — взвизгнула остроносая репортерша.

— Конечно, — коротко ответил мужчина колоритной наружности и, потеснив обступавших его журналистов широким плечом, пошел к микроавтобусу, в котором сидели такие же здоровые, сурового вида люди.

— Эти посерьезнее будут, РУБОП как-никак, — оживленно заговорили вокруг.

Вскоре площадка перед «Миллениумом» опустела. Ланенский, если он, конечно, приезжает на работу на своем лупоглазом сокровище, так и не появился. Я винил себя, что не взял у него ни домашний адрес, ни номер сотового телефона. Но потом разом успокоился. Черт с ним! Черт с его делом! Черт с его деньгами и благими мыслями о капитальном ремонте! Если расследование сразу началось со стрельбы и нескольких обезображенных трупов, ничего хорошего в будущем ждать не приходится. Я уже готовился отбыть в свой «офис», как вдруг черный сверкающий автомобиль, ласково урча мотором и шурша широкими шинами, въехал на кромку тротуара. Из просторного салона грузно выбрался генеральный директор торгового дома. С напускной важностью он обошел машину, выставив впереди себя окладистую угольно-черную бороду и огромный, вываливающийся из штанов живот. Приоткрыл дверцу, протянул мясистую розовую пятерню, в которой тут же исчезла хрупкая белая ладошка. А потом появилась и ее обладательница — миниатюрная фигуристая девушка исключительно кукольной внешности.

При первом взгляде на нее невозможно было понять — живой это человек или искусно изготовленный манекен. Прическа каре, больше напоминающая парик. Тонкие темные волосы, схваченные лаком, отливают красным деревом. Красивое лицо неестественно бело от пудры. На нем, как на белом ватмане, казалось, нарисованы зеленые глаза в хищной кошачьей подводке, стрелообразные черные брови, густые тени на веках, влажный сексуальный рот. Девушка не удостоила меня взглядом, с таким же ленивым безразличием смотрела она и на своего более чем упитанного кавалера. Наконец Виктор Евгеньевич заметил меня и тихо обратился к спутнице:

— Инга, дорогая, я покину тебя на минуточку, мне необходимо побеседовать с этим человеком.

В голосе этого зажравшегося, самоуверенного хама отчетливо слышались робкие, просительные нотки! В какой-то момент я возликовал, но тут же устыдился своего мелкого мстительного чувства, мало того, мне стало немножко жаль толстосума: вот что делает с человеком безответная любовь!

Инга пару раз хлопнула накладными ресницами, недовольно скривила вишневые губки, вяло разрешила:

— Только недолго, Викто́р.

Ланенский, отдуваясь, подошел ко мне, навис громадной мясной тушей, зашипел, опасливо оглядываясь на Ингу:

— Какого дьявола вы приперлись сюда?

— Вы уже знаете, что произошло этой ночью? — спросил я, вместо ответа.

— Знаю, черт побери! — выплюнул он визгливо. — Мы намеревались превосходно провести уик-энд за городом, я снял прекрасный дом, отключил мобильник, чтобы нам не докучали всякими мелочными разговорами, и вот… Стоило мне включить его, чтобы сделать несколько важных звонков, в том числе и вам, как получил сообщение. Полный бред! Налет, какие-то трупы! До сих пор не укладывается в голове, до сих пор не верю!

— А помните, для чего нанимали меня? — прервал я истерику генерального директора. — Шантажист достаточно ясно дал вам понять, что ваша несговорчивость обернется крупными неприятностями. И он не шутил. Он знал о готовившемся нападении.

Мои ноги оторвались от земли. Ланенский, ухватив меня за воротник куртки, вздернул вверх и начал трясти, как тряпичную куклу. Я испугался, что, войдя в раж, он может швырнуть меня о стену или просто свернуть шею ковшеобразной лапищей. Но в следующую секунду он сник, сдулся, перехватив брезгливый, уничижительный взгляд Инги. Мои ступни коснулись красной брусчатки.

— Так почему же вы не помешали ему?! Почему же не выведали всего вовремя?! Я бы увеличил охрану! Здесь бы… Здесь бы дежурил взвод ОМОНа! — сокрушался Виктор Евгеньевич.

— Мне не в чем себя винить, — ответил я. — Выполняя ваше поручение, я рисковал жизнью. В меня стреляли. Шантажист желал говорить только с вами и только при наличии десяти тысяч долларов. Мне бы он все равно ничего не сказал.

— Так где же он теперь? — ядовито спросил Ланенский. — Разумеется, вы его упустили. И никто не докажет, что вы ходили на встречу с ним, а не прогуливали мои деньги.

— Неправда, — сказал я. — Этот человек сейчас находится в больнице в критическом состоянии. С ним произошел несчастный случай. И тому есть свидетели. Со своей стороны хочу узнать: мне продолжать расследование или на этом моя миссия завершена и остальным будет заниматься милиция?

— А как вы думаете?! — вновь взревел пузан. В гневе его широкий потный лоб бугрился многочисленными складками. — Мне харкнули в лицо, как какому-то… И теперь с подачи газетчиков все серьезные партнеры станут поминать мое имя… Человек, который не в состоянии защитить свой бизнес, — это… ничтожество! Я не потерплю такого отношения, слышите, вы, ищейка? Я гарантирую щедрое вознаграждение любому, кто доставит мне этих отморозков! У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

— Просьба, — сказал я, слыша негодующий клекот в глотке генерального директора. — И не бойтесь, денег я пока не попрошу. Всего лишь вашего содействия. Мне необходимо поговорить с вашими подчиненными. Я частный детектив, и они очень легко могут отказаться от разговора. Но если надавите вы…

Породистое самонадеянное лицо Виктора Евгеньевича стало вдруг каким-то унылым.

— Я не имею здесь абсолютной власти, — отводя взгляд, ответил он. — Я здесь наемный управляющий. «Миллениум» — полная собственность Друзиной Алевтины Семеновны. Но я думаю, что тут наши интересы совпадут.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я зашел в комнату охраны, — это очерченные белым мелом силуэты трех тел. Кровь была уже замыта, но влажные темные пятна на бетонном полу не оставляли сомнений в том, как много ее вытекло. Кругом рассыпан черный порошок, с помощью которого ищут отпечатки пальцев. Помещение не проветривалось, в застоявшемся воздухе явственно ощущалась примесь густого приторно-сладкого аромата — так пахнет на бойне или в мясных павильонах, где разделывают туши. Из-за стола мне навстречу поднялся плотный невысокий мужчина лет шестидесяти, как упругий каучуковый мячик, перекатился через комнату на коротких кривоватых ногах. Его некрасивое, словно вырубленное топором широкоскулое лицо, некогда решительное и грозное, с возрастом стало оплывать, появился второй подбородок и жировые складки на шее. На обвисших щеках проступал нездоровый багровый румянец, испещренный тонкими фиолетовыми прожилками капилляров.

— Давление, — на ходу бросил он. — Башка который день раскалывается.

Однако наполовину выпитая бутылка водки, которую он даже не удосужился убрать в ящик стола, и запах, источаемый мужчиной, навели меня на мысль, что причина недомогания совершенно иная.

— Выпил, что ж с того? — с неожиданной агрессией ополчился на меня багровый субъект. — Троих моих людей положили, как баранов освежевали, какие ж нервы тут нужны, чтобы не сорваться?! Говорил мне о вас Ланенский, ментов ему мало, ищейку со стороны нанял. И заплатить пообещал? Ну, этого вам долго ждать придется, Карабас за лишнюю копейку удавится. Показывайте лицензию, с самозванцами говорить не желаю. — Он долго рассматривал мои корочки, чуть ли не вплотную приблизив их к отекшим слезящимся глазам, вернул небрежно, возвратился за стол, ничуть не стесняясь постороннего, выпил, занюхал рукавом камуфлированной куртки. — Фирсов Владимир Михайлович, — только тогда представился он. — Начальник службы безопасности «Миллениума». Теперь, по всей видимости, бывший начальник. Плевать! Еще выпью. Вам не предлагаю, вы ж на работе, а я уже… того…

— Как такое могло произойти? — спросил я.

Мужчина, вливая в себя новую дозу, поперхнулся:

— А так и произошло, что студентиков на работу наняли да салаг сразу после армии. Карабас на всем экономит, да и этим зарплату задерживал. Ему лишь на шлюху свою денег не жалко. Тыщу раз говорил Алевтине, хозяйке нашей, что следует нанять путевую охрану, военных бывших или ментов, да она, баба глупая, под дудку Барабаса пляшет, во всем ему потакает, а этот гад понимает, что серьезным людям серьезные деньги платить надо, вот и допрыгались с экономией. Спрашиваешь, как могло произойти? Да элементарно! Открыли посторонним, и все!

— Но ведь имеются какие-то инструкции…

— Угу, бумажек ворох, зато в мозгах ничего. И кнопки сигнальные у пацанов были, и камеры на всех этажах. Бывает, товар среди ночи завозят, но в таких случаях разрешение за подписью Ланенского должно у охраны быть. Никакого привоза в эту ночь не планировалось, все шло по плану: одному разрешается отдохнуть, другие в это время дежурят. Первый у монитора сидит, этажи и улицу обозревает, второй по зданию ходит. Окна, конечно, на сигнализации, да мало ли… Еще обязаны в центральный офис отзваниваться каждый час, мол, все спокойно, но там на проводе такой же щенок сидит, дрыхнуть хочет, вот и сговорились без ночных звонков управляться. Иначе гораздо раньше тревогу бы подняли, авось по горячим следам взяли бы гадов.

— А кто может беспрепятственно проходить в здание в любое время суток? — подобрался я к самому важному.

Фирсов намеревался прикончить бутылку, но, услышав мой вопрос, отставил стакан в сторону.

— Подозревать будешь? — мстительно заметил он. — Так мне плевать, моя совесть чиста. Я могу, раз начальник над всей охраной. Карабас, так как генеральный директор. И Друзина, само собой. Трое. Правда, здесь ты вряд ли до чего докопаешься. Скорее пацаны своих дружков впустили винца попить или девок потрахать — такое частенько раньше бывало, я несколько смен взашей выгнал.

С тех пор как я бросил пить, сивушный запах вызывал у меня аллергию, а пьющие — глухое раздражение. Я отвернулся, когда начальник службы безопасности поднес к губам наполненный стакан. Взгляд мой зацепил стоящий в углу офисный стол и аппаратуру на нем: монитор и несколько работающих видеомагнитофонов, поставленных друг на друга. На экране была видна улица. Залитая ярким солнечным светом, здесь она отображалась серой и сумрачной.

— Вход просматривается прекрасно, — сказал я в пустоту. — Запись ведется круглосуточно?

— Умный какой выискался, — ядовито отреагировал Фирсов. — Кассетки посмотреть хочешь? А шиш с маслом? Нету кассет. Были да сплыли. Забрали их налетчики, не такие идиоты, чтобы рожи свои светить. Всё знали, твари!

— Наводчик? — осторожно спросил я.

— А ты что думал? — Владимир Михайлович зло отставил опустевший стакан. — И ведь кто-то из своих. Доберусь — зубами порву оборотня!

Он ударил по столу кулаком. Кулак был тяжелый, мощный, с выбитыми костяшками. Точно заслышав этот грохот, в комнату вошел высокий парень, весь какой-то глянцевый и ненастоящий, чем-то неуловимо напоминающий кукольную красавицу Ингу, хотя внешне ничуть на нее не похожий. Ярко-синие глаза на гладком смуглом лице дополняли его экзотическую красоту, в ухе поблескивал миниатюрный гвоздик с алмазной шляпкой.

— Чем здесь воняет? — проигнорировав мое присутствие, обратился он к начальнику службы безопасности.

Я заметил, как у Фирсова на скулах заходили желваки, непроизвольно сжался второй кулак.

— Тебя сюда кто-то звал? Иди командуй в своих павильонах, а здесь позволь распоряжаться мне, — не разжимая губ, процедил Владимир Михайлович.

— Думаю, тебе здесь осталось недолго, — с ленцой растягивая слова, ответил молодой человек. — Правда, утешений от меня ты не дождешься. Надо было меньше пить на рабочем месте. А ты и сейчас не можешь остановиться, будто эта ночка тебя ничему не научила.

— Проваливай!

Брюнет наигранно рассмеялся.

— Хорошо, я свалю, — брезгливо, сверху вниз взирая на Фирсова, ответил молодой человек. — Да, еще… Слышал тут краем уха, что отец нанял частную ищейку. Что ж, успешной охоты.

Ухмыльнулся и вышел.

— Сыночек Ланенского. Такая же мразь. Ничего собой не представляет, зато благодаря папочке возомнил себя пупом земли, — кипя от ярости, прокомментировал Владимир Михайлович, едва за глянцевым красавчиком закрылась дверь. — Возьми себе на заметку, Галкин, от такого что угодно ожидать можно. Не удивлюсь, что и это.

— Он здесь кто?

— Менеджер. А заодно — папин зам. Ведает всеми закупками и поставками. Образования никакого, в мозгу две извилины — девки и рулетка. Знаешь, зачем заходил? Выставиться. Какой я крутой и какое вы говно. Излюбленное развлечение, тьфу, говорить противно.

— Тогда давайте поговорим о ваших охранниках, — предложил я. — Как вы их набираете?

— Ясно как, по объявлению в газете. Ну, или по бегущей строке. Жесткого отбора, конечно, нет, потому что никто серьезный на такую зарплату не позарится. Лишь бы без судимостей и на собеседование трезвыми приходили. А то, случалось, и пьяные являлись, и обколотые.

— Что за люди работали в последней смене?

— Вцепился, — огрызнулся Фирсов. — Я уже следователю все подробно расписал, с характеристиками, благодарностями и взысканиями. Хрен с тобой, повторюсь, при тебе хоть выпить можно…

На стол была водружена вторая бутылка, без проволочек наполнен замызганный граненый стакан.

— Сашка Чернов, студент, уже полгода подрабатывал. Ни в чем дурном замечен не был, пусть и хиловатый, да где лучше взять? Юрка Кузнецов, после армии, крепкий парень. У этого бывали загулы, но непродолжительные, на работе вроде как не пил. Три месяца проработал, собирался увольняться, вроде бы местечко новое нашел. Это его последняя смена была, заявление уж подписанное лежало. И Мишка Журов, всего три смены отстоял, толком я его узнать не успел. Как ты понял, у нас текучка здесь большая, кого зарплата не устраивала, кого за нарушения выгоняли. Любого из них могли использовать как наводчика. Или подкупить, или обманом, или запугать. А потом убрать, как нежелательного свидетеля. Если повозиться, вычислить можно.

Чем больше я присматривался к Фирсову и слушал его резкие, прямолинейные, грубоватые оценки и выводы, тем симпатичней мне он становился.

— Мне кажется, вы честный человек, — сказал я, желая его приободрить.

— Честный? — недоверчиво прищурился начальник службы безопасности. — Ладно, утешил. Знаешь, как тяжело оставаться честным в этом гадючнике?..

Далее я направил свои стопы в кабинет самой хозяйки, внутренне готовясь, что никакого разговора у нас не получится. Богатые живут по своим законам, и снизойти до уровня какой-то частной ищейки — это уже слишком, мне в лучшем случае придется переваривать их гонор, барские замашки или снисходительную интонацию, которая унижает не меньше. Я вспоминал, как трудно и мерзко было общаться с Виктором Евгеньевичем Ланенским.

Внешне Алевтина Семеновна ничем не напоминала тех бизнесвумен, какими их привыкло рисовать наше воображение. Очень полная, румяная, круглолицая женщина немногим за сорок, больше похожая на домохозяйку и любящую мать, приветствуя меня, протянула для пожатия пухлую розовую ладошку. И этот жест, и мягкие черты ее русского лица, и золотистые волосы, убранные в высокую прическу, и степенность движений, и глубокий приятный голос, который я раньше слышал в телевизионных интервью, — все это внутренне успокаивало и располагало к ней.

Но я не обманывался в отношении хозяйки. Ставшая с подачи глянцевых журналов лучшим предпринимателем, меценатом и благотворителем года, Алевтина Друзина оставалась прежде всего женой своего мужа. А муж, седенький и невзрачный, лет на двадцать старше супруги, угодный любой власти, уже давно и прочно сросся с правительственными креслами, жил на данный момент в Москве и занимал пост министра топливной промышленности.

— Я ждала, что вы зайдете ко мне, — произнесла владелица «Миллениума». — Виктор Евгеньевич предупреждал, что решил нанять частного детектива. Я думаю, он прав. Если иудой стал кто-то из своих, лучше разобраться по-тихому и не выносить сор из избы. Конечно, милиция тоже будет искать, но… не хотелось бы лишней огласки. Насчет вознаграждения я распоряжусь, вас не обманут.

— Вы держитесь не в пример другим, — сказал я.

— А что остается? — спросила она. — Рвать на себе волосы, закатывать истерики? Этим горю не поможешь. Жалко людей, совсем еще мальчишек. Разумеется, их родственники получат компенсацию, похороны за наш счет, да только все это пустое, оборванную жизнь не вернуть.

Мы помолчали ровно столько, сколько того требовал текущий момент.

— Простите, что сразу не предложила вам сесть, — сказала хозяйка. — Чай или кофе?

— Спасибо, ничего.

Я прошел и сел на предложенное мне кресло с высокой спинкой и удобными подлокотниками. Еще раньше я осмотрел кабинет. Вся мебель в нем была или антикварной, или искусно выполненной под благородную старину (в этом я не считал себя большим специалистом). Единственное, что напоминало о веке технического прогресса, — компьютер и факс. Вмонтированный в стену сейф зиял своим пустым нутром, точно открытой раной, покореженная, покрывшаяся окалиной дверца распахнута. Кабинет не был иссечен осколками, значит, использовали взрывчатку направленного действия. Как и в комнате охраны, здесь все было засыпано черным порошком.

— Берусь угадать ваш первый вопрос, — сказала Друзина. — Почему объектом нападения выбрали мой кабинет, а именно — сейф? Разумеется, рассчитывали, что там хранятся деньги. Но кроме небольшой суммы на текущие расходы, вся наличность регулярно переправляется с инкассаторами в банк.

— Вот это как раз и странно.

— Что именно? — впервые за время нашей беседы напряглась Друзина.

— Налетчики были неплохо подготовлены и действовали по наводке. А раз так, они должны были в первую очередь знать то, что вы поведали мне только что. Суммой в сейфе не разживешься. Зачем же рисковать, проливать кровь ради сущих копеек?.. Может, какие-то важные бумаги, способные заинтересовать конкурентов?

— Ничего такого, — справилась с собой Алевтина Семеновна. — Никакой коммерческой тайны находящиеся в сейфе документы не представляли. Коммунальные квитанции, несколько приказов…

— Я не занимаюсь экономическими преступлениями. И меня совершенно не интересует черный нал, который хранится в подобных сейфах по определению, — сказал я, устав от этой игры в кошки-мышки. — Пусть бодаются ОБЭП и ваша юридическая служба. Я здесь, чтобы вычислить наводчика.

— Спрашивайте, — ответила хозяйка просто, не стремясь ничего отрицать.

— Сумма была большой? — спросил я.

— Извините, этого я сказать не могу. Величина суммы не имеет к делу никакого отношения. Люди идут на преступления ради гораздо меньших сумм.

— Кто знал о содержимом сейфа?

— Кроме меня, двое. Наш главный бухгалтер Наталья Семеновна и Виктор Евгеньевич. Но в их порядочности я полностью уверена. Ланенского я знаю уже много лет, а Наталья Семеновна… моя сестра… Но ключ и код были у меня одной.

— Мне будет необходимо поговорить с вашей сестрой, — с нажимом произнес я.

Женщина отреагировала мгновенно:

— Такого пока не следует делать. У Наташи сейчас очень плохо с сердцем, она даже не выходит на работу. Понимаю, что не удастся скрыть от нее это ужасное происшествие, и все-таки… Я считаю, что вам следует обождать. Займитесь чем-нибудь другим.

Увы, настроение у меня не упало, наоборот, я стал испытывать неподдельный интерес к делу. Мне начинают указывать, как работать, пытаются что-то утаить, а что может быть занятнее для сыщика, чем распутывать этот клубок полуправды-полулжи, слушать, задавать каверзные вопросы, соединять воедино все звенья цепи… Когда-нибудь, я знал это по опыту прошлых расследований, личное и общественное тесно переплетутся, друзья станут врагами, враги окажутся не такими уж и плохими, припомнятся обоюдные обиды, лопнут гнойнички старых болячек.

— Мы думаем с вами одинаково, — подытожил я. — Налет был спланирован, человек, который навел преступников, — или кто-то из убитых охранников, или, как это горько ни звучит, кто-то из вашего ближайшего окружения. Вы безоговорочно отмели кандидатуры своей сестры и генерального директора. Что скажете о его сыне?

Зашуршали складки широкой накрахмаленной юбки, Друзина несколько раз переменила позу, медля с ответом.

— Владислав Ланенский не мог знать об этих деньгах, — сказала она, но в голосе ощущались неуверенность и напряжение. — Я уверена, отец ему ничего не говорил. Да и знай… У него есть отрицательные черты: самовлюбленность, завышенное самомнение, нетерпимость к критике… Однако это не повод подозревать человека в таком хладнокровном подлом преступлении.

— Почему-то ваш начальник службы безопасности подумал в первую очередь на него, — припомнил я.

— Владимир Михайлович недолюбливает Владислава, — пояснила Алевтина Семеновна. «Недолюбливает» звучало на редкость мягко. — Они совершенно разные люди: Фирсов — в прошлом боевой офицер, прошел несколько горячих точек, всего в жизни добивался сам, а Владислав… «золотой» мальчик… хотя неплохо разбирается в менеджменте и маркетинге, — поспешно добавила она.

— А лично вы никого не подозреваете? — спросил я.

— Конечно нет. — Она горой стояла за своих подчиненных. — И посоветовала бы вам меньше слушать Владимира Михайловича. Сейчас он не в себе.

— В том смысле, что пьет на службе, как заправский сапожник?

Друзина опустила короткие редкие ресницы, прикрыла глаза.

— Да, — печально отозвалась она.

— Вы знаете об этом и ничего не предпринимаете?

— Ничего. — Живое, круглое лицо хозяйки стало вдруг каким-то странным, здоровый румянец схлынул с полных щек. — У Владимира Михайловича большое горе. Два месяца назад… у него убили дочь.

— Постой, приятель, — протянула мне вслед кукольная красавица Инга, скучающе покуривающая на улице.

Я сделал еще несколько шагов, не сразу обратив внимание на девушку: настолько она, застывшая на фоне витрины «Миллениума», сливалась с выставленными в ней манекенами. Я остановился, с напускным безразличием посмотрел на нее. Инга сама направилась ко мне, старательно покачивая бедрами. Приблизилась, грациозно изогнулась в талии, полюбовалась своим отражением в витрине. Манекены отдыхали.

— Вот, значит, как выглядят частные детективы. — Она поводила носом, принюхиваясь, лениво изрекла: — Ненастоящий. Даже не пахнет виски. Я когда-то читала в одной книжке, что все они лопают на завтрак, обед и ужин.

— Тебе следовало познакомиться со мной несколько месяцев назад, — сказал я. — Ты бы не разочаровалась. Тогда я не просыхал.

— Оригинально, — фыркнула Инга. И стала сосать длинную коричневую сигарету, скосив кукольные глаза на красный дымящийся кончик.

— Кстати. — Я оторвал ее от этой занимательной процедуры. — Чем закончилась та книжка? Вечно пьяный сыщик все же добился истины и главной злодейкой оказалась сногсшибательная красотка?

— Чушь! — Девушка скривила накрашенные губы. — Не помню. Я не дочитала. Скучно. Я люблю развлекаться по-другому.

— Как же?

— Ну… Я не знаю… Ездить в круизы, ходить в рестораны, заниматься любовью…

— Думаю, у тебя все это есть. С таким-то другом.

— Угу, — обиженно отозвалась Инга. — Викто́р ужасно занудный. У него на уме только бизнес и деньги. А мне надоело, я хочу как следует расслабиться, съездить куда-нибудь отдохнуть. Последний раз мы оттянулись на Майорке три месяца назад. И опять сиди в этом вонючем городе.

— Существует масса других развлечений. — Карикатурная красотка начинала меня утомлять, но, боясь спугнуть ее, я не спрашивал прямо, что ей от меня надо.

— Мы везде уже были, все одно и то же, тоска зеленая, — томно растягивая слова, ответила она. — На лето Викто́р обещал тачку купить, такую, с откидывающимся верхом. Мне раньше хотелось, а теперь не хочу. Даже не знаю, чем заняться. У тебя хоть дело какое-то, вынюхивать… Он тебя нанял за мной следить, да? — в упор спросила девушка. Видимо, ради этого вопроса и был задуман весь этот идиотский жалостливый спектакль.

— Ты прекрасно знаешь, что нет, — ответил я. — Ты ведь слышала весь наш разговор.

Инга кивнула:

— Значит, ты ищешь налетчиков. Жуть как интересно. Викто́р вне себя от ярости. Если его вышибут, мне не на что будет отдыхать. Ты найди их, ладно? Я постараюсь тебе помочь.

— Каким образом?

— Мало ли? — пожала плечами Инга. — Я тоже могла чего-то слышать и знать. Только ему ни слова. Приезжай сегодня ко мне часиков в восемь вот по этому адресу, не пожалеешь. — Мне в ладонь лег вырванный из блокнота листок с заранее написанными координатами. — А теперь я пойду, если он увидит нас вместе… — Цокая шпильками, виляя круглым аппетитным задом, она удалилась.

Что меня хотят использовать в каких-то своих целях, я не сомневался. А пока решил отправиться в больницу и разузнать о судьбе незадачливого шантажиста Коли.

Действо четвертое. Галкин скорбящих навещает и…

Я не дошел до автобусной остановки, когда мое внимание привлекло занимательное зрелище. У обочины остановилась патрульная «Волга», два долговязых сержанта пытались затолкать в салон какого-то человека.

— Лапы убрали, щенки! Куда вы меня тащите?! Я полковник ВДВ! Я Афганистан прошел, мать вашу!

Упирающимся вопящим мужчиной оказался начальник службы безопасности «Миллениума» Владимир Михайлович Фирсов. Упившийся до потери реальности, меня он не узнавал.

— Куда вы его? — спросил я у патрульных.

— Куда? Ясное дело, в вытрезвитель, — ответили они, отпыхиваясь.

— Может, решим все миром? — предложил я. — Это мой знакомый.

— И что с того? Он нам еще за оскорбление при исполнении ответит. И под статью пойдет. Вон, погон оторвал! Нападение на сотрудника…

— Сколько? — остановил я.

Сержанты отпустили сопротивляющегося. Чтобы не упасть, Фирсов вцепился в распахнутую дверцу. Он дышал тяжело, раздувая ноздри.

— Откуда нам знать, что ты не подставной, — сказал один из сержантов.

— Ваше право. — Я помахал у него перед носом свернутой в трубочку купюрой. — Ну, мне идти дальше или договоримся?

Забыв о Фирсове, парни отошли в сторону, пошептались между собой.

— Платят мизер, и то задерживают, — пробормотал все тот же патрульный. — Ты знаешь что, швырни бумажку под сиденье, будто случайно обронил. И можешь забирать своего десантника.

Что я и сделал незамедлительно.

Но управиться с освобожденным полковником оказалось не так-то просто. Машина уехала, а он повис на моей руке, едва не касаясь земли головой. Короткие ноги завязли в мокром липком снегу, подгибались, не желали ступать ни шагу.

— Дайте выпить, — без конца повторял Фирсов, схаркивая тягучую длинную слюну.

Пришлось посадить его в сугроб, отойти на несколько метров и поймать частника. Прежде чем мой знакомый полностью отключился, он успел назвать адрес. И мы тронулись в путь.

Начальник службы безопасности жил в обычном многоквартирном доме, и не где-нибудь в центре, а за рекой, где начинались рабочие районы. Лифт по закону подлости не работал, подъезд был изрядно загаженный, не иначе как молодежь присмотрела его для своих невинных шалостей: я приметил использованный презерватив и одноразовый шприц, брошенные под лестницей. Последний пролет оказался самым сложным — мне пришлось тащить Фирсова волоком.

Железную дверь открыла маленькая пожилая женщина изможденного вида. На ней был потрепанный домашний халат, опухшие ноги обмотаны шерстяными платками. Большие круглые очки с толстыми линзами придавали ей сходство с нахохлившейся совой.

— Господи, Володя, зачем же ты так? — слезно запричитала женщина-сова, суетясь вокруг нас.

Вместе мы пронесли отставного полковника в комнату и прямо в одежде уложили на разложенный диван. Фирсов оглушительно храпел, разинув рот.

— Спасибо вам, — смущенно проговорила маленькая женщина. — Я уже не знала, что и думать. Сестра позвонила и сказала, что муж в очень плохом состоянии, а ведь раньше он и капли в рот не брал. Сорвался, как только…

И она начала всхлипывать.

— Сестра? — машинально спросил я.

Сняв очки, женщина принялась промокать близорукие глаза несвежим носовым платком.

— Да, Алевтина Семеновна. А что, разве не она попросила вас доставить Володю? Я думала…

— Стало быть, вы Наталья Семеновна? — Я даже опешил от неожиданного открытия.

Получается, у них тут целый семейный подряд. Одна сестра — владелица, другая — главный бухгалтер, ее муж — начальник службы безопасности. И лишь Виктор Евгеньевич Ланенский — человек посторонний, вроде как с улицы. Хотя нет. Друзина говорила что-то о том, будто знает его много лет.

— А кто в таком случае вы? — опомнилась женщина-сова.

— Знакомый вашего мужа, встретил его случайно, — соврал я.

Но это ее не успокоило.

— Вроде бы я всех знаю, а вас вижу впервые.

— Так уж и всех? — вырвалось у меня язвительно.

— Что вы себе позволяете? — процедила Наталья Семеновна, не выглядевшая более ни слабой, ни смущенной, как в первые минуты знакомства. — Попрошу немедленно покинуть мой дом.

Я кивнул, обведя напоследок взглядом просторную переоборудованную квартиру. После гадкого подъезда она выглядела настоящими хоромами. Храпящий на диване человек заплатил слишком большую цену за это внешнее благополучие.

— До свидания, — сказал я и ушел, оставив женщину в еще большем недоумении и тревоге.

Когда я наконец добрался до больницы, приемные часы уже закончились, пришлось довольно долго дергать запертые стеклянные двери, а потом с не меньшим усердием объяснять сварливой, тугой на ухо санитарке, кого именно я хочу увидеть. Сложность состояла в том, что я не знал фамилии Николая.

— Завтра. Все завтра, — не слушая меня, повторяла она.

Я обошел больничный корпус и приметил небольшую дверцу, к счастью оказавшуюся незапертой. Я юркнул внутрь, оставив дверь приоткрытой: худо-бедно серый свет умирающего дня проникал сюда, и я смог двигаться в глубь коридора, не рискуя, что споткнусь и сверну себе шею. Попетляв по бетонным лабиринтам, спустившись куда-то вниз по лестнице, я очутился в новом коридоре, более широком, где пол и стены были выложены белой и голубой плиткой, а свет лился уже из-под потолка. По обе стороны тянулся длинный ряд массивных железных дверей. Мне стало зябко, и не только от холода; кажется, я догадался, куда попал.

Я не особо удивился, когда увидел на лавке в конце коридора маленькую сгорбленную фигурку. Густые русые волосы растрепались и едва не подметали плиточный пол. Я присел рядом с девочкой и убрал шелковистые пряди с ее лица. Настя не пошевелилась. Нос ее распух, глаза были красные от слез.

— Коля теперь здесь, — проговорила она и вдруг ткнулась мне в плечо, разрыдалась.

Я чувствовал, как вздрагивали ее худенькие лопатки и маленькие неразвившиеся груди. Ничуть не стесняясь, она льнула ко мне, ища защиты и поддержки. Сейчас я был для нее и отцом, и старшим братом, и другом в одном лице. Но я не питал иллюзий. Окажись поблизости другой человек, и она так же доверчиво потянулась бы к нему.

— Ты давно находишься здесь? — спросил я.

— Не помню, — всхлипнула Настя. — У меня все смешалось. Приемный покой, операционная, реанимация и вот… морг… А потом будет кладбище…

И она опять заплакала.

— Вы не представляете, как много он значил для меня, — продолжала она, пряча залитое слезами лицо у меня на груди. — Единственный родной человек на всем свете. А узнала я о его существовании только в детдоме. Он с мамкой семь лет прожил, прежде чем она от него отказалась. Гулять ей мешал. Отца к тому времени уже посадили. Потом он вернулся, меня заделал и опять на нары. Мать со мной резину уже не тянула, прямо в роддоме отказалась. Сначала дом малютки, потом, дело ясное, детдом. Там и встретились братик с сестричкой, по фамилии Николины, по отчеству Николаевичи. Отца при побеге менты застрелили, мать денатуратом отравилась, бабки да дедки… о них мы вообще ничего не знаем. Если бы не Коля, я бы умерла там… Другим девчонкам с десяти лет со старшими парнями спать приходилось, и ни с одним за раз, а групповухой, а меня не трогали, потому что мой Коля… шишку держал… Потом он из детдома ушел, комнату в коммуналке получил, на завод токарем устроился и меня из этого ада забрал. Строгий был, сказал, если с кем спать буду — убьет. Какой там спать, дурачок! Я в детдоме такого насмотрелась, что от одного вида мужика противно делается. — Девочка отстраняется от меня. — Вы… вам же не нужно этого?.. В смысле со мной… малолеткой…

Я покачал головой:

— Нет, не нужно, Настя. А кто такой Клоун?

Девочка вся дрожала, в доверчивых глазах застыл непередаваемый страх.

— Пожалуйста, не будем о нем. Это самый страшный человек, которого я когда-либо знала. Ему убить…

К нам приблизился мужчина в замызганном резиновом фартуке. Небритый, помятый, с руками поросшими жестким черным волосом. Лицо усталое и безразличное.

— Шла бы ты домой, крошка, — проговорил он, обращаясь к Насте. — Здесь все равно ничего не высидишь. Братца твоего обработаем в лучшем виде, завтра можешь забирать тело. Одевать сама будешь или приплатишь?

Молча я протянул ему купюру. Мужчина равнодушно кивнул, убирая бумажку в карман. И ушел, насвистывая какой-то идиллический мотивчик.

— Он прав, — сказал я спустя некоторое время. — Больше для Николая мы ничего не сделаем. Ты слишком вымоталась, нужно отдохнуть, а с завтрашнего дня продолжать жить.

— Зачем? — чуть слышно спросила Настя.

Я понял, что сказал банальность. Мне вообще было трудно находиться с ней рядом и под видом утешений что-то выпытывать. Наверное, потому, что за долгое время безразличного бессмысленного существования девочка-подросток затронула меня за живое. Если бы у меня была дочь, она могла бы быть такой. Я зло сплюнул на пол от накативших сентиментальных мыслей.

И вот опять улица, скукожившиеся сугробы, кое-где черная, еще не оттаявшая земля, режущий глаза мусор: пустые сигаретные пачки, обрывки бумаг, собачье дерьмо. Настя стояла в нерешительности, ей было некуда идти. Будь у меня квартира, я бы пригласил девочку к себе. Но в данном случае…

— Тебе негде ночевать? — спросил я.

Настя пожала плечами:

— Не беспокойтесь обо мне. Я вернусь туда… где мы с Колей жили последние три дня.

В ответ я только фыркнул:

— Так я тебя туда и отпустил. Пока не закончится это дело, поживешь у меня в офисе. В твоем распоряжении почти не сломанная раскладушка, а я как-нибудь пристроюсь на столе.

Она выслушала меня с недоверием.

— Мы будем ночевать вместе?

— Тебя это так пугает?

— Но… я вас не знаю… не понимаю, что вы хотите… Когда то же самое предлагали другие парни, это значило только одно. Не просто же так вы за меня хлопочете. Я должна буду трахаться с вами, трахаться, да?

Я и сам не заметил, как она завелась. И не просто завелась, у нее случилась самая настоящая истерика. Она бросилась на меня, стремясь вцепиться в лицо, ругала такими словами, которые знает не каждый работяга, а под занавес обвинила в смерти своего брата. Ее визги привлекали внимание прохожих, но те, вместо того чтобы вмешаться, предпочитали ускорять шаг. Я дал ей пощечину, и Настя обмякла, повиснув у меня на руках.

— Если надо, делайте со мной что хотите, — сломленно прошептала она.

— Угу, — кивнул я. — А хочу я тебя накормить и уложить спать. У меня еще впереди масса дел и свидание с красоткой не в пример тебе.

Я не хотел ее обидеть, да и замечание мое она никак не восприняла.

— Кто же вы, в конце концов, такой? — спросила она без любопытства, убитая горем и слишком уставшая.

— Секретный агент ФСБ. Или ЦРУ. Кому как нравится, — ответил я.

Она пожала плечами и сказала, что действительно ужасно хочет есть. Я вспомнил, что тоже ничего не ел со вчерашнего дня, однако вести Настю в те столовые, где перекусывал я, не решился. Девочке хватит грязи и без этого. Мы остановились в кафе с восточной кухней, благо гонорар, полученный от Ланенского, мне это позволял. Здесь остро пахло кавказскими пряностями, посетителей почти не было, и это мне понравилось больше всего. Но Настя не смогла съесть даже первое блюдо. Зачерпнув ложку густого наваристого харчо, она тут же зажала рот рукой и вылетела из зала. Я нашел ее за кафе. Она держалась за стену и сотрясалась, мучительно исторгая желчь.

— Простите, я не могу есть, — отдышавшись, проговорила Настя. — Тут же перед глазами Коля… мертвый… с распоротым животом. Поехали скорее к вам, я боюсь, мне во всех окружающих мерещится Клоун и его люди.

И мы приехали ко мне в офис, ставший мне с недавних пор родным домом. Обстановка Настю не ужаснула, да и замечала ли она что вокруг?

— Мне кажется, вы честный человек.

— Почему же?

— Вы живете так скромно, но стараетесь помогать другим. Вам действительно так необходимо знать о Клоуне?

— Боюсь, что да. И за меня не переживай, за себя постоять я сумею.

— Я видела, — кивнула Настя. — Сегодня ночью вы справились с теми в иномарке, что я не успела и глазом моргнуть. Клоуна я встречала всего несколько раз, с ним больше общался брат, они познакомились…

Все было бы хорошо, да связался однажды пролетарий Коля с компанией, в народе именуемой дурной, и пристрастился к игре в картишки. Поначалу везло, аж с завода собирался уходить и зарабатывать на прокорм себе и сестре азартными играми. Однажды фортуна отвернулась, за один вечер проиграл столько, сколько за все время не выигрывал, дали срок на возвращение долга ровно сутки. Просто для порядка, потому что все прекрасно понимали, что ни его денег, ни нехитрого имущества не хватит, чтобы полностью расплатиться. А там и проценты набегут…

— Влип ты, Коля, — посочувствовал самый близкий кореш и напарник по игре. Нетрудно было догадаться, что изначально он был заодно с шулерами. — Взять с тебя нечего, гол как сокол, не петушить же тебя прилюдно. Кстати, сестричке твоей сколько? Тринадцать? А что, в самый раз. Пускай отрабатывает за твою безалаберность. Догадываешься как?

Он догадался, кинулся на собеседника, сверкнул выкидным ножом, который уже давно в целях самозащиты носил в кармане. Но руку его перехватили, заломили за спину, сделали вполне профессиональную подсечку, и незадачливый картежник рухнул на землю. Уже лежачего, его жестоко месили ногами, чтобы сломать окончательно. Добравшись до дому, он все выложил Насте, срывая страх на ней. Они похватали кое-какие вещи и пустились в свои первые бега. Обратиться им было совершенно не к кому, ночевали в подвалах и на чердаках, питались тем, что брат умудрялся стырить на городском базаре, а сестра выручить за сданные бутылки и картон. Вечно продолжаться это не могло. Бывший картежник все чаще отбирал у сестры всю наличность и от отчаяния напивался. Легче не становилось, зато в алкогольно-похмельных муках родилось решение о совместном самоубийстве. Настю он им не отдаст. Голодный, пьяный, немытый, он, кажется, говорил за столиком распивочной вслух, потому что вскоре к нему подсел какой-то незнакомый блондин, обладавший самой заурядной, неприметной внешностью, если бы не безобразный багровый рубец, тянущийся от края рта через всю щеку.

— Козлов надо мочить, а не распускать сопли, — жестко проговорил он.

Сложения парень был такого же, как Николай, — длинный и отнюдь не широкоплечий, но в нем угадывалась некая внутренняя сила. Николин хотел отослать советчика куда подальше, однако в последний момент не рискнул. Тот стержень, который он обрел и закалил в детдоме в постоянных битвах за выживание, а потом и за лидерство, здесь, на воле, дал трещину. Там он мог подчинять себе слабых, потому что количество сильных было ограничено, тут же безраздельно правили «быки», «качки», объединившиеся в банды и группировки, и ему оставалось лишь примкнуть к тем или другим, чего он до сих пор не успел сделать. Незнакомец своими манерами не походил ни на уголовника, ни на блатного. И все же они разговорились.

Из этой беседы Коля Николин сделал вывод, что его новому знакомому чихать на законы, понятия и авторитеты, он личность, а не стадное животное, и поэтому привык не подчиняться, но управляться со своими проблемами сам. Нужна только воля и ненависть ко всему миру, а достать оружие для воплощения в жизнь всех замыслов — дело плевое. Разумеется, необходима команда отчаянных парней, которым терять нечего. Трое таких уже есть, не будет ли на примете у Николая кого-то еще? Может, из старых детдомовских корешей, особенно тех, кто всю жизнь подвергался унижениям, озлоблен и готов поквитаться за свое прошлое, самоутвердив себя в настоящем? Из-за стола Коля Николин встал новым человеком. А вскоре в городе стала действовать банда отморозков.

Первым делом, как и обещал блондин, известный им всем лишь по погонялу Клоун, разобрались с кредиторами Коли. Николин не участвовал в расправе, он должен был находиться на людях, чтобы не навести на себя подозрение. Троих парней вывезли в лес, размозжили затылки монтажкой, облили бензином, сожгли и закопали. Потом разобрались с врагом другого парня, и Коля уже присутствовал на казни, однако смалодушничал: когда Клоун шилом выколол своей жертве глаза, а потом ударом кинжала располосовал ему рот, Николина вырвало. Разобравшись в короткий срок с недругами из прошлого, Клоун, до этого проводивший расправы самолично, предложил попробовать себя в новом ремесле другим участникам банды. У тех, кто с ним был изначально, вышло без сучка и задоринки: они ограбили мини-маркет больше не ради выручки, а как бы экзаменуясь — двух продавщиц положили в упор из ТТ, главарь, как обычно, остро отточенным клинком расширил им улыбку. Все это Настя слышала от Николая, который стал совершенно невменяем.

Сам Коля стрелял по живым мишеням дважды, и оба раза какая-то невидимая сила отводила ствол, пули попадали то в руку, то в ногу жертве, ошибки приходилось исправлять Клоуну. «Халтуришь, Колек, — говорил тот после дела, на «разборе полетов». — Еще такая промашка — и я за себя не ручаюсь. Свои же порвут на части. А сбегать не вздумай — найду, отыграюсь прежде на сестре, потом на тебе».

И это были не пустые слова. В силу каких-то причин один из банды вдруг решил завязать. Его убрали свои под чутким руководством Клоуна. Зажмурившись, Коля выстрелил в голову парня, которого сам привел в группировку полгода назад. Нажимая на спуск, Николин думал лишь о том, что этот контрольный выстрел ничего не решает, парень уже мертв от тех беспорядочных ударов кастетами и цепями, которые нанесли ему бывшие дружки.

Второго застрелили менты, третьего — воры на разборке, четвертый выбросился из окна, и осталось неясно, сам ли он это сделал или ему помогли.

В следующем большом деле ключевая роль по устранению свидетелей отводилась как раз Николаю. Теперь я уже знал, что это большое дело — налет на «Миллениум» и что Настин брат предпочел убежать, нежели стать убийцей. Он умер сам, а его сестра оказалась единственной, не считая членов группировки, из знающих Клоуна в лицо. Как я уже понял, предательства он не прощал, и, будучи физически не в силах отомстить Николаю по причине его смерти, обязательно попытается отыграться на его сестре. Более того, она в состоянии опознать его.

— Ни в коем случае никуда отсюда не выходи, — предостерег я, мельком взглянув на часы. До моей следующей встречи оставалось совсем немного.

— Но… — Девочка замялась. — Мне обязательно надо выйти. Туда и обратно…

— Куда же? — нетерпеливо спросил я.

— Домой, в коммуналку. Мы с Колей так торопились, что совсем не подумали о Тимошечке. Я только успела насыпать ему сухого корма и налить в миску воды. Наверняка все это уже кончилось, и он умрет с голода, если я…

— Тимошечка — это…

— Кот. Сибирский. Черный с белым, такой пушистый и ласковый…

Я взвыл точно так же, как это делало ненавистное кошачье племя под окнами моего офиса. Не зная, как отвести беду от людей, я вынужден был спасать от голодной смерти кота. Но время поджимало.

— Хорошо, — отрезал я. — Диктуй адрес и давай ключи. Сегодня же увидишь своего любимца.

В ее голубом взгляде читалась такая признательность, что мне стало неловко за свою резкость. Я поспешно вышел.

Действо пятое. Галкин в любовь играет и…

Престижный высотный дом, в котором поселилась Инга, по всей видимости на средства Ланенского, был возведен на откосе. Из широких окон прекрасно просматривались окрестные дали, великая русская река и мост через нее. Пока картина была печальной, однообразно белой, редкие прогалины выглядели как безобразные черные раны на теле земли, но я уже мысленно перенесся в скорое будущее, когда снег полностью сойдет, ледоход взломает застывшую реку, и она неспешно понесет свои воды вдаль, а откос закудрявится сочной травянистой зеленью.

Я оторопело смотрел на девушку, распахнувшую передо мной дверь. Блондинка в крохотной юбчонке и топике, розовая после купания, почти не накрашенная, отдаленно смахивала на пригласившую меня Ингу, однако, в отличие от той карикатурной куклы, выглядела живой, юной и свежей. Неужели это была ее младшая сестра? Тогда какого черта меня сюда позвали? И лишь когда незнакомка открыла рот, я испустил вздох, облегчения или разочарования, судить не берусь.

— Ты? — рассеянно произнес я.

Так манерно растягивать слова могла лишь она одна.

— А что-о-о, не похо-о-оже? Как я тебе больше нра-а-а-влюсь, брюнеткой или блонди-и-инкой?

— Какая же ты на самом деле?

— Разумеется, натуральная блондинка. А то был парик. Да и сам догадаться бы мог, раз называешься сыщиком. Глаза-то зеленые. Где ты видел у брюнеток зеленые глаза? Это уже… как там…

— Патология?

— Вроде. Дурацкое слово, никогда его не выучу. Ладно, раздевайся, проходи в комнату.

Я разулся, но кожанку не снял — под ней у меня находилась кобура с пистолетом, и мне почему-то не хотелось, чтобы Инга видела мое вооружение.

В комнате лишь два кресла и журнальный столик, чтобы выпить и слегка перекусить, да огромная двуспальная кровать — ее предназначение понятно без лишних комментариев. Инга собственноручно попыталась придать уют любовному гнездышку в соответствии со своим вкусом. На подоконник она поставила вазу с искусственными цветами, на стены повесила фотографии в рамках. На всех была она, любимая, в разных париках и нарядах. Здесь в облегающем вечернем платье с глубоким декольте, здесь в белоснежном брючном костюме, тут в бикини, а тут вовсе обнаженная.

Пока я рассматривал фотографии, Инга угнездилась в одном из кресел, поджав ноги. Сделала она это сознательно. Присев в соседнее кресло, я был вынужден во всей красе наблюдать ее открытое загорелое бедро. Не желая подвергаться действию женских чар, я отвел взгляд и закурил сигарету.

— Пусть тебе это не покажется странным, но я вновь вернусь к разговору о цвете волос. Менеджер «Миллениума» красит волосы или носит цветные линзы?

Инга озадаченно посмотрела на меня:

— А это еще к чему?

— Просто он синеглазый брюнет. Тоже смахивает на патологию.

— Понятия не имею, что он предпочитает. — Вновь та же леность и безразличие в голосе. — Как бы там ни было, ему идет. Девки на него западают. Да и парни, бывает.

Я хотел спросить, не бисексуал ли Владислав Ланенский, но вовремя сообразил, что Инга может не знать такого слова. Поэтому сформулировал свою мысль проще.

— Он что, и с теми и с другими?

— Да нет же, вот пристал… Владик мальчиками не интересуется, как и я, впрочем, девочками. Не пойму, чего ты к нему прицепился?

— Так, между делом. Ты его знаешь давно?

Инга томно зевнула, даже не постаравшись прикрыть ладошкой рот. Правда, без золотых коронок и гнилых зубов.

— Владика? Конечно. Мы с ним иногда развлекаемся, в казино ходим. Владик там зараз уйму бабок оставить может, он только по-крупному играет. Мне даже стремно становится, стою рядом с ним, как нищая. Викто́р мне никогда много денег на игру не дает. Жадина… — плаксиво заключила она.

— Ты давно познакомилась с ним?

— С Викто́ром? Три года назад. Я только школу закончила, учиться жуть надоело. Ну и думаю, как бы развлечься? И вижу рекламу, что конкурс красоты скоро будет. Думаю, сходить, что ли, от скуки, может, победю, контракт какой-нибудь… Модели ж много получают, например, если в Париже моды показывать. А Викто́р как раз там организатором был. Я ему сразу приглянулась, он и говорит, будет у тебя первое место, что ж шанс упускать? Мы с ним потрахались прямо за кулисами, я по подиуму походила в бикини и Мисс стала. Контракт, правда, обломился, зато Викто́ра подцепила. А с ним и Париж, и Майами, и Кипр. По полной оттягивались…

Инга поднялась и, не одергивая юбки, прошла мимо меня, как бы ненароком коснувшись моей руки своим соблазнительным округлым бедром. Действовала она настойчиво и грубо, но я отключил в себе все эмоции. Инкубаторская развращенная красотка, таких в моей практике встречалось предостаточно.

Она вернулась из кухни через минуту с двумя бокалами в одной руке и бутылкой марочного вина в другой.

— Давай выпьем, сыщик, а то ты весь какой-то заторможенный, — произнесла натуральная блондинка. — Да и я немного встряхнусь, с тобой аж в сон клонит.

— Не пью, — ответил я.

— Больной? Может, у тебя что другое тоже не работает? — презрительно прищурилась Инга.

— Здесь все в порядке. Просто случается, что нет настроения.

— Как так? — ужаснулась девушка. — А я вот всегда готова. Как пионерка.

Процесс соблазнения частной ищейки вошел в свою финальную стадию. Она больше не считала нужным скрывать цель, с которой назначила мне свидание у себя на квартире.

— Я больше предпочитаю трудиться языком, — ответил я, делая вид, что включился в игру.

Инга притворно загорелась.

— Языком? Я тоже люблю. Когда кончиком по животу и ниже…

— А я в смысле — говорить. Задавать вопросы и делать выводы. Для чего ты меня позвала?

Щеки красотки покрылись пунцовым румянцем. Она была оскорблена тем, что отвергнута. Да еще с издевкой.

— Ну зачем так спешить? — попыталась она выправить положение. — Давай сначала развлечемся, как следует отдохнем. Станем чуточку ближе…

Я ласково улыбнулся, даже склонился к ее похотливому личику и, рискуя остаться без глаз, произнес беззвучно, одними губами:

— Блядь.

И уже вслух:

— Чем же тебя не устраивает Викто́р?

Она проглотила оскорбление, будто не разобрала его, на второе же мое замечание страдальчески призналась:

— С ним надоело. Как начнет бородой елозить, у меня несколько дней потом раздражение, и брюхом потным шлепать, того гляди, раздавит… противно…

— Попробуй с его сынком. Почему же я крайний?

— А ты не догадываешься? — В ее голосе послышалась странная хрипотца, а маленькая рука уже гладила спелую крепкую грудь, скользнула под тряпочку, именуемую юбкой, глубже, еще глубже… — Потому что я хочу тебя. Здесь. Прямо сейчас.

Как дикая кошка, она запрыгнула мне на колени и притянула к себе. Я стал отпихивать Ингу, но она уже оплела мою спину руками, обхватила бедра стройными точеными ножками. Я предпринял попытку встать, но потерял равновесие и вместе с девушкой свалился на пол. Вывернулся, оказался над ней, хотел оторваться, но она крепко зажала мою голову между колен. Кровь закипела у меня в голове, бурля, хлынула вниз живота. «Что я потеряю, если трахну эту шлюху? — лихорадочно заработали инстинкты. — Не влюблюсь же, в конце концов. Всего лишь выплюну застоявшееся семя и вновь начну задавать вопросы».

Моя рука автоматически дернула молнию на джинсах. И в это время в замке входной двери заскрежетал ключ.

Взвизгнув, девица разжала импровизированные тиски, в панике отползла от меня. Я вскочил на ноги раньше ее, да вот незадача: от резкого рывка язычок молнии обломился, застегнуть ширинку стало невозможным, а по сравнению с такой убийственной уликой ни мое раскрасневшееся лицо, ни прерывистое страстное дыхание не шли в один ряд. Пришедшему, кем бы он ни оказался, уже не докажешь, что я заглянул сюда лишь ради непринужденной светской беседы.

В прихожей послышались тяжелые шаги и громовой бас Виктора Евгеньевича Ланенского:

— Инга, ты дома? Ты…

Генеральный директор вдруг запнулся, по всей видимости обратив внимание на мои ботинки. А в следующую секунду из его глотки исторгся звероподобный рык:

— Кто у тебя? Он?!

Толстосум бросился в комнату, едва не своротив могучим плечом дверной косяк. Если бы я оказался у него на пути, он бы просто смел меня, как соринку, и не заметил, но я предусмотрительно сделал шаг в сторону, и Ланенский сначала увидел Ингу, спешно одергивающую свою юбчонку. Он застыл на месте, до сих пор не веря своим глазам, потом издал протяжный, утробно-рыдающий вой и стал медленно разворачиваться. Его спина напряглась, распирая добротный твидовый пиджак, кулаки сжались.

— Убью, — разобрал я.

И вот он увидел меня, и что-то случилось с его багровым свирепым лицом, оно разгладилось, приняло странное растерянное выражение. Я догадался, что ожидал он застать здесь кого-то другого. «Надо что-то сказать, — подумал я. — Как-то разъяснить ситуацию. Все-таки он мой клиент и платит мне деньги». Однако я не успел и рта открыть. Первой опомнилась моя соблазнительница. Из-за широченной спины Виктора Евгеньевича раздался ее истерический визг:

— Викто́р, что же ты смотришь?! Этот хмырь ввалился сюда, хотел меня изнасиловать! Оторви ему яйца! Ты мужик, в конце концов, или нет?!

— Не слушайте ее, — только и успел проговорить я.

Однако Ланенский не услышал меня. Расправа занимает какое-то мгновение, хотя в моем воображении она затягивается надолго. Я наблюдаю, как вращаются налитые кровью голубые глаза, как слюна брызжет с толстых лоснящихся губ управляющего «Миллениума» и белыми пузырящимися каплями остается поблескивать в дегтярной растрепавшейся бороде. Интересно, красит он ее или радикально-черный цвет сохранился с молодости? Именно эти бестолковые мысли почему-то занимают меня в данный момент больше всего, сводя на ноль всякую реакцию. Я получил чудовищный удар в лицо, пролетел через всю комнату и прихожую, спиной открыв входную дверь. Следующий удар, уже слоноподобной ногой, заставил меня скатиться вниз по лестнице и протаранить головой мусоросборник. После чего наступили темнота, тишина и пустота…

— …неча тут пьяному валяться не в какой-нибудь коммуналке чай здеся люди солидные живут им такого безобразия не надобно итак все кровью захаркал еще и наблюешь вона отсюда покуда милицию не вызвала или кого из жильцов не попросила тебя вышвырнуть тута люди серьезные вмиг бультерьерами затравят.

Я открыл глаза. Надо мной склонялась старуха уборщица и уже вовсю охаживала меня половой тряпкой. Стоически терпя эти удары, я взглянул на часы. Без сознания я провалялся всего минут пятнадцать, а поначалу показалось, что целую вечность. И все же любопытно, красит ли бороду Виктор Евгеньевич? Застонав, я поднялся на ноги и поплелся вниз по лестнице, забыв о существовании лифта. Только выбравшись на улицу, ступив в липкий весенний снежок, я понял, что на ногах нет ботинок. Они остались там, в квартире, куда меня так навязчиво зазывали и откуда… Впрочем, не будем о грустном, Галкин. Ладно, что у тебя есть деньги на такси и ты спокойно можешь уехать отсюда.

К подъезду подрулила красная машина. Само собой, иномарка. Здешние жильцы сесть за руль отечественной постыдятся. Потухли фары, затих мотор, открылась дверца. Вот так встреча! Из салона появился жгучий брюнет, писаный раскрасавец Владислав Ланенский. Проходя мимо, он брезгливо взглянул в мою сторону, даже намеревался демонстративно плюнуть, но передумал и остановился.

— Ты, что ли, сыщик? — с наигранным удивлением осведомился он. — Чего позабыл-то здесь? И штиблеты где потерял?

Его черные кудри поигрывали на легком вечернем ветерке, глубокий синий взгляд выплескивал издевку и презрение.

— Да вот, развлекся немного. — Я уже в который раз проглотил горечь оскорбления и легкомысленным кивком указал на светящиеся окна последнего этажа.

Владислав отреагировал мгновенно.

— Ты… с Ингой? — прошептал он ошеломленно, подался вперед, даже занес руку для удара.

Этим он дал мне возможность немного поучить его. Перехватив тонкое запястье парня, я сделал ему подсечку и отправил отдыхать в склизкое месиво на обочине дороги.

— Лежать! — рявкнул я, когда он предпринял попытку вскочить и броситься на меня с кулаками. — Сильно же тебя зацепила эта кошка. Хочешь отбить у папаши? Добрый совет: лучше не рискуй. Он за нее башку оторвет. Я с Ингой всего лишь мирно беседовал, — здесь я слегка покривил душой, — когда он вошел в квартиру, заметил на пороге мои ботинки и стал все крушить.

Весь шарм Владислава, вся его глянцевая показная красота куда-то испарились, передо мной в подтаявшем сугробе полулежал-полусидел жалкий, обманутый в своих похотливых фантазиях парень.

Я недооценил его. Словно выпущенное катапультой, его длинное гибкое тело вылетело из сугроба, сшибло меня с ног, и вот уже Владислав пролет за пролетом штурмовал лестницу, а я едва поспевал за ним, слабо надеясь, что смогу воспрепятствовать неизбежному кровопролитию. Оказалось, он был неплохо натренирован — даже достигнув последнего этажа, ничуть не запыхался. У входной двери остановился, но не звонил и не стучал в нее, а вогнал в замочную скважину ключ: щелк — и Ланенский-младший уже в квартире… Тут на площадку вбежал и я, прыснул нервным смешком (получается, у них у всех есть по комплекту ключей от этого любовного гнездышка, неплохо, чтобы был и у меня), автоматически выдернул из замка оставленные им ключи, бросил в просторный карман кожанки.

Дальнейшее действие развернулось на кухне, где Ланенский-отец, смахнув всю утварь со стола, перегнул поперек него Ингу, навалился сзади, кряхтел и рычал.

— Убью! — теперь уже завопил сын, бросился отцу на спину, оплел руками его короткую жирную шею, напряженными длинными пальцами нащупывая глаза — выцарапать, выдавить, вырвать.

Генеральный директор разразился ругательствами, двинул назад локтем, и Владислав, как совсем недавно и я, воспарил над полом, врезался в стенной шкаф, вдавив его дверцы внутрь. Но злоба его была слишком велика. Еще не отойдя от боли и шока, он вскочил и провел два правильных боксерских свинга в голову отцу. Бесполезно, Виктор Евгеньевич даже не почувствовал ударов, зато приложил своему отпрыску так, что тот повторил свой полет уже с более тяжелыми последствиями. Смуглое лицо молодого человека заливала кровь, он грохнулся на спину, что-то хрипел и сучил ногами. Но на этом пузан не успокоился. Забыв об Инге и о своей страсти к ней, он взгромоздился на Владислава и стал неистово колошматить его головой об пол. Я пытался оттащить Виктора Евгеньевича, заламывал ему руки, лупил по почкам. Еде-то рядом визжала и металась полуголая Инга. Оставалось последнее. Задрав куртку, я стал вытягивать пистолет. Хороший удар рукояткой по затылку, несомненно, выведет на время из строя обезумевшего управляющего и спасет жизнь его сыну, хотя особых симпатий я к нему не испытывал. Но я опоздал. Ланенский-старший отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, я опрокинулся навзничь, в голове зашумело, перед глазами поплыло. Еще немного — и я снова потеряю сознание.

Не потерял, а, наоборот, в следующую минуту окончательно пришел в себя. Рядом кто-то громко хрипел, наверху жалобно икал. Икала Инга, держа в руке чугунную сковородку. Хрипел Виктор Евгеньевич Ланенский, только что ощутивший затылком всю прелесть ее тяжести.

— Я не хотела… не хотела его убивать… — бормотала девушка. — Но иначе… иначе он бы убил Владика…

Она больше не растягивала слова, не выглядела такой карикатурной. Она даже мне нравилась. Я пощупал толстосуму пульс, осмотрел голову.

— Ты не убила его, просто вырубила, — успокоил я Ингу. — Владиславу досталось больше. Подай воды, приведем его в чувство и умоем лицо.

Менеджер «Миллениума» зафыркал и открыл глаза. Восстанавливался он на редкость быстро, не стонал и не плакался. Я сделал вывод, что он не такой и слюнтяй, каким бы я хотел его видеть. Выбравшись из-под отца и даже не спросив, что с ним, он направился в ванную. Меня он тоже не замечал.

— Собирайся, Инга! — выкрикивал он оттуда. — Мы уезжаем. Я не оставлю тебя с этой жирной мразью. И пусть только попробует нам помешать. Клянусь, убью.

— Владик, у меня нет денег, — с прежним занудством проговорила блондинка из прихожей.

— Зато у меня есть. Нам хватит.

Но Инга не послушала его. На цыпочках она прокралась на кухню и, ничуть не стесняясь моего присутствия там, запустила руку за пазуху своему теперь уже бывшему любовнику. Достав вместительный кожаный бумажник и выпотрошив его, она осталась удовлетворена. Я ничего не сказал ей. Мне уже было на все наплевать. Хотелось лишь, чтобы эти двое как можно скорее исчезли с моих глаз. И лучше бы навсегда из моей жизни. А охранять сбережения Ланенского-старшего я не подписывался.

— Идем, — позвал девушку Владислав. — Пусть сыщик ворочает этого борова, если ему так нравится.

Инга хмыкнула и вышла из кухни. Вскоре хлопнула входная дверь. Я остался наедине с неподъемной тушей. Сидел, курил и прислушивался к его хрипам. Жирная грудь плавно и высоко вздымалась. Право, ничто не угрожало жизни Виктора Евгеньевича Ланенского. Я сам частенько находился в таком же состоянии. Последний раз — полчаса назад.

Когда лежавший зашевелился и открыл глаза, я встал, обулся и ушел.

Действо шестое. Галкин кота спасает и…

Хотя квартира и была коммунальной, ни в коридоре, ни на кухне я не встретил ни одного человека. Лишние вопросы вездесущих жильцов, склочных и сварливых от неустроенности и финансового неблагополучия, какими, как правило, бывают обитатели таких домов, мне были совершенно ни к чему, однако я столкнулся с другой трудностью: не зная, где выключатель, я брел в потемках, держась за стены. Уличный фонарь, покачивающийся прямо под окнами, светил лишь самому себе, а у моей зажигалки сломался кремень. С главной дороги свернула какая-то машина, снизив скорость, включив дальний свет, она, переваливаясь на кочках, пробиралась в глубь спящего квартала. На секунду желтый луч зацепил стекла, выплеснулся мне под ноги спасительной волной, иначе бы я врезался в длинную батарею пустых бутылок. Блеснули узкие горлышки, стройные, прижатые друг к другу стеклянные тела — точно солдаты на параде. Еще заметил я две двери, расположенные друг против друга, из-под одной пробивался слабый свет, хотя внутри было тихо; ясно, мне не сюда. Шагнув к другой двери, я достал ключ, на ощупь обнаружил замочную скважину. Крякнуло оглушительно, словно выстрелили над ухом. Еще оборот, еще выстрел. Опасливо покосился в сторону соседних дверей. Казалось, звуки эти можно услышать не только там, но даже на улице. Ничего. Открыл, вошел, с головой окунулся в тяжелый кошачий дух. Провел рукой по стене, сразу же наткнулся на допотопный выключатель, повернул, заморгал от яркого света. Свет могут увидеть с улицы, но я просто не позаботился о такой вещи, как карманный фонарик. Я здесь долго не задержусь. Мне бы только питомца. И желательно не почившего голодной смертью.

Огромный черно-белый кот, хрипло возопив от радости, спрыгнул с подоконника, стал увиваться возле моих ног, тарахтеть, выказывая свое дружелюбие даже к чужим. Корма у него уже совсем не осталось, воды — на донышке.

— Потерпи, скоро ты нажрешься от пуза, — шепнул я, почесывая ему за ушком. — Мы же с тобой одной породы, ежедневно потребляем кильку и не думаем загибаться.

Далее я обошел комнату. Прямо скажем, жили брат и сестра Николины небогато; интересно, на что же уходили деньги, которые добывал Коля таким нелегким и опасным ремеслом, как грабежи, налеты и убийства? Кроме цветного импортного телевизора (а кого им сейчас удивишь?), в комнате не было ничего ценного. Я заглянул в шкаф. Из вороха наваленной там одежды извлек короткую кожаную курточку, джинсы, свитер, пуловер, высокие ботинки на каблуке. Все это я сложил в найденную здесь же дорожную сумку. В выдвижных ящиках обнаружил более интимные вещи дамского гардероба, перебирать не стал, запихал в полиэтиленовый мешок и отправил поверх прочей одежды. Кот терся о мои ноги и урчал так громко, что я не сразу услышал, как скрипнула, отворяясь, дверь соседей. Я тут же вспомнил, что, войдя, лишь прикрыл за собой дверь в Настину комнату, не желая повторной канонады несмазанного замка.

— Зря стараешься, Колек, я же предупреждал, от меня не уйдешь, — раздался за моей спиной обманчиво слащавый голос. Тут же раздался сухой щелчок, должно быть, незнакомец снял пистолет с предохранителя. — Оборачивайся медленно, руки за головой.

Клоун — а это, бесспорно, он — стоял в дверях, взвешивая на ладони «пушку». Он был абсолютно спокоен, даже равнодушен. Желтые соломенные волосы, белесые брови и ресницы, словно выцветшие, голубоватые глаза. Один уголок безгубого рта печально опущен вниз, в то время как другой как-то неестественно вывернут, вздернут и имеет продолжение в виде бугристого шрама, тянущегося по сильно выступающей скуле до мочки уха. Парень примерно моего роста, но гораздо худощавей, хлипче, правда, пистолет в его руке сводит все мои шансы к нулю. Поняв, что я не Николай, Клоун продолжил так же безразлично смотреть на меня, не давая выхода эмоциям, лицо его по-прежнему оставалось бледным, отрешенным. Он ждал.

— Хозяин, только мусоров не надо, — затараторил я, обливаясь холодным потом. — Будь человеком, не сдавай, я и так в розыске. Вещичками вот залез разжиться, хавать же что-то надо. Все назад верну, без обмана, ну, по рукам?

С жалкой просительной улыбкой, на негнущихся ногах я подался навстречу парню.

— Стой, где стоишь, — отрезал Клоун. Он все-таки волновался, в нервном тике дрогнуло веко. — Менты бы для тебя стали спасением. Кто тебя послал?

— Да я же говорю…

— Молчать! Скидывай куртку, все из карманов на пол. Ну, я жду!

Под курткой в наплечной кобуре пистолет, но расстегнуть ее, добраться до оружия я не успею. В кармане джинсов — лицензия частного детектива, и этот документик никак не вяжется с придуманной экспромтом байкой. Я проиграл.

Страх застилал мои глаза. Движения стали сомнамбулическими, меня затошнило от предчувствия неизбежного, такого глупого исхода, язык распух, не помещался во рту, нёбо превратилось в наждачную шкурку. Кожанка тяжелым кулем упала к моим ногам. Увидев кобуру, Клоун насторожился.

— С этой штукой поаккуратнее, — проговорил он, держа меня на прицеле. — Ложи сюда же. Так, хорошо… Три шага назад. Вывернуть карманы.

На пол посыпалась всякая безобидная мелочь: деньги, сигареты, ключи. В завершение — лицензия.

— Лечь! — приказал парень. Он не рискнул нагибаться, покуда я стоял в полный рост. Кто знает, может, я каратист или сумасшедший и брошусь на него, наплевав на направленное на меня оружие.

Я опустился на пол. Тут же рядом оказался Тимошечка, принялся тыкаться мне в лицо мохнатой мордой, влажным холодным носом. Он упоенно мурлыкал.

— Ищейка, — процедил Клоун, стоя надо мной. — Кто тебя нанял? Я, кажись, догадываюсь. Где Николин и его сестра? Скажешь — будешь жить.

Глупо было бы поверить этому обещанию, и все же я решил тянуть время, мучительно искал хоть какой-нибудь выход.

— А если откажусь?

— Останешься валяться здесь. С простреленной башкой.

Я покосился на руку, сжимавшую ствол. Тонкое запястье, кое-где мягкие бесцветные волоски, точно детский пушок. Парню чуть больше двадцати, наружностью своей — не «бык» и не уголовник, не будь этого уродливого шрама — выглядел бы как большинство, растворился в серой безликой массе.

— Ты не будешь стрелять здесь, — рискнул я. — Услышат соседи.

— Не услышат, — отозвался психопат. — Он дрыхнет пьяный. Все равно придется убирать.

Он пока не догадывался, что я знаю, кто он. Ему было неизвестно, что Николай мертв. Он не имел понятия о местонахождении Насти. Стоит ему это выяснить — и я пополню список его жертв. Как отработанный материал и как свидетель. Но если я сумею подтвердить, что работаю на Колю, он не убьет меня сразу же. Я та ниточка, что приведет его к предателю и трусу. Ничего не остается, как играть по его правилам.

— Если я открою место, где Николин скрывается, каковы мои гарантии, что ты не прихлопнешь меня вместе с ним? — спросил я.

— Никаких, — коротко ответил Клоун. — Рассказать тебе все равно придется. Иначе мои парни сдерут с тебя шкуру. Живьем.

Я поднялся на ноги. Колени ходили ходуном, внутри все дрожало. По крайней мере, я выиграл время, несколько минут или пару часов, за которые необходимо что-то придумать, застать Клоуна врасплох, выбить пистолет, а уж в рукопашной схватке я с ним справлюсь. Я нагнулся за курткой.

— Она тебе больше не пригодится, — одернул Клоун. Значит, в отношении меня он принял окончательное решение и не намерен играть в благородного преступника или банально врать, вселяя хлипкую надежду.

Он извлек из кобуры мой пистолет, сунул его за ремень брюк.

— «Иж». Детский лепет. Предпочитаю штуки помощнее. Но тебя, так и быть, пришью из этого.

Разговорился. С маньяками бывает. Некоторые исповедуются перед убийствами, признаются во всех грехах, пытаются объяснить жертве, почему же такими стали. Случай Клоуна, как мне показалось, не особенно сложный. Болтай, болтай же, авось потеряешь бдительность.

— На выход! — скомандовал Клоун.

Я подчинился и шагнул в темень коридора. Он мялся за моей спиной на пороге.

— Чертовщина, опять пробки в коридоре повышибало, — выругался сквозь зубы. — Свети.

— Нечем, — отозвался я.

— Чем же прикуриваешь?

— Зажигалка в негодности. Не веришь — посмотри сам.

— Заткнись! — Он не на шутку разволновался. — Если соврал, пожалеешь. Бери мою, — швырнул серебристую «зиппо». — Вперед!

Я ступал как на ходулях. Оранжевое пламя колыхалось в моей вытянутой руке, указывая скорбный путь в неизвестность, в бесконечность, в вечность. Своих шагов я не слышал. Сзади поскрипывали половицы под ногами Клоуна. Предпринимать что-либо здесь слишком опасно, нажать на спусковой крючок он успеет, а не попасть практически в упор… Коридор слишком узок, хотя пуля и дура, ей просто некуда будет лететь, кроме как в мою спину.

«Здесь должен быть поворот, — вспоминал я. — Дальше кухня, бутылки, выпитые соседом. Его он почему-то не тронул. Сообщник или еще намерен вернуться? Появился Клоун именно из той двери, прямо скажем, неплохое место выбрал для засады. Итак, поворот, лишь бы не запнуться, а то тот, что сзади, шмальнет с перепугу».

Какая-то невероятная сила швырнула меня в сторону, над ухом, опалив волосы, громыхнул выстрел, зазвенели, раскалываясь, бутылки, на которые свалилось мое тело. Вопли, грохот, огненные вспышки с сухим характерным треском — все это неслось на меня откуда-то сверху. И так же неожиданно наступила тишина. Перед моим носом дрожал язычок зажигалки, не той массивной, престижной, которую я обронил при падении, а пластиковой, китайской, единственное достоинство которой — дешевизна. Лицо же человека, державшего ее, оставалось во мраке.

— Что живой, вижу, — послышался голос, показавшийся мне знакомым. — Не слишком зашибся?

— Бывало хуже.

— Бывало смертельней, да до сих пор живы, — усмехнулся мой спаситель.

— Клоун мертв?

— Ушел, паскуда. В какую-то дверь, закрыл ее за собой, а потом — через окно. Слышно было, как стекло зазвенело. Сейчас ментам сообщим, пусть объявляют перехват. А почему Клоун, это что, типа погонялы?

— Типа. У него с одной стороны улыбка до уха, жуткий рубец. Это он в «Миллениуме» охрану перемочил. — Я вдруг спохватился, оборвал трёп — только сейчас до меня дошло, что откровенничаю с абсолютно незнакомым человеком. Видимо, нервное перенапряжение дало о себе знать.

— Хорошо, что ты его видел, я в такой темноте… — Собеседник пропустил мимо ушей информацию о налете на торговый дом. — Я весь ваш базар слышал, раньше вмешаться не мог, тьма — глаз выколи, и расположения комнат не знаю. Сам здесь впервые, это что, коммуналка?

— Вроде того.

— Ладно, пойдем, там, должно быть, свет есть. Поговорим по душам, хоть друг на друга посмотрим.

Я поднялся.

— Надо ментам сообщить, — напомнил я. — Бывает, что по горячим следам…

— Да они уж остынут, пока телефон в этом Мухосранске найдешь, — отмахнулся незнакомец. — Главное, ты его видел, фоторобот составить сможешь, а уж с такой приметой…

Его реакция мне показалась подозрительной. Если этот человек не из милиции, то откуда же?

Дверь в квартиру оказалась захлопнута, убегая, ее потянул за собой Клоун, а ключи, которые дала мне Настя, вместе с курткой остались внутри.

— Свети теперь ты, такой замок ногтем открывается. — Незнакомец передал мне зажигалку, склонился над замочной скважиной.

Я чиркнул кремнем. Полыхнувший огонек выхватил склоненную, наголо бритую голову с розовым шрамом в области темени. Концентрация шрамов зашкаливала. А голос приглушенный, чуть насмешливый… Конечно, это тот самый мужик из РУБОПа, который давал интервью журналистам у «Миллениума» сегодня днем. Днем? Мне казалось, что с того времени прошло несколько дней. Он вогнал в прорезь что-то блестящее, похрустел механизмом замка и распахнул дверь.

Мы вошли в комнату, зажгли свет. Мужчина, сложением напоминающий орангутанга, осмотрелся.

— Небогато. А стекла все-таки перебил, гаденыш. Если хозяева не пошевелятся, всю квартиру вынесут. Они, кстати, где?

Он даже не в курсе, в чью квартиру незаконно проник. Но я отчего-то не удивлялся. Просто промолчал.

Должно быть, сотрудник регионального управления по борьбе с организованной преступностью уловил в лице моем некое сомнение, а поэтому поспешил представиться, предъявив в развернутом виде свою ксиву: Вершинин Сергей Владимирович, подполковник. Подполковников, в одиночку устраивающих засады, я еще не встречал.

— Да не пялься ты так, не поддельная, — сказал он и нагнулся, чтобы поднять кобуру. — Твоя? А ствол где?

Пистолет, к счастью, валялся возле батареи, вероятно, выпал из-за пояса Клоуна, когда он сигал в окно.

— Уже хорошо, — прокомментировал Вершинин. — А то бы унес, положил из него пяток человек, вот и доказывай потом, что не верблюд. Ладно, хватит лирики, перейдем к неприглядной прозе жизни…

Легкомыслие подполковника оказалось напускным, он поджал полные обветренные губы, сурово обратился ко мне:

— Этот называл тебя ищейкой, я понял, что ты сыщик. Частный?

Я кивнул и тоже нагнулся, подобрал свое удостоверение, передал Вершинину.

— Чьи интересы представляешь? — спросил он, мельком взглянув в мой документ.

— Я обязан отвечать?

Вершинин пожал плечами:

— Как хочешь. Интересы клиента превыше всего, про это мы читали. Но с тобой все по-другому. Ты только что виделся с гадом, который безнаказанно терроризирует город. Если бы не я, ты бы уже был покойником. Ты можешь его опознать, а этого он не допустит. В конце концов, я, как лицо официальное и наделенное властью, могу доставить тебя в управление и потолковать там совсем по-другому.

Он говорил абсолютно спокойно, но именно это холодное спокойствие сламывало всякое желание перечить ему. Здоровый, уверенный в своих силах мужик. Волкодав. Зверь.

— Никаких секретов, — отмахнулся я. — Меня наняла администрация торгового дома для поиска убийц их охранников.

— А нам типа не доверяют, — хмыкнул Вершинин. — Чует кошка, чью сметану слизала. Раз там поработал кто-то из своих, им лишней шумихи не надо. Если бы не трупы, вовсе бы дело замяли, знаю я этих фирмачей. А частный сыщик… что ж… пусть покопает… станет невыгодно — отзовем. Деньги в зубы, сиди и помалкивай. Или я не прав?

Еще как прав. И это везде, не только в частном сыске. Скелеты, выпадающие из шкафов по вине слишком рьяного работника, становятся его же головной болью.

Тут Вершинин подумал, что слегка перегнул палку, забрался во внутренний карман короткой кожаной куртки, немногим поновее, чем моя, достал маленькую фляжку, глотнул, протянул мне:

— Приложись. После стресса не повредит, считай, что ты заново родился.

— Что там?

— Коньяк. Дагестанский. Лично оттуда пару ящиков привез после недавней заварушки. И несколько гробов в придачу, — добавил он буднично.

— Спасибо, я воздержусь, — сухо поблагодарил я.

— Ну, коли так, вернемся к нашим баранам. В первом случае я тебе, допустим, поверил. А почему притащился сюда?

— Вы же все слышали, — напомнил я.

— Будешь заливать, что тебя направил покойник?

— Вчера он еще не был покойником.

— И ты с ним встречался?

— Да. Он знал о готовившемся налете и хотел продать эту информацию моему клиенту. Я выступал только посредником. Но поговорить не успел. Несчастный случай произошел на моих глазах. Можете справиться у врачей со скорой помощи.

— Уже, — кивнул Вершинин. — Они подтвердили, что ты присутствовал на месте, но не более. Зачем выгораживаешь девчонку и где она сейчас?

Я не знал ни подполковника, ни его планов, а ощущение, что он сдает крапленые карты, не ослабевало.

— Где она, я не знаю, — твердо ответил я. — Мы виделись всего один раз прошлой ночью, но мне удалось разговорить ее. Мне стало известно, что ее брат состоит в банде Клоуна. Она проболталась мне, где они жили до побега. Когда я узнал, что «Миллениум» подвергся нападению, я понял, чьих рук это дело. И испугался за девочку. Она могла догадаться о том же самом, да ко всему прочему несколько раз видела Клоуна, а свидетелей он не оставляет. Я пришел сюда…

— Остальное я знаю, — оборвал меня сотрудник РУБОПа. Маленькая деталь — каким образом я открыл дверь квартиры — к счастью, ускользнула от него. Вполне возможно, что Вершинин полагал, что я такой же опытный взломщик, как и он. — Николину надо найти прежде, чем это сделает Клоун. Есть какие-нибудь предположения, где она может скрываться?

Я помотал головой.

— Дерьмово, — сплюнул на пол подполковник. — Остается положиться на авось. Ты небось ломаешь голову, почему здесь оказался я? Обязательно отвечу. Мне важно, чтобы ты, сыщик, доверял мне полностью. Если это дело кто и вытянет, то лишь мы с тобой. Слышишь, вдвоем. Я и ты. И лишних людей нам не нужно.

До сих пор я не задумывался, почему Вершинин оказался в нужное время в нужном месте, что он мог знать об этой коммуналке, если никогда не встречался ни с Николаем, ни с его сестрой, а его последнее признание вовсе поразило меня. Офицер РУБОПа сам предлагает мне сотрудничество и в своем расследовании надеется больше не на своих коллег, с которыми нюхнул всякого, а на частную ищейку, которую видит впервые. Бритоголовый явно вел нечистую игру.

— Дело, значит, обстоит так. Мы, — ткнул себя в грудь, — ничего про этого Клоуна не знали. Ни кликухи, ни внешности, ни лежбища. Единственное — что он полностью отмороженный и не в ладах с головой. Дружки соответственно такие же. Я заявил, что нам все о банде известно, лишь для того, чтобы успокоить общественность. Иначе журналюги, как обычно, подняли бы шумиху, что мы работать не умеем или, того хлеще, действуем в сговоре с преступниками. Правда, кое-какие наработки у нас имелись. Ну, во-первых, почерк убийц. Черные предпочитают резать глотки, а этот — рты. Теперь ясно с чего — детские комплексы и прочая дребедень, психиатры найдут, о чем здесь потрепаться. Далее — жесткая дисциплина внутри группировки, действуют уже год, — и не попались. А это подразумевает наличие сильного лидера. Третье — вряд ли были судимы. У воров нет на них выхода, а Клоун со товарищи перешли им дорожку не раз. И последнее, объясняющее, как я здесь оказался. Три месяца назад их чуть не взяли при налете на ночной магазин. Парни были в масках, положили охранника, продавщицу, само собой с красным смехом во весь рот, выходить стали и нарвались на ППС. Возникла перестрелка, первого мента убили, второго ранили, но и он успел завалить одного парня. Личность установили — бывший детдомовец. Вскоре аналогичный случай: стрельба в ресторане, убит вор в законе, при попытке скрыться ворами застрелен один из налетчиков. И тоже детдомовский. Еще случай — в лесополосе обнаружен обезображенный труп. Но опознать все-таки смогли. Выпускник того же самого детдома. И самое главное — все они раньше были знакомы. Было решено отрабатывать каждого из тех, кто воспитывался там. План казался беспроигрышным, но чтобы воплотить его в жизнь, нужно время, его, как всегда, нет. Наконец подобрались к Николину, а он возьми и окочурься. Как только сообщили из больницы, я заявился сюда, чтобы взять в оборот сестру — уверен, она не могла не знать о делах брата. И вот результат.

Подполковник еще раз приложился к фляжке, убрал ее в карман.

— У нас еще есть сосед, — подал голос я.

— Пойдем навестим его, — согласился Вершинин. — Повезет, застанем живым.

Дверь оказалась открыта. В комнате без обоев, без занавесок и почти без мебели стояла вонь общественного сортира. Хозяин, решивший не тратить драгоценное время на посещение уборной, справлял большую и малую нужду прямо здесь. Он валялся на брошенном на пол матрасе в разодранной тельняшке и заскорузлых штанах без признаков жизни. И все-таки был жив — худая впалая грудь еле заметно приподнималась в такт пьяному дыханию. Я побрезговал прикасаться к нему рукой — это было равносильно добровольному погружению в выгребную яму. Подполковник вышел из этого затруднительного положения, пнув тело ногой. Тело, всколыхнув застоявшуюся вонь дозой новых удушающих миазмов, перевалилось на другой бок.

— Дохлый номер, — зло сплюнул Вершинин, огляделся по сторонам; взгляд его наткнулся на переполненное ведро, служившее здешнему обитателю ночным горшком. — Ему не впервой, авось не учует, — прибавил находчивый офицер и вылил содержимое на бесчувственное тело.

Зажав ладонью нос, я шарахнулся в коридор и наблюдал уже оттуда. Рубоповец, стоически вытерпев новый всплеск поганого аромата, приступил к допросу пришедшего в сознание свидетеля.

— Вставай, гегемон, базар типа имеется. Что, обезножел? Неделю уже не поднимаешься? А кто же водку тебе носит? Что? Люди добрые? А меня как раз один из них и интересует. Да, последний. Кличут-то его как? Ага, не назвался. Аноним, стало быть. Подлинное милосердие, оно всегда такое, без имени, без прописки. И давно он у тебя поселился? Что-то с памятью моей стало? Тужься, тужься. Да не в том месте. Вспоминай, я тебе говорю. Эх, пустое. Ладно, отдыхай дальше.

И тело благополучно погрузилось в прежнее забытье.

— Вещи, — заметил я с порога. — У Клоуна могли здесь остаться какие-то вещи. Ко мне он вышел в одной толстовке, а пока прохладно.

— Хвалю, сыщик, — одобрительно кивнул Вершинин. И в следующую минуту уже демонстрировал мне утепленную джинсовую куртку. — Его, как ты думаешь?

— Ну не его же. — Я указал на отключившегося соседа.

— Тяжелая, — отреагировал подполковник, держа куртку на весу. — Кирпичей он в нее, что ли, натолкал?

Наружные карманы оказались пусты, но унывать было рано. Вершинин отстегнул подкладку и запустил руку в глубокий внутренний карман.

— Есть! — выкрикнул он, извлекая на свет божий массивный, потемневший от времени подсвечник.

— Не удивлюсь, если антиквариат, — приблизившись, сказал я. — А вообще-то такие вопросы к специалистам.

Мы стояли под единственной, тускло мерцающей лампочкой и вертели в руках странную находку.

— Стоп! — возбужденно прервал мои мысли Вершинин, разглядывая основание подсвечника. — Видишь эти коричневые мазки? Что это, по-твоему?

Я присмотрелся к бурым пятнышкам. Так могла выглядеть засохшая грязь. Или… засохшая кровь.

Расследование набирает обороты

Действо седьмое. Галкин клиента теряет и…

Сегодня я пробудился не от кошмарного кошачьего ора, доносящегося с улицы, гораздо невыносимей оказалось присутствие в стенах моего офиса царственного красавца Тимошечки. Эта спасенная накануне неблагодарная особь с утра пораньше принялась кусать мои пятки, тем самым изъявляя желание жрать. Он не вопил, вторя своим братьям и сестрам, но действовал настойчиво и агрессивно. Постанывая и ругаясь, я встал (от лежания на жесткой крышке письменного стола тело занемело, превратившись в деревянную колоду), вскрыл банку рыбных консервов и накормил страждущего. Кильку кот спорол подчистую, сразу же подобрел, благодарственно замурлыкал и, что самое главное, успокоился. Я был готов приступать к текущим делам.

Настя все еще спала на раскладушке, тихо посапывая во сне. Я решил ее не будить, достал из сейфа деловой справочник, нашел телефон коммерческой фирмы, специализирующейся на ритуальных услугах, позвонил и сделал заказ. Катафалк к моргу, самый дешевый гроб, венков и оркестра не надо. Это были непредвиденные траты, и они съели у меня остатки гонорара. Меня попросили подъехать в их офис со справкой о смерти Николая, чтобы заполнить необходимые бумаги и заплатить за услуги. Я поинтересовался, не могут ли они решить вопрос с погребением. Разумеется, но за отдельную плату. Если у меня сейчас нет необходимой суммы, со мной будет составлен договор, по которому я обязуюсь перевести деньги на их счет позже и, само собой, с процентами. Смерть в кредит. Я согласился.

Сполоснувшись холодной водой из-под крана, я надел неизменные джинсы, фланелевую рубашку, упаковался в кожаную куртку, впрыгнул в массивные кроссовки-говнодавы и шагнул к выходу. Напоследок взглянул на спящую девочку. Недавно я считал, что во мне не осталось положительных эмоций, а здесь вдруг испытал неожиданный прилив почти позабытых нежности, жалости и чего-то еще, в чем не хотелось признаваться даже себе. Положение спас телефонный звонок.

— Галкин, это вы? — заревел в трубке пьяный бас Виктора Евгеньевича Ланенского. — Немедленно приезжайте сюда, слышите? Адрес вы знаете, я у Инги.

— А что стряслось? — спросил я грубо.

— Будто не знаете! — зарычал управляющий «Миллениума». — Она сбежала с ним, с моим сыном! Найдите их! Верните мне ее во что бы то ни стало! Внакладе не останетесь, я заплачу любые деньги!

Одно дело — разыскивать преступников, совсем другое — сбежавших проституток. Последнее вполне может подождать. Более того — клиент мертвецки пьян.

— Освобожусь, буду, — бесцеремонно ответил я и повесил трубку.

Тут же телефон зазвонил опять. Но я уже вышел.

В фирме ритуальных услуг я пробыл минут сорок. В карманах вновь стал гулять ветер, однако я не отчаивался. Ланенский-старший был готов раскошелиться в обмен на определенную услугу. Пользуясь его невменяемым состоянием, надо попытаться вытянуть из него как можно больше. С этими мыслями я вошел в высотный дом на откосе.

Долго звонил и грохал в железную дверь. Никакого результата. Конечно, Ланенский добавил еще и вырубился. Протрезвеет и не вспомнит о своем пьяном истеричном звонке. Сунув руки в карманы куртки, я развернулся и пошел к лифту. Стоп! Что это звякнуло там? Точно, ключ на брелке. Свои я ношу в джинсах, а этот…

Припоминается невообразимо долгий вчерашний день и мой визит сюда. Флирт с Ингой, появление генерального директора, прокручиваем дальше — мы с Владиславом врываемся в квартиру, он оставляет ключ в замочной скважине, я без долгих раздумий присваиваю его. Кто бы подумал, что теперь он пригодится? Дверь открылась с пол-оборота, значит, была не заперта, а лишь захлопнута, Виктор Евгеньевич, ау! Никто не отозвался.

Я заглянул на кухню, в комнату. Здесь бардак, который может создать очень пьяный человек, натыкаясь на мебель. Журнальный столик перевернут, расколотая ваза с искусственными цветами валяется на полу в россыпи окурков, кресло, в котором я сидел вчера, прожжено в нескольких местах и тихонечко тлеет. Две опорожненные бутылки из-под виски «Блэк Джек», стакана не видно, получается, Ланенский хлебал дорогущий продукт прямо из горла, как какой-нибудь пропойца — дешевую бормотуху. На ворсистом паласе аккуратно разложены фотографии в рамках, снятые со стен. Я собрал их, еще раз вгляделся в кукольное личико разбивательницы мужских сердец. Ничего, кроме отвращения, не почувствовал. Вот только почему стекло влажное? Не удивлюсь, если отвергнутый любовник орошал изображение своей дамы сердца горючими слезами. Кровать не была разобрана, если Виктор Евгеньевич и спал, то поверх покрывала. Для меня это привычно, но для такого туза… Впрочем, он мог наклюкаться до чертиков еще вчера, отключиться, а сегодня продолжить. Хотя… За кроватью, на полу, я обнаружил скомканный костюм управляющего торгового дома. Здесь же валялись белая сорочка и галстук. Я вернулся в прихожую и увидел то, что и ожидал: начищенные богатырского размера полуботинки. Ланенский или имел в квартире Инги другую одежду, или — ха-ха! — ушел в исподнем, или… не уходил вовсе.

Меня стала пробирать противная дрожь. Окна наглухо закрыты, единственная комната, прихожая, кухня, где нет никого, остается совмещенный санузел. Дверь в него оказалась заперта снаружи на шпингалет. Туда-то он точно не мог попасть. А что это там шумит? Забыл завернуть водопроводный кран? Я открыл дверь и отшатнулся. На белом плиточном полу в луже густой крови лежала огромная жирная туша в одних трусах, схожая по комплекции с генеральным директором и все же ему не принадлежащая. Подавляя тошноту, всмотрелся в широкое розовое лицо, абсолютно мне незнакомое. Побелеть оно еще не успело, смерть наступила совсем недавно. Нежная, какая-то детская кожа, никогда не знавшая загара. Глаза закатились, рот открыт в последнем ужасном вопле, руки сжимают глубокую рану на горле. Пухлые пальцы обагрены чем-то, по консистенции напоминающим томатную пасту. На щеках мертвеца остались белые мазки, должно быть человек, так страшно закончивший свою жизнь, брился. Рядом с телом валяются окровавленная опасная бритва да позолоченная изогнутая, с шурупами выдранная из двери ручка. Кровью забрызгано все: пол, стены, зеркала. Я повернул кран; еще немного — и розовая вода с ошметками мыльной пены хлынула бы на пол. Раковина засорена, пришлось засучить рукав и освобождать слив. Извлекал со дна жесткие черные волосы и швырял их в унитаз. Кажется, конца не будет этой отвратительной работе. Меня трясло и тошнило, я действовал скорее механически, чем осознанно. До меня уже дошло, что волоски эти — все, что осталось от некогда шикарной бороды Виктора Евгеньевича Ланенского. И что бездыханное недвижимое тело рядом со мной — он сам.

«Неужели и здесь постарался Клоун? — подумал я. — Ведь так зверски лишить человека жизни мог лишь этот сумасшедший отморозок». И все же что-то говорило против такой версии. Почему убийца изменил своей привычке, располосовал горло, а не рот? И как он мог появиться в этой квартире, неужели был знаком с жертвой? Допустим, знаком, а раз так — Ланенский сам спланировал налет на ТД, он и был наводчиком. Ерунда! Зачем ему это нужно? Ведь кроме неприятностей он ничего не получил. Или Клоун приходил к Инге и наткнулся на управляющего?

Самым правильным было уйти из квартиры, как и убийца, захлопнув за собой дверь. Но меня могли видеть люди во дворе, запомнить внешность и описать. В таком случае будет гораздо сложнее доказывать свою невиновность. Ничего не остается, как звонить в милицию и самостоятельно расхлебывать заваренную кашу. И я позвонил.

Сначала прибыла патрульная машина. Молодые рослые парни, труп им был до фени, не им же заниматься дальнейшим расследованием. Очень вежливо они попросили меня протянуть руки и застегнули на моих запястьях стальные браслеты.

— Мы, конечно, верим, что убивал не ты, иначе бы здесь не торчал, — сказали они. — Но извини, такая инструкция.

Я не возражал.

Спустя полчаса приехали люди из убойного отдела. С ними был фотограф, судмедэксперт и даже кинолог с собакой. Два опера, традиционно игравшие роли доброго и злого, препроводили меня на кухню и принялись за допрос. Я честно назвал свои паспортные данные и объяснил, с какой целью заявился к Ланенскому. Да, я частный детектив, да, Ланенский нанял меня для поиска своей любовницы, нет, он не сам открывал мне дверь, потому что уже был мертв и заперт в ванной. Про имевшиеся у меня ключи я промолчал и рассказал, что дверь была лишь прикрыта, что это меня насторожило, я решил войти и т. д. и т. п. Один сосредоточенно записывал мои показания на бумаге, второй непрерывно курил, соря пеплом на пол.

— Спасибо, — сказал первый, закончив писать.

— Лучше признавайся и не отнимай у нас время, — напирал второй, отшвырнув окурок в угол кухни.

— Мне добавить больше нечего, — пожал я плечами. — Опросите соседей напротив, может, заметили, кто был здесь до меня.

— Спасибо, — простодушно среагировал первый.

— Без советчиков обойдемся, — злобно рявкнул второй.

— Куда мне теперь? — осведомился я.

— В камеру, — загоготали они дружно.

Это мы тоже проходили. В отделении меня оформили, изъяли вещи из карманов, заставили снять ремень и вынуть шнурки из обуви. На мою просьбу проводить меня к следователю ответили, что тот на выезде, и когда будет — неизвестно, при упоминании адвоката — недоуменно переглянулись, заверив, что имеют полное право держать меня здесь трое суток. После чего, разумеется, я расколюсь, и мне будет предъявлено обвинение в убийстве с отягчающими обстоятельствами.

В камере оказалось трое задержанных с синюшными опойными мордами.

— За что тебя, братан? — сочувственно обратились алкаши ко мне.

Я мило улыбнулся:

— Да так, по мелочи, мужики. Перерезал глотку одному хорошему человеку.

После такого ответа от меня мгновенно отстали. Отныне я был предоставлен самому себе и своим мыслям. Особо глубокие мысли меня не посещали, и я задремал.

Полчаса.

Час.

Два.

Три.

— Галкин, подъем, — разбудил меня конвойный.

Я потер глаза.

— К следователю?

Молчок.

— К адвокату?

Молчок.

— На расстрел?

— Ты еще поумничай.

Мне вернули изъятые у меня вещи в полном соответствии с протоколом и препроводили на выход. От яркого солнца, искрящегося талого снега, струящейся с крыш воды я зажмурился. Какой прекрасный весенний денек, а ты опять, частная ищейка, в полном дерьме! Я уже понял, куда мне направляться дальше. У обочины стоял черный БМВ, принадлежащий, кому бы вы думали, помощнику прокурора Константину Ремизову. Костя предусмотрительно приоткрыл переднюю дверцу, и я сел рядом с ним.

— С освобожденьицем, Женя, — фамильярно обратился он ко мне. По своей давней привычке предложил мне сигареты. «Парламент». Зажигалку. «Зиппо». Коньяк. «Хеннесси». От всего я вежливо отказался.

Блондинистый красавец мужчина не обиделся.

— Все держишь на меня зло, Галкин, — проговорил он приятным глубоким голосом. — Это ты зря. Сколько уж времени прошло. Был бы тогда с нами — жил бы сейчас не хуже меня. В конце концов, наш мэр никого не убивал. А платить всю жизнь за то, что было в прошлом…

— Ты прав, Костя, — ответил я. — За его юношеское слюнтяйство расплачивались другие. А мэр наш действительно ничего, вроде бы даже не связан с криминалом и ворует почти незаметно. Но ведь ты искал со мной встречи совсем не ради этого.

— Правильно, — согласился Ремизов. — Твое дело, то есть дело об убийстве Виктора Евгеньевича Ланенского, взято на контроль городским прокурором, а мне, как его правой руке, поручено возглавить расследование. Я оградил тебя от общения с разной мелкотой вроде следователя и решил пообщаться тет-а-тет. Уверен, это пойдет на пользу и мне и тебе.

Помощник прокурора закурил, заглянул мне в лицо проницательными голубыми глазами. «Он, как и подполковник РУБОПа Вершинин, разыгрывает свою карту», — подумал я.

— Я знаю, что ты выполнял для Ланенского какую-то работу, — заявил Ремизов, сделав лицо бесстрастным и жестким.

Я не ожидал, что у него такая богатая мимика — то белозубый голубоглазый рубаха-парень, то неподкупный, не в меру серьезный слуга закона.

— То, что ты наплел операм из убойного, — чушь. Поиск сбежавшей девки… Может, сейчас дело и обстоит так, но к тому моменту, когда Ланенский нанимал тебя, у них все было на мази. Я считаю, что поручение, которое он тебе дал, как-то связано с налетом на «Миллениум». Иначе и быть не может. Все последние дни Виктор ходил как в воду опущенный, я пытался узнать, в чем дело, но он отмалчивался. Надавливать на него не решался: норов у мужика был — мама не горюй.

— Вы так близко были знакомы? — спросил я, впрочем не удивившись. В прошлом следователь городской прокуратуры, а ныне помощник прокурора якшался со многими богатенькими Буратино.

Надменная улыбка тронула губы Ремизова.

— Наши отношения были исключительно деловыми, — важно ответил Костя. — Хозяйка «Миллениума» — Друзина, а точнее — ее муженек, но управлял торговым домом Ланенский. Деньги там крутятся, нам и не снились, желающих урвать долю, махонький процентик с оборота, больше чем достаточно. Банально говоря, рэкетиров хватало. И не мальчиков в кожанках, а вполне серьезных дядечек при официальной власти. Неужели ты поверил, что противостоять им мог этот спивающийся полковник со своей службой охраны — хиляками и желторотиками? Их дело десятое — пьяного из павильонов вывести или мелкого воришку задержать. С самого основания «Миллениуму» нужна была реальная крыша. И не бандитская, потому что время этих ребят, к счастью, кончилось. Теперь ты понял, Евгений, я и есть представитель этой крыши, а кто самый главный, тебе лучше не знать. И те отморозки, которые совершили налет, перешли дорожку не только чете Друзиных и Ланенскому, но еще и нам. И мы обязаны найти их во что бы то ни стало, иначе доверия к нам никакого.

— А если вы облажаетесь? — спросил я. — Кто займет ваше место?

Ремизов не ответил, и я этому нисколько не удивился.

— Только позавчера Ланенский обратился ко мне, — продолжал рассказывать Константин. — Попросил порекомендовать какого-нибудь частного сыщика для личного дела. Если бы на него напрямую наехали, он бы стал искать помощи у нас. А так… дело явно попахивало шантажом, и он подозревал, что тут задействован кто-то из его близких. Поэтому решил довериться не крыше, а постороннему человеку. Я порекомендовал тебя.

— Спасибо за услугу, — с сарказмом отозвался я. — Но почему именно меня?

— Я видел тебя в деле, — без ехидства ответил Ремизов. — Ты специализируешься на подобных семейных делах, умеешь располагать к себе людей. Хотя подобрать ключик к такому, как Ланенский, было невероятно сложно. Поэтому у меня к тебе сейчас деловое и взаимовыгодное предложение. Ты честно сообщаешь мне, для чего тебя нанимали, и идешь на все четыре стороны. Даже с небольшой компенсацией за потраченное время и нервы.

Я молчал, посматривая в окно. Некоторые девицы, почуяв весну, стали оголяться, надев мини-юбки. Кожаные братки, сняв традиционные норковые шапки, улюлюкали им вслед и отпускали скабрезные шутки. Все шло своим чередом.

— Почему не спрашиваешь, что будет, если откажешься? — отвлек меня помощник прокурора.

— Догадываюсь. — Я обернулся к нему. — Меня отправят обратно в камеру и будут колоть на убийство.

Костя кивнул, расплывшись в фальшивой улыбке. Я помялся только для вида, твердо уяснив для себя, что правды не открою. Хватит. Я им никому не верю.

— Ну что ж, — приступил я. — Рад был бы помочь тебе, да нечем. Ланенский действительно встречался со мной, рассказал про телефонного шантажиста. С него требовали деньги в обмен на важную для него информацию. Но какую, не говорили. Я отправился на встречу с этим неизвестным. Увы, результата не было. Он, видимо почуяв что-то неладное, не явился. Вчера утром я узнал, что произошло в «Миллениуме». Скорее всего, звонки и налет были связаны между собой. А сегодня Ланенский вновь вышел со мной на связь и потребовал найти его любовницу. Я в свою очередь нашел его труп.

Я завершил свой рассказ, не упомянув ни Клоуна, ни Настю, ни прочих персонажей разыгравшейся драмы. И остался собой очень доволен. Ремизову тоже придраться было не к чему.

— Что ж, ступай, — довольно легко сдался он, однако забыв о выплате обещанной компенсации.

Действо восьмое. Галкин подозреваемых намечает и…

В «Миллениуме» не протолкнуться. Торговый дом никогда не испытывал недостатка в состоятельных покупателях, сегодня же народ валит сюда валом, и основная масса никак не принадлежит к категории лиц с туго набитой мошной. Насмотревшись криминальных новостей местного пошиба, городской люд устремился поглазеть на место, где свершилась кровавая трагедия. Интерес подогревался расползшимися, точно раковая опухоль, слухами — число жертв росло в геометрической прогрессии, иные знатоки утверждали, что случившееся — дело рук чеченских боевиков. Даже опухший от пьянства гегемон, стрелявший на опохмелку перед торговым домом, имел свое мнение насчет произошедшего. Окидывая ненавидящим взглядом стеклянный фасад здания, он бубнил себе под нос:

— Так им и надо, буржуям. Будь моя воля, вовсе бы взорвал к едрёне фене.

На первом этаже дежурил охранник — мужчина средних лет с военной выправкой. В руке у него попискивала портативная рация, на боку — кобура с пистолетом. Видимо, администрация торгового дома раскошелилась на путевую службу безопасности.

Я поинтересовался, на месте ли Фирсов. Охранник сквозь зубы процедил, что тот отсутствует. Цепкий взгляд его серых глаз буравил людские потоки, отмечая личностей подозрительных, праздно шатающихся, смуглых и бородатых.

Вход в административное крыло мне преградил другой бдительный страж, помоложе, но тоже вооруженный.

— У вас назначено? — серьезно осведомился он на мою просьбу пропустить меня к Друзиной.

— Свяжитесь с ней, — устало вздохнул я. — Передайте, что пришел Галкин.

— Одну минуту. — Пружинистым шагом он отправился докладывать.

Вернулся, кивнул с таким видом, будто осуществил особо важную миссию.

— Пожалуйста, документы.

Еще минута ушла на бюрократическую процедуру. Охранник тщательно сверил фотографию в моем паспорте с оригиналом, переписал данные в специальную тетрадь, заведенную лишь сегодня, отметил время моего появления.

— Распишитесь.

Я расписался.

— Алевтина Семеновна согласна вас принять, — наконец прозвучало желаемое.

Я направился вперед по коридору, затылком чувствуя неусыпный бдительный взгляд сотрудника службы безопасности. Все это напоминало игру, показуху, плохой спектакль. Вспомнилась часто слышанная в детстве поговорка: «После драки кулаками не машут».

Дверь в кабинет Друзиной была приоткрыта, но, прежде чем постучать и войти, я воровато заглянул в щель. Большая полная женщина сидела за столом, упираясь в его дубовую поверхность размякшими локтями и сжимая виски пальцами. Она смотрела куда-то перед собой, но вряд ли что видела; ее лучистые светло-голубые глаза, утопнув в жировых отложениях, потеряли живой блеск, как-то смазались. Высокая строгая прическа, которую раньше носили номенклатурные дамы, растрепалась, прядь золотистых волос струилась по белой от пудры щеке. Женщина казалась ошеломленной каким-то страшным известием. Однако я не строил никаких догадок. Наблюдая за ней в этой обстановке, сам по-прежнему оставаясь невидимым, я подумал, что, несмотря на приличное состояние, высокое положение в обществе и всесильного супруга, Друзина очень одинока и несчастна, но вынуждена играть совсем другую роль — властной преуспевающей хозяйки. И еще, что уже никак не относилось к делу — давно, лет двадцать назад, Аля была очень красивой девушкой с внешностью героинь русских народных сказок.

Я решительно постучал по косяку.

— Войдите.

Друзина выпрямилась, и ее большие материнские груди заколыхались под черным свободным платьем.

— Простите, — произнесла женщина, приглаживая выбившиеся волосы пухлой розовой ладошкой. — У меня было предчувствие, что вы вот-вот должны были прийти. И принести какие-то важные новости. Мне тоже есть что сообщить вам. Только что позвонили из милиции и сообщили, что…

Ей стало трудно говорить, и взгляд вновь стал матовым, неподвижным.

— Я догадываюсь, — сказал я. — Вам сообщили о смерти Ланенского.

— Да, — выдохнула Друзина. — Вы уже все знаете?

— Это я нашел его тело. И я вызвал милицию.

— Господи, — прошептала Алевтина Семеновна. — А я все не могла поверить, сидела точно ошарашенная, потеряла счет времени. И самое главное, я ведь говорила с ним незадолго до смерти. И ничего не почувствовала.

— Вот как?

— Да. Виктор Евгеньевич звонил мне и предупреждал, что болен и на работу не выйдет. Конечно, он генеральный директор и вправе не ставить никого в известность, однако он был очень обязательным человеком. Даже подумать страшно, такие чудовищные совпадения. Сначала охранники, потом он…

— Вряд ли здесь имеют место совпадения, — сказал я. — Хотя прямой связи я тоже пока не нащупал.

— Расскажите, как это произошло, — подавшись вперед, попросила Друзина.

Уже в который раз я живописал свои утренние похождения. Не забыл упомянуть и о вчерашнем разрыве Инги с Ланенским, и о мордобое сына с отцом. Женщина не перебивала меня вопросами, лишь время от времени повторяя тихо и обреченно: «Это ужасно… Это просто ужасно…»

— Виктор Евгеньевич был незаменимым работником, о таком управляющем можно только мечтать, — собравшись с духом, заговорила хозяйка «Миллениума», когда мое повествование подошло к концу. — По натуре он был трудоголиком, почти не думал о себе, всегда на первом месте у него был бизнес. И вдруг такие потрясения: налет, разрыв с… любовницей, ссора с сыном. Какие нервы нужно иметь, чтобы пережить все это?! Вам не приходило в голову… — Алевтина Семеновна понизила голос, и я перехватил ее взгляд, робкий и просительный, — что Виктор Евгеньевич покончил с собой?

— Исключено, — ответил я. — Правда, я плохо знал Ланенского, но он не походил на человека с суицидальными наклонностями. И, кроме того, ванная комната была закрыта не изнутри, а снаружи, чего он сделать никак бы не смог. Это дело рук или убийцы, или человека, который побывал там прямо передо мной. Если это был убийца, то они очень хорошо знали друг друга. Настолько хорошо, что Ланенский открыл ему дверь, без стеснения расхаживал перед своим гостем в нижнем белье и преспокойно брился, не ожидая нападения.

— Брился? — изумленно спросила Друзина. — Насколько я знаю, Виктор Евгеньевич очень ревностно относился к своей бороде, гордился ею. Она придавала ему солидности и скрывала ямочку на подбородке, которой он всегда стеснялся. С чего бы он стал бриться?

— Он был сильно пьян и пережил драму на личном фронте, — предположил я. — Он мог посчитать, что борода его старит, к тому же Инга любит гладко выбритых красавцев, а от бороды, простите за интимные подробности, у нее бывало раздражение на теле. Я ничего не придумываю, всего лишь повторяю ее слова. В свете вчерашних событий его любовница становится одной из подозреваемых.

Алевтина Семеновна недоверчиво выслушала меня.

— Я не думала, что у него могло зайти так далеко, — сказала она с легкой долей презрительности. — Увлечься такой… пустышкой, взбалмошной размалеванной куклой, у которой, кроме красивого юного тела, ни в душе, ни на сердце… Мужчины часто корят женщин за неразумность, но сами бывают ничуть не лучше. Вы что, серьезно подозреваете Ингу Князеву?

— Я не отбрасываю такой версии.

— Уверяю, вы на ложном пути, — с неожиданной горячностью произнесла Друзина. — Она не из тех, кто может убить. У нее на уме только развлечения и отдых. Когда устает развлекаться — отдыхает, когда надоедает отдыхать — развлекается. Этим наполнено все ее существование: путешествия, шикарные машины, ужины в ресторанах и, конечно, постель.

— Я бы не сказал, что она абсолютно глупа и инфантильна, — перебил я. — Скорее косит под дурочку. Вчера она зазвала меня к себе, но ничего особо ценного не сказала. Зато попыталась соблазнить. С какой целью? У меня два объяснения. Первое: подчинить меня себе и выведать все, что мне известно, и второе: спровоцировать нашу с Ланенским ссору на почве ревности, чтобы в результате мы поубивали друг друга.

— Она не смогла бы соблазнить всех людей, работающих по этому делу, — возразила Алевтина Семеновна.

— А всех и не надо. На то я и частный сыщик, что мне могут рассказать о том, о чем не решаются сказать официальным органам. Другой вопрос, что никакими тайнами я не обладаю, но откуда это знать Инге? Зато, в отличие от милиции, у меня есть конкретный подозреваемый в обоих случаях — Владислав.

Лицо постаревшей располневшей героини народных сказок вспыхнуло.

— Вы готовы представить его бог знает кем! Вчера вы чуть ли не утверждали, что он организовал налет, сегодня — что перерезал горло родному отцу. А между тем у Виктора Евгеньевича было множество конкурентов в сфере бизнеса. Убийцу надо искать прежде всего среди них.

— У меня нет таких возможностей, милиция разберется в профессиональной деятельности Ланенского гораздо лучше, — сказал я. — Я оперирую лишь тем, что знаю. А что Владислав угрожал отцу — это факт. Но, разумеется, не имея доказательств, я ничего не берусь утверждать. Были ли еще у вашего управляющего враги… на личном фронте?

Друзина задумчиво молчала.

— Почему вы полагаете, что я должна это знать? — Она довольно неумело попыталась разыграть удивление.

Я пожал плечами.

— На основании наших бесед я сделал вывод, что вы давно знали Ланенского. Может, даже до того, как он стал генеральным директором «Миллениума». Или это секрет?

— Что вы, никакого секрета здесь нет, — приободрившись, отвечала Алевтина Семеновна. — Я действительно очень хорошо знала Виктора Евгеньевича, и поэтому его смерть оказалась для меня таким ударом. Я знала его даже дольше, чем вы можете себе представить. Только прошу, не делайте скоропалительных выводов, нас связывала исключительно работа. А в прошлом… Мы вместе учились в политехническом институте, были в приятельских отношениях и не более. Потом наши пути разошлись, появились семьи, заботы, совсем другая жизнь. Жили в одном городе, но на протяжении двадцати лет не виделись, не поддерживали никаких отношений, да что там говорить, даже не слышали друг о друге. Затем — случайная встреча, ужин в ресторане, воспоминания молодости. К этому времени был построен «Миллениум», подыскивалась кандидатура генерального директора. У Виктора всегда была ясная голова, к этому времени он получил второе высшее образование — экономическое, работал в сфере шоу-бизнеса, был устроителем гастролей и конкурсов красоты. Место управляющего он получил без какого-либо блата, если вы вдруг подумали… Он отлично зарекомендовал себя во время испытательного срока, и факт нашего давнего знакомства ровным счетом ничего не значил. Если бы я заподозрила Виктора в мошенничестве или каких других махинациях, я бы рассталась с ним без раздумий. А так как я полностью уверена в своих работниках, я просто не имею морального права в чем-либо подозревать их.

Как и накануне, я уперся в глухую стену.

— И все же вы знали Ланенского больше, чем кто-либо другой, — не сдавался я. — Меня интересует его личная жизнь. Отбросим любовницу. У него должна быть жена, мать Владислава. Не может ли мотивом убийства стать ревность с ее стороны?

— Нет, — ответила женщина. — Жены Виктора Евгеньевича уже несколько лет нет в живых.

— Она умерла?

— Покончила с собой. Я говорю вам это лишь потому, что он сам умер. Виктор никогда не распространялся на эту тему. Из того, что он сказал мне однажды, я поняла, что его жена долгое время была психически больна, почти не выбиралась из клиник. Он мог бы развестись, но, как человек благородный, не делал этого. Кощунственно так говорить, но ее смерть стала для него освобождением. Жаль только, что Виктор не смог найти себе достойную пару, связался с этой шлюхой, — закончила Друзина откровенно зло.

Она старательно рисовала передо мной новый, неузнаваемый образ Ланенского: ответственного работника, примерного семьянина, человека в высшей степени порядочного, тонко чувствующего и в личной жизни глубоко несчастного. Неужели он так сумел запудрить ей мозги, что она, свято уверовав в его достоинства, пыталась вызвать такое же отношение к нему у меня? Нет, она не была полной дурой. Она сознательно водила меня за нос. Я сделал вид, будто проглотил эту подслащенную пилюлю.

— Что я еще могу для вас сделать? — спросила женщина, когда пауза затянулась.

— Не для меня, — поправил я. — А для нашего общего дела. Во-первых, нам надо составить договор, подтверждающий, что я работаю на администрацию «Миллениума». Это облегчит мои отношения с милицией. Чувствую, что им скоро перестанет нравиться моя бурная деятельность. В договоре необходимо указать сумму моего будущего гонорара. И еще, личная просьба нескромного характера: хотелось бы получить деньги на расходы.

— Разумеется, — тут же согласилась Алевтина Семеновна.

Формальности заняли минут пятнадцать. В кабинет хозяйки был приглашен штатный юрист «Миллениума», и вскоре составленный по всем правилам договор лежал в моем кармане. Новенькие хрустящие рубли, не отраженные ни в каких документах, перекочевали туда же. Довольный собой, я раскланялся и вышел.

Меня вновь остановил охранник, отметил время ухода и попросил расписаться. Я покинул административное крыло и смешался с шумной толпой покупателей и зевак. Спускаясь на эскалаторе, я вдруг увидел, что по соседней дорожке мне навстречу поднимается Владислав Ланенский. Он не замечал ничего вокруг. Смуглое красивое лицо молодого человека было отрешенным, мне показалось, что у него тряслись губы. Расталкивая народ, я устремился вниз, перескочил на ползущую вверх ленту. Под моими ногами образовались металлические ступеньки, и я побежал по ним. Сходя с эскалатора, Владислав запнулся и чуть не упал.

Без сомнения, направлялся он туда же, где только что побывал я. Но я не успел перехватить его. Ланенский-младший, игнорируя охранника, пошел по коридору.

— Э, постойте, вы куда? — отреагировал сотрудник службы безопасности.

— Что значит — куда? Кто ты такой? — визгливо выкрикнул Владислав. Он был на взводе.

Я остановился и выглянул из-за угла. Секьюрити обогнал менеджера и встал у него на пути.

— Без документов не положено. Это распоряжение администрации, — твердо сказал камуфлированный мужчина.

— Я и есть администрация. С дороги, холуй!

Самонадеянный Владик просчитался. Охранник выполнял свою работу первый день, и то, что не знал все начальство в лицо, — не его вина. Чтобы уладить конфликт, он мог бы вызвать Друзину, и она подтвердила бы личность молодого человека, но сносить явное оскорбление мужчина не собирался. Он был не мальчишкой, не подрабатывающим студентом, не юнцом, недавно дембельнувшимся из армии.

— Щенок! — прошипел мужчина, притянув Владислава к себе за ворот куртки и заглядывая ему в глаза. — Мне плевать, кто ты здесь есть. Мне плевать, что меня сегодня же вышибут из этой сраной конторы. Но унижать себя я не позволю.

Наверное, он проходил службу в каких-то спецвойсках, потому что уже в следующую секунду красавец брюнет грохнулся на колени, носом в пол, а его тонкие запястья оказались вывернуты назад. Молодой человек взвыл от боли.

— А теперь прощения, прощения проси, щенок!

— Алевтина! — во весь голос заверещал Владислав.

Охранник отпустил менеджера, и тот, обессиленный, повалился на бок. По коридору к ним уже спешила Друзина.

— Что вы себе позволяете?! — кричала она на ходу, красная от возмущения. — Убирайтесь отсюда вон! Вы уволены!

Мужчина пожал плечами, усмехнулся и пошел прочь.

— Ты за это ответишь! — голосил ему в спину Ланенский-младший, белый от унижения и злости.

Он поднялся на ноги, опираясь на пышное плечо хозяйки «Миллениума».

— Успокойся, пойдем, — повторяла та, заботливо, по-матерински вытирая ему бисеринки пота со лба. — Нам нужно поговорить, нам очень нужно поговорить.

Они скрылись в кабинете. Я приблизился, припал ухом к обивке. Вероятно, Владислав остался стоять прямо около двери: я прекрасно слышал его высокий надменный голос.

— Я все знаю, не надо меня утешать. Но я не делал этого. Я… ночевал в гостинице. Какая разница, с кем? Один. Меня нашли по сотовому, сообщили, попросили подъехать в отдел. Понятно, чтобы тут же повесить убийство. Вчера там был этот сыщик. Какого черта вы его наняли? Он слышал, как я угрожал отцу. Если он даст показания, меня арестуют. Я не хочу сидеть за кого-то. Сделай что-нибудь, позвони прокурору, его заму…

Шаги. Очень ясный спокойный голос Алевтины Семеновны, стоящей теперь рядом с Владиславом:

— Хорошо. Только при одном условии. Эта потаскуха приносит несчастья. Она погубила твоего отца, перекинулась на тебя… Дай мне слово, что больше никогда не будешь встречаться с ней.

— Но… Я не встречаюсь с ней… в этом смысле… Между нами ничего не было!

— Не ври! Мало я для тебя сделала! Или ты все забыл?

Владислав бубнил упрямо, монотонно, не слыша никаких доводов:

— Отмажь меня от тюрьмы. Что тебе стоит?..

— Уходи. У тебя умер отец, а ты думаешь лишь…

Молчание. Сопение.

— Я… я… даю тебе слово… Теперь ты мне веришь?

Шорох.

— Я не знаю. Мне нужно остаться одной. Мне очень плохо.

— Но ты это сделаешь?

Глубокий тяжелый вздох.

— Да.

В двери повернулась золоченая ручка. На цыпочках я отбежал по коридору, свернул за угол. Услышал, как менеджер обращается к хозяйке:

— Нас точно никто не подслушивал?

Оставшись незамеченным, я влился в толпу народа и вышел на улицу. Среди других машин обнаружил красную иномарку Владислава Ланенского. Внутри курила Инга. Меньше всего на свете мне хотелось сейчас видеть ее. И, переваривая только что услышанное, я направился в противоположную сторону.

Она была совсем не похожа на сестру. Маленькая, костлявая, пахнущая лекарствами женщина с болезненно желтой кожей. На птичьем искривленном носу — круглые очки в уродливой пластмассовой оправе. Она разговаривала со мной через цепочку, скупо выцеживая слова.

— Да, теперь я знаю, кто вы. Частный сыщик. Но мы не нуждаемся в вашей помощи. Мы здесь ни при чем. Нам не о чем с вами разговаривать.

— Я действую по поручению вашей сестры. Мне заплатили за поиск налетчиков и убийц.

— Это была не ее идея. Алю надоумил Ланенский. Теперь он мертв. Ваше соглашение не имеет силы.

— Он вам не нравился?

— Это не имеет значения. Мы не убивали его.

— Почему вы отвечаете за мужа? Позвольте мне поговорить с ним.

— Владимира Михайловича нет дома. И когда он будет, я не знаю. Прощайте.

Наталья Семеновна тянет на себя дверь, поскрипывая зубами, напряженно вслушиваясь в обманчивую тишину квартиры. Лицо ее вдруг сереет, вытягивается, становится злым.

— Кто там? С кем ты говоришь?

— Это соседка. Зашла за солью.

Я повысил голос:

— Владимир Михайлович, помните меня?

— Отойди, Наталья! Что за дурацкая привычка говорить через дверь? Впусти этого человека. Мне есть что сказать ему, — раздался невнятный хриплый басок Фирсова.

Цепочка соскользнула. Отодвинув плечом жену, отставной полковник жестом пригласил меня войти. Из одежды на нем были спортивные штаны и шлепанцы. Обнаженный торс Владимира Михайловича напоминал добротно сбитый пивной бочонок. Грудь поросла жестким белым волосом, из-под него проглядывала кожа в красных пигментных пятнах. Руки казались неестественно короткими и не разгибались полностью, отягощенные наростами мускулов. Покатые плечи и квадратная спина уже подернулись жирком, справа под лопаткой я увидел длинный уродливый шрам и предположил, что это память о войне.

Сегодня отставной полковник не был пьян, но переживал жестокое похмелье — подрагивали пальцы, пот обильно стекал со лба, заливая припухшие замутненные глаза. Я больше не обращал внимания на враждебно косящуюся на меня Наталью Семеновну и следом за Фирсовым прошел в зал.

Посредине стоял велосипедный тренажер, по полу раскатились сборные гантели.

— Изгоняю зеленого змия, — прокомментировал Владимир Михайлович, указывая мне на кресло. — Я все помню, приношу извинения за доставленное беспокойство. Недавно позвонила Алевтина, сообщила о Ланенском. Вещь малоприятная, но я ничуть не скорблю, он свое получил сполна.

— Володя! — взвилась его жена из прихожей. — Ты не протрезвел! Что ты мелешь? Этот сыщик… он подумает бог знает что!

— А что он должен подумать? — пощипывая себя за живот, обратился к ней Фирсов. — Что я убил Карабаса? Так у меня алиби. Я находился весь день дома, вместе с тобой.

— Свидетельство жены в расчет не берется, — вставил я. — Важно, был ли мотив. Отношения между вами были неприязненными?

— Мягко сказано, — равнодушно ответил Владимир Михайлович и взглянул на супругу, как бы подзадоривая ее.

И она не выдержала, ворвалась в комнату, волчком закружилась между мужем и мной.

— Не наговаривай на себя! Не слушайте его! Подумай хотя бы обо мне! Вам лучше уйти! Если тебя посадят… А вы этого и добиваетесь… Я… я…

Наталья Семеновна без сил упала на диван. Она всхлипывала и морщинистыми крючковатыми пальцами пыталась разломать пластинку валидола. Может, женщина рассчитывала на какое-то сочувствие со стороны супруга, однако тот не двинулся с места. На его губах расползлась гадливая улыбка. Он говорил сам с собой:

— Хватит. Я достаточно натерпелся от этой семейки и ее прихлебателей. Что они сделали со мной, в кого превратили?! Вонючие денежные мешки, да пошли вы все!..

Затем он шагнул к жене, выдавил неохотно:

— Рано или поздно все станет известно. И то, что мы молчали, будет выглядеть подозрительно. И для него, и для милиции. Не лучше ли рассказать правду сейчас?

— Делай что хочешь, — страдальчески отозвалась Наталья Семеновна.

Фирсов натянул майку и позвал меня за собой на кухню. Эти меры предосторожности были бессмысленны, потому что очень скоро шорох в прихожей и тень, скользнувшая по матовому стеклу кухонной двери, убедили меня, что супруга отставного полковника заняла под ней боевой пост.

— Наверное, вам уже сообщили. — Владимир Михайлович с трудом подбирал слова. — У нас с Натальей была дочь. Да, была… И этот жирный боров пытался домогаться ее. Он по своей новорусской привычке посчитал, что, раз у него есть деньги, он может купить на них все. С Кристиной не прокатило. Она, знаете ли, была не в меру прямолинейна и остра на язык. Сказала нечто такое… Будь Барабас один, он бы затаил злобу, и этим бы все ограничилось. Но у той стычки оказались свидетели, приятели Ланенского, такие же зажравшиеся толстомордые хамы. Получается, она опозорила его прилюдно, а становиться объектом насмешек… Ланенский озверел и ударил Кристину. Дочь прибежала домой вся в слезах, но мне удалось выпытать у нее, что случилось. Как я, отец, должен был поступить? Естественно, я тут же отправился к Ланенскому и на глазах у его дружков начистил его свиное рыло. Не раскаивался в этом тогда, не раскаиваюсь и сейчас.

— Когда это случилось? — поинтересовался я.

— Три года назад, но мне кажется, что это было вчера. И все это время мы на дух друг друга не переносили, хотя и работали вместе.

— В то время он уже был управляющим «Миллениума»?

Фирсов покачал головой:

— Нет. Он возглавлял какую-то сомнительную фирмочку, занимающуюся организацией эстрадных шоу и конкурсов красоты. Частенько под такими вывесками отмываются деньги, а все эти мисс и первые раскрасавицы позже развлекают в постелях толстосумов. Кристине повезло, что ее не постигла та же участь.

— Она познакомилась с Ланенским тогда?

— Вот именно. Моя дочь была очень красивой девушкой. И очень развитой. С детства — хореографические студии, бальные танцы… А в голове одна блажь — хочу стать моделью. Насмотрелась на всяких гламурных шлюх. Само собой, я был против. Будто неясно, что все эти богемные тусовки — сплошь дрязги, грызня и блядство. Стоило быть тверже и настоять на своем, однако этим я боялся оттолкнуть дочь. Наталья часто болела и занималась больше своим здоровьем. Кристина всегда считала меня недалеким воякой, а мать слишком приземленной. Непререкаемым авторитетом для нее стала тетка.

— Алевтина Семеновна?

— Других у нас нет. — Фирсов неприязненно поморщился, и это не укрылось от меня. — Она умеет нравиться, говорить то, что окружающие хотят услышать. Это Алевтина вбила в голову нашей дочери мысль, что такой привлекательной девушке не дело прозябать в безвестности. Она сама мечтала о чем-то подобном в юности, да ничего из этого не вышло. Своих детей она не имеет, вот и решила реализовывать свои материнские инстинкты через племянницу. Надо сказать, в этом она преуспела. Поначалу Кристина во всем стремилась походить на тетку: и манерами, и речью. Некоторые даже думали, что они и есть мать и дочь, настолько были похожи.

Владимир Михайлович мрачно замолчал. Иногда по его тяжелому красноватому лицу пробегала тень сомнения, стоит ли откровенничать, посвящать в семейные тайны человека постороннего. За дверью, переминаясь на опухших больных ногах, таилась Наталья Семеновна.

— Заходи, чего уж там, — позвал Фирсов. — Мы разговариваем о твоей сестре.

— Ты всегда был к ней несправедлив, Володя, — произнесла та, входя на кухню. — Ты забываешь, как много она для нас сделала. Тот достаток, в котором мы живем сейчас…

Фирсов зарычал.

— Деньги… В твоих бухгалтерских мозгах только деньги. Она отняла у нас дочь, ты понимаешь это, в конце концов, или нет? Это с подачи твоей сестры Кристина отправилась на тот самый конкурс красоты. Это знакомец твоей сестры грязно приставал к нашей дочери и обещал золотые горы, если она с ним переспит. Это твоя сестра, вместо того чтобы заступиться за свою любимицу и раз и навсегда поставить Ланенского на место, сделала его генеральным директором, а его порочного сыночка — менеджером. За какие такие заслуги, ведь они не виделись больше двадцати лет? Кстати, сыщик, нынешняя подстилка Карабаса получила призовое место лишь за то, что приглянулась ему и не отказала. Окажись Кристина сговорчивей, титул Мисс был бы ее.

— Ваша дочь была знакома с Ингой? — догадался я.

— Ничего общего между Кристиной и этой безмозглой куклой быть не могло, — отозвался Владимир Михайлович. — Они виделись всего один раз на том конкурсе. Инга хотела зацепить богатого любовника, наша дочь желала большего. И всему виной — твоя сестра, Наталья. Если бы не ее влияние, не было бы этих бредовых мыслей о подиумах, показах, контрактах, славе. Все было бы по-другому. И может быть, не закончилось так… так…

Совсем неожиданно этот сильный, прекрасно держащий себя в руках человек издал хриплый горловой звук, зло, ненавистно провел ладонью по глазам и щеке. А некрасивое болезненное лицо его жены вдруг разгладилось, блаженно просветлело. И она обратилась ко мне, отбросив былую чопорность, откровенную неприязнь:

— Кристиночка добилась, чего хотела. И она была счастлива. Она все-таки получила очень выгодную работу за границей и показывала моды в Париже, у самого… — Мать назвала имя знаменитого французского кутюрье, но для меня он был обычным педиком и никакой восторженности не вызывал. А потом она с какой-то торжественной маниакальностью поведала, что Ланенский действительно повел себя очень непорядочно по отношению к Кристине и что она, Наталья Семеновна, тоже осуждала его, даже ненавидела, но именно на том конкурсе их дочь заметил представитель известного модельера и, несмотря на то что девушка не заняла призового места, дал ей путевку в жизнь. И это была сама Судьба.

Настроение Фирсова резко переменилось, и не было в нем больше отчаяния и боли, а лишь обжигающая неуемная злость на всех окружающих, и прежде всего на дочь.

— Какого же хрена Кристина опять приехала сюда, в эту проклятую страну, в этот чертов город?! — выкрикнул Владимир Михайлович, стукнув кулаком по столу. — Ведь она приехала больше не ради нас, а чтобы навестить и порадовать своими успехами тетку. А здесь какой-то сумасшедший наркоман…

— Убийца вашей дочери? — понял я. — Его нашли?

— А что толку? — зло отозвался Фирсов. — Дочь нам никто не вернул.

Атмосфера на кухне накалилась, стала истерической. Задавать вопросы я больше не мог. Я встал и попрощался. Владимир Михайлович только махнул рукой. Провожать меня пошла странно возбужденная Наталья Семеновна.

— Видите, что вы наделали? — повторяла она. — Муж опять может сорваться и запить.

Но ее забота сегодня казалась мне наигранной. Кроме того, воспоминания о дочери не вызывали у женщины той скорби, которую видишь у матерей. Она словно не верила в реальность смерти, а жила прошлыми успехами Кристины и преклонением перед ее талантом. Я все больше и больше убеждался, что Наталья Семеновна, не перенеся утраты, стала невменяемой.

Действо девятое. Галкин подробности выясняет и…

Остановившись возле киоска «Пресса», я купил несколько местных газет, специализирующихся на освещении криминальной жизни города. Последние годы темы насилия (да, пожалуй, извращенного секса) стали самыми модными и животрепещущими; откровения наемных убийц, маньяков и проституток становились библией подрастающего поколения и руководством к действию. О налете на «Миллениум» написали все, статьи были похожи друг на друга, как близнецы-братья, никаких сенсационных разоблачений и эксклюзивных интервью, взятых непосредственно у преступников, еще не пойманных милицией, — это часто встречалось раньше, а на деле оказывалось обычной уткой. Понятно, у Друзиной в городе огромная власть, наверняка поступил сигнал из Москвы, в результате журналисты уняли прыть и ограничились всего лишь констатацией фактов. Газеты я раздал на остановке торговкам семечками и воблой и, запомнив адрес редакции «Криминального чтива», располагающейся поблизости от места, где я находился, отправился туда.

Дом был одноэтажный, деревянный, подготовленный под снос, с фасада отслаивалась грязно-желтая краска, лишний раз напоминая о желтизне самого издания. Вход был со двора, и воняло здесь помоями. Узкий длинный коридор задыхался в табачном дыму. Чуть ли не на ощупь я нашел кабинет главного редактора. С входной двери свисали жалкие лохмотья глянцевого постера — что-то обнаженное, загорелое и пошлое. На стук никто не отзывался, хотя отчетливо слышалось тяжелое сопение и легкомысленное повизгивание. Я ударил в дверь сильнее, она, заскрипев, отворилась. Не ждали…

— Вы, случайно, не ошиблись адресом? — такими словами встретил меня пухлый мужчина лет тридцати, вспотевший, порозовевший, в расстегнутой до пупа рубашке, с закинутым за плечо пестрым галстуком. Редкие светлые волоски, слипшиеся от пота, образовывали на его лбу какой-то загадочный узор.

В кабинете он был не один, чем и объяснялось отсутствие всякой реакции на мой стук. Мелкая курносая и веснушчатая девчонка с ядовито-зеленым лаком на ногтях, который я поначалу принял за грязь, пыталась застегнуть молнию на мини-юбке. Однако вновь прибывший ее ничуть не смутил, девчонка подмигнула мне и начала истерично хохотать.

— Пардон! — воскликнул мужчина, едва не свалившись со стола, на котором сидел с ногами. — Вы, вероятно, наш брат журналист, ищущий работу?

— А вы — главный редактор?

— Угадали. Но у меня не приемный день.

— И все же вы приняли…

— Ах, это. — Мужчина щелкнул себя по шее и захохотал. — Я ценю юмор. И не прочь выпить. После работы. В хорошей компании.

Девчонка визгливо вторила ему. Шеф любил не только выпить. Живой человек, весельчак и настоящий демократ.

— Я ваш постоянный читатель, — представился я.

Мужчина на глазах поскучнел.

— А я-то думал…

— Что?

— Какая теперь разница? Просто один хмырь обещался прийти устраиваться на работу. Еще не въехали? С него причитается прописка — литр водки. Мы уже что было выпили, денег голяк.

«Как хорошо, что я сейчас не пью», — подумал я. Забылся омерзительный вкус похмелья наутро, тряска конечностей и внутренностей, суицидальный бред, поиски средств на новую дозу, которая никогда не становится последней. Тебя несет. Ты сходишь с ума. Ты собираешь тараканов, ловишь ручных белок и ждешь, когда за тобой придут… Некоторых забирает Она. Да, сейчас я не пью, но деньги с меня все равно трясут, агитируя, пропагандируя, лишний раз напоминая о лучшем излечении от мыслей и забот… И я не отказываю, даю в долг и без возврата. Я помню себя, свою былую нужду в заветном стакане. Когда-нибудь я не выдержу и сорвусь.

Я протянул им несколько купюр. Главный редактор тут же повеселел. Девчонка поцеловала меня в губы и умчалась за горючим.

— Какова, а? — сказал добродушный толстячок, важно усаживаясь за свой обшарпанный стол, на котором, правда, красовался новенький компьютер. — Всего пятнадцать годков, а уже ведет рубрику «На обочине. Откровения рисковой шлюхи». Полная натура. Подсаживается ко всяким дальнобойщикам, браткам, черным, катается с ними, а потом делает классные репортажи. Приврет, бывало, для красного словца — это не возбраняется. С грамотностью, правда, туговато, порой в слове по три ошибки делает. В школе плохо учат. Но у нас корректора хорошие. Вам вообще наш стиль как?

Откровенное хамство с обилием орфографических, грамматических и стилистических ошибок вряд ли отвечало понятию стиля. Однако я не стал демонстрировать свои в общем-то скудные филологические познания, а прибегнул к вполне оправданной лести, заверив главного редактора, что я от их опусов без ума. Он разрумянился еще больше.

— Вот только, — продолжил я, — последний материал был не шибко интересный. Такой сюжет, а вы подкачали.

— Вы про торговый дом? — с ходу догадался мужчина. — Сам знаю. Это называется, что свободной прессе наступают на горло. Конец демократии, свободе слова и печати! — Его понесло, пьяно и пафосно. — Звонили из городской администрации, наехали, пригрозили, что, если рыпнемся, нас отсюда вышвырнут, газету закроют. Не только нас, все издательства застращали. У «Миллениума» хозяйка — баба, по сути, неплохая, без гонора, а вот муженек ее высоко взлетел в Москве, в правительстве заседает. Ему лишней огласки не надо. Мы ничего и не копали, тиснули в номер, что было предложено. Жить же как-то надо. Такие люди пустыми угрозами не бросаются, это не про алкашей и мелких сошек царапать.

Мое предположение лишний раз подтвердилось.

— Впрочем, я не за этим пришел, — сказал я. — У вас подшивка прошлых номеров имеется? Месяца два назад должны были писать про одно убийство. Тогда модель еще замочили. Я этот номер прозевал, не знаю где и найти.

— Манекенщицу, что ли?

Редактор-демократ порывисто поднялся из-за стола, чуть было не опрокинув его, распахнул дверцы стенного шкафа и вытащил оттуда кипу газет. С веселым возгласом: «Читайте на здоровье!» — грохнул их передо мной.

Найти нужный материал оказалось несложно, ведь прошло не так уж и много времени. Он занимал всю центральную полосу, имелось несколько фотографий, как я и ожидал, подписи под статьей не было. Это лишний раз говорило в пользу того, что факты здесь собраны «жареные», непроверенные, в погоне за сенсацией выдуманные анонимным писакой, но к суду за клевету привлекать некого. На первом снимке была изображена девушка, запечатленная в момент разгуливания по подиуму. Снимок был мелкий и нечеткий, внизу имелось пояснение: «В ореоле славы. Демонстрация мод в Париже». На второй фотографии Кристина изображалась крупным планом. Она не казалась простушкой и размалеванной куклой. Хотя лицо было круглое и открытое, с высокими славянскими скулами и аккуратным носиком, взгляд обладал притягательной гипнотической силой: в нем сплелись в единое целое и таинственность, и независимость, и решимость, и воля. Не было лжи, притворства, кокетства. Таких женщин не покупают за деньги, их невозможно завоевать и приручить, они, как царицы, сами выбирают себе свиту и мужчин. Они говорят только то, что думают, и если ставят перед собой цель, то непременно ее добиваются. Любыми средствами. И у них всегда много завистников и врагов. «Казалось бы, все впереди». Фасад элитного дома, которых строится сейчас великое множество: никакой вычурности, но и отсутствие серой безликости хрущевских строений. Одно окно жирно обведено. «Здесь она встретила смерть».

Я начал читать:

«Казалось бы, времена поменялись, мы больше не пугаем Запад нашими танками и крылатыми ракетами, но клич «Русские идут» остается по-прежнему актуален. Мир завоевывают русские красавицы. Однако их священная миссия — не поставить его на колени, а, перефразируя русского классика, спасти от жестокости и насилия. Но кто в таком случае защитит их, этих милых и хрупких девушек, от варварства и дикости, которые готовит им Родина по их возвращении сюда? А ведь там, на чужбине, они возвеличивают престиж великой России, не покладая устали трудятся для ее славы».

Я прослезился от умиления. Можно подумать, русские красотки отправляются за бугор, как на тяжкую повинность, чтобы орудовать кирками и отбойными молотками в штольнях, а заработанную таким непосильным трудом валюту отдают в фонд своей страны. «Возвеличивают престиж великой… Не покладая устали трудятся для ее славы…» Я больше не обращал внимания на подобные ляпы, коих было не счесть, и продолжил ознакомление с данным шедевром.

«Наш печальный рассказ о трагической судьбе русской красавицы Кристины Фирсовой, девушке целеустремленной и настойчивой во всех начинаниях. Она одна из немногих, кто смогла своим обаянием, умом, распахнутостью русской души пленить сердца ценителей прекрасного во Франции, законодательнице мировых мод. Взлет Кристины был стремительным, но сколько труда и стараний было брошено на алтарь признания! В скором будущем она могла стать конкуренткой несравненной Синди Кроуфорд и бесподобной Клаудии Шиффер. По нашим сведениям, Кристиной заинтересовался Голливуд и рассматривал ее кандидатуру для съемок в дорогостоящем блокбастере. Все оборвалось внезапно. Приехав на родину навестить родителей, она стала жертвой разбойного нападения в собственной квартире. Конченый наркоман, двадцатилетний Д., разыскивая деньги на спасительную дозу героина, выследил Кристину и ворвался за ней. Получив отказ, Д. рассвирепел и набросился на девушку. Она пыталась сопротивляться, но силы были неравны. Обезумев, этот сумасшедший отщепенец нанес своей жертве более двухсот ударов тяжелым предметом по голове. Он не просто убивал девушку, а садистски издевался над ней, выкалывая глаза, выбивая зубы, насилуя в самых извращенных позах. Д. посягнул не просто на человеческую жизнь, свою агрессию он выплеснул на Красоту, Любовь, Веру, на все то, что он утратил, сдружившись с пагубной привычкой потребления наркотических средств. Напоследок совершив половой акт с трупом, Д. забрал находящиеся в доме ценности и попытался уйти. К счастью, работники милиции на следующий день по горячим следам задержали убийцу и извращенца. В кабинете следователя по особо важным делам М. Федорчука Д. не раскаивался, сообщив, что чувство сострадания ему неведомо, и бредил лишь о новой дозе. Возмездие настигло преступника. Находясь в камере, в туже ночь ему в его наркотических видениях привиделась убитая им Кристина, и Д. наложил на себя руки. Похороны девушки состоялись при большом стечении народа на центральном кладбище. Депутаты городской думы на последнем совещании поддержали инициативу широких масс увековечить память Кристины Фирсовой и назвать ее именем одну из новых улиц города».

Я отложил газету и поднял глаза на главного редактора. Тот, забыв о моем существовании, напряженно всматривался в окно.

— Куда же подевалась эта шлюха? — шептали его пересохшие губы. — Дай деньги, тут же слиняет…

— И сколько процентов тут правды? — перебил я его.

Но, удрученный мыслями о несостоявшейся выпивке, мужчина обрушил всю досаду и гнев на меня. Давно было подмечено, что настроение алкоголиков может кардинально меняться под воздействием сиюминутных факторов.

— А вам-то какое дело? — забухтел толстяк. — Не считайте меня за полного кретина. Постоянный читатель… Статью зашел посмотреть… Кто вы вообще такой? Что вы вынюхиваете? Проваливайте вон! Я вызываю милицию…

И он действительно вцепился в телефон и набрал 02. Я нажал на отбой.

— Ах так! — Главный редактор схватил меня за грудки и начал трясти, визгливо выкрикивая: — Сатрап! Душитель свободной прессы! Кто, кто тебя заслал?

Сзади хлопнула дверь.

— Э, успокойтесь! — Это была девчонка с ядовито-зелеными ноготками. В руках она держала две бутылки водки и шоколадный батончик «сникерс». — Быстрей раскупоривайте, не выпью — сдохну.

Мужчина отпустил меня и обратился к пигалице:

— Где ты пропадала, ларек в десяти метрах?

Она равнодушно повела плечами:

— Знакомого встретила. Поболтали.

— А почему помада на губах смазана? Опять трахалась в подъезде?

— Не в подъезде, а в лифте. Мы уже давно не виделись. Он обещал подкинуть клевый материал об игре на бегах. Это будет сенсация.

— Вот с таким контингентом и приходится работать, — пожаловался главный редактор мне, уже забыв о случившейся размолвке.

Он выпил сам, налил ведущей рубрики «На обочине» и как ни в чем не бывало вернулся к прерванной теме:

— Правды и вранья, как и везде, фифти-фифти. Ну, про Голливуд приврали, про Кроуфорд с Шиффер, но во Франции она действительно была, и убили ее не понарошку. — Мужчина хихикнул. — А как? Следователь в интервью сказал, что с предельной жестокостью. Мы и досочинили.

— Этот Д. покончил с собой в камере на самом деле?

Главный редактор развел руками:

— Ты про Дудкина? Чего не видел, того не видел. Тебя это так сильно волнует?

«Странно, — подумалось мне. — Преступник взят по горячим следам, тут же подписывает чистосердечное признание и кончает с собой. Суда нет. Дело оперативно закрыто. Более чем странно». Я поделился этой мыслью с главным редактором. Но толстячка более занимала принесенная водка и худосочные прелести малолетней шлюшки, подсевшей ему на колени.

— Всяко бывает, — пожал плечами он. — У нас денег на вставные челюсти нет и жить пока не надоело, так что журналистскими расследованиями мы не занимаемся. Другое дело — сенсация, а зарываться в такие дебри… себе дороже выйдет. Наших читателей вполне устраивает версия, что восходящую звезду подиума грохнул сумасшедший наркоман. Это даже символично: смертельная схватка Красоты и Уродства, первая погибает, что вполне отвечает духу времени. Есть и воспитательный аспект — убийца добровольно уходит из жизни, раскаиваясь в содеянном. Если тебе интересно, как было на самом деле… — мужчина завороженно уставился на початую бутылку, которая появилась тут благодаря мне, сообразив, видимо, что я могу рассчитывать на некоторую благодарность, — попытайся узнать у сожительницы Дудкина. Свою хату он давно за наркотики спустил, бомжевал, приклеился к одной чувихе. С ней наш корреспондент беседовал, но у нее тоже от героина мозги набекрень, плела какую-то чушь, да кто этому поверит? У меня в компьютере ее адресок забит, сейчас посмотрю.

Вскоре у меня на руках была короткая распечатка. Чувиху звали Любка Карякина, и было ей то ли шестнадцать, то ли семнадцать лет от роду.

Я поблагодарил и откланялся в тот момент, когда опьяневший главный редактор принялся тискать веснушчатую девчонку с особой страстностью. Она проводила меня хмельным печальным взглядом.

По щербатым каменным ступеням я спускаюсь в ад. В углах залитого нечистотами темного полуподвального помещения что-то ворочается и попискивает. Остро воняет мочой и крысиным пометом. Дверь в комнатушку Карякиной оказывается картонной, судя по надписям и лейблам, для ее изготовления использовали коробку из-под холодильника, предварительно ее смяв, промазав клеем и подвесив на две веревочные петли. Припав ухом к этому убожеству, я прислушался — тишина, постучал с особой осторожностью, дабы не поломать хрупкую конструкцию, и принялся ждать. Безрезультатно. Изнутри дверь чем-то легонько поджималась, не иначе как простеньким шпингалетом или щеколдой, а это значит, что внутри кто-то был. Мой сегодняшний рабочий день начался с обнаружения трупа, мне бы очень не хотелось, чтобы он тем же и закончился. Объяснять милиции, почему я появился здесь, будет еще проблематичнее. Постучав сильнее, я навалился на дверь, и она поддалась.

— Ты кто? — Я нос к носу столкнулся с отечным землистым лицом, которое в ту же секунду замаячило в образовавшейся щели. — Чё надо?

— Люба Карякина?

— Ну и чё с того? — Голос был безразличный и тусклый, казалось, обладательница этого жуткого, рано постаревшего лица и убитого голоса спала на ходу. Во всяком случае, глаза не открывались полностью, в углах бесформенных потрескавшихся губ присохло что-то похожее на плесень.

— Я знакомый твоего приятеля Дудкина.

— Неужто? Его еще кто-то помнит? — Пухлые пальцы в гнойных ранках попытались размежить слипшиеся веки. — Дудика пару месяцев как зарыли, если что-то должен, платить за него не намерена.

— Могу предложить тебе, если откроешь, — сказал я. — Здесь на поправку хватит. Согласишься ответить на вопросы — получишь столько же.

Я поводил перед смятым облупившимся носом хрустящей купюркой. Карякина попыталась завладеть ею, но резвости не хватило, оголенная рука, вяло поднявшись до уровня груди, бессильно упала.

— А ты знаешь, что мне надо? — сонно произнесла девка.

— Догадываюсь. Герыч?

— А чё, нельзя? Точно не обломишь? Деньги вперед.

— Отворяй.

Дверь открылась, Любка отступила в сторону. Она была босиком, в грязной мятой ночной рубашке. Взлохмаченная голова выглядела неестественно большой в сравнении с тщедушным кривобоким тельцем, грудь не вырисовывалась, зато огромный тугой живот распирал материю, точно воздушный шар.

— Чё уставился? — отреагировала Карякина, наконец-то наполовину открыв глаза. — Брюхатых никогда не видел? Дружок твой, между прочим, постарался. Трахнул, когда — не помню. Гнида!

— Зачем же так грубо, вроде бы вы…

— Так бы и дала я ему, спидовому. Сам уж загибался, а тут и меня заразил, и выродка своего. — Любка с ненавистью ткнула себя в живот. — Это он меня на героин подсадил, я раньше только винтом мазалась, к нему не привыкаешь. А тут с Дудкиным снюхалась, бомжом проклятым, и понеслось. Теперь уже не слезу, да и надо ли? Все равно скоро загнусь.

Она приняла у меня деньги и сомнамбулической походкой направилась вглубь своего жилья. Ноги у Карякиной были короткие и худые, при ходьбе они заплетались и подкашивались.

Помещение, в котором я оказался, назвать комнатой можно было только с большой натяжкой. Отапливалось оно печкой-буржуйкой, и хотя труба от нее тянулась в крохотное оконце на улицу, гарь и копоть умудрялись оседать на стенах и низеньком потолке. Прожженный тюфяк заменял Любке кровать, и я представил, как крысы, которыми кишит ее жилище, по ночам выбираются из своих нор и бегают по ее отекшему лицу и уродливому телу, забираясь под ночнушку. Скоро девка сдохнет, но прежде чем ее обнаружат, эти серые хвостатые твари успеют обглодать труп до костей.

Карякина повалилась на тюфяк, зашарила в его складках, извлекла наполненный шприц.

— Здесь все готово, — пробормотала она. — Ширнуть сможешь? Руки не слушаются, колотит.

— Давай после разговора, — предложил я.

— Да пошел ты! — внезапно вышла из себя девка.

Зло закусив губу, Любка принялась исследовать свои руки на наличие вен, но результаты осмотра оказались неутешительными. Задрав ночную рубашку, она оттянула край трусов и склонилась над густой черной порослью, царапая ее иглой и повторяя в отчаянии:

— Ну где же? И ты, что ли, спряталась, падаль?

Я слышал и раньше, что некоторые наркоманы колются в пах, однако никогда не был тому свидетелем.

— Помоги, как человека прошу, — взмолилась Карякина, поднимая на меня глаза, полные невыразимой муки. — Клянусь, что угодно сделаю.

Я наклонился и, не встретив особого сопротивления, отобрал у девки шприц. Она была слишком слаба, даже сил на ругань не осталось.

— Чем быстрее ответишь на мои вопросы, тем быстрее получишь дозу, — сказал я.

Любка плюнула в мою сторону, но слюна повисла у нее на подбородке.

— Ты сомневаешься, что манекенщицу убил твой приятель? — не обращая на это внимания, приступил к допросу я.

— Мне наплевать, кто кого убил, — спустя некоторое время произнесла наркоманка. Ее тупые сонные глаза следили за шприцем в моей руке. — Давно это было. Кажись, меня кто-то спрашивал про это, а может, и почудилось. Мы с Дудиком сильно обкололись, я вырубилась. Очухалась часа через три, он рядом. На следующий день его повязали за убийство. Он кого угодно грохнуть мог, если бы на дозу не хватало. Меня несколько раз в лепешку месил, и просто так, и от жадности, когда лишний кубик загоню, а ему для прихода не хватит. Но в тот день у нас прилично ширки было, Дудик чью-то хату выставил, мы на неделю вперед затарились. Подтвердить, что он рядом все это время был, я не могу, сама в отключке была, но какого хрена ему выходить и манекенщицу мочить, чего ради? Не абстяжный же, порошка вдоволь. Разве что крышу сорвало. И то вряд ли. Я ж его потом видела. Завали он кого, кровью б извозился, а здесь ни единого пятнышка. Помыться ему негде, другой одежи тоже нет. Подставили дурачка — и слава богу. Хоть так от него отвязалась.

Во время рассказа Любкина голова все ниже и ниже клонилась к тюфяку, пока вовсе не коснулась его.

— Коли, — прошептала она и захрапела.

Я вложил шприц в ее руку и ушел.

Действо десятое. Галкин чувства скрывает и…

Колю Николина похоронили на следующий день на кладбище за чертой города. Гроб опустили в свежевырытую могилу, уже залитую талой водой, и он, утробно чавкнув, наполовину погрузился в жижу. Похмельные могильщики принялись вяло набрасывать на крышку мокрые комья глинистой земли. Сегодня Настя не проронила ни слезинки, она наблюдала за всем происходящим безразличным, замороженно-отупелым взглядом. Когда все завершилось и могильщики получили причитающуюся им водку, девочка-подросток, даже для приличия не постояв возле холмика, направилась к выходу с кладбища. Я молча шел рядом с ней. Скорбеть мне было не о ком, но почему так изменилась она?

— Все кончилось… Слава богу, все кончилось… — произнесла Настя хрипло и вдруг добавила неузнаваемо ясным голосом: — Здравствуй, новая жизнь!

Я не стал напоминать ей, что все еще только начинается, и Клоун не успокоится, пока не доберется до нее. Девочка продолжала говорить торопливо, с нездоровым возбуждением:

— Надо подумать о том, как жить дальше. Может, пойду учиться, долго, старательно, и достигну таких высот, что забуду обо всем том дерьме, в котором раньше жила. А лучше наймусь на работу в какой-нибудь детский дом или в дом престарелых, чтобы приносить реальную пользу. Мне все равно кем — нянечкой, санитаркой… Лишь бы не прозябать просто так. Или… рожу ребенка и воспитаю его по-настоящему, в любви и ласке, ведь так надо растить детей? А чем дальше собираетесь заниматься вы?

— Чем и раньше, — сказал я, еще не задумываясь, чем обернется этот ответ.

— Продолжать копаться в этой грязи?! — вдруг совершенно невменяемо выкрикнула Настя. — Общаться с этими мерзкими людьми — шлюхами, наркоманами, убийцами?! На что они вам сдались? Или вы сам такой?!

— Иногда я тоже совершаю добрые дела, — ответил я. — Без какого-либо умысла.

— Вы… вы… — Покусанные губы девочки мелко-мелко тряслись. — Зачем же вы заботились обо мне, помогали, утешали, играли в благородного? Чтобы привязать к себе, соблазнить? Попользоваться, а потом опять вышвырнуть на улицу? Я не верю, что вы такой. Если бы все люди были такими, незачем было бы жить. Но какой же вы на самом деле, что думаете обо мне? И… Вам совсем неинтересно, что произошло в моей душе, какие чувства я стала испытывать к вам?

В груди у меня засаднило, стало трудно дышать. Мне не хотелось выслушивать никаких признаний, я не хотел, чтобы кто-либо посягал на мою отстраненность, потому что это требовало ответной реакции. А я отвык. И был не готов. Совсем еще девочка, вдруг понравившаяся тридцатипятилетнему мужику. И от этого не убежать. И себя не переубедить и не обмануть.

— Я уже не маленький ребенок и не нуждаюсь, чтобы меня гладили по головке и пели колыбельные, — продолжала Настя. — Я прекрасно знаю, что требуется мужчинам от женщин. Я могу быть благодарной. У меня нет денег, но есть тело, вы можете получить его за свою доброту. Поверьте, вы нисколько не унизите меня, если захотите переспать. Мне будет приятно заняться этим с человеком, который стал для меня так много значить. Что же вы молчите? Так ничего и не поняли? Или вам так часто объясняются в любви?

— Но я не люблю тебя, — сказал я деревянным голосом. — И совсем не пригоден для того, чтобы спать с детьми.

— Хватит! — в истерике закричала Настя. — Я не хочу вас больше видеть! Я ухожу от вас сама!

Она побежала, скользя по грязи, не разбирая дороги, вязла в редких черных сугробах. Упала, вывозилась, расплакалась беспомощно, жалостливо. Я помог ей подняться, отер платком ее мокрое от слез и грязи лицо.

— Я люблю вас, люблю, — повторяла она, плача навзрыд. — Мне ничего от вас не надо, только не прогоняйте меня, мне некуда идти, позвольте я просто буду жить рядом, убирать, стирать, готовить… Иначе… иначе я сойду с ума… покончу с собой…

Как оказалось, могильщики уже давно наблюдали за нами, красномордые, похмелившиеся, один из них заметил с похабной ухмылкой:

— Не теряйся, паря. Когда такой лакомый кусочек да на шею…

Я обезумел, рванулся к ним, не заметил, как пистолет из наплечной кобуры сам скакнул мне в ладонь.

— А ну повтори, гнида!

Мертвенно-белые, могильщики попятились назад.

— Оставьте их. — Приблизившаяся девочка прикоснулась к моей руке.

И я моментально остыл, убрал оружие.

По дорожке, взявшись за руки, уходили двое. Для посторонних — взрослый и молоденькая. Брат и сестра. Отец и дочь. Или…

Говорят, мой дом — моя крепость. Когда-то эта однокомнатная квартирка в старом двухэтажном доме была моим верным надежным пристанищем. Редко останавливались здесь женщины, в основном я добирался сюда один с бутылкой водки и банкой рыбных консервов. Валялся на диване, тупо пялился в телевизор, выпивал и закусывал. После напряженного дня расследования тут мне было покойно и хорошо. Я отключался от чужих бед и мерзких людей, которые эти беды приносили. Потом все рухнуло. Кому-то я сильно насолил, кому-то перешел дорожку. Меня предупредили, пригрозили и решили попросту зажарить живьем в моей крепости, швырнув в окно бутыль с «коктейлем Молотова». Сильно обгорев, я все же выбрался на улицу, два месяца провалялся в больнице. Поджигателей милиция не нашла, несмотря на сведения, которые я предоставил. С ними расправился кто-то другой. Фотографии трех моих несостоявшихся убийц вскоре показали в криминальной хронике, милиция обращалась к гражданам с просьбой помочь в опознании и установлении личностей. У всех троих на снимках были неестественно вытаращенные глаза и перекошенные лица. Так выглядят мертвецы. Облегчения от того, что я отмщен, я не испытал и в милицию не позвонил.

И вот я возвращаюсь на родное пепелище, вытряхиваю из почтового ящика ворох счетов и платежек за квартиру, в которой жить нельзя, натыкаюсь на длинный узкий конверт весь в марках и штемпелях. Надорвав, бегло прочитываю письмо из вражьей Америки. Мать сухо, как чужая чужому, сообщает мне, что у отца рак и ему осталось не больше месяца. Приехать проститься не предлагает, да и с чего бы, мы не виделись около тридцати лет. Я не помню их лиц. Родители, военные переводчики, предав интересы державы, сбежали за границу бороться за демократию, оставив меня на попечение тетки. Письмо провалялось в ящике два месяца. Получается, отца уже нет в живых. Ничто во мне не шевельнулось. В далекой Швеции у меня есть сын. Если ему когда и сообщат, что его отец скончался, он отнесется к этому так же безразлично. И все же я больше не чувствую себя одиноким и никому не нужным.

— Здесь я раньше жил, — сказал я Насте. — Я и тетка, которая меня воспитала. Подожди, скоро я заработаю денег, и мы отремонтируем эту квартиру. А пока могу предложить лишь ванную, она даже не пострадала.

Из пакета я достал махровое полотенце, мочалку, шампунь и мыло, которые купил, когда мы направлялись сюда. Пока она плескалась в ванной, я стоял по другую сторону двери и думал о том, что физиология — далеко не все, на что я остался способен. Я вспоминал ее слова, сказанные по дороге с кладбища.

— Подождите еще четыре года, — попросила Настя.

— И что тогда?

— Мне исполнится восемнадцать.

Действо одиннадцатое. Галкин в сомнениях пребывает и…

Когда позавчера мы расставались с подполковником Вершининым, то договорились о нашей дальнейшей связи. Он оставил два телефонных номера, служебный и домашний, однако предупредил, что обсуждать по ним дела не следует, могут быть посторонние уши. «Тебя прослушивают?» — спросил я тогда. «Всякое может быть, — ответил на это он. — Особенно в нашем с тобой деле». В нашем с тобой… Эта брошенная мимолетом фраза не отпускала меня в течение всех последующих суток, а разговор с Ремизовым еще больше усилил подозрения в отношении рубоповца. Вновь и вновь я анализировал сложившуюся ситуацию. Вершинин со товарищи хотят подмять «Миллениум» под себя, борец с организованной преступностью не гнушается организованным рэкетом и убийствами. Руками психопата Клоуна перемочили охрану, показали бессилие милицейской крыши, предложили свои услуги. Но тут наткнулись на своенравного, несговорчивого, жадного Виктора Евгеньевича. Не привыкать, устранили, посчитав, что иметь дела напрямую с мягкой, далекой от волчьих законов российского бизнеса хозяйкой проще. Муж что, он далеко, в Москве, занят животрепещущими государственными делами, а у них здесь наверняка уже готова кандидатура нового управляющего, какого-нибудь безликого полковника спецслужб в отставке. Какие же суммы реально крутятся в «Миллениуме»? Ведь уже пролилась кровь, и возникает ощущение, что это только начало, и вполне возможно, торговый дом всего лишь ширмочка для отмывания грязных деньжат от продажи наркотиков и оружия.

Я, кажется, догадывался, зачем нужен Вершинину. Я казачок, засланный в тыл врага. Я выслушиваю откровения руководства «Миллениума», притупляю его бдительность второстепенными, не имеющими отношения к главному действию вопросами, улавливаю настроения и первым узнаю планы. А позже простодушно выкладываю бравому хитроумному подполковнику. Но чтобы наше сотрудничество не выглядело односторонним, он тоже может выложить передо мной результаты оперативных разработок, обычную дезу, красиво приготовленное вранье. И случай, который нас свел на квартире Николиных, может оказаться обычной, но профессиональной инсценировкой.

Не перегибаешь ли ты палку с фантазиями, Галкин?

Я позвонил Вершинину на работу, и он, сразу узнав меня, не вступая в дискуссии, сказал, что сейчас выйдет.

Мы бродили по парку. Черные от влаги ветви с набухшими, готовыми полопаться почками сплелись у нас над головой, а яркое весеннее солнце посылало сквозь эту голую узорчатую паутину пронзительные стрелы. На открытых участках снег тлел, как папиросная бумага, к пущей радости детворы, журчала талая вода, мальчишки бросали в ручьи щепки, возводя запруды.

— Я, конечно, в курсе, что вчера убили Ланенского и тело обнаружил ты, — говорил Вершинин. — И наверняка это как-то связано с налетом. Ты крутишься среди всей этой шушеры, тебе даже деньги платят, чего-нибудь прояснил?

Подтвердилось. Я требуюсь подполковнику в качестве лишней пары глаз и ушей. И ему глубоко наплевать, что я должен оберегать интересы клиентов, а не, напротив, копать им яму.

— Я думаю, что за тем и за другим стоит Владислав Ланенский, — уже в который раз озвучил я свою версию. Друзина ее решительно опровергала. Как отреагирует Вершинин?

Он и бровью не повел, оставаясь спокойным и собранным.

— Почему?

— Он игрок, и, следовательно, сколько бы ни зарабатывал, постоянно нуждается в деньгах. Кроме того, он завел шашни с любовницей отца, а такая любовь тоже требует приличных затрат. Владислав с сообщниками грабанули «Миллениум», но здесь их ждала неудача: в сейфе оказалось недостаточно денег. И тогда менеджер пошел на следующее преступление. Смерть Ланенского-старшего ему только на руку. Он автоматически становится управляющим, так как раньше был заместителем генерального директора, как единственный и прямой наследник, отныне может распоряжаться состоянием своего отца, а заодно трахать его телку. О родственных чувствах я не говорю, на мой взгляд, Владик — конченый подонок.

— О нем я уже наслышан, — невозмутимо отозвался Вершинин. — Но доказательств, как я понял, у тебя ноль, ты просто зациклился на этом парне. Изнеженный чистоплюй, такие не гадят там, где работают. Если обнаружишь его связь с Клоуном и бандой, я тебе поверю. А пока…

— А пока… — перебил его я. — Пока мне бы тоже хотелось знать, чем занимались вы… или, точнее, ты. Раз уж мы какие-никакие союзники…

Подполковник расстегнул потертую кожанку, под которой оказалась рыжая кобура, и стоял так некоторое время, засунув руки в карманы свободного покроя брюк, жмурясь на солнце, довольно чему-то лыбясь. Этакий непобедимый супермен со скидкой на наши реалии. Потому что сигареты у него дешевые, и машина, припаркованная за оградой парка, не скоростной «ягуар», а стучащая движком «шестерка».

— Типа не доверяешь? — усмехнулся сотрудник РУБОПа. — И считаешь, что я тебя использую. Да, рассчитывал использовать, потому что мне нужна была полная информация о том, как обстоят дела в «Миллениуме». Налет могло организовать само руководство, чтобы объяснить пропажу финансовых документов, ведь приближалась налоговая проверка. Это не наша епархия, пусть налоговики и ОБЭП с бумажками разбираются. О неучтенных деньгах я тоже молчу. Такое чувство, что они сами не в курсе, сколько их там было. Зажрались ребята. Но так как почистили сейф руками находящихся в розыске отморозков, пришлось подключиться нам. Я рассчитывал, что тебе проще вычислить человека, связанного с бандой, раз ты стал для руководства почти своим, аж на зарплате. Увы, ты топчешься на одном месте. Ладно, что Клоуна в состоянии опознать.

— А ты? — огрызнулся я. — Ты-то далеко продвинулся?

— Не горячись. — Вершинин двумя напряженными пальцами ткнул меня под ребра, но не с целью причинить боль, а в шутку, даже ободряюще. — Я и мои коллеги стали подбираться к налетчикам с другой стороны. Что тебе известно об убитых охранниках?

Я неуверенно мотнул головой.

— Еще не успел ими заняться. На первый взгляд — они самое слабое звено. Но знать, что в сейфе есть черный нал, они не могли. Думаешь, кто-нибудь из них соучастник? Скорее всего, но никак не наводчик.

— А если мотив налетчиков вовсе не ограбление? — спросил подполковник. — Отморозки Клоуна — это не банальные бандюки, которых, кроме наживы, ничего не интересует. Наоборот, нажива для них далеко не на первом месте. А самое главное — резонанс дела, возможность лишний раз продемонстрировать свой почерк, нагнать на обывателей страха. Журналисты им в этом успешно помогают. Ты думаешь, после налета на «Миллениум» они легли на дно? Как бы не так. Сегодня утром на конечной вломились в ларек. Взяли несколько «чупа-чупсов».

— Всего? — выдохнул я.

— Отчего же? — зло сплюнул Вершинин. — Беременная девчонка восемнадцати лет, которая работала там продавщицей… теперь улыбается от уха до уха. Ладно, что мертвая.

Мне захотелось выпить. Я помнил о дежурной фляжке рубоповца, но почему-то не попросил ее. Достал блокнот и сверился с записями в нем.

«Александр Чернов — студент.

Юрий Кузнецов — после армии, крепкий, непрод. загулы, собир. увольн.

Михаил Журов —?»

Обычные русские имена и фамилии, сухие краткие характеристики, но за каждым сочетанием чья-то поломанная судьба, нереализованные планы и устремления, боль родственников, смерть. Кто-то из этих троих мог стать иудой.

— Чернов учился заочно на юридическом, вот и приходилось подрабатывать, единственная опора и надежда матери, — рассказывал Вершинин. — Новичок Журов, честно говоря, был самым подозрительным. Недавно он на своей колымаге, четыреста двенадцатом «москвиче», протаранил новенький «форд». Влетел прилично, если бы на этой неделе не расплатился, потерпевший включил бы счетчик. Пришлось бы квартиру продавать, а в ней, кроме него, еще мать, отец, бабка да сестра прописаны. Прямой путь в бомжи, если золотой дождь с неба не прольется. Владелец «форда», трижды судимый Сергей Войков, последний раз откинулся месяца полтора назад, братва ему на освобождение тачку и подогнала. Мы проверили, Войков с «Миллениумом» никак не связан, когда торговый дом открывался, он очередной срок тянул. Скорее всего, Журов действовал сам по себе, устроился на работу, чтобы присмотреться, можно ли что существенное стырить. Кстати, после того, как он стал охранником, продавщицы жаловались, что стал товар пропадать и деньги из кассы. Однако не пойман — не вор.

— А Кузнецов?

— Минуточку. — Вершинин извлек из внутреннего кармана серебряную фляжку, сделал небольшой глоток, дегустируя, подержал во рту крепкую ароматную жидкость. — Ты наверняка был в приемной Друзиной вскоре после налета. Ничего тебе не показалось странным?

— Минимум повреждений, — кивнул я. — Если бы сейф рванули гранатой, заодно бы и весь кабинет разворотило.

Подполковник взглянул на меня одобрительно.

— Сечешь. А все оттого, что использовали хитроумное устройство, и взрыв получился строго направленным. У нас специалисты в этой области просто золотые, всяческие террористические прибамбасы не год и не два изучают, и я их мнению полностью доверяю. Так вот, заключение экспертов. Взрывчатка была не заводского производства, кто-то из местных кулибиных постарался, не оскудеет земля русская… типа талантами. А милый друг Юра Кузнецов в армии был подрывником.

— Это может быть всего лишь совпадением, — заметил я, помня о том, с каким скепсисом выслушивал мои доводы в отношении Владислава Ланенского рубоповец.

— Конечно, — ухмыльнулся Вершинин. — Когда мы обыскали его гаражик, в котором он все свое свободное от работы время проводил, то наткнулись на целый пороховой склад. Там и тротил, и пластид, не говоря уж о банальном нитроглицерине. Если бы его мастерская ненароком рванула, то близстоящие дома как карточные домики сложились. Любопытный паренек покойный Юра Кузнецов. А прошлое его еще более замечательное. Пацаны, если они, конечно, нормальные, не ботаники, все чего-то мастерят, изобретают. Сера, селитра, карбид, ракетки, бомбочки, помнишь небось? А Кузнецов на пиротехнике был просто помешан, ничем другим не интересовался, ни о чем другом думать не мог. Представляю его восторг, когда он в армии окунулся в родную стихию. Зато в детстве за свое увлечение часто расплачивался. Педсоветы и профилактические беседы должной силы не имели, отцовский ремень успокаивал лишь временно. Но сколько веревочке ни виться… В общем, изготовил он бомбу всех времен и народов, вместе с приятелем провели испытание на пустыре. Приятеля взрывом основательно зацепило, лицо изуродовало. Так как Юра был несовершеннолетний, его к уголовной ответственности не привлекли, лишь поставили на учет в детской комнате милиции. Так вот, пострадавшего дружка звали Андрюша Снегирев. Полюбуйся на этого несчастного, фотка из его личного дела в военкомате. Узнаешь?

По моей спине пробежал легкий холодок, когда я поднес снимок к глазам. Простое невыразительное лицо, в глубоко запавших глазах — уныние и апатия, волосы острижены под машинку, но даже на этом нечетком сером изображении вспученная рубцом щека являет зрелище жуткое, отталкивающее.

— Похож, — осторожно заметил я. — Получается, вы вычислили Клоуна?

— Получается, — согласился подполковник РУБОПа. — Паренек с детства хлебнул лиха, каково в десять лет на всю жизнь уродом остаться? Он уже тогда на весь мир озлобился, а что потом было… Армия, Чечня, самая передовая. Воевал как зверь, даже с перебором. Он там, в грязи, в крови, со смертью в обнимку, а всякие маменькины сынки, которых откупить сумели, тут в институтах учатся, по ночным клубам ошиваются, на крутых тачках разъезжают да телок трахают. Съехали мозги у Снегирева, одним словом. Внешне он ничего особенного собой не представлял, хиловатый, соплей перешибешь, но что в душе творилось…

Мой союзник еще раз приложился к своей фляжке и на этот раз поморщился, словно коньяк был паленый.

— Лучше бы его там грохнули, стал бы героем, — прибавил он, глуша в себе боль и злобу. — Последнее, что известно о судьбе рядового Андрея Снегирева, — это что он без вести пропал два года назад. Как он здесь очутился, предстоит выяснить.

Мы долго молчали. Я думал обо всех жертвах Клоуна и еще о том, что он сам стал жертвой, и что процесс превращения уличного мальчишки в маньяка и психопата был заведомо необратим, и что по белу свету расползлось множество таких же отрыжек войны, и что вопреки лживым заявлениям правителей жить становится все страшней и страшней.

— Здесь замаячила еще одна смерть, — весьма оригинальным образом развеял мое мрачное настроение Вершинин. — Помнишь подсвечник, который мы обнаружили в куртке Клоуна? Вещь, ты правильно подметил, имеет музейную ценность. Первая половина восемнадцатого века, времена императрицы Елизаветы. Облапали мы его изрядно, так что путевых отпечатков пальцев найти не удалось. Но кое-что эксперты сказать смогли. Бурые пятнышки на основании — это кровь, вторая группа, резус отрицательный. А кроме того, они выявили микроскопические фрагменты кожи и мозга. Что им кому-то проломили голову, гадать не надо.

— Клоун бы отделался от орудия преступления, мало ли что, — размышлял я вслух. — Да и стиль не его. А здесь, получается, таскал с собой такую тяжесть. Зачем? Вряд ли он понимает что-нибудь в антиквариате.

— Напрашивается один вывод, — включился подполковник. — Наш маньяк получил подсвечник совсем недавно. Где и от кого — запишем в загадки. Но вполне возможно, Клоун даже не знал, что этой дурой кого-то замочили. У тебя, случаем, нет на примете какого-нибудь завалящего трупа, чтобы отвечал этим требованиям? — мрачно пошутил рубоповец.

Я все еще не решался вводить Вершинина в курс дела полностью, сомнения в том, что он ведет двойную игру, не оставляли меня. И, стараясь притупить бдительность рубоповца, я свернул разговор на той же черной юмористической ноте:

— Поройтесь в своих архивах, может, что и выудите. А я поищу новые трупы.

— Успехов тебе, — язвительно приободрил меня подполковник. — Кстати, Николину мы до сих пор не нашли. Ни малейших предположений, где она скрывается?

— Нет.

Он направился к своей старенькой «Ладе». Я провожал его в полном молчании. И лишь когда он забрался в салон, я поинтересовался:

— По делу Клоуна ты работаешь неофициально? У тебя с ним свои счеты?

— Как-нибудь я расскажу тебе об этом, — ответил Вершинин, поворачивая ключ в замке зажигания.

Мотор чихнул, кашлянул, колеса, провернувшись, плюнули серой снежной мокротой, «шестерка» оторвалась от обочины и влилась в поток других машин.

Действо двенадцатое. Галкин психологию изучает и…

Видимо, помехи на телефонной линии сильно искажали мой голос, делая его практически неузнаваемым, во всяком случае, Наталья Семеновна Фирсова на мою просьбу позвать к аппарату мужа не ответила категорическим отказом.

— А кто его спрашивает? — все же предусмотрительно осведомилась она.

— С работы.

— Не понимаю. Володя написал заявление на административный отпуск. Зачем он может понадобиться?

Интересно, как бы она заговорила, если бы ее благоверного вызывала Друзина?

— Утрясти кое-какие вопросы служебного характера, — терпеливо объяснил я. — График дежурств и прочее.

— Будто сами не можете, — прокряхтела бдительная женушка, но мужа позвала.

В отличие от нее Фирсов сразу догадался, кто беспокоит его, однако своей осведомленности ничем не выдал, сообщив, что сейчас же выезжает. На другом конце провода, над ухом отставного полковника, его супруга что-то недовольно бубнила.

— Разве можно быть таким безотказным… — расслышал я обрывок ее нотации.

Я назвал место, где только что встречался с Вершининым. Пробуждающаяся от зимней спячки природа раскрепощала, способствовала откровенности, к тому же здесь нас никто не мог подслушать.

Появился начальник службы безопасности лишь через час. Его раритетная двадцать первая «Волга», будто только что сошедшая с конвейера, блестя хромом и никелем, отражая солнце округлыми бортами, как белый пароход, медленно вплыла на охраняемую стоянку, прилегающую к парку. Презирающий роскошь отставник имел свои маленькие слабости и подобным своим появлением мог поразить даже сильнее, чем если бы восседал за баранкой тупорылого гламурного «бентли». Коренастый, коротконогий, Владимир Михайлович направлялся ко мне навстречу пружинистым шагом, и я подумал, что годы, превратившие его жену почти в старуху, не властны над ним: прекрасно сохранивший физическую форму, он может дать сто очков вперед поколению подрастающему, у которого отдых и развлечения выдвинулись на первый план, а тела отощали либо оплыли. Так ли он крепок внутри, как снаружи? Пока я был лишь свидетелем неусыпной бдительности Натальи Семеновны да его упрямого, перерастающего в бунт сопротивления, которое могло оказаться всего-навсего игрой на публику.

— Извините, что заставил вас так долго ждать, — произнес, здороваясь, Фирсов. — С Натальей стало совершенно невозможно жить, всё ее извечная мнительность, неискоренимая привычка лезть куда ее не касается… Пока я одевался, она додумалась позвонить Алевтине и начала выяснять, с чего меня вдруг вызывают на работу. Та, разумеется, сказала, что ничего подобного не было. В результате — скандал. Я собрал вещи и сказал Наталье, что ухожу от нее, что следовало сделать уже давно. У меня приличная пенсия, с голоду не загнусь, а быть вечным холуем в их семейке… увольте. Не знаю, зачем вы позвонили, но это стало предлогом сбежать из этого чертова дома. Здесь имеется какое-нибудь приличное кафе? Я должен немедленно выпить.

Я покосился на его машину.

— Не волнуйтесь, — понял меня Владимир Михайлович. — Я за рулем больше тридцати лет. Сто граммов не повредят, и контроль я не потеряю. Вчера вы взглянули на нашу семейную жизнь без прикрас — ругань, жалобы, обиды… У нас так всегда, я уже не помню, чтобы было иначе. Наталья постоянно влезала в разговор, не давала мне сказать то, что думаю. Потом я всю ночь не спал, опять в мыслях возвращался к дочери. Мне не в чем винить себя, я был нормальным отцом, другое дело, что ни такой отец, ни такая мать были Кристине не нужны.

Губы Фирсова превратились в жесткую, белую, без единой кровинки складку. Я не перебивал его. Отставному полковнику нужно было выговориться, и я был единственным человеком, которому были интересны его переживания.

Кафе мы нашли, небольшое, чистенькое, расположились за дубовым столиком, и Владимир Михайлович заказал две порции шашлыка, обильно посыпанного зеленью и густо политого острым пряным соусом, душистый горячий лаваш и графинчик водки. Я сказал, что не голоден, но начальник службы безопасности сердито сверкнул на меня глазами.

— Есть самому, когда кто-то заглядывает тебе в рот, — это жлобство. С выпивкой решайте сами. — Он тут же наполнил себе рюмку и незамедлительно выпил. Повторил. К шашлыку не притронулся. — Может, вы шокированы моим откровением… Просто я устал ото лжи самому себе. — Румянец, приливший к его щекам, был нездорово багровым. — Родителям свойственно всячески превозносить своих детей, выставлять их этакими ангелами, но я смотрю на вещи реалистично. Кажется, я уже говорил вам, мы с Натальей не были сильно близки с дочерью, особенно когда она повзрослела и стала добиваться этих сомнительных успехов. У нас и характеры разительно отличались. Да что мы… Она не походила и на тетку, которая так трепетно взращивала ее, готовила для звездной жизни. Алевтина все же куда мягче, человечней, конечно, здесь сказалось другое воспитание, да и время, в которое мы росли. Кристина всегда добивалась поставленных целей и в средствах была неразборчива. Ее настольными книгами были Макиавелли и Ницше. Что же касается материальных благ, пошлых проклятых денег, она никогда не западала на них, в отличие от матери. Относилась к богатству, накопительству скорее с презрением. Ей нужны были слава, признание, всеобщее преклонение, а деньги к этому неизбежно приложатся. Что же вы не едите?

Я принялся за шашлык, не чувствуя его вкуса. Пережевывал горячие, сочные куски зажаренного мяса, а Фирсов плескал в маленькую рюмку прозрачную маслянистую жидкость, проглатывал ее как воду. К своей тарелке он по-прежнему не прикасался.

— Кристина все школьные годы училась на «отлично», и не потому, что ей нравились науки, а потому, что всегда и во всем стремилась быть первой, — рассказывал Владимир Михайлович. — Поступила на философский факультет, и опять чтобы выделиться среди окружающих, разрушить сложившийся стереотип, что красавицы поголовно глупы как пробки. Я не помню, чтобы у нее когда-нибудь были подруги и друзья. Одних она считала тупыми обывателями, в других, успешных, таких же целеустремленных, видела своих конкурентов, и они в одночасье становились врагами. Были ли у нее любовники? Здесь сказать ничего не могу. Целей она добивалась как угодно, но только не через постель. Подобные предложения унижали ее достоинство, случай с Ланенским — главный тому показатель. Вряд ли она могла связать свою жизнь с одним человеком. Брак подразумевает взаимные уступки, а тут бы все свелось к нескончаемому противостоянию, стремлению доказать, кто круче. Тряпку рядом с собой она бы не потерпела, о такую же несгибаемую личность сломала бы зубы. Да и о каком браке могла идти речь? Свободу и независимость она ценила больше всего.

Фирсов говорил как по писаному, долгие горькие думы наконец-то облеклись в стройную форму, исповедальный монолог.

— Как-то за ней пытался ухаживать один парень, выпускник воздушно-десантного училища, он мне нравился… Я вспоминал себя в его годы, видел, что мы похожи. Но это вызывало у Кристины лишь пренебрежительный смех. Он отправился на войну, вернулся инвалидом, награжденным орденом Мужества. И что же… Дочь его даже ни разу не навестила. А от ее слов мне стало так мерзко, что я ее… возненавидел. Она назвала его идиотом, который стал калекой взамен на никому не нужную железяку. Вообще людей, которые ничего не смогли добиться в жизни, она считала кончеными, по ее мнению, таким незачем жить. Назовите ее как угодно — жестокой, бессердечной, и вы окажетесь правы. Она всего-навсего продукт своего времени. И все же она была моей дочерью, и я должен был любить ее.

Всматриваясь в его плоское грубое лицо с широкими скулами, жестким ртом, припухшими веками, я видел, что боль утраты все же занозой засела в его сердце, сломила, превратила в алкоголика. Он подозвал официантку и заказал второй графинчик. Все шло к тому, что мне опять придется доставлять отставного полковника домой, и мое присутствие рядом с ним будет расценено Натальей Семеновной как чудовищное злодеяние. Я превращусь в заклятого врага, и дорога в их дом мне будет отныне заказана.

Выпив еще одну рюмку, Фирсов, к счастью, почувствовал зверский аппетит, жадно проглотил остывший шашлык, лавашом подчистил соус на дне тарелки. Он наконец-то выговорился, потерял интерес к собеседнику, погрузился в тупое тяжелое опьянение. Я понимал, что возможность откровенно поговорить с ним представится мне теперь не скоро, и нельзя упускать шанс, надо рискнуть, затронуть опасную болезненную тему.

— Что вам известно про наркомана, который ее убил? — спросил я.

— Почти ничего, — хмуро отозвался Владимир Михайлович. — Кристина стала его случайной жертвой. У нее было множество других врагов, тайных и явных, а спокойно жить, когда тебя ненавидят, — нельзя. Нечто подобное могло случиться раньше или позже, а что убийцей оказался он — нелепая случайность.

Ненависти к Дудкину в голосе Фирсова я не уловил.

— Вы можете назвать ее врагов?

— Нет. Дочь не пускала нас в свою личную жизнь, но что враги были — это очевидно. И лучше не будем об этом. Мне больно ворошить прошлое. Я хочу все забыть. Милиция, слава богу, сработала на высоте, убийца написал чистосердечное признание. Теперь он тоже мертв. Как и Кристина. За моими плечами несколько горячих точек, много крови, мерзости, предательства. Я хладнокровно убивал людей. Я грешник и за это расплачиваюсь. После гибели дочери я покрестился. Теперь хожу в церковь, ставлю свечку ей и ее убийце. Я хочу научиться прощать. Только в этом может быть какой-нибудь смысл. — Он посмотрел на наполненную рюмку и отодвинул ее.

Интуитивно, на ощупь, как слепец, я подбирался к чему-то важному, страшному, немыслимому. Тонкая, невидимая, почти неосязаемая ниточка опутывала события настоящего и недавнего прошлого: убийство фотомодели, чистосердечное признание убийцы, зверства банды отморозков, внутрисемейные разборки, секс, грязь и кровь… Я терялся в подозрениях и догадках. Они не складывались в единую схему, представляли собой разрозненные, обрывающиеся, бездоказательные цепочки. Допустим, только допустим, что Дудкин не виноват. Что же тогда остается? Отвергнутый генеральный директор, не простив нанесенного публичного оскорбления, все же отомстил гордой своенравной дочери начальника службы безопасности, но и сам вскоре поплатился за это, загнувшись на полу собственной ванной от руки отставного полковника, профессионального убийцы. Или Ланенскому-старшему перерезал глотку кто-то другой? Наталья Семеновна? Алевтина? Владислав? Инга? А если Виктор Евгеньевич ни при чем и Кристина Фирсова была убита кем-то из уже оглашенного списка? Кого можно внести в него еще? Да любого законопослушного, и не очень, жителя нашего города. Включая неуловимого маньяка Клоуна, и не проще ли списать все трупы на него?

— Вы помните группу крови Кристины?

— Разумеется. Вторая группа, отрицательный резус, — автоматически ответил Фирсов и вдруг напрягся, уперся в меня тяжелым подозрительным взглядом. — Зачем вам это? Что вы вынюхиваете про Кристину? Вы вроде бы ищете налетчиков. Смерть моей дочери к происшествию в «Миллениуме» не имеет никакого отношения. С ее гибели прошло уже два месяца, никакой связи здесь не было и быть не может.

Но затронутая мною тема странным образом взволновала Владимира Михайловича. Запальчиво свернув ее, он возвращался к ней мысленно снова и снова, искал ответы и объяснения и не находил их. Потом, видно запутавшись окончательно, схватил меня за плечи, дыхнул в лицо тяжелым водочным перегаром.

— Нет уж, продолжайте! — пьяно выкрикнул он. — Я отец, я обязан знать всю правду!

— У меня нет никаких доказательств, нет версий, одно лишь предположение, точнее, глупая необъяснимая догадка, — прошептал я, невольно оглядываясь по сторонам. — В одежде главаря банды налетчиков мы с одним рубоповцем, занимающимся этим же делом, обнаружили старинный подсвечник. Сегодня стали известны результаты экспертизы. На подсвечнике сохранилась кровь, вторая группа, резус-фактор отрицательный. Еще микроскопические частички кожи и мозга. Чем Дудкин бил вашу дочь? Нашли ли тогда орудие преступления?

Протяжно, утробно застонал Фирсов. Обхватил голову руками, скрыл красное лицо в рукавах куртки.

— Вон вы куда клоните… Ищете привязки… Приплели какой-то подсвечник. Вот только мимо. Там была воровская фомка, ржавый кусок железа. Откуда у опустившегося наркомана возьмется антикварная вещь? И кровь второй группы была не только у Кристины. У миллионов людей.

— Будет проведен сопоставительный анализ.

— Пусть делают что хотят. — Владимир Михайлович решительно поднялся, попрощался скомканно и поспешно. Он пытался не смотреть мне в глаза, будто в них, затуманенных болью переживаний и алкоголем, я смог бы прочесть что-то, проливающее свет на все хитросплетения этого дела.

Действо тринадцатое. Галкин коррупцию выявляет и…

Мне не хотелось встречаться со следователем М. Федорчуком в его кабинете, где даже окрашенные серой казенной краской стены будут стоять за него, а папки, дыроколы и прочие канцелярские принадлежности лишний раз подчеркивать официальность нашей встречи, в которой любое его слово — закон, а я, отделенный от прокурорского работника громоздким письменным столом, — бессловесное ничто. Добравшись до Управления, я узнал у дежурного служебный телефон М. Федорчука и позвонил ему из телефона-автомата на углу. Следователь тут же поднял трубку и буркнул в нее что-то невнятное и недовольное. Я уточнил, он ли вел дело об убийстве манекенщицы Кристины Фирсовой.

— Кого-кого? — переспросил М. Федорчук, однако его глуховатость, а равно и забывчивость показались мне наигранными.

Я повторил.

— А с кем имею честь? Что, опять газетчики? Тратить время не намерен, — общался следователь короткими рублеными фразами.

— В некотором роде я ваш коллега. — Я медлил представляться частным сыщиком, справедливо ожидая от ворот поворот. — Не подумайте, в деле все чисто, но родственники Кристины совсем тронулись от горя и решили нанять меня. Мне необходима ваша помощь, информация, так сказать, из первых рук, чтобы впоследствии убедить моих клиентов, что все их подозрения глупы и беспочвенны. Часть своего гонорара могу предложить вам.

— Провокация! — не дослушав, рявкнул М. Федорчук. — Я не беру взяток. Сажаю за их дачу. Будут еще вопросы? Я кладу трубку.

Однако давать отбой он не спешил. Невидимый собеседник явно насторожился.

— Так как же насчет разговора? — напомнил я.

— Ваше имя. Я выпишу пропуск.

— Я бы предпочел встретиться вне этих стен, — сказал я. — Много времени не займу, вам достаточно лишь спуститься вниз, я нахожусь в скверике возле Управления. На мне черная кожаная куртка, в руке газета непристойного содержания.

— Не острите, — отрезал он. — У меня допрос свидетеля. Освобожусь через полчаса. Как вас зовут?

Он настойчиво стремился узнать мое имя, и не по причине обычного любопытства или вежливости, а чтобы в скором времени навести обо мне необходимые справки и получить консультацию наверху на предмет дальнейших действий. Я назвался. И только после этого М. Федорчук опустил трубку. Чтобы окончательно убедиться в верности своей догадки, я повторно набрал его номер. Было занято. «Шестерка» докладывал своему боссу о возникшем странном интересе к благополучно закрытому делу.

Полчаса так полчаса. Можно лишний раз подумать и отравиться никотином.

И вот появился он. Субтильный мужчинка неопределенного возраста никак не походил на следователя по особо важным делам. В его вытянутой лисьей мордочке было что-то неприятное и плутовское, заостренный хрящеватый носик и остренькие маленькие ушки никак не добавляли ему привлекательности. Но наделенный кабинетной властью и чувствуя за спиной надежный тыл, он мнил себя на голову выше частной ищейки, которой приходилось полагаться лишь на собственную смекалку, а реже — на кулаки. Из-за малого, словно насмешка природы, роста М. Федорчук не мог смотреть на меня сверху вниз, и намеренно отводил глаза, и фразы бросал короткие и надменные, словно плевался ими:

— Не понимаю. Чего добиваетесь. Чего непонятного. Если и трачу на вас время. По причине хорошего настроения. Дело закрыто. Никаких жалоб. Преступник изобличен. Мертв.

Его манера говорить оказалась столь заразительна, вроде глупого примитивного мотивчика какой-нибудь попсовой песенки, что я, не пробыв со следователем наедине и пяти минут, тоже стал тараторить:

— Умер уж слишком быстро. Едва подписав чистосердечное. Я сам в прошлом следователь. К подобным вещам отношусь настороженно.

Скользкий как угорь, М. Федорчук почуял подвох. Заметались юркие глазки-бусинки, да и сам следователь задергался, захрустел фалангами пальцев. А я проговорил, правда уже в своей обычной манере, неторопливо, отчетливо, чуть иронично:

— Вашему профессионализму можно позавидовать. Редко когда преступники раскалываются после первого же допроса. Однако ваши коллеги дали маху. Почему у подозреваемого не изъяли ремень и шнурки?

На остро выступающих скулах М. Федорчука взорвались красные кляксы, кончик носа, напротив, отмороженно побелел.

— Ремень и шнурки. На что намекаете?

— На способ его самоубийства. — Я с особой язвительностью произнес последнее слово. — Дудик ведь на самом деле удавился в камере, мучимый угрызениями совести?

Следователь оскалил мелкие подгнившие зубки.

— Побольше читайте бульварные газетенки. Там и не такого напишут. Дудкин не вешался. И не давился. И вены не вскрывал. Подонок. Мразь. Уже загибался. Без дозы не мог. СПИД в придачу. Где ему в камере героин взять? Ломка. Мотор не выдержал. Спросите у экспертов. Острая сердечная. Каюк.

Здорово выкрутился. Не подкопаешься и во лжи не уличишь. Эксгумация трупа Дудкина и повторная экспертиза… Спустись с небес на землю, Галкин, кто на это пойдет, благо нынешнее положение вещей устраивает абсолютно всех, и живых и мертвых. Свидетельства Любки Карякиной ничего не меняют. Кто поверит свихнувшейся наркоманке, какой суд всерьез отнесется к ее бредовым показаниям?

— Чем Дудкин убивал Кристину Фирсову? — Подсвечник был моим последним козырем. Если это и есть орудие преступления… Если удастся выяснить, как он попал к Клоуну спустя два месяца после гибели манекенщицы…

— Монтажкой. Принес с собой. Отпечатки. Полный набор. В картотеке имеются. На следующий день. Повязали. Отпираться не стал.

Продолжать беседу было бессмысленно. Я сухо поблагодарил М. Федорчука за оказанную услугу и пошел прочь.

Смеркалось. Непроницаемое небо давило на землю, и в нем, невидимые, быстрые и наглые, хрипло крича, носились вороны, будто вестники новых смертей.

Действо четырнадцатое. Галкин ошибку допускает и…

Я в офисе, заменившем мне дом. Но здесь больше не пусто. Беспрестанно тарахтит кот. Настя придвигает ко мне сковородку с жареной картошкой, которую приготовила на электрической плитке. В мое отсутствие она провела генеральную уборку, вымыла пол, стены, окна, сняла прошлогоднюю паутину из-под потолка, до которой у меня не доходили руки. Чуть наклонив голову, она наблюдала, как я насыщаюсь. Свежее юное лицо в обрамлении густых русых волос, разве можно представить, что мать этой девочки была алкоголичкой, а отец рецидивистом?

Я благодарю ее, и в голосе моем неловкость. Просто я отвык, чтобы кто-то жарил мне картошку и подметал пол.

— Вы для меня сделали гораздо больше, — очень серьезно произносит Настя.

Я отмахиваюсь.

— Обращайся ко мне на «ты». Мне тридцать пять, но я уже не старик.

— А были? То есть был?

— Был, и даже хуже.

И никаких признаний. Все и так ясно. Я живой. Потому что в лодке я не один, а на горизонт и берега наплевать.

Посуду я отправился мыть сам. Несмотря на то что намеревалась это сделать она. Просто я мужик, и могу настоять.

— В мое отсутствие не происходило ничего странного? — спросил из закутка, перекрикивая шум льющейся воды.

— Несколько раз звонил телефон, — ответила Настя. — Я не подходила, как ты и говорил. А еще, когда я тебя ждала и смотрела в окно, по двору бродил какой-то незнакомый мужик. Очень подозрительный, похож на бандита. Только взрослее парней Клоуна.

— Как он выглядел?

— Кожаная куртка, лысая башка. Брр.

— На голове шрама, случайно, не рассмотрела?

— Нет, на таком расстоянии…

Незнакомцем мог быть подполковник Вершинин, которому интуиция подсказывала, что в отношении Насти я его вожу за нос. Будь я на его месте, то думал бы так же. Я позвонил ему на работу и домой. Никто не отвечал. Едва опустил трубку, как сингапурский аппарат ожил сам.

— Евгений Галкин? — официально осведомились на том конце провода. — Никак не могли вас застать. Нужно встретиться.

— Это смотря с кем. — Хотя я догадывался, что подобными безапелляционными оборотами изъясняются родные стражи порядка.

Что тут же и подтвердилось. Через десять минут мне предстояло ожидать гостей.

Я указал Насте на дверь закутка с раковиной и туалетом.

— Переждешь там. Я постараюсь их поскорее выпроводить.

Она послушно кивнула. Вот и ладушки. О чем они будут говорить со мной? О налете на «Миллениум», о смерти Ланенского или об убийстве Кристины, интерес к которому я проявил сегодня в беседе с М. Федорчуком? Не стоит забегать вперед, все очень скоро выяснится. В дверь постучали, и я открыл.

В следующее мгновение удар рукояткой пистолета сшиб меня с ног. Еще один удар, подошвой в лицо, — и свет померк.

Я очухался на полу, распятый двумя наручниками на батарее. Сквозь розовую пелену проступили очертания трех парней в одинаковых черных джинсах, солдатских ботинках, кожаных куртках и вязаных шапочках. У двоих в руках были пистолеты, у третьего — помповое ружье. Они расступились, и в комнату вошел четвертый, без головного убора, бледнолицый блондин с уродливым шрамом через всю щеку.

— Мальчики по вызову прибыли, — ухмыльнулся он, а остальные хихикнули в кулачок. — Что ж ты, Галкин, так лоханулся? Это ж мы тебе позвонили.

Я сплюнул что-то вязкое, смешанное с кровью и белыми крошками. Отвечать было нечего.

— Удивляешься, как я тебя нашел? — Клоун брезгливо осматривал убранство моего офиса. — Небогато живут частные ищейки. А вот тебе и ответ. Я видел твою лицензию, ребята навели справки. Меньше рекламу давай в газетах, целее будешь. Правда, сейчас это уже не имеет никакого значения. Тогда какой-то хрен не дал нам добазарить. Сейчас ты выложишь все как миленький. На чем мы там остановились? Ах да. Где Николины?

Я мотнул головой.

— Не знаю.

Он коротко выбросил вперед руку, в которой за секунду до этого ничего не было, и моей щеки коснулось лезвие выкидного ножа.

— Искромсаю на куски, — заскрипел зубами Клоун.

Он менялся на глазах, сумасшествие сжирало его изнутри, стекало пузырящейся слюной со стертых, слившихся с багровым рубцом губ, бесновалось электрическими разрядами в прозрачно-ледяном взгляде. Он надавил сильнее, и кожа треснула, хлюпнула выпущенная на волю жидкая алая кровь.

— Ну же…

Клинок ковырнул мясо. В потусторонний мир улетучилась боль, меня поглотил парализующий ужас. И тут скрипнула дверь туалета.

— Колю похоронили сегодня утром, а я вот, здесь. Отпустите его, — безжизненно промолвила Настя.

— Зачем ты?.. — в отчаянии крикнул я.

Клоун отодвинулся от меня. Он не был обрадован внезапным появлением свидетельницы.

— Идиоты! — выругался он на парней. — Почему не обыскали эту вонючую конуру? Если бы там притаился кто с пушкой…

Трое отморозков виновато топтались на месте.

— Ну обошлось же, Клоун… — подал голос один из них.

— А если бы нет?! — взбешенно заорал главарь.

Тонко свистнув, сталь рассекла воздух. Говоривший инстинктивно прикрыл лицо руками, и его ладони тут же залило красным.

— Все на выход! — приказал убийца ледяным голосом. — Пошарьте вокруг, чтоб ни одной живой души. Этих я кончу лично. Легко не сдохнете, — пообещал он нам.

Парни скопом вывалили из моего офиса, загрохотали вниз по лестнице.

— Ты все равно проиграл, Снегирев, — прошамкал я. — О тебе все известно, не сегодня завтра тебя возьмут.

Клоун замер, рука с ножом тяжело повисла.

— Кто меня сдал? — произнес он спустя некоторое время.

— Никто. В милиции работают не полные кретины. Нападение на торговый дом было твоей ошибкой. Кузнецов изготовил взрывчатку, открыл вам дверь, изъял кассеты с записями. Ты его предусмотрительно убрал, но это уже ничего не решало. Менты отработали связи убитых охранников. Вы же в детстве были дружками, вместе взрывали бомбу.

Андрей Снегирев отчужденно смотрел в пустоту. Может, сейчас он со стороны наблюдал заброшенный пустырь и двух бестолковых мальчишек, склонившихся над адской игрушкой. Взрыв, прогремевший через минуту, изуродовал одному из них лицо и всю жизнь.

— Сволочь, — исторг Клоун из глубины души. — Пиротехник хренов. Во всем виноват он. Я должен был грохнуть его раньше. Самым первым.

Сейчас он забыл и обо мне, и о Насте, и о том, зачем сюда пришел. Сидел на корточках зажмурившись, мелко вздрагивая плечами. Мне вдруг показалось, что он плачет.

— Я ни о чем не жалею. — Маньяк возвращался в настоящее, словно окунался в привычное безумие. — Толстосумы в «Миллениуме» вместе со своей гребаной крышей наложили полные штаны. И воры, которых мы постреляли три месяца назад. Теперь все знают, кто настоящие хозяева в этом городе. Скоро мы устроим бойню в каком-нибудь казино. Там хорошая зажравшаяся публика при баксах, сотиках и «мерседесах». Их бы туда, где побывал я. Ничего… Мы им устроим Грозный и Гудермес с доставкой на дом. О нас будут знать все. И бояться, бояться… Но вы этого уже не увидите.

Но мы услышали. На улице громыхнуло несколько выстрелов. В комнату ввалился один из парней, безумно вращая панически расширенными зрачками.

— Санька и Генку… наглухо. Какой-то… Сейчас будет здесь… — захлебывался отморозок с помповым ружьем.

— Где?! Назад! Вали его! — завопил Клоун, отшвырнув бесполезный нож и выхватывая пистолет.

Парень неуверенно топтался на месте.

— Клоун, это не мент, — испуганно лепетал он. — Стрелял без предупреждения. Он нас всех загасит. Сматываемся через окна.

— Сначала я загашу тебя. — Снегирев передернул затвор пистолета. — А ну быстро, обсосок, держать дверь!

Подельник шагнул было через порог, но вдруг тонко ойкнул и стал пятиться назад. Клоун с лету оценил ситуацию. Незваный гость прикрывался его последним бойцом, как живым щитом, и исход поединка решали секунды. Маньяк трижды выстрелил в дверной проем, и пули вгрызлись в кожаную спину парня с помповиком, вымазав ее бордовым сиропом. Пока убитый валился на пол, блондин бросился к находящейся в столбняке Насте, притянул ее к себе, ткнул горячим стволом в висок.

— Эй, ты, там! — надсаженно заверещал Снегирев. — Если рыпнешься, я вышибу ей мозги! Оружие на землю!

— Не дождешься, — зло проговорил подполковник Вершинин, входя в комнату. Пистолет он держал двумя руками. — Вот мы и встретились. У тебя только один выстрел. Убьешь девчонку — я тебя растерзаю голыми руками. А так просто застрелю.

— Ты кто такой? — сипло произнес Клоун. Его указательный палец замер на спусковом крючке. Незнакомец оказался круче его, и свое слово он сдержит. Так или примерно так думал Андрей Снегирев. Он понимал, что его могли убить на войне, потому что там убивали многих, однако так глупо закончить жизнь здесь… Выстрелить в Настю и лишиться заложницы… Нет, первая пуля должна достаться этому бритоголовому. Он не посмеет стрелять, боясь зацепить девчонку. Сейчас… Сейчас…

Клоун отдернул ствол пистолета от виска заложницы, мгновенно переместил его чуть вправо и надавил на спуск. Но противник уже исчез из сектора обстрела, пули раскрошили дальнюю стену. Рубоповец, опередив убийцу на доли секунды, ласточкой кинулся вперед, поднырнул под локоть Снегиреву, точным рубящим ударом по кисти выбил ствол. Длинные жилистые руки Вершинина сомкнулись на шее маньяка, подполковник проволок свою жертву через комнату к выходу, со всей силы припечатал затылком к дверному косяку, к стене, раз, второй, третий…

Клоун был уже не жилец. С закатившимися глазами он лежал на липком полу, и на его рваных губах разрастался блестящий красный пузырь. Еще немного — и он лопнет, и жизнь покинет тело.

Офицер РУБОПа присел перед умирающим.

— Ну что, гнида, — спокойно произнес он. — Три месяца назад я поклялся, что тебя достану. И как видишь, я свое слово сдержал. Не стоило тебе трогать мою женщину.

Пузырь лопнул, но прежде чем погрузиться в вечный мрак, Клоун равнодушно пробормотал:

— Да пошел ты… Знаешь, сколько я этих…

Договорить он не успел. Вершинин подхватил с пола нож и с размахом от плеча полоснул по уродливому оскалу, рассек лицо маньяка от уха до уха.

Тело дернулось в последний раз и застыло. Рядом завыли сирены, площадка перед моим офисом осветилась, сразу три машины с синими мигалками подкатили к подъезду.

Подполковник разогнулся и отцепил меня от батареи.

— Дерьмо ты, а не сыщик, — устало сказал он. — Зачем скрывал, что свидетельница у тебя? Защитничек. Ладно я заподозрил. После нашей встречи домой к тебе съездил да здесь побродил. Видел, как она из-за занавески подглядывала. Вечерком подъехал поболтать. Заодно банду ухлопал.

Я подполз к лежащей рядом Насте. Она была цела и невредима, только находилась в глубоком обмороке.

Дальше были оперативники, эксперты, фотографы, допросы. «Скорая помощь», на которой увозили Настю. Вроде бы я ехал с ней, держа за безжизненную холодную руку. Что-то говорил, а она ничего не отвечала, хотя и пришла в сознание. Врач в приемном покое долго допытывался, кем она мне приходится. Ему хотелось думать, что она моя любовница.

Прошла ночь, наступило утро, но солнце так и не выглянуло, все небо затянуто влажной скорбной хмарью. Я слонялся по безлюдному городу, потеряв счет времени. На мои ботинки налипла серая мокрая слизь, все то последнее, что осталось от ушедшей зимы. Потом я ступал по промерзлой черно-бурой поверхности, которую весна еще не успела согреть своим дыханием. И хождения эти казались мне бесконечными, а я сам себе — пустым и бесплотным, точно тень…

Почему даже сегодня меня не могли оставить в покое, откуда выплыло его слащаво красивое лицо? На патрульной машине меня доставили в Управление, где чуть ли не с распростертыми объятиями меня встречал помощник городского прокурора Константин Ремизов. По его просьбе длинноногая секретарша (а других он не держит) принесла горячий кофе и несколько бутербродов с красной икоркой.

— Вы теперь с этим рубоповцем Вершининым — герои дня, — лыбился Костя. — Правда, ему еще долго придется отписываться, почему он, работая по делу, проявлял такую самодеятельность. С начальством не согласовывал. Полномочия превысил. Устроил бойню, когда можно было сделать все чище и по закону. Это не горы, здесь цивилизация. Так что корячиться ему срок, если учтут прошлые боевые заслуги — отделается служебным несоответствием. Тебя это не касается, никаких нареканий от органов правопорядка. Думаю, ты заслуживаешь небольшого поощрения.

— Мне платит администрация «Миллениума», — на всякий случай заметил я.

— Я не об этом, — отмахнулся Ремизов. — Просто хочется немного удовлетворить твой сыщицкий инстинкт, страсть ко всяким психологическим заморочкам. Ловили маньяка Клоуна, им оказался некто Андрей Снегирев. Не интересует, как он таким стал?

— Не так давно я это слышал из его уст, — сказал я. — И углубляться дальше не намерен. Я не психиатр. Я устал, вымотался, хочу спать.

— Ну если так… — равнодушно ответил правая рука прокурора. — А у меня предстоит содержательная беседа с матушкой Клоуна. Как там у классика: «Есть женщины в русских селеньях…» В сыночке души не чаяла. Когда он пропал без вести, ушла в монастырь. Ее с минуты на минуту доставят сюда. Остаешься?

— Остаюсь, — кивнул я.

Вскоре в кабинет набилось множество народу. Даже сам прокурор пожаловал; потирая полные влажные ручки, повторял значительно:

— Так-с, так-с…

Он был доволен, аж весь светился изнутри.

Наконец ввели мать Снегирева, сухонькую плоскогрудую женщину в монашеском одеянии. Она нерешительно застыла посреди кабинета, никак не ожидая такого скопления незнакомых, серьезных, наделенных властью людей. Лобастый прокурор закашлялся в кулак. Ремизов подскочил со своего места, раскланялся, расшаркался, выставил на середину кабинета стул. Женщина села.

— Ну что ж, гражданка… э-э… — официальным тоном изрек прокурор.

Ей уже сообщили о смерти сына, но глаза матери не увлажнились, она лишь поджала тонкие губы и тихо произнесла:

— На все воля Божья. Я буду молиться за спасение его души. Она обретет покой в раю. Иначе не может быть с защитниками Родины.

Монашка была не в курсе, кем стал ее сын, что это отморозок Клоун, чьи зверства держали в страхе весь город. Она свято верила, что рядовой Андрей Снегирев погиб в бою, когда и пропал без вести или в плену — несломленный, сохранивший веру. И вот только сейчас, спустя столько времени, об этом стало известно. Я надеялся, что никто не расскажет ей правды.

— Андреюшка без отца рос, — рассказывала мать. — Тот очень рано покинул наш бренный мир и переселился в мир иной. Работал раб Божий Алексей в литейном цеху, там здоровье и оставил. Сыночек мой слабеньким был, болезненным. Выходила я его, не хуже других стал, резвый, шебутной… А потом несчастье приключилось. Баловался он с приятелем, бомбу самодельную взрывали. Доигрались. Парнишке хоть бы что, а моему осколком щеку до костей рассекло, мясо кровавыми лохмотьями висело. Зашили, а шрам остался, громадный, страшный. Дети жестокие, лягушонком дразнили. Андреюшка в себе замкнулся, на улицу не выходил, перевела я его на домашнее обучение. Не было у него друзей, одна я — мать-подружка. Подрастал сынок мой, сверстники уж на девочек засматриваются, на дискотеки ходят, а куда ему с таким уродством? Но природа своего требует. Стал он ухаживать за соседской девочкой. Она его сторонилась, а он все караулил ее, выслеживал. Красивая, самовлюбленная была, поклонники вокруг так и вились. Куда уж моему несчастному с ними соревноваться. Застал однажды ее с одним в беседке обнимающимися, губы трясутся, слова вымолвить не может. А те давай потешаться: мол, тебе здесь выгадывать нечего, не твоего поля ягодка. И что-то произошло с моим Андреюшкой, побелел он лицом, страшнее смерти сделался. «Смеетесь? Я что вам, клоун, что ли?!» Бросился на парня, каланчу двухметрового, и откуда в моем только сила взялась, ведь ничем никогда не занимался, да так отметелил, что тот у моего в ногах валялся, прощения просил. Пришел Андреюшка домой какой-то странный, рот еще сильнее кривится, а в глазах радость дикая, первобытная…

Это был первый значительный эпизод в становлении личности будущего отморозка Клоуна. Далее пошло-поехало. Всех кавалеров от соседской девицы отвадил, вылавливал поодиночке, бил сразу. Вот только тело женское завоевать так и не смог. Если раньше она его только избегала, то теперь не на шутку пугалась. Старший брат девицы оказался не лыком шит, в армии отслужил в морской пехоте. Зашел к Снегиреву разобраться. Андрей понял, что такого лося ему голыми руками не одолеть, поэтому без лишних слов схватился за кухонный нож и в парня всадил. Повезло, что не насмерть, уладили все миром, а именно — обменяли свою двухкомнатную квартиру на комнату в коммуналке и разницу, что в деньгах образовалась, пострадавшей стороне выплатили. Та, честь по чести, более претензий не имела. Незадачливый морпех на допросе показал, что сам на нож напоролся. По пьянке.

Андрей Снегирев же в своем поступке не раскаялся, не так пропавшую квартиру жалел, сколько упущенный шанс — наглухо надо было козла «мочить», тело на куски разрезать и по-тихому вывезти, никто бы и не догадался. Ничего, это подлое вымогательство им еще аукнется.

Вскоре призвали его в армию. Уже в военкомате попросился в Чечню. Чувствовал Снегирев, что там от него толк будет, там настоящий враг, а здесь что… мелюзга одна. По телевизору показывали горящие «бэтээры» и обугленные трупы, на родину отправлялись гробы, солдатские матери и выскочки чинуши составляли петиции против войны. Он боялся замирения, не зная, что будет делать, вернувшись домой. Настоящее было здесь, и оно ему нравилось. Вполне законно «колбасить» зверей и получать благодарности от командования.

Письма писать он не любил, давал о себе знать раз в месяц от силы. Потом вовсе замолчал.

Снегиреву вызвали в военкомат, сообщив, что ее сын пропал без вести. Мать ездила в Чечню искать его, видела рефрижераторы, под завязку набитые изуродованными трупами. Уже смирившись с его гибелью, боялась лишь одного: не дай бог попал он в плен к этим нехристям. СМИ смачно распространялись про отрезанные головы и яйца русских солдат. Дни без солнца и ночи слез и отчаяния. Мысли о самоубийстве. Уже написана предсмертная записка, снята люстра. В древнем сундуке — моток прочной бельевой веревки. Откинута крышка, шарит рукой, натыкается на почерневшую от времени дощечку. Грустные проницательные глаза православного святого. И они преследуют ее, и тонкий укол в сердце точно озарение свыше. Ты не должна умирать, это слишком просто. Принять страдание и боль до конца, вобрать в себя их, замаливать свои грехи и грехи сына.

Мать долго крестилась, беззвучно шевеля бескровными губами.

— Когда я смогу забрать тело Андреюшки, чтобы похоронить его по-христиански? — спросила Снегирева.

Ответом ей было тяжелое молчание.

Когда она наконец ушла, поддерживаемая под локоток участливым прокурором, стали рассасываться и остальные. Лишь два заклятых друга — Евгений Галкин и Константин Ремизов — продолжали сидеть друг против друга в опустевшем кабинете.

— Отметим нашу победу, — предложил Костя.

— Воздержусь, — отказался я.

— А я, пожалуй, лупану граммов несколько, — показал голливудские зубы помощник прокурора.

Вновь образовалась симпотная секретутка с подносом, на котором красовались бутылка виски «БлэкДжек», бутылочка содовой и аккуратно порезанный, присыпанный сахарком лимончик. Поставила все на стол, в качестве благодарности получила шлепок по заднице, многообещающе улыбнулась и скрылась в своем предбаннике.

— Снегирев действительно попал в плен, — сказал Ремизов, махнув маленькую рюмочку и надкусив кружок лимона. — Вот только ни башку, ни гениталии ему не отрезали. Его освободили спустя три месяца в результате спецоперации. Для восстановления подорванного здоровья был направлен в госпиталь, откуда благополучно свинтил. Он понимал, что делает. Чуть позже ФСБ добыли материалы, из которых стало ясно, каким образом рядовой Андрей Снегирев сохранил себе жизнь. Расстреливал своих же товарищей. К тому времени ему уже без разницы было, кого гасить. Его, конечно, искали как военного преступника, но никому и в голову не могло прийти, что он и Клоун — одно и то же лицо.

— Но похоронят его как героя войны, — пробормотал я, поднимаясь.

— C’est la vie, — с французским прононсом согласился Костя. — Такова жизнь.

Улыбчивый, с блестящими глазками, он проводил меня до выхода.

— Да, совсем забыл, — заметил как бы между прочим. — Тут мне один следачок плакался, будто ты его выспрашивал про убийство манекенщицы. Что это тебе в голову взбрело? Там же все чисто. Или нет?

— Там все полный ажур, — успокаиваю его я. — М. Федорчук — прекрасный профессионал. А как у нас с Ланенским?

— Дело уже закрыто. Самоубийство.

Виктор Евгеньевич покончил с собой, предварительно заперев дверь снаружи.

— И вообще, Галкин, добрый совет: выброси из головы всю эту возню вокруг «Миллениума», — напутствует меня помощник прокурора. — Все хорошо, что хорошо кончается. Ты честно выполнил работу и по полному праву можешь получить у Друзиной кругленькую сумму. Как собираешься потратить?

— Закажу эксклюзивный гроб, — отвечаю я. — Для настоящего убийцы.

Внезапно взмокшей спиной чувствую его заиндевевший ненавидящий взгляд.

Кульминационный этап расследования

Действо пятнадцатое. Галкин беде внимает и…

Добравшись до своего офиса, я тяжело повалился на раскладушку, ничего не замечая вокруг: ни расстрелянной стены, ни крови, которая обильно полила пол, а подсохнув, превратилась в коричневую корку. Гильзы собрали, приложив к делу как вещественное доказательство, от некогда живых людей остались лишь схематичные меловые силуэты. Я почувствовал, как кто-то мягко и дружелюбно плюхнулся мне на грудь. Тимошечка. Я совсем забыл о его существовании. Где находился этот черно-белый увалень, пока люди, захлебнувшись от ненависти, уничтожали друг друга? Я так и не успел найти ответа на этот вопрос. Стены мгновенно сдвинулись, потолок вплющился в пол, размазав меня в черной беспросветной бездне.

Но не тут-то было. Какой-то предмет пролетел у меня над головой, ударился о стену, с треском лопнул, захлестнув комнату фейерверком огненных брызг. И все, что находилось на пути этой раскаленной лавины, уже полыхало и корчилось в объятиях беспощадных оранжевых языков. Я вынырнул из кошмарного сна, но еще долго продолжал лежать на неудобной раскладушке, разбитый, находящийся в плену недавнего прошлого.

Прошлое так и осталось прошлым, в настоящее всего спустя час после моей отключки меня вверг настойчиво дребезжащий звонок. Придя, я предусмотрительно отключил телефон, получается, звонят мне в дверь. Хотя в ней и имелся глазок, я решил не вставать и не подходить, чтобы скрипом раскладушки и шагами не выдать своего присутствия на рабочем месте. Мало кто знает, что офис и родной дом для меня стали неотделимы, и частные ищейки тоже имеют право на отдых, пусть даже это и не записано в трудовом кодексе.

Звонить прекратили, неведомый посетитель удалялся по коридору, до меня доносилось сбивчивое постукивание каблуков. Конечно, не легкая поступь какой-нибудь прекрасной залетной дивы, но и не грохочущий топот людей при исполнении. Любопытство возобладало. Я поднялся, отогнул занавеску и выглянул на улицу. Эту женщину я никак не ожидал увидеть здесь, хотя после всего произошедшего и забыл, что значит удивляться.

— Наталья Семеновна, подождите меня! — выкрикнул я в форточку.

Через минуту я уже стоял перед бухгалтером «Миллениума». На ней был дорогой кожаный плащ, но даже в нем женщина выглядела невзрачной серой мышью. Жидкие волосы были туго стянуты в пучок, незапоминающееся лицо со стертыми чертами, кажется никогда не знавшее косметики, прорезали страдальческие морщины, близко посаженные и глубоко утопленные глаза, увеличенные совиными очками, переполняла какая-то глубинная душевная боль.

— Извините, что не могу пригласить вас к себе, — говорил я. — Там не убрано, в смысле там находиться просто нельзя. Этой ночью…

— Я все знаю, — пришла мне на выручку Наталья Семеновна. — Этой ночью обезвредили налетчиков, и вы едва сами остались живы.

— Откуда вам это известно?

— От сестры. Она вам тоже очень сильно признательна и при первой же встрече… — Фирсова замялась, не находя правильных слов, чтобы тактично перевести простую человеческую благодарность на сухой язык товарно-денежных отношений. — Найдет возможность соблюсти все условия заключенного с вами контракта.

— А как об этом так быстро узнала Алевтина Семеновна? — поинтересовался я, хотя ответ лежал на поверхности.

— У Али есть знакомые в милиции, которые…

— Например, Ремизов.

— Я не вникаю в эти дела, — сухо ответила супруга начальника службы безопасности.

Испытывая неловкость, смущение и даже стыд, она отвела взгляд. Я не торопил ее, терпеливо ждал, когда женщина решится на какое-то важное признание, иначе зачем бы она пришла ко мне?

— Я не хотела обращаться к вам, — наконец произнесла Наталья Семеновна. — Но в милицию с таким не пойдешь, и мне ничего другого не оставалось. Частный детектив… Сейчас много про них пишут, снимают кино. Якобы они берегут чужие тайны и не предают их огласке. А вы как раз один из таких. И все же я сомневаюсь, можно ли доверять вам настолько личное.

— Вас не устраивает моя компетентность?

— Я ничего не знаю о вас, — проговорила она. — С первой же встречи вы мне стали неприятны, потому что достигаете своих целей обманом. Зато для других вы прежде всего толковый профессионал. И я пересилила себя. Взяла у Али ваши координаты и позвонила. Никто не ответил. Оставалось ждать. Но я уже не могла найти себе места. Поймала такси и приехала.

Мы медленно и бесцельно брели куда-то вперед. Иногда каблуки женщины проваливались в рыхлый тающий снег. Я поддерживал Наталью Семеновну под локоток, и она не отдергивала его, не бросала на меня возмущенные взгляды, осуждая за подобные вольности. Со стороны смотрелись мы трогательно — любящий внимательный сын и его хворая престарелая мать.

— Все дело в том, что пропал Володя, — собравшись с духом, выложила Фирсова.

— В каком смысле «пропал»? — механически спросил я.

— Ушел из дома и не вернулся. Я всю ночь не могла сомкнуть глаз.

— И как давно это произошло? — Я припоминал, что вчера виделся с Владимиром Михайловичем, и на этой встрече он действительно говорил, что намерен покинуть жену.

— Сутки назад. Но раньше он так никогда не поступал. Он всегда ночевал дома.

— Это еще не повод для паники. Ваш муж не трехлетний ребенок. В конце концов, он мог просто запить. Вы боитесь, что с ним произошел несчастный случай?

Наталья Семеновна шмыгнула носом, затеребила в нервических пальцах скомканный носовой платок. Особой белизной и свежестью он не отличался.

— Я уже обзвонила все больницы и морги, — призналась она. — И ничего. Но разве я могу успокоиться? Володя забрал машину из гаража, а потом я обнаружила, что он взял еще и деньги. Очень приличную сумму. Разве вы не знаете, как сейчас неспокойно, сколько вокруг всяких бандитов? И все же я не хочу думать о самом страшном. Все может оказаться проще и куда гаже.

— То есть?

— Прежде всего я должна вам кое-что объяснить, — после небольшой паузы заговорила женщина. — Странно, что приходится исповедоваться перед совершенно незнакомым человеком. Моя мать всегда говорила мне, чтобы я выходила замуж за военного, дескать, они надежнее. Оказалось, наоборот. Я полжизни каталась с Володей по гарнизонам, потом ждала его здесь, когда из Афганистана приходили цинковые гробы. И за все мои мучения, за всю мою преданность, за всю мою заботу о нем он отплатил тем, что завел… любовницу. А вчера сказал, что намерен изменить жизнь в корне, что больше не может жить так, как живет. Чего ему не хватало? Деньги у нас есть. Могли даже купить квартиру в центре, в элитном доме. Володя наотрез отказался, ему омерзителен весь этот бомонд, хотя чего плохого в том, если человек обеспечен? Мы достаточно хлебнули нужды и лишений, неужели не заслужили лучшей доли? Однако когда появились средства, мы крепко встали на ноги, приобрели положение в обществе, наши отношения вконец испортились. Последние несколько лет жили буквально на грани развода. Потом погибла дочь. Некоторых горе сближает. Казалось, мы должны были нуждаться друг в друге еще сильнее. Нет же! Какая жестокая судьба! Именно в этот момент он надумал окончательно уйти к этой молодой шлюхе!

— У них большая разница в возрасте?

— Еще бы. Эта девка годится ему в дочери. Будто неясно, чего ей надо. Выскочить за Володю замуж и прибрать к рукам все наше имущество. Она не успокоилась на том, что Володя купил ей квартиру. Она насытится, лишь полностью выжав его. И тогда он приползет ко мне. Но у меня тоже есть гордость. И я не прощу ему такой низости и предательства.

Отвергнутая, втоптанная в грязь, супруга отставного полковника упивалась скорой неизбежной местью. Но я не верил в непреклонность женщины. Она примет мужа, как бы низко он ни пал, и будет находиться рядом с ним, демонстрируя трогательную заботу, своим присутствием и поведением напоминая, упрекая, уничижая… Либо я просто плохо думаю о Наталье Семеновне, и она найдет в себе силы забыть обиды, по-человечески простить?

— Их связь длится уже давно? — спросил я.

— Достаточно, чтобы о ней узнала я. Уже несколько лет. Конечно, первым делом я позвонила этой Веронике. Прошла через такое чудовищное унижение. Разумеется, она ответила, что Володи у нее нет. Но я сердцем чувствую, что он там. Понимаю, что сейчас вернуть его не удастся, всему свое время. И все же мне необходимо поговорить с ним. Нельзя так враз перечеркнуть все, что было. Мы прожили вместе больше тридцати лет. У меня тоже есть какие-то чувства. Теперь вы меня понимаете?

— Понимаю и по-человечески сочувствую. Но даже частные сыщики не в силах вернуть утраченную любовь.

— От вас ничего подобного и не требуется, — заскрипела Фирсова. Ревность застилала ей глаза, ненависть к молодой и привлекательной сопернице душила ее, женщина презирала себя и с трудом сдерживала злобу, чтобы не потопить в ней меня, потому что я, совершенно посторонний человек, тоже стал свидетелем ее позора. — Все, чего я хочу, — это чтобы вы съездили к Веронике и передали Володе, что мне необходимо с ним встретиться на нейтральной территории. Обещаю, что ни в коем случае не буду давить на него. Сколько вам заплатить за это поручение? — И она заглянула в кошелек, перебирая купюры.

Я задержал взгляд на некрасивом одутловатом лице. Больная пожилая женщина, в чем-то эгоистичная, меркантильная, скуповатая и несчастная… Тут же представил гладкое, круглое русское лицо Алевтины Семеновны, копну пшеничных волос, приятную открытую улыбку. Одна в прошлом красавица, ныне успешная бизнес-леди, своей простотой, добротой и щедростью облагодетельствовавшая всех и вся. Другая — вечная дурнушка, и нет ли здесь места для соперничества и черной зависти? Как же они не похожи!

— Вы с Алей не родные сестры? — вдруг спросил я.

— А разве… — Наталья Семеновна щелкнула кошельком, так и не достав деньги. — Хотя после всего того, что я вам рассказала, глупо что-то утаивать. Да и какая здесь тайна? У нас общий отец, но Аля его совсем не помнит. Я вначале проговорилась, что мать хотела видеть моим мужем военного. Это вывод на основании ее печального опыта. Отец был снабженцем, часто ездил в командировки. Во всех городах у него были женщины, он даже не пытался скрывать этого. Мама страдала, я отца ненавидела. Однажды он уехал в очередную поездку и не вернулся. Прислал короткую телеграмму: «Не ждите. У меня новая семья». Адрес где-то в Саратовской области. Он не попросил прощения, не вспомнил обо мне. Мне исполнилось уже восемнадцать лет, когда нам сообщили, что он разбился на машине вместе со своей молодой женой. Той было немногим больше двадцати.

Отца привезли хоронить сюда. И тут я узнала, что у отца осталась годовалая дочь, моя сводная сестра Аля. Родители его молодой жены отказались брать на воспитание девочку, они были изначально против брака дочери. А моя мама все еще любила отца и удочерила Алю. Я тоже привязалась к ней, хотя характерами мы были совершенно разные: я — более замкнутая, Аля — веселая, открытая. Но мы друг друга всегда уравновешивали. Я унаследовала внешность матери, Аля — отца. Он был чистокровный русак, голубоглазый блондин. Нашей Кристине тоже передалась внешность деда.

— А характер?

— Вы намекаете на распущенность? Да как вам не стыдно! — взвилась Наталья Семеновна. — Она была очень разборчива. И насколько я знаю, у нее не было связей с мужчинами. Она ставила перед собой другие цели. Ее любили и уважали абсолютно все. И она отвечала тем же. Кристина — прекрасная дочь, не смейте очернять ее память!

Накануне Фирсов говорил мне совершенно противоположное. Кто-то из них мне лгал, или у каждого был свой взгляд на внутрисемейные отношения, своя правда. Мне предстояло отыскать истину.

Действо шестнадцатое. Галкин скелеты извлекает и…

Поручение было мерзким: выступить посредником между брошенной женой и загулявшим мужем, и я бы ни за что не согласился выполнять его, если бы какое-то шестое чувство не подсказывало мне, что все здесь не так-то просто. Из шкафа Фирсовых вывалился первый скелет, и мне казалось, что это только начало.

В отличие от Ланенского-старшего, который подыскал для своей красотки жилье новое и престижное, Владимир Михайлович оказался гораздо скромнее: многоэтажка все в том же рабочем районе, всего в двух остановках от дома, где он жил вместе с супругой. «Должно быть, чтобы не тратить лишнего времени на дорогу и, скоренько обделав свои похотливые делишки, поспевать домой к ужину», — мысленно съязвил я. Подъезд был точной копией фирсовского подъезда: темноватый, слегка замызганный; сознательная молодежь боролась здесь со СПИДом с помощью презервативов и одноразовых шприцов, кои в изобилии оставляла на месте спаривания и торчания. Вот и нужная квартира. Железная дверь, на нее уж не поскупились, да и как иначе, раз живешь по соседству с любителями вот таких рисковых развлечений. Похоже, Вероника, с которой мне еще только предстояло познакомиться, еще не обладала аппетитами Инги, но тоже строила планы относительно безбедной красивой жизни.

Я позвонил в дверь и встал под глазок, очень сомневаясь, что мой силуэт будет различим в темноте. Такого я никак не ожидал. Дверь, сопровождаемая взволнованным: «Володя, где ж ты был, она уже несколько раз звонила сюда», распахнулась почти настежь, и в проеме возникла напряженная, тоненькая как струнка невысокая девушка в велосипедках и длинной навыпуск спортивной майке. У нее была фигура подростка, стрижка под мальчика, резковатые черты лица и большие темно-серые глаза с пронзительными зрачками, прямой сверлящий взгляд которых не знал притворства и фальши. На коварную соблазнительницу Вероника никак не тянула.

— Кто вы такой? — Девушка отступила назад, но в ее хрипловатом и по-своему красивом голосе испуга не ощущалось.

— Мне нужен Владимир Михайлович, — уклонился от ответа я.

— Мне он тоже нужен, — быстро проговорила девушка. — Откуда у вас этот адрес?

— Мне его дал он.

— Не врите. Он никому не мог его дать. Разве что своей жене, чтоб особо не волновалась. Вас послала она?

С опозданием я показал девушке свои документы.

— С Фирсовым нас связывала работа, — ответил я.

— И что вы хотите от Владимира Михайловича теперь? В «Миллениуме» он больше не работает. Мы начинаем новую жизнь.

— Так сразу? Он еще не разобрался со старой.

— Я так и думала. — Серые глаза прищурились, схоронившись в густых пушистых ресницах. — Старая карга принялась бить в набат, чтобы разжечь костер затухающих чувств? Вот только чувств-то никаких нет. И вряд ли когда были. В самое ближайшее время он подаст на развод. Оставит все ей, чтобы не зачахла от жадности. Нам от всего этого семейства ничего не надо, пусть не думают, что все на свете можно купить.

— Не много ли вы на себя берете, Вероника? — Мне нравились напор и прямолинейность девушки, но немного охладить ее пыл не мешало.

— Я ничего не беру на себя, — независимо ответила она. — Первым пошел на сближение Владимир Михайлович, и я ответила ему взаимностью, потому что очень сильно уважала его и была благодарна. Потом возникла любовь, и никто не смеет осуждать нас. Но его методично обрабатывали дома, этой корыстной Наталье очень хотелось видеть в муже тряпку и бесплатное приложение. Но он не был тряпкой, иначе бы я никогда не полюбила его. Сейчас он отсутствует. Но и когда он появится, ответ будет тот же. Володя теперь только мой. Так и передайте его жене.

— Откуда ж ты взялась, такая быстрая? — ухмыльнулся я.

— А действительно, — мгновенно среагировала девушка. — Кто я такая? Не красавица, ростом и формами на модель никак не тяну. Для Натальи я грязная шлюха и охотница за богатством. Разлучница и совратительница. Да разве я подпустила бы Володю к себе, если бы не видела, как он несчастен. Прежде всего в личной… интимной жизни. Если бы она давала ему хоть чуточку тепла и ласки… Да что сейчас! Нормального секса у Володи не было и раньше. Наталья либо фригидна от природы, либо презирает всех мужчин без исключения за их мужскую сущность, на ее языке — кобелизм. Володя рассказывал, что это у нее с детства, вроде бы отец по бабам бегал, и в Наталье это отложилось. Заходите, — внезапно пригласила она. — А то соседи уши греют. Я вам расскажу немного о себе, передадите потом Наталье, пусть знает, к кому от нее муж сбежал.

В прихожей было не развернуться. Обои старые, выцветшие и подпорченные, голая тусклая лампочка свисала с залитого верхними соседями потолка.

— Если она вам сказала, что он мне квартиру купил, то это ложь, — прокомментировала Вероника. — Помог лишь с обменом, чтобы я поближе к нему перебралась. А как уйдет от жены, сюда же поселится. В однокомнатную. И никаких хором нам не надо. Быть вместе — этого достаточно.

Комната действительно оказалась всего одна, заставленная старой мебелью, и тоже с незапамятных времен не знавшая ремонта. Новенькой оказалась лишь детская кроватка, в которой мирно посапывал малыш.

— Наш сын, — шепнула девушка, и остренькое личико ее вдруг смягчилось, тоже стало детским, трогательным и беззащитным.

Вероника предложила мне сесть в продавленное кресло и тут же протянула наклеенный на картонку небольшой снимок. На нем были запечатлены трое: двое мужчин и женщина, все в военной форме. Они улыбались в объектив, но улыбки были сдержанными и напряженными, недавние испытания читались в морщинках мужчин, в плотно сжатых губах женщины.

— Мама, папа, а это… — Девушка погладила землистое широкоскулое лицо человека, которого я знал как отставного полковника ВДВ, начальника службы безопасности «Миллениума», а она как своего любовника и отца своего ребенка. — Они все вместе воевали в Афганистане, мама была военным хирургом. А еще их связывала дружба, настоящая, с незапамятных пор. Сначала погиб папа. Его БМД подорвался на фугасе, весь экипаж сгорел заживо. Потом не стало мамы. Снаряд попал в палатку полевого госпиталя, одна огромная воронка и… вроде бы это называется фрагменты тел. Их обоих привезли хоронить в цинковых гробах. А что в них было на самом деле, никто и не знал. Я в то время жила у бабушки, папиной мамы. Она и раньше часто болела, а последнее известие… Выкарабкалась с того света лишь потому, что надо было поставить на ноги меня. Конечно, одна бы она не справилась. И тут появился папин сослуживец Владимир Михайлович. Он часто навещал нас, помогал материально. Я росла, видела, что он настоящий мужчина, мечтала о таком же в будущем. Потом… В наших отношениях с Владимиром Михайловичем возникла какая-то неловкость. Я уже не была ребенком, которого он брал на руки, водил кататься на карусели. Я стала девушкой. И он не знал, как относиться ко мне теперь, стал сторониться, всячески избегать. Я видела, что нравлюсь ему как женщина, а он нравился мне как мужчина. Когда между нами это случилось в первый раз… — Вероника вдруг напряглась, забрала у меня фотографию. — Вам и его жене знать это совершенно не обязательно.

Замкнувшись в себе, девушка подошла к детской кроватке, склонилась над сыном.

— Мне надо кормить Ванечку, — сказала она. — А вам следует уйти.

Я поднялся.

— Последний вопрос, — сказал я. — Когда вы в последний раз видели Владимира Михайловича? Его жена очень волнуется.

Вероника вскинула голову, тряхнула тяжелой густой челкой. Ее приглушенный голос завибрировал, приятная хрипотца обернулась слезным клекотом.

— А я не волнуюсь? Он позвонил еще вчера, сказал, что предупредил Наталью и перебирается ко мне с вещами. Но так и не появился. Я подумала, что у них опять случился скандал, — жена часто шантажировала его своим больным сердцем, может, произошел приступ, и он не решился оставить ее в таком состоянии. Но сегодня позвонила она сама, обзывала меня всякими грязными словами, требовала позвать Володю к телефону, говорила, что знает, что он у меня. Чуть позже появились вы. Теперь я и сама не знаю, что думать.

— Он вам никогда не рассказывал о том, что произошло с его дочерью? — Я ступил на скользкую колею, как слепец, двигался наугад, в неизведанном направлении. — Как Кристина относилась к вашему роману?

— Ей было абсолютно наплевать и на мать, и на отца, и на все, что они делали, — зло отозвалась Вероника. — Я ее никогда не видела, но, судя по рассказам Володи, это была бездушная, бесчеловечная эгоистка и дрянь. Я и сама поразилась его словам: неужели можно отзываться так о собственной дочери, какой бы она ни была? А он вдруг встал передо мной на колени и попросил родить ему ребенка, ему очень хотелось ощутить себя отцом. Надеюсь, вы понимаете, что я хотела сказать?

Постепенно складывающаяся мозаика рассыпалась на сотни кричаще-пестрых обломков. В очередной раз скрипнула дверца шкафа, из черной глубины накренился, лязгнул гнилой челюстью новый скелет.

— Кристина была его приемной дочерью? — озвучил я свою догадку.

— Он никогда не говорил мне этого прямо, — прижимая просыпающегося сына к груди, сказала Вероника. — Я его никогда не спрашивала и ни с кем не стала обсуждать бы это, если бы не какое-то дурное предчувствие. Когда погибла Кристина, Володя стал пить. Просто глушил себя водкой, терял чувство реальности, невозможно было понять, говорит он правду или бредит. Однажды в таком состоянии он находился у меня. Лежал на диване с остановившимся взглядом, сжимал кулаки, скрипел зубами. И бормотал что-то бессвязное. Я и повторить-то сейчас не смогу. Но тогда я поняла, что Кристина… Она вовсе не его… не его дочь.

Что ж, остается взглянуть правде в глаза. Человек, о котором шла речь, не потерпит суда над собой, огласки, позора для своей новой семьи. Он просто не дастся живым, в этом и причина его исчезновения. Неприязненное отношение той, которая не была ему дочерью, вызревало, копилось в его душе, покуда… Что стало последней каплей? Он умел убивать расчетливо и хладнокровно, но здесь действовал явно в состоянии аффекта. Ланенский — тоже его рук дело? Скорее всего. Их вражда ни для кого не была секретом. И все же чью дочь он воспитывал, от кого родила Наталья Семеновна, эта явная мужененавистница?

Стоп! Липкий пот заливал мне глаза, логическая цепочка умозаключений дробилась, в ушах звучали обрывки некогда услышанных признаний.

Непререкаемым авторитетом для нее стала тетка…

Своих детей она не имеет, вот и решила реализовывать свои материнские инстинкты через племянницу…

Некоторые даже думали, что они и есть мать и дочь, настолько были похожи…

Отставной полковник ВДВ, кажется, сознательно подводил меня к этому шокирующему выводу. А еще скорый взлет Виктора Евгеньевича Ланенского, приятеля студенческих лет. Интимная связь, которая, несомненно, была между Алей и Виктором, оборвалась двадцать с лишним лет назад, и воспоминания о былых чувствах вряд ли существенно отразились бы на дне сегодняшнем. Так крепко связать этих людей могло только одно.

Ванечка огласил комнату громким плачем. По лицу Вероники текли слезы.

— Обязательно позвоните мне, как только Владимир Михайлович объявится, — сказал я, оставляя на столе свою визитную карточку. — Это очень, очень важно.

Действо семнадцатое. Галкин прошлое разгребает и…

Я полностью отдавал себе отчет, что очень скоро на моем расследовании будет поставлен неумолимый черный крест. Никому из фигурантов семейной драмы, как бы лояльно ко мне они ни относились, не захочется неизбежного скандала. Но меня будто вела одержимость. Я приехал в центр и стоял перед фасадом дома, который в местных каталогах значится не иначе какэлитное жилье. Свет из широких окон выплескивался на фигурную брусчатку. Именно этот дом и одно из таких окон я уже видел на фотографии в бульварной газетенке «Криминальное чтиво». Окно на снимке было жирно обведено, а пояснение внизу гласило: «Здесь она встретила смерть». Но сейчас тут продолжалась жизнь, человек, запутавшийся во лжи и ошибках, старался похоронить воспоминания обо всем случившемся, вытравлял их из памяти, тщетно искал успокоения. Я не стремился найти место, где была зверски убита манекенщица, сюда я прибыл, сверившись с адресом, который мне дала Алевтина Семеновна Друзина. На всякий случай, если не застану ее на рабочем месте. Она жила в этом доме.

Мне пришлось прибегнуть к внутренней связи. Хозяйка «Миллениума» не держала меня под бетонным козырьком с расспросами. Едва я представился, как в двери что-то пискнуло, щелкнуло, и путь был свободен. Просторный холл с дорогим напольным покрытием, кожаным диваном и фикусом в кадке. Четыре этажа и на каждом всего по две квартиры. Наверх я поднимался на лифте, боковые стенки которого выложены мореным дубом, задняя — сплошь зеркальная. Вот и нужная площадка: несколько бра с приглушенным зеленоватым светом, мохнатый палас. Хозяйка уже встречала меня на пороге квартиры.

Впервые я увидел бизнесвумен в приватной обстановке, в розовом домашнем наряде, с головой, замотанной махровым полотенцем. Светские условности и следование нормам этикета ей были чужды.

— Я принимала ванну, — объяснила она. — И никого уже не ждала.

Она была босиком, узкие розовые ступни оставляли на начищенном до блеска паркете влажные следы.

— Проходите, — пригласила Алевтина Семеновна.

Арка, сводчатый потолок, напольные китайские вазы, в которых, источая тонкий сладкий аромат, потираются друг о друга бархатистыми бутонами бордовые розы. Двустворчатые двери, все закрытые. Господи, сколько же комнат, как здесь жить одной после всего, что произошло!

— В моем кабинете нам будет удобнее…

Но мы не дошли до кабинета. За моей спиной вдруг распахнулись сразу обе дверные створки, и кто-то тяжело шагнул в прихожую, икнул, врезался в стену. Я обернулся.

На свет божий вывалился Владислав Ланенский в черном мятом смокинге и белой рубашке, расстегнутой у ворота. Приспущенный галстук перекрутился, но молодой человек не придавал этому никакого значения. Он был до остекленения пьян и не думал на этом останавливаться, держа в руке почти полную бутылку виски.

— Владик… — в сердцах произнесла Алевтина Семеновна и тут же смущенно, торопливо обратилась ко мне: — Сегодня похоронили Виктора Евгеньевича. Были поминки, потом мы приехали сюда, Владиславу просто необходима моральная поддержка. Он ведь остался совсем один.

— У меня есть… вы… — Красавчик прыснул идиотским смешком, запрокинул горлышко, булькнул содержимым красивой бутылки. — А еще сыщик, который найдет всех убийц. Не так ли? Я хочу знать, о чем вы собрались шептаться.

— Тебе лучше лечь спать. Мы тебе все расскажем завтра, — попыталась унять его хозяйка «Миллениума».

Владислав тряхнул иссиня-черными кудрями, зло взглянул на Друзину.

— Не делай…те из меня идиота. Я не пьян. Это координация. Мозги варят отлично. И вообще нам пора объясниться… вот с ним.

Шатаясь, он направился ко мне, поудобнее перехватив фирменную емкость за горлышко. Алевтина Семеновна наблюдала за ним ни жива ни мертва. Я приготовился действовать: никаких лишних движений, один короткий удар, минимум физических повреждений, зато глубокий нокаут. Как раз до утра.

Шаг, второй, третий… Сейчас он, покачнувшись, взмахнет бутылкой, расплескивая ценный, дарующий забвение продукт, и нарвется на апперкот, направленный точно в раздвоенный ямочкой подбородок.

Но невидимый режиссер вдруг изменил свой замысел. Владислав почти трезво потупил взгляд, протянул виски мне, сказал, тщательно проговаривая слова:

— Выпейте. Помяните отца. Его мало кто любил. И все-таки…

Я прижал горлышко к губам, сделав вид, что пью.

— Спасибо. — Простые человеческие слова давались ему нелегко. — Не держите зла. Подозревать меня было ваше право. Сейчас все разъяснилось. Все, кроме одного. Я не убивал его. И отец не кончал жизнь самоубийством. Найдите того, кто сделал это. Теперь я ваш клиент.

Ланенский-младший запустил руку в карман и продемонстрировал шуршащий бумажный ком, в котором преобладала нежная манящая зелень.

— Здесь задаток. Я не знаю, сколько. Штука будет. И еще подсказка. Этот непросыхающий полковник ненавидел отца. Ему убить — раз плюнуть. В Афганистане научился резать глотки… и больше ничего. Они замяли дело, чтобы отмазать родственничка. Так ведь, Алевтина? — Последнее было произнесено зловещим шепотом.

Разлитая в его взгляде глубокая синева уже закипала, бурлила чернотой. Деньги упали на пол. Владислав выхватил у меня бутылку, жадно, захлебываясь, опорожнил ее наполовину, забрызгав рубашку темными каплями, и скрылся в одной из комнат, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Как сомнамбула, проплыла Алевтина Семеновна в свой кабинет. Она прятала от меня глаза, пройдя за стол, рассыпала канцелярские скрепки, принялась перегибать их одну за другой, швыряя блестящие проволочки на пол.

— Вы должны извинить Владислава, — глухо проронила она. — Он выпил лишнего и не отдавал себе отчета в том, что говорил. Ему столько пришлось перенести за последние дни!

— Вы очень добры к нему. Это из-за отца? Вы любили Виктора Евгеньевича?

— Да. Но было это очень давно. Мы вместе учились и строили планы о совместном будущем. Были романтиками, мечтателями и идеалистами. Кто знает, как сложилась бы жизнь, если бы мы не расстались. Я очень виновата перед Виктором. Жила я в то время очень скромно, если не сказать бедно. Наталья уже была замужем, но тоже не могла похвалиться достатком. Это очень нелегкий труд — быть женой военного. Моя… мама желала, чтобы хотя бы я пожила по-человечески. Ее слово всегда было для меня законом. И когда мой нынешний муж, у которого я работала тогда секретаршей, стал оказывать мне знаки внимания, дарить цветы, приглашать в рестораны, я приняла его ухаживания. Он был старше меня вдвое, работал на руководящей должности в обкоме партии. Он был очень знатным женихом по сравнению с Виктором, которому ничего подобного и не снилось. Я поступила подло, лишь бы не расстраивать… маму. Я всегда называла ее только так. Она меня растила, заботилась обо мне как о родной.

— А когда наступила расплата?

— Это неправильное слово. Никто не принуждал меня поступать так, как я поступаю. Встреча с Виктором, знакомство с его сыном… Да, я обеспечила их хорошей работой и сделала бы еще многое, ведь этого требовала моя совесть. С того самого дня, как я отказала Виктору и стала женой чиновника Друзина, она не успокаивалась. И вряд ли уже когда я смогу ощутить себя прежней. Сейчас мне трудно поверить, что было время, и я могла любить, самозабвенно, без оглядки назад. Надеюсь, эти разговоры останутся только между нами.

— Ваш муж знает, что у вас была дочь? — безжалостно выстрелил я.

Услышанное не оглушило ее, не повергло в шок, за которым следующая реакция — возмущение, яростное отрицание, безудержный гнев. Она будто ожидала чего-то подобного и заранее готовила себя к этому. И все же не смогла отнестись к моим словам абсолютно спокойно. Вся такая розовая, домашняя и уютная, налитая женскими и материнскими соками, Алевтина Семеновна вдруг стала сдуваться, растекаться передо мной, ухоженная кожа на ее мягком лице и полной шее приобрела сероватый безжизненный оттенок, стала обвисать дряблыми, старческими складочками. Она стянула махровый тюрбан с головы, тряхнула тяжелыми, потемневшими от влаги волосами, обреченно обратилась ко мне:

— Откуда вам стало известно про Кристину? Наташа не могла…

— Не могла.

— Получается, Владимир Михайлович…

Мне ничего не оставалось, как сослаться на него. Выдавать Веронику с ее туманными догадками мне не хотелось.

— Я так и думала, — произнесла Алевтина Семеновна. — В последнее время Владимир Михайлович много пил и вел себя неадекватно. Никто не мог предположить, что такой сильный человек так быстро сломается.

— Он устал жить в постоянной лжи, — подобрал подходящее оправдание я.

— А я и не осуждаю его. Рано или поздно все должно было открыться. Если бы Кристина не погибла, она бы обязательно узнала правду о своем рождении. Я сама готова была рассказать ей все. Кристина уже давно догадывалась, что Наташа и Володя… Дело даже не в отсутствии внешнего сходства, хотя это первое, что бросается в глаза. Они были абсолютно разными по темпераменту, восприятию жизни. Между ними не было духовной близости, и с каждым прожитым годом они отдалялись друг от друга, пока не стали абсолютно чужими. Целеустремленность Кристины, ее честолюбие, эти качества, такие востребованные сейчас, она унаследовала от отца.

— Виктора Евгеньевича?

Женщина лишь молча кивнула:

— Когда я ушла от него, он даже не знал, что я беременна. Иначе бы ни за что не отпустил, не позволил, чтобы его ребенка воспитывал кто-то другой.

Благородный, нежный, любящий, несправедливо покинутый юноша спустя годы превратился в самовлюбленного, эгоистичного до мозга костей, преуспевающего бизнесмена с замашками вздорного барина. Слишком разительное, а оттого и сомнительное превращение, которому я не мог найти объяснений. Неспешное течение времени и жизненные перипетии в большей или меньшей степени отражаются на человеке, однако характер, впрыснутый с семенем отца, впитываемый с молоком матери, как правило, не меняется, рожденный трусом по прошествии лет научится объяснять свое слабодушие осторожностью, порывистость и безрассудство другого в критической ситуации обернутся смелостью и отвагой. С самого начала у меня сложилось о Ланенском определенное мнение, и ничто не могло поколебать моей уверенности. Вот только куда девалась моя беспристрастность, это основное качество сыщика?

— Вы скрыли рождение Кристины от своего мужа? — Я вернулся к тому, с чего и начал.

— Это было невозможно, — ответила Друзина. — Я не вступала в интимные отношения с мужем до свадьбы, он очень порядочный и старомодный человек. А когда мы наконец оказались в постели, в нашу первую брачную ночь, ему сделалось неприятно, что я не девственница. Если бы он знал, что я к тому же беременна! Я постаралась это скрыть от него, думала обмануть, убедить, что именно он отец будущего ребенка. Но сроки… Когда родилась Кристина, ему не составило ни малейшего труда понять, что к чему.

Вопреки ее ожиданиям и страхам, скандала не произошло. Очень тактичный, корректный, холодно-вежливый, ни дать ни взять толстовский Каренин, муж сказал, что разводиться не намерен, для его кристально чистой репутации и успешной партийной карьеры — это страшный удар, но и гордость не позволит ему терпеть в своем доме чужую. Он полностью охладел к молодой жене, с тех пор они спали в разных комнатах, хотя на людях поддерживали теплые отношения.

— Как же вы уладили эту проблему?

— Сестра… Наташа… — проговорила Алевтина Семеновна. — В глубине души она очень чуткий человек и очень любит меня. Она и слышать не захотела о детдоме и сама предложила удочерить Кристину. У них с Володей не было детей, и Наташа винила в этом прежде всего себя.

Они долгое время не имели собственного угла, вели кочевую гарнизонную жизнь, где не было нормальных условий, чтобы родить и воспитать ребенка. А еще командировки Володи: Ангола, Афганистан… Сестра словно бы убедила себя, что их будущий ребенок непременно будет расти без отца. Позже у Наташи начались проблемы со здоровьем, и на этот раз рожать запретили врачи. А Володя всегда хотел детей и тоже был рад удочерению Кристины.

— А когда о существовании дочери узнал ее настоящий отец?

Друзина пунцово покраснела, стараясь чем-то занять руки, вновь принялась терзать скрепки. Вспоминать это ей было неприятно. В городе проходил конкурс красоты. Один из устроителей (организаторов, продюсеров, дельцов шоу-бизнеса) пытался соблазнить Кристину, даже не подозревая, кто она. Владимир Михайлович вступился за ее честь, учинил мордобой, поломал мебель, досталось и охраннику, который попытался вмешаться. Улаживать конфликт пришлось Алевтине Семеновне. Она явилась в офис устроителя (организатора, продюсера, дельца шоу-бизнеса) и обнаружила, что это ее давний, но до сих пор не забытый любовник. Они сразу узнали друг друга, хотя долгие годы не виделись и не поддерживали никакой связи. Там она и сказала ему, кто такая Кристина. Несколько минут дородный Виктор Евгеньевич находился в столбняке. А потом напустился на Алевтину Семеновну с упреками, почему ему ничего не сообщили, и сокрушался, что жизнь сложилась вовсе не так, как они мечтали. Кто ее настоящий отец, для Кристины так и осталось тайной.

Я подумал, будь Кристина другой, выросшей в нищете, алчной, падкой до легкой наживы, можно было бы предположить шантаж. В данном же случае мотивов для ее убийства я не видел.

— Владислав в курсе, что у него имелась сводная сестра?

— Нет. — Женщина словно пробуждалась, стряхивала с себя пелену гипнотического сна. — Не пойму, зачем вам рассказывала это. Все уже, слава богу, закончилось. Завтра в моем кабинете можете получить деньги.

Столь поспешное, скомканное завершение разговора разозлило меня. Вспомнились жесткие слова подполковника Вершинина, нелицеприятно отзывавшегося обо всех частных ищейках, да и моя собственная позиция во что бы то ни стало доводить дела до конца. Принципы? Честь? Пусть будет хуже, но будет так, как будет. Поросли быльем, пошли прахом мечты о скором ремонте. Я явственно ощутил, что деньгами мне затыкают рот, а я не желал этого. И поэтому произнес холодным официальным голосом:

— Вы прекрасно знаете, что ничего не кончилось. За что вы мне собрались заплатить? Банду ликвидировал сотрудник РУБОПа, но вместо благодарности его теперь мордуют всякие прокурорские крысы. Советую не сорить деньгами, а подключить все свои связи и вытащить его из дерьма. Я же… очень сомневаюсь, что вашу дочь убил наркоман Дудкин. Это ведь случилось здесь, в вашей квартире? И вам не жутко жить здесь после всего?..

Было секундное замешательство, оцепенение.

— Я не подозревала, что вы такой жестокий, — справилась с собой Друзина. — Во всем виновато время, люди, с которыми вам приходится сталкиваться ежедневно. Вам привычны человеческие страдания и горе. Что ж… Я достаточно была откровенна с вами, не вижу ничего страшного, если продолжу. Кристина только вернулась из Франции и пока не успела обзавестись собственным жильем. С Наташей и Володей она жить не хотела и поселилась временно у меня. Это я обнаружила тело дочери. В прихожей. Еще теплое. Лицо ее было изуродовано до неузнаваемости, голова казалась сплющенной, кругом кровь и мозги… Ужасное зрелище будет преследовать меня до самой смерти. Уже два месяца мне снятся кошмары и я кричу по ночам. Иногда я вижу призраков. Проще было бы продать эту проклятую квартиру, где все мне напоминает о том страшном дне… Но я продолжаю жить здесь, впитываю в себя этот страх и боль, может, тогда смогу загладить вину перед Кристиной… С чего вы взяли, что этот наркоман невиновен?

— Я всего лишь предположил.

— И считаете, что правда станет лучшим исцелением?

— Для кого как. Мне просто кажется, что вашу дочь и ее настоящего отца убил один и тот же человек. И он где-то рядом.

А позже мне позвонила Настя.

— Ты не сердишься?

— За что?

— Я так вела себя…

— Виноват во всем я. Понадеялся на авось и подставил тебя. Как ты сейчас?

— Мне гораздо лучше. Только постоянно клонит в сон. Доктор говорит, что это последствия шока. Все пройдет. Правда, некоторое время придется провести в клинике под наблюдением.

— Это не опасно. Когда можно будет тебя навестить?

— Уже завтра.

— Я принесу фруктов. Тимошечка тоже передает привет.

— Ой, медсестра! Я звоню без спроса. До завтра. Я буду ждать.

Связь оборвалась. По моему лицу расползлась блаженная идиотская улыбка. Тимошечка, царственно переступая своими мохнатыми лапами, терся о мои ноги и мурлыкал. Его желудок полон килькой в томате. Клубочком угнездившись на моих коленях, он вскоре засыпает.

Сегодня мне не снится пожар, а что-то беспечное и светлое, что являлось мне в сновидениях в далеком детстве.

Действо восемнадцатое. Галкин допросы учиняет и…

Преобразилась широкая гладь реки; поскрипывая и постанывая, ледяные глыбы наталкивались друг на друга, солнце, гревшее уже по-настоящему, гуляло по склонам, даруя голой, бурой земле новую, зеленую жизнь. Я вошел в высотный дом на откосе, поднялся наверх и позвонил в дверь квартиры, расположенной напротив той, в которой таким же погожим весенним деньком Виктор Евгеньевич Ланенский встретил свою смерть. Привычное для сыщика занятие — таскаться с расспросами по соседям и выискивать свидетелей — в моем случае осложнялось тем, что дом был новым, и люди, заселившие его, в отличие от охочих до болтовни бездельниц-старушек, были шибко занятыми, деловыми и скрытными. Как и покойный, они принадлежали к определенной группе риска: они не загибались от передозировок и не замерзали в подвалах, они предпочитали взлетать на воздух в своих «меринах»; благодаря именно этой категории граждан в широкий обиход вошли выражения «заказуха» и «контрольный выстрел». Они были подозрительны и осторожны и чувствовали себя в относительной безопасности лишь за массивными бронированными дверьми да в окружении бойцовских собак. Некоторые заводили телохранителей, но последние, как правило, не спасали от пули снайпера.

Вот и сейчас через дверь мне учинили беспристрастный допрос, кто я, откуда и что мне надо. Голос был молодой, женский и уверенный. Сообщение, что я частный детектив, работавший на погибшего, для невидимой собеседницы оказалось решающим, чтобы продолжить дальнейшую беседу.

— Это что-то новенькое, даже интересно. В книжках пишут, в кино показывают, а в жизни я таких еще не встречала. Простите, но открывать все равно не буду, инструкция от хозяев.

— Так вы живете не здесь?

— Представьте себе, нет. Они постоянно разъезжают по заграницам, а кому-то надо создавать видимость, что жилье обитаемо. Ну и пыль с полочек протирать, цветочки поливать, у хозяйки тут целая оранжерея. А дальше скукотища, гоняю видак да музыку по центру слушаю. Хоть с кем-то поболтать — уже развлечение.

— И со многими уже болтали?

— Только с вашими приятелями из органов. Или вы конкуренты? Видеть я ничего не видела, не торчу же у глазка с утра до вечера. И кто соседи — мне глубоко до лампочки. На площадке иногда сталкивалась, но ни в какие разговоры не вступала, не нравилась мне вся эта публика. Не бродяжки, конечно, не алкаши, просто неприятные, заносчивые какие-то. Притон у них тут будто. Одна девица расфуфыренная, а вокруг нее толпа кобелей. Тот, которого убили, да еще один, молодой красавчик, у нее были постоянными, а другие — на раз. Не удивлюсь, что ее хахаля прирезал кто-то из ее клиентов.

— А она сама?

— Это вряд ли. Такие собственноручно не убивают, найдутся идиоты, которые ради раздвинутых ног на все пойдут.

— Иногда убивают в состоянии аффекта, — напомнил я. — Допустим, застал погибший ее с другим…

— И такое случалось, — подтвердила скучающая домработница. — Специально я за ними не следила, но когда выясняли отношения прямо на лестничной клетке, грохот стоял вселенский. Хочешь не хочешь, а глянешь в глазок, кому на этот раз морду бьют. Бородатый раньше или штангистом был, или боксером, он всех с лестницы спускал. И чего добился? Все мужики — кобели, какой с них спрос? Им предложили, они вперед. Учил бы свою стервозу, нет же, все ей прощал, синяка и того не поставил.

— Любил, значит.

— Вот любовь эта и вышла ему боком. Только мне его ничуть не жаль. Был бы человек приличный, ни за что бы не связался с такой дрянью. Ведь наверняка от жены гулял. Козел! — зло добавила девушка.

Я бы не особо удивился, если бы узнал, что муж или бойфренд моей собеседницы тоже не упускал шанса сбегать на сторону. Очень уж прочувствованно вышел у нее этот «козел». Однако Виктор Евгеньевич был мужчиной от супружеских обязательств свободным и делил любовницу со своим отпрыском да с какими-то случайными любителями клубнички. Мне была понятна позиция Алевтины Семеновны: ее, относившуюся к Владиславу как к родному сыну, пугала его опрометчивая связь с девицей, приносящей несчастья. И раз в жизни Инги, кроме Ланенских, присутствовали еще мужчины, любой из них мог расправиться со своим конкурентом. А если это псих, безнадежно влюбленный в красотку и готовый устранять всех, кто пользовался ее телом, прямая угроза нависла и над жизнью глянцевого счастливчика.

— Я слышал, что вечером, накануне убийства, ваши соседи опять повздорили, — сказал я.

— Неудивительно, — равнодушно отозвалась домработница. — Но здесь я вам не помощник. Тем самым вечером у меня было свидание, и я вернулась за полночь. Не монашка же, чтобы сутки напролет сидеть в четырех стенах. Наутро проснулась поздно, приняла душ, вышла из ванной… Тут на площадке у соседей дверь громыхнула, железо о железо, припечатали со всей силы. Мне на их скандалы наплевать, просто странно, отчего именно в это время? Как правило, все их концерты под вечер случались, когда бородатый возвращался с работы и заставал в постели возлюбленной очередного самца. Взглянула в глазок… — Начитавшаяся и насмотревшаяся детективов, молодая особа хорошо усвоила законы жанра, а потому, чтобы подогреть интерес, таинственно замолчала.

— И?.. — В нетерпении я переминался с ноги на ногу, тер о джинсы влажные ладони.

— И ничего, — хихикнула она. — Мне виден лифт, но его никто не вызывал. Тот, кто выскочил из квартиры, тут же свернул на боковую лестницу и спускался по ней.

— А в окно как бы между прочим вы не выглядывали?

Еще один смешок.

— В смысле, что я видела, как некто выходил из подъезда? Опять мимо, господин частный сыщик. В этом доме больше сотни квартир. Да и мои окна выходят на противоположную сторону. Так что я никого не видела. Зато успела услышать…

— Что? — В этот момент я готов был прогрызть зубами бронированную дверь и придушить невидимую девицу со всей ее страстью к многозначительным паузам и дешевым театральным эффектам.

— Как этот некто бросился бежать. От квартиры и до поворота на лестницу. Вот, например, вы… отличите мужские шаги от женских?

Я начинал догадываться, к чему клонила свидетельница.

— Ну, если не босиком…

— Ясное дело, кто выскакивает на улицу босиком? А такой цокающий звук ни с чем не спутаешь.

Женщина? Разве это возможно? Женщина способна отравить, застрелить, хватануть по голове тяжелым предметом, в пылу ссоры ткнуть кухонным ножом, но никак не полоснуть по горлу опасной бритвой, когда кровь бьет из раны горячими бурунами, закипая и пенясь, заливает все вокруг. Убийца, скрываясь с места преступления, ни за что не будет изо всей силы хлопать дверью, привлекая внимание соседей. Так поспешно ретироваться может лишь человек, обнаруживший тело и потерявший голову от ужаса. Получается, прямо перед моим появлением и сразу после визита убийцы в квартиру заходила какая-то женщина. А скорее девушка. Девка. Шлюха. Дрянь.

— Вы, случаем, не в курсе, Инга у себя? — спросил я.

— Я за ней не слежу, — прозвучал категоричный ответ. — И что ей тут теперь делать? Ведь квартира опечатана.

— Опечатана? — Я обернулся, почуяв неладное. Сразу же бросающаяся в глаза полоска бумаги с гербовыми печатями на входе в любовное гнездышко отсутствовала. — Вы в этом уверены?

— Я же не слепая. Во всяком случае, вчера…

— Будьте наготове, — предупредил я, доставая пистолет. — К вашим соседям кто-то забрался. Услышите что-то подозрительное — сразу же вызывайте милицию.

— Приключения продолжаются, — хмыкнула свидетельница. Для нее, скрывающейся за бронированной дверью, все происходящее было забавой, игрой в детектив.

Я подумывал сам открыть квартиру, однако незримое присутствие домработницы, наблюдавшей за моими действиями, путало мои планы. Ей совершенно не обязательно знать, что один комплект ключей находится у меня. Для начала я позвонил. Потом послушал. Отсутствие всякого рода шорохов еще ни о чем не говорило. Квартира могла быть пуста. Или полна трупов. Ясно только то, что оставлять так дело нельзя.

— Что ж, вызывайте группу захвата, — сказал я намеренно громко.

— Не надо… группу… захвата!.. — заскрежетал отпираемый замок, и прямо в мои объятия спикировала Инга.

Сегодня она была рыжей.

— Опять парик?

— Покрасилась.

— А тебе идет. — Обернувшись, я крикнул в дверь напротив: — Группа захвата отменяется! Справлюсь своими силами!

— Не обожгитесь, — прозвучало в ответ язвительное напутствие.

Я крепко взял Ингу под локоть и потащил ее к лифту. Мы оказались на улице, и только тут она вырвала руку, застыла передо мной, тонкая, гибкая, с демонстративно приподнятой, обтянутой узкой кофточкой грудью. Надо признать, смотрелась девица эффектно с ног до головы, спереди и сзади — именно так покадрово запечатлел ее мой взгляд: поскрипывающие высокие сапожки, паутинка ажурных колготок, символическая стрейчевая юбочка, подчеркивающая круглые тугие ягодицы, короткая кожаная куртка, наброшенная на плечи. Но ее вызывающе безупречная фигура не притягивала и не восхищала, от нее веяло безжизненностью и холодом, как от ледяной статуи, красота которой недолговечна. Весь букет гнусных качеств: презрение к окружающим, извечное недовольство, капризность, пресыщенность — расцвел во всей своей прелести: губы девицы кривились, гневные отрывистые реплики брызгали с них вместе с белесой слюной, Ингу трясло, она больше не могла держать себя в руках.

— Какого хрена ты приперся сюда?! Кто тебя просил?! Спать я с тобой не намерена! Неужели поверил, что я на такого клюну?! Нищий! Ничтожество! Знал бы ты, какие мужики у меня были!..

Я снес оскорбление, зная, что отыграться еще успею.

— В том-то и дело, что были, — сказал я. — И где они теперь? Ты давно стравливала Ланенского с другими любовниками, чтобы избавиться от него, и в этом преуспела. Чем он тебя не устраивал?

— Чем не устраивал?! — вскричала Инга, и ее дрожащая верхняя губа обнажила острые, перемазанные помадой зубы. — Грязная потная свинья, да стала бы я ложиться под него… И почему только у таких есть деньги?! Чем я-то хуже?!

— Вопрос не ко мне. Все претензии к предкам.

— Ненавижу! — взвизгнула девица. — Грязные работяги, совки, от получки до получки… И откуда только фамилию взяли — Князевы? Словно поиздевались. Я бы вообще запретила таким иметь детей!

— Заткнись и слушай сюда, — прошипел я, взглянув на Ингу так, что она невольно примолкла. — Может, ты и не сама зарезала Ланенского, но я приложу все усилия, чтобы доказать, что ты его заказала кому-то из своих хахалей. Ты не очень доверяла убийце и поэтому явилась сюда тем же утром, чтобы проверить, как он сработал. На полу в ванной ты увидела незнакомого мужика с перерезанной глоткой. Я прав, ты же никогда раньше не видела Ланенского без бороды? Вне себя от ужаса, что произошла какая-то ошибка, ты выскочила из квартиры и привлекла внимание сразу нескольких свидетелей. И они готовы подтвердить свои показания в прокуратуре. Отправишься туда со мной или вызывать патрульную машину?

Услышанное тут же сбило с Инги спесь. Опала грудь, лицо сделалось жалким, мелово-белым.

— Не может быть, — прошептала новоиспеченная рыжая. — Они все лгут. Меня никто не мог видеть здесь. Я… я… Меня здесь не было…

— Это лишь с твоих слов. Как ты докажешь?

Она думала. Короткие примитивные мыслишки метались в красивой порочной головенке, все они отразились на узком кукольном лобике. Еще немного — и она потянет в рот палец, обмуслякает и искусает его, как это делают маленькие дети.

— У меня есть это… алиби! — просияла Инга. — Мы были с Владиком… в гостинице. И узнала про Викто́ра я от него!

— А зачем пришла сюда сегодня? За незаконное проникновение тебя уж точно привлекут.

В глазах девушки сверкнули злые слезы. Она была в отчаянии. Впервые вышло не так, как хотелось ей.

— Да? А что мне делать? Квартиру опечатали, у меня там вещи. Этот козел только трепался, что купил хату для меня, что все бумажки в порядке. Я и поверила. А на самом деле… Все так и осталось на нем. Куда мне теперь? Опять к предкам в народную стройку возвращаться? Чтоб я еще в такую лажу поверила! Толстопузики сраные! Теперь только при мне оформлять будут!

Я дал ей время всласть пожалеть себя и потешить жаждой реванша. Мысль переключилась на Владислава Ланенского. Чем руководствовался он вчера, когда предлагал мне деньги за поиск убийцы отца? Конечно, он был сильно пьян, и все же… Очень часто настоящий преступник вызывается сотрудничать со следствием, чтобы быть в курсе дела, подбрасывать ложные улики и вовремя среагировать на сложившуюся ситуацию. А если они с Ингой действовали заодно, то уже заранее позаботились об алиби. Оставалось непонятно, что тревожит девушку, ведь убийство фактически сошло им с рук. Не иначе как среди сообщников произошел раскол, и они прилагают все силы, чтобы потопить друг друга. На этом было не грех сыграть.

— Думаю, тебе волноваться совершенно не о чем, — сменив гнев на милость, обманчиво сладко заговорил я. — Плюнь на эту квартиру, ты заслужила большего. Покойник в земле, его сын — единственный наследник, неужели он не позаботится о тебе? Вы идеальная пара…

Эффект превзошел все ожидания. Инга разъяренно кинулась на меня, попыталась располосовать мое лицо кроваво-красными ноготками.

— Не смей издеваться надо мной, шестерка! — заверещала она. — И чтоб я больше не слышала про эту сволочь! Ничем не лучше своего папаши. Гадина, трепло! Ну я с ним еще поквитаюсь! Он за все заплатит!

— Ты о Владиславе? — опешил я.

— А о ком же еще?! — не унималась девица. — Он поджал хвост сразу, как не стало Виктора. Переметнулся к этой жирной старой суке Алевтине. Ты разве еще не знаешь, что он спит с ней? Да-да, чего вылупился? Владик сам бахвалился, как подцепил ее. Кто бы еще лег с этим куском сала? А тут молодой, красивый, прямо секс-символ. У нее денег куры не клюют, чего бы не позволить себе мальчика? Они с папашей хорошо спланировали, Владик мне потом рассказывал, как они развели Друзину, я аж от смеха уписалась. Викто́р раньше ее трахал, тогда Алевтина была еще ничего, молодая. Потом не виделись лет двадцать, встретились вновь. Викто́р представил ей своего сына. Дальше — дело техники. Этой похотливой сучке Владик напомнил Викто́ра в молодости. И они стали общаться. Алевтина запала на Владика, как какая-то соплюшка, что бы он ни сказал, все исполнит. Тут и папаша нарисовался, поговорил с Алевтиной по душам. Вроде того, что не надо развращать моего сына. А она уж влюблена без ума, да и Владик вид делает, что эта тварь у него единственная и неповторимая. Викто́р ей тут ультиматум и поставил: или она сейчас же оставляет Владика, или обо всем узнает ее муж. Для Алевтины это конец. Да и без любовника жизни не мыслит. Сошлись на том, что Викто́р держит язык за зубами в обмен на должность генерального директора. Алевтина и Владика пристроила менеджером, хотя он ничего в этом не шарит. Вот это лафа была: он с нее бабки тянет, и мы на пару их в кабаке прогуливаем или в казино спускаем. Алевтина бесилась, ревновала, а что поделаешь? Раз старуха, пусть довольствуется тем, что есть. Правда, меня Викто́р тоже доставать стал, устраивал слежки, сцены. Нам с Владиком и перепихнуться бывало негде. Но убивать… убивать его я не собиралась…

— Что же помешало вам теперь, когда ты стала свободной? — спросил я. — Почему Ланенский не бросит Друзину? Она что, купила его с потрохами?

— Она его шантажирует, — ответила Инга со злым блеском в хищно сузившихся глазах. — И если он ее бросит…

— Шантажирует? — переспросил я. Самая разнообразная информация наслаивалась друг на друга и уже не умещалась в моей голове. — Чем же?

— Если бы я знала, — отозвалась девушка, и было видно, что она не лжет. — Владик сказал мне это совсем недавно. Так и сказал: «Толстуха держит меня на крючке, и если я перестану спать с ней и буду встречаться с тобой, то отправлюсь на нары».

— Больше никаких намеков?

Она мотнула головой.

— Никаких. Разве что… — Инга закурила тонкую коричневую сигарету, презрительно выдохнула струйку дыма. — После ограбления «Миллениума» Друзина стала сама не своя. Владик рассказывал, что она просто терзала его. Почему-то была уверена, что за налетом стоял он. И наверное, до сих пор думает так же. Хотя мне уже наплевать на них. Пусть расхлебывают как хотят. Я начинаю новую жизнь, и где-нибудь подальше. Папиков много, не пропаду. И не вздумай больше таскаться за мной.

На прощание я дал ей пощечину, не сильную, зато унизительную. Инга приложила ладонь к горящей щеке и мстительно процедила:

— Ты об этом еще пожалеешь, шавка.

И пошла прочь. Я смотрел ей вслед, хотя никакого желания видеть ее у меня не было. Метров через десять девица остановилась и обернулась.

— Да, про убийство Викто́ра, ищейка! — крикнула она. — Мы действительно были с Владиком в гостинице, но все утро я принимала ванну. За это время он мог свободно куда-нибудь смотаться. Например, перерезать горло папаше.

Действо девятнадцатое. Галкин о вечном размышляет и…

Ожидая нужного мне человека, я стоял в небольшом узком коридорчике и рассматривал стенд с фотографиями. Профессиональная деятельность наложила на меня свой неумолимый отпечаток, увиденное не вызывало во мне содроганий и отвращения, а настраивало на философский лад, к чему едва уловимо примешивалась тоска, осознание собственного бессилия, невозможности что-либо изменить. Человек — всего лишь букашка, жертва всевозможных пороков или стечения обстоятельств, пылинка, не оставляющая следа, растворяющаяся в пустыне мироздания. А насколько долговечна людская память, что думают о нас, ныне живущих, смотрящие с небес?

Смерть не видит различий между национальной принадлежностью, материальным благополучием и социальным статусом тех, кого она хочет прибрать, она не признает никаких нежных дыханий и светлых ликов, она смердит разлагающейся, пожираемой червями плотью, чмокает раздавленными внутренностями, сизо отливает разбросанными мозгами. Не важно, на каком жизненном этапе тебя поманит костлявая старуха с косой, она всегда будет одинаково страшной. И лишь тихо отошедшие в мир иной в своих кроватях от старости да умершие в муках от неизлечимых болезней, когда инъекции морфия дают только временную передышку, воспринимают ее приход как благодать, высшее избавление.

Неясный поломанный силуэт, серые, источившиеся, обглоданные рыбами кости, вмерзшие в глыбу льда, — что это: останки незадачливого пловца, рыбака или жертва криминала? Горы золы и поваленные одна на другую обугленные колоды — место жуткой трагедии, где нашла свой конец сгоревшая заживо молодая дружная семья: мать, отец и двое маленьких детей. Большой кровавый бифштекс в центре гостиной, влипшие в мясо светлые волосы и полоски белой материи — так отплатил четырнадцатилетний подросток тридцатилетней женщине, отказавшей ему в близости.

Я отвлекся от рассматривания фотографий и обернулся к приближающемуся человеку. Саныч работал судмедэкспертом, любил свою работу, оттого что мертвецы не причиняли зла, а в свободное время принимал участие в любительских спектаклях и вынашивал планы создания собственного театра. Он был рыжебородым карликом, трезвенником и юмористом, и мне периодически приходилось навещать его в процессе расследований.

— Давненько не виделись, — приблизившись, приветствовал меня Саныч, облаченный в широченные, обляпанные сукровицей джинсы и грязный прорезиненный фартук на голое тело. — Столько всяких известий, а ты настойчиво обходишь стороной мою райскую обитель. Не шучу, обижусь.

Я произнес вычурную цветастую речь, и Саныч смилостивился.

— Тронут, аж прослезился, — отступил он. — Но знай, ты многое потерял. Вот, к примеру, знаешь, что негры бывают зеленые?

Я изобразил на лице притворное изумление.

— Я раньше тоже не знал, — пустился в словоблудие Саныч. — А совсем недавно… Спустился один такой с пальмы и прямиком в нашу цивилизацию перенимать научно-технический опыт. После работы, как и положено, за ларьками литр на троих. Выпили денатурата, закусили ирисочкой, пивком зашлифовали и по домам разошлись. Нашим мужикам хоть бы что, а негр опосля ванну задумал принять, ну и склеил ласты. Привезли его на мой мясницкий стол. Мамой его клянусь, зеленый!

И Саныч тонко захихикал. Я вежливо поддержал судмедэксперта в его восторге.

— А некто Ланенский Виктор Евгеньевич тебе на днях не попадался? — просмеявшись, спросил я.

— Представительный дядечка, — хмыкнул Саныч. — Его на разделочный столик впятером затаскивали.

— Это могло быть самоубийством?

— С какой стороны поглядеть, — оседлал свой профессиональный конек Саныч. — Были случаи, когда некоторые умники и гвозди себе в череп забивали, и дрелью висок сверлили. Но то ж сумасшедшие. Какой человек в здравом уме будет свежевать себя бритвой по горлу? Неэстетично как-то. Повеситься, утопиться, застрелиться, наглотаться таблеток… Вены порезать в ванной — тоже неплохо. Хотя и убийством назвать трудно. Знакомые криминалисты мне рассказывали, что на бритве не было отпечатков посторонних пальцев. Только покойника. И очень отчетливые. Если убийца был в перчатках, он должен был держать бритву очень бережно, чтобы не смазать имеющийся набор. И усыпить бдительность жертвы, приблизиться вплотную. «Не совершайте лишних движений, господин Ланенский, расслабьтесь, сейчас я вам буду резать горло». Смешно. Имеется еще вариант. Убитому сначала перерезали горло, а потом оставили на бритве отпечатки его пальцев. Но в таком случае должна была возникнуть потасовка, остаться следы побоев на теле. Да и справиться голыми руками с нашим жмуриком не так-то просто. Словом, одни загадки.

— Убийцей могла быть женщина?

— Да хоть ребенок, при условии, что потерпевший не оказывал никакого сопротивления. Усилий больших тут не надо. Правда, характер раны несколько странный. Явно не профессиональная работа. У тех все гладенько, ровненько, чистенько, любо-дорого посмотреть. А тут края раны рваные, загнуты вовнутрь. Лезвием будто не полоснули, а рубанули наискось. Он еще какое-то время жил, пока не истек кровью.

Я представил эту жуткую картину. Пальцы-сардельки, зажимающие рассеченную артерию. Булькающий рев ужаса, переходящий в предсмертный хрип. Осознание неизбежного конца, усиленное клаустрофобией. Агонизирующее метание в четырех стенах. Если бы дверь открывалась наружу, он бы вынес ее плечом, выскочил на площадку, попытался позвать на помощь. Но он рвал ее на себя до тех пор, пока не сломал ручку…

Исступленный вопль заставил меня вздрогнуть. Отчаянный, не похожий на человеческий, он ударился в стены, расшибся о потолок, перешел в протяжный животный вой. Я беспомощно взглянул на абсолютно спокойного Саныча.

— Опознание, — привычно пояснил он. — Бывает…

— Меня интересует Фирсов Владимир Михайлович, — решился я. — Лет шестидесяти, крепкий, накачанный, на спине длинный зарубцевавшийся шрам.

— Нет, — тут же отреагировал карлик. — С такими документами никого. А по приметам навскидку сразу и не скажешь. Я ж совсем недавно на дежурство заступил.

— Я могу взглянуть на неопознанные трупы? — собрался я с духом.

— Ради бога, — пошел навстречу судмедэксперт. — Как я понял, тебя интересуют новинки. Сейчас много подснежников и водолазов. Большинство бомжей, имеются и криминальные. Все камеры забиты, сваливаем прямо на пол.

— Я готов.

— Тогда зажми нос.

Мы заглянули в небольшое, облицованное кафелем помещение. Смотрели с порога, потому что ступить на плиточный, в красно-коричневых разводах пол не представлялось никакой возможности: людская плоть обоих полов, окоченелая и разбухшая, желтая, лиловая и почерневшая, лежала вперемежку, густая тошнотворная вонь окутывала меня, остановившимся оцепенелым взглядом я пялился в это безжизненное голое месиво.

— Здесь вчерашние и сегодняшние, те, что без документов. Будешь копаться?

— Нет. — Я почувствовал, что еще немного — и потеряю сознание. — Поворочай сам, с меня…

— Ты же знаешь, я не пью, — напомнил Саныч. — А брать деньги с друзей — это не по мне. Эх, что не сделаешь для хорошего человека!

Натянув резиновые перчатки, судмедэксперт шагнул на склизкий пол и принялся за дело, комически покряхтывая. Я наблюдал за его действиями сквозь мутную пелену, повисшую перед глазами. Когда он наконец справился с последним покойником, меня благополучно вырвало.

— Пустышка? — спросил Саныч.

Я кивнул. Он вывел меня на свежий воздух, чтобы я отдышался.

— Если мужик исчез, вовсе не значит, что он непременно решил навестить нас, — попробовал утешить меня судмедэксперт. — Ударился в загул, зажег по квасу и по бабам. Случается сплошь и рядом.

— Как бы я хотел, чтобы ты оказался прав, — ответил я.

Но оптимизма в моем голосе не было. Я почти не верил, что еще когда-нибудь увижу отставного полковника. Увижу живым.

Действо двадцатое. Галкин горе пожинает и…

Только сейчас я понимаю, насколько устал морально, накопившийся негатив достиг своей предельной отметки, необходимо влить в черную отравленную кровь хотя бы немного положительных эмоций. И я знал, где мне почерпнуть их.

Я прибыл в клинику с пакетом, в котором лежали обещанные фрукты, в основном плоды экзотические, кои в условиях рыночной экономики достать не представлялось ни малейшего труда, были бы деньги. А деньги у меня имелись: администрация торгового дома щедро оплачивала услуги занюханной частной ищейки. Женщина, дающая справки, сверилась с записями в огромной амбарной книге.

— Анастасия Николина, да, такая больная у нас есть. Навестить? Наверное, можно. Минутку, тут какая-то пометка. Ах да, обратитесь сначала к ее лечащему врачу.

— Что-то не так? — Мой голос предательски дрогнул.

— Не могу знать. По коридору направо, третий кабинет, там найдете доктора.

Я пошел на поиски, волоча за собой пакет с сочными живительными витаминами, кажущийся мне теперь неподъемным. Что за секреты и осложнения, ведь вчера все было нормально?! Меня встретил психотерапевт, тот самый молодой и циничный, который дежурил, когда привезли Настю. Сегодня он был не в пример тому дню серьезен, сразу же вспомнил меня, предложил присесть, даже попросил медсестру, находящуюся в кабинете, оставить нас одних.

— Прежде всего мне необходимо окончательно прояснить вопрос: в каких отношениях вы находитесь с больной? — заявил он безапелляционно. — В ее документах не значится никаких родственников.

— Я ее знакомый. — Это прозвучало неубедительно и жалко.

— Как давно?

— Несколько дней. Ее старший брат погиб в результате несчастного случая.

— Я это знаю. Девочка несовершеннолетняя. Меня интересует, насколько вы были близки.

— Спал ли я с ней?! — взорвался я. — Разумеется, нет! Что, в конце концов, случилось?!

— Я склонен полагать, что вы говорите правду, — не слушал меня он. — И Настя отзывалась о вас очень хорошо. Но со мной она была скрытна. Не рассказывала ли она вам, от кого… беременна?

— От кого… что?

— Да, она беременна, к счастью, срок небольшой. Это, само собой, личное дело каждого, и, если она не хочет выдавать отца, настаивать я не смею. Я вам в двух словах поведаю результаты медицинского осмотра. В области ягодиц, бедер и паха обнаружены множественные, уже рассасывающиеся кровоподтеки, на основании чего я сделал вывод, что пациентка неоднократно подвергалась жестокому сексуальному насилию. Теперь понимаете, насколько все серьезно? Милицию я уже оповестил.

Внутри разливалась гнусная тягучая тоска, я апатично внимал словам собеседника.

— Мне необходимо знать, кто это сделал, — твердо говорил врач, преобразившийся, с нехорошим мстительным огоньком в глазах. — Так не должны поступать с подростками. Так нельзя поступать вообще. За это надо расстреливать без суда и следствия!

Но я не поддержал его. Меня больше не существовало.

— Ее брат состоял в банде отморозков. Она была единственной девочкой, одной на всех. Я могу повидать ее? — пробормотал я.

— Нет, — ответил психотерапевт. — Она была категорически против сегодняшнего медосмотра и теста на беременность, и уже тогда у меня возникли некоторые подозрения. После этого она полностью замкнулась в себе и попросила никого к ней не пускать.

Какой смысл продолжать барахтаться дальше, возможно ли все поправить и забыть? Год за годом, месяц за месяцем, день за днем сыщик пожинает чужое горе, не ведая, что однажды…

— Я настаиваю, — окрепшим голосом произнес я.

Врач молча покачал головой. В следующий момент он уже смотрел в черный зрачок пистолета. И ничуть не боялся.

— Можете застрелить меня, ответ будет тот же. Вы поступаете неразумно, подумайте о состоянии девочки, если она для вас что-то значит. В отделении железная дверь, и доступ посетителей без моего письменного разрешения закрыт. Вы что же, намерены брать отделение штурмом?

— Мне наплевать. Мне необходимо увидеть ее и…

— На это я пойти не могу. Единственное… Я поднимусь к ней один и спрошу о вас. Если она будет не против, так и быть. Дайте мне слово, что будете держать себя в руках и не покажете вида, что вам все известно.

Не отдавая себе отчета, я согласился.

— Подождите меня здесь. Выпейте воды.

Он отсутствовал несколько минут. Да и какое значение имело это глупое время, когда все, я это подсознательно чувствовал, было кончено. Вода отдавала болотом. Он вернулся и передал мне короткую записку, которую, без сомнений, уже прочитал. Старательный ровный почерк. А смысл? Я почти не улавливал его. Она осознает вину передо мной за то, что не рассказала всего сразу. И поэтому меня не достойна. Мы больше не должны видеться, иначе все будет напоминать ей о ее позоре. Она желает мне счастья, поставив на себе крест. Девочка не понимала, что, заживо похоронив себя, то же самое сделала и со мной. Я порвал записку на мелкие клочки и ушел не попрощавшись.

Надо мной низким давящим куполом нависало свинцовое небо. Из него равнодушно поддувало белыми мухами. Они медленно опускались на землю и исчезали, не оставляя и следа. И все вокруг становилось черным-черно. И мне казалось, что этот траурный саван уже поглотил меня…

Не помню, как я позвонил домой Вершинину и спросил его адрес, чтобы зайти. Он ничуть не удивился и сказал, что ждет, никуда не уходит. Уже в прихожей я понял, что попал в квартиру холостяка, такого же, как и я сам. Кругом если и не грязь, то следы запустения. Меня обнюхивал громадный черный ротвейлер, смотрел исподлобья неодобрительно и скалил зубы. Подполковник, широкогрудый, длиннорукий, мускулистый, потрепал его за холку и сказал, что пришли свои. Зверь тяжело вздохнул и повалился на коврик в углу. Вслед за рубоповцем я очутился на маленькой кухне. Здесь тот же неподметенный пол, раковина, забитая посудой, клеенка на столе в хлебных крошках и засохших подтеках пролитого молока. Вершинин пару раз провез по столу тряпкой и указал мне на табурет.

— Чай, — предложил он мне. — Чай с сахаром.

Затем мельком заглянул в хлебницу. Однако я успел заметить, что там пусто.

— Я пришел не за этим, — сказал я. — Не осталось ли у тебя дагестанского коньяка?

Он пожал плечами.

— Когда мне хреново, коньяк не лезет. А тебе есть чем похвалиться?

— Нет.

— В таком случае водка.

Вершинин был небрит, и от него явственно потягивало свежаком. Как оказалось, он выпил уже много, но не выглядел пьяным. Достал початую бутылку, и мы допили ее без закуски. Выставил на стол вторую, извлек из морозильника пельмени.

— Старые. Если желудок слабый, не рекомендую.

Как и я, он был непривередлив в еде. Позже поведал, что так же частенько питается килькой в томате. Иногда от нее тянет блевать, но лень готовить.

После нескольких месяцев трезвости алкоголь подействовал на меня убийственно. Уже после первой пары рюмок я стал в хлам пьян. Выпил больше и пришел в норму. Я пожалел, что не пил раньше, и позавидовал тем, кто по любому поводу лезет в бутылку. Наверное, я ненормален. Очередной сумасшедший в безумном мире, готовом ухнуть в тартарары. День угасал, занавески на окнах были задернуты, желтый свет лампочки напоминал мне о таких же кухонных посиделках из прошлого. Но никогда я не был так откровенен.

— Я привязался к ней, — пьяно, с надрывом повторял я. — Тридцатипятилетний дурак, извращенец, строил планы насчет четырнадцатилетней девчонки. Ее… Над ней… а я даже не могу никого пристрелить. Их всех убил ты. Почему? Зачем?

Подполковник, потонувший в клубах серого тошнотворного дыма, не выпуская сигареты изо рта, наполнил себе полный стакан.

— Потому что я тоже, наверное, привязался, — сказал он. — Или любил. Или сходил с ума много-много лет. Тогда я совсем другим был, учился в «вышке», надежды аж подавал, пока не встретил ее. Ну и вся жизнь шиворот-навыворот… Зато она сделала меня мужиком. Учебу я бросил, отслужил в воздушно-десантных, благо подготовка была. Потом ментовка, оргпреступность, террористы, командировки, пошло-поехало. Она не в себе была, шизофреничка. Лечилась, выписывалась, мы встречались, разбегались, ссорились насмерть. Она спала с кем ни попадя, и я это знал. Бывало, меня на измене поймает и грозится убить. Но мы понимали, что никогда не расстанемся навсегда. А папаша ее — вор в законе. Мы с ним устного соглашения достигли, что в случае чего я его прикрою, а он типа дочку благословит на общение с ментом, не увезет ее никуда отсюда. Сейчас они лежат рядом, на кладбище, отец и дочь. Я всегда воспринимал ее как маленького неразумного ребенка. И помнить такой буду. Три месяца назад ее папаша отмечал в кабаке свой день рождения, она тоже пришла поздравить его. А мы чуть позже выехали по вызову. Стрельба в центральном ресторане города. Обнаружили лишь трупы, битое стекло и залитые кровью столы. Оставшиеся в живых показали, что убийцы в масках были. Сначала хладнокровно перестреляли охрану, ворвались, швырнули гранату, открыли огонь. Лучше бы она умерла сразу. Но ей не повезло. Ее захватили оглушенной и увезли с собой. Потом обнаружили труп с отсеченными грудями, изуродованными половыми органами и перерезанным ртом. Я уже знал этот почерк и пообещал себе… Жаль, что Клоун сдох так рано, совсем не успел помучиться…

С Вершининым нас сблизили утраты и водка. Выпивая, он рассказывал, как убивал врагов на войне и здесь, обезвреживая особо опасных преступников. Он уже не помнит, что чувствовал, когда отнял первую жизнь, и не знает, чем будет заниматься теперь. Я не мог особо похвалиться успехами в частом использовании оружия и столь меткой стрельбе. Мой единственный жмурик — наемный убийца, и по поводу его смерти я тоже не раскаивался. Мы — дети жестокого бесчеловечного века — стали равнодушны, грубы и черствы. Свою антигуманность старшее поколение объясняло великими идеями, следующее за ним — пользой дела, магией непрерывного обогащения, ставшего смыслом существования нынешних банкиров, бизнесменов и политиков. Вечер плавно перерос в ночь, мы несколько раз наведывались в ларек, чтобы пополнить запасы спиртного и скромной снеди — пельменей и рыбных консервов. Не ложась, мы пропьянствовали весь следующий день. Свалился я с наступлением сумерек. Что-то еще бормотал, а Вершинин перетаскивал меня на диван в комнату.

Утро было ужасным: ломило виски и затылок, выкручивало кишки.

— Поднимайся, — сказал подполковник, расталкивая меня.

Он был свеж и выбрит. На кухне поспевал завтрак: радостно фыркала и плевалась маслом яичница с ветчиной, закипал кофе. Остатки сил ушли на то, чтобы засунуть голову под струю холодной воды. Немного отпустило, но я знал, что это ненадолго. Я проваливался в трясину очередного запоя.

— Прими вот это. — Рубоповец протянул мне красную таблетку. — Используется в спецподразделениях, сильнейший стимулятор умственной и физической деятельности. Похмелье как рукой снимет.

Я послушно принял лекарство, запив его обжигающим кофе. Вскоре мир стал преображаться, запестрел миллионами красок, расцвел и заблестел, и жизнь была бы прекрасной, если бы не камень, тяжелый, неповоротливый, оставшийся лежать у меня на душе.

— Мне надо идти, — говорил тем временем Вершинин. — Позвонили с работы, служебное расследование в отношении меня прекращено, прокуратура типа не усматривает в моих действиях ничего противозаконного. Любопытно, что за всем этим скрывается? И кто?

Я не сказал это ему, хотя и догадывался. Алевтина Семеновна Друзина, разумеется, при поддержке своего престарелого высокопоставленного супруга имела огромное влияние на администрацию города, милицию и работников прокуратуры. Она могла купить здесь все или почти все. Единственное, что было ей не под силу — наладить собственную личную жизнь.

Заключительный этап расследования

Действо двадцать первое. Галкин известие получает и…

Двухэтажный, некогда жилой дом, в котором располагался мой офис, был давно расселен и готов к сносу, но один предприимчивый, близкий к губернатору и мэру чиновник, пользуясь путаницей и бюрократическими проволочками, стал сдавать бесхозные площади в аренду, тем самым заимев скромную прибавку к своей государственной зарплате. Нетрудно догадаться, кто снимал тут угол: торговцы инородных кровей складировали коробки с фруктами и турецкие дубленки, всевозможные фирмы-однодневки «разводили» доверчивых клиентов, ворожила и предсказывала судьбу потомственная гадалка и целительница Василиса, частая гостья психиатрических лечебниц. Она и сейчас встретила меня у подъезда, помрачнела лицом, замахала руками:

— Поди, нечистый! Прочь, прочь!

Я покрутил у виска пальцем. У Василисы начинался привычный припадок. Ломаясь своим длинным худым телом, она выполняла вокруг меня ритуальный танец, хрипло выкрикивая:

— Зло людям приносишь, горе пожинаешь. Смерть возле тебя так и бродит, других косит, тебя не прибирает. Изыди, изыди!

Неподалеку двое молодых людей загружали в тентованную «газель» офисный стол, мимо спешно прошел третий с кипой каких-то бумаг и допотопным телефоном. Фирма, предлагавшая баснословные доходы за изготовление пуговиц на дому, в оперативном порядке сматывала удочки. Свято место пусто не бывает, и вскоре сюда прибудут новые аферисты, которые за ваши последние деньги научат, как молниеносно разбогатеть. Показался ловкий предприниматель Сурен с тюком шмоток.

— Купы джинсы, — на ходу предложил он мне. — Настояшая Амэрика. Лычно из Турции прывез.

Я отодвинул завывающую Василису и отказался от предложения Сурена. Он ничуть не обиделся. На его сомнительный товар хватало лохов и без меня.

— Да, чуть нэ забыл, — спохватился смуглый торгаш. — Тэбя там телка дожидаэтся, малодэнкая, харошая, вах-вах!

Мой офис находился на втором этаже. Пробежав совсем немного по лестнице, я запыхался. И сердце выпрыгивало из груди, и пот заливал глаза. Неужели? Настя вернулась ко мне из уже ставшего прошлым, и мне надо подойти, взять ее за руку, посмотреть в глаза, улыбнуться, будто ничего и не произошло.

Худенькая девушка сидела на корточках, прислонившись спиной к моей двери, густая челка падала ей на лицо. Но что-то было не так. Конечно, где ее густые русалочьи волосы, в которые я так мечтал зарыться лицом? И откуда взялась у нее эта кожаная куртка с косой молнией, эти кожаные джинсы?

— Я звонила вам весь вчерашний день и жду сегодня с самого утра. Ванечку оставила у знакомых, — тихо проговорила Вероника.

— Вот я и объявился. Ты ко мне? — глупо пробормотал я.

Протянул ей руку, но девушка поднялась без посторонней помощи. Ее бледное лицо приблизилось к моему, и что-то в ее взгляде, при первой нашей встрече остром и пронзительном, хотя и оттененном шелковистыми, загнутыми на концах ресницами, показалось мне странным. Даже больше — пугающе неживым, отстраненным.

— Что-то произошло?

— А вы еще ничего не знаете?

— Нет.

У нее были сухие глаза, и так же сухо она сказала:

— Владимир Михайлович погиб. Разбился на своей машине.

— Когда?

Ключ застрял в замке, свет померк. С грехом пополам справившись с дверью, я прошел в помещение, стараясь не смотреть на Веронику.

— Я ничего не знаю. Наверное, он был пьян и не справился с управлением. Вчера позвонила в морг, и мне сказали. Приехала туда. Но никто даже не стал со мной говорить. Там была его жена, совсем спятившая от горя. Ее и пригласили куда-то, наверное на опознание. Потом долго приводили в чувство нашатырем. Она пришла в себя, заметила меня, и началось такое… В том, что произошло с Володей, она обвинила меня. Визжала как резаная. Я, не помня себя, сбежала оттуда. Теперь будут похороны, а я так и не смогу попрощаться с ним. Как мне жить дальше? Кроме Ванечки, у меня не осталось никого.

— Это совсем немало.

— Вы так считаете?

— Уверен.

Вероника именно это и хотела услышать. Она разрыдалась. Бессмысленны, бессильны и даже жестоки были бы слова утешения. Она должна наконец-то выплакаться, слезы хотя бы немного облегчат ее горе. Я молча стоял и курил возле форточки. Во дворе безумная Василиса потрясала кулаками, насылая на меня сглаз и порчу. «Газель» с мошенниками и жалкой обстановкой их кочующего офиса уже уехала. Сурен запихивал в свой старенький «москвич»-каблук последнюю сумку. На рынке на него работали русские продавщицы. В саунах он трахал русских шлюх. На родине у него осталась армянская жена и целый выводок детей. Он отсылал им жалкие гроши и писал, что сам едва сводит концы с концами. Им невдомек, что недавно он приобрел четырехкомнатную квартиру в центре и «мерседес». Вах-вах! Мне было тошно и мерзко.

— Я должна обязательно увидеть Володю, — произнесла девушка, немного успокоившись, но все еще шмыгая носом. — Побыть с ним хотя бы в морге, ведь к гробу меня ни за что не подпустят. Я всего лишь любовница. Теперь уже бывшая любовница. А значит, ничто. Вы сможете помочь мне?

— Ты уверена, что вынесешь это? — спросил я.

— Я готова.

Подойдя к телефону, я прослушал сообщения на автоответчике. Несколько человек звонили мне за последние два дня, но мало кто желал общаться с электронным собеседником. Только судмедэксперт Саныч настойчиво шел на контакт.

«Подгребай, твой жмурик у меня».

«Куда ты запропастился, Галкин, я приступаю к потрошению».

«Тут такое… В общем, где меня найти, знаешь».

Вероника слушала похохатывающую речь судмедэксперта вместе со мной. Замешательство вдруг схлынуло с ее осунувшегося лица, и девушка прошептала:

— Это не был несчастный случай. Володю убили.

— С чего ты взяла?

— А вы и не поняли? Как этот ваш циник выделил — такое. Он на что-то намекает, но не решается говорить об этом по телефону. Едем же скорее!

Сюда никогда не проникает солнце, и на лицах людей, появляющихся здесь, вряд ли встретишь улыбку. Зимой здесь холодно, а летом невообразимо душно. Длинные жесткие скамьи для ожидающих. Поцарапанный, выщербленный кафель. Чахнущие цветы на подоконнике. Расценки за услуги на стене. Здесь родственникам выдают их покойников. Уже наряженных, намарафеченных, наформалиненных, положенных в гроб. Его споро подхватывают дюжие молодцы и загружают в катафалк. Не надо винить их за бесчувственность, у них такая работа. Следом плетутся родные и близкие.

Саныч, заросший бородой, как отшельник, выкатился из железных дверей, протянул мне пухлую ладошку, с интересом взглянул на Веронику:

— Твоя красавица? Хороший выбор. Дайте, дамочка, сирому и убогому ручку облобызать.

Девушка в ужасе отстранилась, беспомощно взглянула на меня, ища поддержки. Я поспешил вмешаться:

— Не балагурь, Саныч, все очень серьезно. Нам надо взглянуть на него.

Карлик рассыпался в соболезнованиях и извинениях.

— Рад был бы помочь, да нечем, — сказал он. — По желанию родственников покойного тело уже помещено в закрытый гроб. И правильно. На что там смотреть?

Вероника начала истерически всхлипывать. Так хоронили ее родителей: отца, обуглившегося в боевой машине десанта, и мать, разорванную на куски прямым попаданием снаряда. Так же будут хоронить любимого, и она не сможет ни увидеть его, ни проститься с ним. И в этом ей уже никто не мог помочь.

— Его убили, ведь так? — неожиданно обратилась она к Санычу.

Тот покосился на меня. Я кивнул. Мол, говори при ней всю правду. Правду так правду. И судмедэксперт поведал ее в свойственной ему потешной манере. Я не берусь судить его. Он же не знал, кем приходился погибший этой худенькой сероглазой девушке.

— У меня таких случаев — тьма. Набуздыряются водяры — и за руль. Лихачи еще те! А мне потом их бошки из осколков клеить и кишки, с дерьмом смешанные, в живот запихивать. Бывает, так перетрет, что где руки, где ноги, и сам Создатель не разберется… Но не будем отвлекаться. Этот, видать, на повороте либо зазевался, либо вообще уснул. Ну и прямехонько в карьер улетел. Есть такой километрах в двадцати от города, оттуда раньше щебень для строек брали, а как развалилось все, так огромадная ямина и осталась. Черт знает, зачем его вообще туда потянуло, не знал, что ли, что дальше тупик? Его бы еще не скоро нашли, да вот мальчишки из соседней деревни повадились там бомбы самодельные взрывать. У них сейчас модно стало в террористов играть, я недавно одного такого у себя на столе хохмы ради собирал. Ноги пришил, руки вроде бы тоже, а вот голову так и не нашли. Все-все, продолжаю. В общем, от удара бензобак рванул, салон выгорел, этому шумахеру тоже не поздоровилось. Был человек, а стала головешка.

— Как же происходило опознание? — включился я.

— Какое тут может быть опознание? — ответил судмедэксперт. — Устанавливают личность, если есть от чего оттолкнуться. Сам в прошлом следователь, как это делается, знаешь. В нашем случае все оказалось проще. По сохранившемуся номеру машины установили владельца, его и так уже разыскивали. Да еще медальон на его груди, как у всех военных, был. Запрос в военкомат — и все разрешилось.

— А если произошла подмена? — не выдержал я. — Назначалась ли экспертиза останков?

— Ничего подобного не было, — впервые смутился Саныч. — Вот поэтому я тебя так упорно и вызванивал. Кому-то наверху очень хочется как можно скорее замять это дело. Я человек маленький, вынужден подчиниться.

— И написать в заключении то, что скажут?

— Ну уж фуеньки, — обиделся карлик. — На такое я бы никогда не пошел. Да и когда устанавливал причину смерти, никто еще не знал, кого я вскрываю. Фирсова, или кто это такой на самом деле, с большой силой ударили в правую сторону головы каким-то тяжелым предметом. Раздробленная височная кость поразила мозг. И эту травму он получил не при аварии, мое твердое убеждение. Что было потом, ясно?

Дальнейшая схема была проста, не раз обыгрывалась в детективных фильмах и книгах. Подобное очень часто встречается и в реальной милицейской практике. За рулем находится труп или человек без сознания, неуправляемая машина на полной скорости летит в пропасть. Толковый сыщик всегда усматривает в таких катастрофах инсценировки. Так же он интересуется временем наступления смерти. В свою очередь грамотный судмедэксперт дает ответ. Порой это бывает сделать сложно, но нельзя сказать, что совершенно невозможно. Задача Саныча была значительно облегчена показаниями свидетелей, тех самых деревенских пацанов, ежедневно наведывающихся в карьер ставить свои пиротехнические опыты. Мальчишки все как один назвали день, когда они обнаружили остов сгоревшего автомобиля и мертвеца внутри. Это был тот самый день, в который я последний раз виделся с начальником службы безопасности.

— Минутку, — прервал я. — Почему же тело попало к тебе только вчера?

— Да пацаны несознательные, — хихикнул карлик. — Испугались, вдруг на них покойника повесят. Насмотрелись по ящику, как менты показания для плана выбивают. Ну и сговорились молчать. А один мальчонка до того струхнул, что вчера проболтался предкам. Те в милицию. И завертелось.

Перед глазами встала отчетливая картина нашего с Фирсовым расставания. Еще тогда мне показалось странным, как торопливо он свернул беседу, рассеянно кивнул и поднялся из-за стола. Мысленно отставной полковник находился уже в другом месте. Один на один с убийцей. Что-то из сказанного мною позволило ему догадаться обо всем.

— Кому ты передал свое заключение? — спросил я судмедэксперта.

— Как это и принято, следователю, — недоуменно отозвался тот.

— А его звали, случайно, не Федорчук?

Саныч был поражен моей проницательностью.

— Точно.

— Можешь быть уверен, дело будет закрыто за отсутствием состава преступления.

Больше я ему ничего не объяснил, поблагодарил за все, что он сделал и еще сделает для меня, и подтолкнул Веронику к выходу.

— Вы уже знаете, кто убийца? — спросила она меня на улице.

— Похоже, что знаю.

— Я не верю в закон, не верю в его справедливость, — уже не сдерживая слез, говорила девушка. — Я не верю в Бога, потому что если бы он был, то не допустил всего того, что приключалось и приключается со мной. Володя научил меня обращаться с любым оружием, и холодным, и огнестрельным, он говорил, что в нашей бандитской стране это необходимо каждому. — Голос ее звучал уверенно, зрачки сузились. — Прошу, заклинаю вас во имя его памяти: отдайте преступника мне!

Взгляд ее потемневших глаз был страшен.

— Отправляйся к сыну, — сказал я. — Мать не должна становиться убийцей.

— Трепло и слабак, — сорвалось с ее губ.

Кожаная девушка поплелась прочь от меня.

Действо двадцать второе. Галкин провокацию осуществляет и…

Вряд ли встретишь человека, который ни разу в жизни не нарушил закон. Даже справляющего нужду или распивающего спиртные напитки в общественном месте при желании можно привлечь за мелкое хулиганство. Для преступников нарушение закона не что иное, как заработок средств на хлеб насущный. Нечистоплотные работники прокуратуры за взятки закрывают уголовные дела и занимаются подтасовкой фактов. Опера превышают свою власть при задержании. И много чего еще… Дешевой частной ищейке для достижения сомнительной справедливости время от времени тоже приходится играть по их правилам.

Я спустился в подвал, где обитала Любка Карякина. Не прислушивался и не стучался, с ходу врезал по картонной двери ногой. Полумрак. Просочившийся во все углы, стоящий сплошной стеной дух гари, пота и испражнений. Тряска волосатых ягодиц, липкие шлепки соприкасающейся плоти. Чьи-то сальные патлы, и я остервенело тяну за них, а он отпихивается локтями, попадает мне в живот. И я бью уже по-настоящему в его перекошенное злобой лицо, свожу ему набок нос, превращаю в кровавые лохмотья губы. Я не могу объяснить себе, почему обхожусь с этим случайным парнем так жестоко. Ему удается вырваться и убежать.

Любка долго не подавала признаков жизни, словно одеревенев в позиции соития: высоко поднятый таз, растрепанная голова, уткнувшаяся в колючее прожженное одеяло. Мне больно видеть ее живот.

— Ты в порядке?

Она перекатилась на спину, смотрела на меня снизу, и осознание чего-то ужасного, катастрофического ломало, выжигало наркоманку изнутри.

— У него было ширево… Подыхаю…

— Я могу предложить еще больше.

— Ты кто?

— Не важно.

Недоверие сменилось робкой надеждой.

— Ну если так… Давай… только быстрее… — Она постаралась принять первоначальную позу.

Ногой я придвинул ей какие-то шмотки, разбросанные на полу.

— Одевайся. Прогуляемся до ближайшего телефона-автомата. Выполнишь все, что я скажу, — слупишь по-крупному.

Ее шатает, и выглядит она еще хуже, чем тогда. Не лицо, а бурая корка, на которой прорезаны щелки глаз и покривленного рта. Синяки, ссадины и язвы. Несовершеннолетней девке осталось совсем немного.

К счастью, телефонная будка находилась поблизости. Я не надеялся на память Карякиной и написал текст крупными печатными буквами на бумаге.

— Сможешь прочитать?

Кивнула. Я набрал рабочий номер М. Федорчука. Длинные гудки. Еще есть время одуматься и отступить.

— Да, у аппарата. Говорите. Кто это?

Его голос, резкий и сухой, как короткие автоматные очереди. Я пихнул трубку Любке. Перемежая сленг с матом, не слушая собеседника, она забормотала:

— Это ты вел дело Дудика? Как — кто такой? Мой хахаль. Он не мочил манекенщицу, отвечаю, я была с ним. Слышь, дерьмо? До меня докопался один репортер из Москвы. Пошел на хрен, если такой тупой. Он… это… журналистское расследование… ну, как ее завалили. Еще не въехал? У него полный лопатник зелени, и он обещал меня подогреть. Не блей, вот сука! Мы с ним договорились через час. Привезешь больше — я молчок.

— Карякина, это ты? — Сквозь треск мембраны прорвался визгливый голос следователя. — Я должен знать, с кем говорю. И где тебя найти.

М. Федорчук хотел убедиться, что общается с живым человеком, а не с магнитофонной записью. Все-таки он был тертый калач.

— Я, я, — справилась со своей миссией Любка. — И где меня найти, знаешь. Сами Дудика там повязали. Жду.

Радоваться рано, это лишь мизер, жалкая часть моего плана. Сейчас, к гадалке не ходи, следователь кинется за инструкциями к Ремизову. Что предпримет помощник прокурора за столь короткий срок? Карякина в любом случае обречена. Имеются ли у Кости чистильщики, чтобы провернуть все быстро? Или он направит на ее адрес наряд ППС, и сержанты, слепо выполняя приказ, доставят наркоманку в камеру? Дальнейший исход известен — острая сердечная недостаточность. Как и у хахаля. Я предусматривал такой вариант развития событий и все же шел на риск.

— Если хочешь остаться живой, сегодня дома не появляйся, — предупредил я девку. — А чтобы тебя не тронули потом, я позабочусь.

До ее разжиженных мозгов начинало доходить, что ее обвели вокруг пальца. Но на скандал не осталось сил. Героин давно отключил ее разум, она существовала, подчиняясь примитивным животным инстинктам, да и те затухали, лишь изредка давали знать о себе вялым амебообразным шевелением.

— Дай хотя бы на раз, — опустошенно попросила наркоманка.

И здесь я ее не обманул. Выгреб из кармана все деньги и покинул Любку, не дожидаясь, когда она, пораженная, не верящая свалившемуся на нее счастью, распихает купюры по карманам.

Я заблаговременно приглядел место для наблюдения. Заброшенная сараюшка на отшибе уже давно выполняла функции общественного сортира. Патрульные остановят машину возле жилья Любки. Если Ремизов пошлет сюда ликвидаторов, тачка будет дожидаться их в каком-нибудь проулке. Есть еще третий вариант, и как раз на него я очень надеялся. И мне повезло.

Минутная стрелка еще не прошла круг, когда я увидел низкорослую фигурку, бочком пробирающуюся к подвалу. М. Федорчук тревожно озирался по сторонам, и даже на расстоянии двадцати метров дрожь его щупленького тельца передавалась мне. Вот только меня охватил не страх, а возбуждение. Теперь главное — не допустить ошибки, ведь его могли страховать. Конечно, это не тот случай, чтобы сажать снайпера на крышу, но лучше предусмотреть любую неожиданность. Я высоким голосом окрикнул следователя и помахал из своего укрытия рукой. «Важняк» в нерешительности замер. Опасливо всматривался в покосившееся дощатое строение. Трепетал крыльями носа, вбирая влажный весенний воздух. И не оборачивался назад, высматривая возможного засевшего в засаде помощника. Получается, он был здесь один. Шажок, второй, третий. Поскользнулся на склизкой банановой кожуре, нелепо взмахнул руками, теряя равновесие. Устоял на ногах, хотя колени его тряслись. Это не убийца, и в жизни он не поднимал ничего тяжелее шариковой ручки. Трусливая бумажная крыса, которой приказано переступить через себя.

М. Федорчук приблизился к моему убежищу вплотную и боязливо заглянул внутрь. Я тут же шагнул ему навстречу.

— Ожидал увидеть кого-то другого? Я за нее.

Следователь отшатнулся, проворные челюсти скрежетнули, непроизвольно сомкнувшись, притиснули кончик узкого язычка. Розовый плевок цыкнул сквозь зубы.

— Что себе позволяете?! Что все это значит?! Да вы у меня!.. Да я до самого прокурора!..

— Выворачивай карманы, проверим, что у тебя там.

От такой наглости вся кровь прихлынула к желтушным щекам маленького человечка, расцветила их причудливым фиолетово-багровым узором, пурпурными пятнами разукрасила лоб. Только уши без мочек и хрящевидный отросток носа поражали стылой безжизненной белизной.

— Какого права мне «тыкать»! При исполнении! Еще пожалеете!

Мне не хотелось прибегать к силе, но я и так зашел слишком далеко. Да и М. Федорчук прекрасно понимал, что свидетелей у нашей стычки нет, а человек, стоящий перед ним, настроен весьма агрессивно. Занесенный кулак убедил следователя не вступать в дальнейшие препирательства. Натянув резиновую перчатку, я обыскал его. Ствола с глушителем не оказалось, из внутреннего кармана кожанки я выудил пачку денег и шприц с прозрачным содержимым.

— Девка работает на нас, — жалко попытался выкрутиться М. Федорчук. — Это вознаграждение.

Я продемонстрировал ему самую гаденькую улыбочку из своего арсенала. И приступил к изложению домашней заготовки:

— Это называется «передоз и все концы в воду». Карякина даже не успеет воспользоваться деньгами, и они вновь вернутся к вам. Но вы с Ремизовым опоздали. Любке ширнуться очень хотелось, вот и не дождалась. Протрепалась. Знаешь, у этих скандальных репортеров и крыша соответствующая, и мани не переводятся. Они министров с дерьмом смешивают, для них наши провинциалы… Читал о Кристине в газетах? Не ври, раз дело вел, то ознакомился. Восходящая звезда подиума, показ мод в Париже, большое будущее… Наверняка и любовник какой-нибудь миллионер. И вдруг ее убили. Да еще так зверски. Это не просто охи-ахи. В ее раскрутку уже вбухали немалые средства, а теперь, получается, эти денежки плакали. Спонсорам их никто уже не вернет, но компенсации моральной они потребовать вправе. А для них это — найденный и представший перед судом убийца. И милиции придется его искать, что для нее почему-то крайне нежелательно. На тормозах не спустишь, как висяк не запишешь. Не легче ли представить маньяком конченого наркомана-бомжа, на которого всем глубоко наплевать? На него можно надавить и выбить чистосердечное признание. Однако этого мало. Нельзя допустить суда, так как там подобная липа не прокатит. И Дудкин умирает в камере. Его могли просто держать без дозы, и в результате мотор не выдержал. Или ввести какой-нибудь медицинский препарат, который не оставляет следов, вызывая паралич сердечной мышцы. Ты же не убийца, Федорчук, зачем тебе это надо? Или тебе заплатили на всю оставшуюся жизнь вперед? Значит, жизнь у тебя слишком короткая.

Нервные стремительные пальцы в конопушках терзали сигарету. Сыпался на землю выпотрошенный табак. Поблескивало обручальное кольцо. У этого слизняка есть жена и, наверное, дети. Смешной следовательской зарплаты не хватает, чтобы всех накормить и одеть. И однажды, как и многие, он сделал свой выбор.

— Бред сивой кобылы! Да! Всё! Что вы трепали! Вам ничего… Слышите! Ничего не доказать! — Он все еще хорохорился, но голос дрожал от волнения. — Сами поплатитесь! Устроили провокацию! Найду управу!

— Тогда как объяснишь эти деньги и шприц? — оборвал его я. — Признаюсь, я еще не встречал, чтобы следователь-«важняк» таскался на встречи со стукачами после того, как те шантажируют по телефону. Ваш разговор записан. На вещах, изъятых у тебя, уверен, полный набор твоих пальцев. Разбирательство всяко последует, и кое-что неприятное обязательно всплывет.

— Дурак, — то ли кашлянул, то ли хохотнул следователь. — Мы здесь одни. Слово какой-то ищейки. Против слова работника прокуратуры. Запись в суде не доказательство. Отпечатки. Не спорю. Нес вознаграждение агенту. Ее слова? Да у нее ж чердак набекрень.

— Дурак, еще какой, — согласился я. — Не смею больше задерживать.

М. Федорчук опешил. Он не ожидал, что я сдамся с такой легкостью, и подозревал какой-то подвох. Потом тень страха коснулась его гадкого личика. Он не решался поворачиваться ко мне спиной, подумав о пуле в затылок. Я показал ему свои пустые руки ладонями вперед. Следователь попятился. Развернулся. Пошел.

— Да, совсем забыл, — как бы между прочим заметил я. — Как ты отчитаешься перед хозяевами, что провалил дело? Ведь информация уже ушла на сторону.

По инерции он сделал еще несколько нетвердых шажков и стал поворачиваться. Как в замедленной съемке опускались плечи, горбилась спина, плетьми повисали руки. М. Федорчук подплывал ко мне. Я продолжал:

— На основании скандального репортажа в столичной прессе дело будет возбуждено, и начнут трясти всех подряд. Ремизов отмажется, ему не впервой. Ты же станешь крайним за все подтасовки. В твоем кабинете проведут обыск, все по закону, с понятыми. И найдут, догадываешься, конверт, а в нем… тысяч так несколько. Зеленых. Устраивает перспектива?

— У тебя есть… дети? — вдруг спросил усыхающий на глазах М. Федорчук.

Собрался мне угрожать? Нет, таким голосом не угрожают. И разжалобить меня не выйдет, он должен был это понимать. И он понимал, разговаривал будто сам с собой, гнусаво, опустошенно:

— У меня дочь. Несколько лет назад… Или мы недоглядели, или… они все сейчас такие пошли… Попала в компанию, покурила травки, потом на иглу… Лечили, все бесполезно, в лучшем случае на месяц завязывала. Стала воровать. Сначала из дома, ну и дальше… Вскоре попалась. Эпизоды всплыли, срок светил уже приличный. Дело Ремизову поручили. Он тогда обычным следователем был, наши кабинеты дверь в дверь. Первым подошел, с коньяком, закуской… Свои должны своим помогать, так сказал, кажется. И действительно, все уладил. Дочь из главных подозреваемых — в свидетели. Чуть ли не в потерпевшие. Сам от всяких благодарностей отказался. Говорит — ерунда. Какая там ерунда — служебное преступление. Я уже тогда обо всем догадался. Вскоре он на повышение пошел. Дочь за старое. Без его вмешательства она бы давно сидела. И когда он стал подбрасывать мне дела, которые надо расследоватьправильно… отказаться я не мог. Я должник, понятно? И расплачиваюсь. Но это между нами. Под протокол ото всего отопрусь.

Его речь всегда раздражала меня, будь она отрывисто-лающей, как у трусливой шавки, или наполненной унылой тягучести.

— Что, Костя такой всемогущий? — спросил я.

— При чем тут он? Главное, кто за ним стоит.

— Он уже влип. Хозяева от него отмахнутся. Разжуют и выплюнут.

— Тогда он потянет меня. И дочь.

— Другого предложить я тебе не могу.

— А я и не ждал.

Сломленный, следователь вновь достал сигарету, растер ее между пальцев, выбросил. Та же участь постигла вторую и третью. Полетела на землю пачка, в следующий момент раздавленная каблуком.

— Я должен быть уверен, что ты меня не пишешь, — сказал М. Федорчук.

— Ты же сам говорил, что для суда магнитофонная запись не доказательство.

— К черту суд. Я не знаю, кому ты передашь эти пленки.

— Ладно, — уступил я.

Вытащил из кармана диктофон и демонстративно извлек из него кассету. Низкорослый «важняк» заговорил, уставившись в бурое месиво под своими ногами:

— Дочь здесь ни при чем. Совсем. Не было бы ее — предложил бы свои услуги сам. Только за деньги. Ненавижу нищету, вот и все. Другие берут, что ж из себя святого корчить? Пытался вначале. Изобличал всяких мразей, дело в суд, а там начинается… Адвокат найдет смягчающие обстоятельства, свидетели подкинут «липовое» алиби. Прокурор чуть телится, судья зевает. У них все заранее решено, кому по максимуму, кому условку, а кого прям там освободить. И у всех квартиры, машины, дачи. Они короли, а ты последнее чмо.

Он судорожно вздохнул. И тут его словно прорвало.

— Насмотришься на все это — жить не хочется. Вот и решай, кем быть: чмом или мразью вроде Ремизова? Из бывших комсомольских. Деятель. Они все сейчас в коммерцию подались. А этот в прокуратуру. Коммерцию внедрять. Кого он от срока спас, теперь по гроб жизни ему обязаны. Я для него подручный инструмент. Бесплатный, учти. А у него все: и тачки, и бабы, и счет за бугром. Хата двухэтажная, особняк за городом. Один сосед — министр, другой — вор в законе. Он и прокурора прижал, что тот педик. Хотел — давно бы скинул. Но это ему невыгодно, лучше в тени оставаться и свои делишки крутить. Подозреваю, он и на мэра компру имеет, и Ланенского за горло держал, а теперь на Друзину переключился.

Два месяца назад дело было. Ремизов сам позвонил, попросил подъехать. Меня и эксперта одного. Этот тоже давно с ним сотрудничает. Правда, ему, в отличие от меня, с хозяйского стола перепадает, недавно новоселье справил. Приехали. Хоромы, один сортир что вся моя квартира. Ремизов уже там дожидался, а с ним двое. Их я еще не знал, но сразу видно, какого полета. Пузатый с бородой на нас как на пустое место смотрел, все с Ремизовым шептался. И толстуха, платье черное, атласное, пальцы кольцами унизаны. Явно в шоке, ничего не говорила, все за сердце хваталась и пилюли жрала. Девка молодая на полу, лицо изуродовано, голова в нескольких местах проломлена, вокруг кровища и серая слизь. Это мозги потекли. Зрелище не для слабонервных, но я уже привычный, стал составлять протокол. Освещение, положение тела, все как положено. Попробовал вопросы задавать, Ремизов с ходу оборвал: не твое это дело. Все сам рассказал. Потерпевшая — племянница толстухи, фотомодель. Подверглась нападению в квартире с целью ограбления. Я киваю, записываю. А про себя думаю, что все это большая туфта. Что, девка сама, что ли, дверь открыла, и уличную, и квартирную? Получается, кто-то из знакомых постарался, и явно с головой у него не все в порядке. Не иначе как маньяк, а эти двое его почему-то выгородить намерены. На следующий день Ремизов принес мне окровавленную монтажку, вроде как орудие убийства, а в камере меня уже подозреваемый дожидался. Я понял, что от меня требуется: чистосердечное выбить. А виновный-невиновный, пусть у других голова болит. Я как на этого парня взглянул, так все угрызения совести, если и были, исчезли. Ведь такой же гад мою дочь на иглу посадил! Я для себя и решил: ты у меня не только в убийстве манекенщицы сознаешься, ты у меня… В общем, подписал он все. А на монтажке действительно его отпечатки были, он ей хаты выставлял. Как на ней кровь появилась, Ремизова надо спрашивать. Фомку в подвале у Карякиной изъяли при обыске, когда этого наркошу Дудкина арестовывали. Таких подставных у Ремизова навалом, был бы человек, статья всегда найдется.

Но совсем замолчать убийство было нельзя, все-таки не какая-то там обычная, залетная, а модель, недавно как с Парижа. Мы сами журналистам о преступлении сообщили, как только с Дудкиным определились. Рано или поздно, все равно бы подох.

К тому времени я уже знал и кто такой бородатый, и кто такая толстуха. Я и раньше всю эту сволоту буржуйскую ненавидел, а теперь… Если хочешь знать, они такие же убийцы Дудкина, как Ремизов или я. Вот только теперь они от Ремизова зависят и от меня немного. Разумеется, шантажировать я их не собирался, чем это кончится, ясно. Так, на будущее, начал справочки собирать. За спиной у Ремизова с другими следаками пошептался, знакомым операм проставился.

Пять или шесть лет назад жена Ланенского покончила жизнь самоубийством, ударила себя кухонным ножом прямо в сердце. А до этого пыталась зарезать мужа. Он едва спасся. Свидетелей тому не было, все лишь с его слов. Дело замяли, жена давно была признана невменяемой, неоднократно лежала в клиниках. У нее диагноз — параноидное расстройство личности. Я специально в справочниках покопался. Там черным по белому — легковозбудимы, быстро становятся агрессивными, убеждены, что окружающие стараются нанести им вред. Картинка ясна? Она и сама могла себя убить, а мог и муженек руку приложить и все на болезнь списать. Ланенский жену под подписку из лечебницы забирал, когда ее шиза притуплялась. А потом обратно, в смирительной рубахе. Она неоднократно его убить хотела, даже сына подговаривала. У сыночка вообще с матерью взаимопонимание было полнейшее. Это с сумасшедшей-то. Хотя ничего странного, болезнь ведь по наследству передается. Парень такой же псих, как она. У психиатра с детства наблюдался, но на учет так и не поставили, папаша жалел, взятки кому надо совал. У сынка тоже вспышки гнева неоднократно случались, особенно если кто-то усомнится в его неотразимости. На похоронах матери прилюдно заявил, что это отец ее до самоубийства своими издевательствами довел, если не сам тот нож всадил. И отомстить пообещался. Близок он был с матерью, слишком близок. Про такого Эдипа слыхал? Который свою мамашу… того… Информация непроверенная, но тут, похоже, то же самое было.

Ладно, все это домыслы, для меня факты важнее. Я тут один документик смотрел, рапорт инспектора ГИБДД. Авария как авария, водитель отвлекся от дороги и на полной скорости въехал в припаркованный у обочины грузовик. Последующая экспертиза показала, что парень за рулем иномарки был трезв и не под кайфом. Вел себя, правда, несколько странно, но это легко списать на шок. Ему вообще повезло. Машину, можно сказать, на свалку, а водитель будто в рубашке родился. Ну, пару ребер сломал да по мелочи — царапины с синяками. Инспектор гораздо позже догадался, что ему во всем этом ДТП показалось странным. Одежда пострадавшего была сильно кровью запачкана, из его порезов вытечь столько явно не могло. Пытался донести эту мысль до начальства, ему доходчиво объяснили, чей это сын и что с такими людьми лучше не ссориться. Утряслось и забылось. Ясно, к чему я клоню? Авария случилась в двух кварталах от дома, где была убита манекенщица, в тот самый день и час, а за рулем находился… Владислав Ланенский. Теперь доволен, Галкин?

— Доволен.

М. Федорчук попросил у меня сигарету, по привычке помял ее в пальцах и все же закурил. Кривился, глотая горький горячий дым, смотрел в серую даль, словно в свое будущее, и не видел никакого просвета. Где-то на горизонте, где небо соприкасалось с землей, налилась синильной тяжестью необъятная туча, наползала на город, погружая во мрак его площади и улицы.

— Если на Ремизова заведут дело, я готов дать показания, — мстительно произнес следователь. — Пусть срок, здесь мне живется немногим лучше. Зато этот пожрет дерьма сполна. А дочь… Что дочь… Для меня она уже давно умерла.

Действо двадцать третье. Галкин точки над «i» расставляет

Основной закон детективного чтива незыблем на протяжении всех лет, сколько данный жанр существует: вне всякого сомнения, главным злодеем окажется человек, на которого менее всего думаешь. Однако в реальной жизни, с реальными сыщиками и преступниками слепое следование этому правилу может сыграть дурную шутку. Переставая подозревать одного кандидата в убийцы по той простой причине, что его поступки и мотивы слишком явные, выискивая гнильцу в других и переключаясь на них, теряешь драгоценное время. А промедление может стоить кому-то жизни. Запутавшись во множестве фактов, вынужденный выискивать в рассказах фигурантов случайно оброненную правду и явную ложь, я опоздал. Опоздал с управляющим «Миллениума», которого мне ничуть не жаль, опоздал с начальником службы безопасности, чья смерть отчасти на моей совести. С моих губ срывается матерщинная абракадабра. Успею ли я спасти ее?

Чертово отсутствие общественного транспорта и чертовых денег на такси. Чертова забывчивость чертова сыщика, изъявшего чертову сумму у чертова следователя. Чертова развалюха с чертовым водителем, желавшим подколымить.

— Гони, не обижу!

Чертовы пробки, чертов движок, заглохший на чертовом перекрестке. Вынужденная пересадка прямо здесь же. Водила иномарки не торгуется насчет цены. У него хватает денег и без моих грошей. А может, его убеждают так нестись мой дерганый вид и кобура с пистолетом, нечаянно выглянувшая из-под расстегнутой кожанки?

— Опер? На задании? Привычное дело, — вдруг говорит он.

— Вроде того.

— А я из бывших. Сейчас в бизнесе. Но иногда тоскую…

Доехали. Пожелал удачи. Денег не взял. Хороший парень.

По домофону ответила она, и от сердца у меня отлегло.

— Это Галкин, Алевтина Семеновна.

— Простите, я не могу вас принять.

— Что-то случилось? С вами все в порядке?

— Вас это не касается. Никто не позволял вам копаться в грязном белье моей семьи.

— Ошибаетесь. Ваша сестра просила меня об услуге. Прежде чем отчитаться перед ней, я хотел бы переговорить с вами.

Ее дыхание терзал динамик.

— Что ж… Хуже уже не будет.

Долгожданный щелчок возвестил мне, что путь свободен. Прежде чем потянуть на себя дверь, я достал пистолет и загнал патрон в патронник. Нападения можно ожидать уже в холле.

Пусто. Никто не притаился за фикусом и за спинкой кожаного дивана, никто не подкарауливал меня в лифте. И все же я застопорил его на первом этаже и поднялся наверх по лестнице, которая тоже пустовала. Сложнее будет в барских чертогах, где легко заблудиться и еще легче устроить засаду.

И вновь Алевтина Семеновна поджидала меня на пороге своей квартиры, грузная, с припухшими покрасневшими глазами, постаревшая на несколько лет. Она словно шагнула сюда из событий двухмесячной давности, из рассказа следователя М. Федорчука — запакованная в черное атласное платье до пола, с короткими отекшими пальцами, с тяжеловесными драгоценными перстнями на них. Ее голову покрывала траурная косынка. Время остановилось для нее, менялись лишь люди, которых она оплакивала, по кому скорбела: дочь, бывший любовник, и вот теперь — муж сестры. Ничто не дрогнуло в ее густо припудренном лице, когда она увидела вскинутый чуть выше ее плеча пистолет, ищущий цель черный зрачок, готовый изрыгнуть пламя.

— Где он?

— Кто? — растворилось в воздухе шелестящее дыхание Друзиной.

— Вы это прекрасно знаете. И учтите, я не собираюсь становиться его очередной жертвой.

Женщина обреченно отступила в сторону.

— Ищите, — повела она полными широкими плечами.

Только сейчас какая-то мстительная победная искорка коротнула в ее взгляде и сразу угасла. Я шагнул в квартиру. Розы в высоких напольных вазах казались искусственными и не благоухали, пахло аптекой — нашатырем, валерианкой, корвалолом, эфирными маслами. И пугающая тишина…

Я не вытирал ноги, не снимал обуви и верхней одежды, мне не до вежливости и прочих интеллигентских штучек, когда охотник в любой момент может превратиться в дичь. Вот из этих дверей, резных, выполненных по спецзаказу, в прошлый раз возник Владислав Ланенский. Я распахиваю их и тут же отодвигаюсь в сторону. Это не просто зал, в который рядовой обыватель набивает все самое лучшее, где принимает гостей, где после напряженного рабочего дня отдыхает в кресле перед телевизором. Зал оборудован под домашний кинотеатр. Здесь угловые диваны и глубокие кресла, на полу — тигровая шкура, набитая соломой мертвая звериная голова скалит злобную зубастую пасть. По логике, кроме традиционных спален, гардеробных, санузлов и кладовок мне предстоит осмотреть и бильярдную комнату, и библиотеку, и шикарную гостиную с подиумом для выступления заезжих столичных знаменитостей. Я отдернул тяжелую штору на окне, но и за ней никто не прятался.

Двигаюсь дальше. Двери рывком на себя, пистолет наготове. Огромный, во всю стену, аквариум, умиротворяющая зеленоватая вода, в которой среди декоративных водорослей, ракушек и камешков скользят золотистые и ярко-огненные рыбки. Прямо в центре помещения журчит мини-фонтан с подсветкой, хрустальные капли, разбиваясь, оставляют на водной глади легкую изумрудную рябь. И все так же оборудовано для отдыха, забытья, сладостной дремы. Салатного цвета диванчик, кресла, журнальный столик.

Затылком я чувствовал присутствие хозяйки, молчаливым гидом сопровождающей меня по своим апартаментам. Она беспрекословно терпела общество незваного гостя и ничем не выказывала волнения. Неужели я промахнулся и его здесь нет?

И вдруг из глубины квартиры до меня донесся какой-то неясный звук. Я так и не понял, что это было, но сразу ощутил присутствие кого-то третьего. Повернулся к Алевтине Семеновне:

— Он там?

Она смотрела на меня отсутствующим взглядом, как на пустое место. Не дожидаясь ответа, я устремился по коридору. Одна из дверей стала медленно и бесшумно открываться. Однако для меня это уже не было неожиданностью. Прижавшись к стене, я произнес:

— Ланенский, без глупостей, иначе буду стрелять.

Секунды обернулись вечностью. В проеме показалась Наталья Семеновна, тоже в траурном платье и черной косынке. Она так же не обратила внимания на мой воинственный вид и вообще, казалось, игнорировала мое присутствие, обращаясь к сестре:

— Аля, что все это значит, что он себе позволяет?

— Не волнуйся, Наташа, ничего страшного не произошло, — успокоила Друзина.

— Ну я же вижу, — проговорила Фирсова, и в ее глазах, увеличенных мощными диоптриями, зародился болезненный упрек. — Вы всё делаете по-своему, никогда не слушаете меня. Зачем ты впустила его, зачем поощряешь его хамские выходки? Да, ты богата, думаешь, что самостоятельна, что вправе пренебрегать моими советами. Но разве жизнь еще не научила тебя? Разве ты мало страдала от людской подлости? Я вам всем хотела только хорошего: и тебе, и Кристине, и Владимиру. Они не послушались, нарушили божественные заповеди: она оказалась гордячкой, он прелюбодеем. Они погубили себя. Попомни мои слова, Аля, погубишь себя и ты.

Я еще ни разу не видел Наталью Семеновну такой. Обошлось без слезных вздохов, причитаний и страдальческого заламывания рук. С сухонькой пожилой женщиной творилось нечто невообразимое. Сбросив привычную маску немощности, вдова с истеричным надрывом принялась выкрикивать гневные обличающие слова:

— Да, я много могу сказать и тебе, и этому человеку! Действительно, что стесняться его, мы уже посвятили его во все наши семейные тайны. Я знаю, ты благородна, не будешь затыкать мне рот деньгами, которые так щедро платила нам с мужем все это время. И за воспитание Кристины, чтобы она ни в чем не нуждалась, и за работу в «Миллениуме». Но эти деньги для меня стали самым большим злом. Я не сумела привыкнуть к ним, воспринимать свой достаток спокойно. Со стороны могло показаться, что я не в меру расчетлива и жадна. Володя ушел от меня, перечеркнув все то, что было. Ему показалось, что жить в нищете честнее. А Кристина… Она всю жизнь презирала меня за эту самую расчетливость и бережливость. Еще бы… Росла на всем готовеньком, ни в чем не знала отказа. Живя так, очень легко питать неприязнь и к деньгам, и к тем, для кого они что-то значат. Она не голодала, не мыкалась по гарнизонам, не знала цену трудовой копейке. Это для тебя, Аля, она была светом в окошке, я-то вполне изведала ее мерзкий характер.

Наталью Семеновну лихорадило, она держалась из последних сил.

— Ты такая добрая, стремишься облагодетельствовать всех, — уже почти не контролируя себя, продолжала наступать Фирсова. — А для меня ты просто дура! Уже забыла, как измывался над тобой Виктор Ланенский, как изменял направо и налево, как ты даже травилась таблетками? И не хотела слушать меня. Верила, что он все равно вернется к тебе, что он любит лишь тебя одну и только на тебе женится. Ему нужна была не ты, а городская прописка. Очень охота было такому видному парню после учебы возвращаться в свою тьмутаракань! И сделал он тебе предложение перед самым вручением дипломов. Слава богу, у тебя хватило ума ему отказать. Какой удар по его самолюбию! Помнишь, что было потом? Он слезно попросил тебя о последней встрече и на ней подсыпал тебе в вино какой-то дряни. Негодяй, воспользовался твоей беспомощностью. Сделал все так, чтобы ты непременно забеременела и уже никуда от него не делась. Он не мог позволить, что ты выйдешь замуж за кого-нибудь другого и оставишь его ни с чем. А кто потом шантажировал тебя, кто сообщил Друзину о твоей беременности и наговорил гадостей, каких не было и в помине?! Сам женился на психически больной, лишь бы зацепиться в городе. А ты… ты простила ему все, приняла на работу, сквозь пальцы смотрела на его махинации! Да еще пристроила к кормушке его гадкого сыночка. Входил в твой кабинет как к себе домой, сколько раз прилюдно оскорблял меня и Володю! И ты опять терпела. Он-то тебе кто такой?

Алевтина Семеновна будто очнулась от бессловесного созерцания, ступора, вызванного жестокими выпадами сводной сестры. И, похорошев на глазах, посмотрела на Наталью одновременно с превосходством и сочувствием, ведь ни испепеляющей страсти, ни запретных ласк последняя испытать не могла.

— Он мой любовник, — сказала младшая. — Конечно, тебе с твоим воспитанием это трудно представить. Но меня совсем не интересует чужое мнение, и уж тем более твое. Я люблю его так же, как в свое время любила Виктора.

Наталья Семеновна покачнулась. Я шагнул к ней и не дал упасть. Препроводил в комнату с аквариумом и усадил на диван. Я уже понял, что Владислава Ланенского здесь нет и можно хотя бы немного расслабиться.

На несколько минут повисла пауза. Фирсова собирала распавшееся в потрясении лицо, прикасалась к глазам, носу, рту, проверяя, на месте ли они. Дышала с присвистом, полуобморочным взглядом прося у нас подтверждения, что все это ей послышалось. Я выжидал. Приоткрытые губы Алевтины Семеновны чуть подрагивали, и вовсе не в волнении; по ним блуждала язвительная торжествующая улыбка, точно такая же, как у Владимира Михайловича, когда он становился свидетелем аналогичных предсмертных сцен. Видя, что все усилия бессмысленны, Фирсова внезапно излечилась, выпрямилась и сухо произнесла:

— Я умру от стыда, Аля. Как ты могла стать такой распутной?

— Забываешь, сестренка, — фамильярно отозвалась Друзина. — У нас общий отец. Кобель, как ты его всегда называла. Вот я и пошла в него. Проявилось отцовское на пятом десятке. Созрела. Правда, могу тебя сильно огорчить: сама я никого не соблазняла. Но и не особенно сопротивлялась. Просто захотелось хотя бы ненадолго ощутить себя женщиной. Открою небольшую тайну: с мужем за все эти годы у нас не было нормального секса. Сколько раз мы были в постели, можно сосчитать на пальцах. В моей жизни было всего два настоящих мужчины: Виктор и его сын. Да, они использовали меня каждый по-своему. Старшему требовалась городская прописка, младшему — деньги на удовольствия, игру и молоденьких девушек. Ну и что? Они изумительные любовники и хорошие актеры. В их объятиях любая дурнушка сможет почувствовать себя желанной. И плевать на гордость. Хочешь знать мое мнение? Если бы ты, Наталья, не была такой чопорной пуританкой, муж бы от тебя не ушел.

— Вы все одного поля ягоды, — злобно заметила Фирсова. — И живые, и мертвые. Я вас проклинаю. Не хочу больше знать. Мне теперь понятны слова Кристины, сказанные незадолго до смерти. Она сказала, что мир полон моральных уродов, и такой мир должен быть уничтожен. Даже человек, которого я всегда ценила и уважала, оказался таким же, как все. Это ведь о тебе, Аля. Твоя дочь совсем немного знала младшего Ланенского, но сразу распознала сущность этого ничтожества. И не могла уяснить, почему таких очевидных вещей не замечаешь ты, почему терпишь его рядом с собой. А потом догадалась, в чем тут дело. И ты перестала для нее существовать.

Лицо хозяйки «Миллениума» напряглось, ужасаясь продолжения. Она умоляюще посмотрела на меня, и я пожалел женщину, смолчал. Зато теперь мне стал понятен мотив убийства манекенщицы. В деяниях сумасшедших тоже бывает определенная логика.

Наталья Семеновна поднялась, игнорируя меня, не глядя более на сестру, вышла. Стукнула входная дверь. Молчание наше было непродолжительным.

— Вы разрушили мою семью, — сказала Друзина. В голосе не было отчаяния, только пустота и усталость. — Если бы не ваше появление, Наташа бы не сорвалась, мы не наговорили бы столько мерзостей друг другу. Ответьте честно: сколько вам заплатить, чтобы вы окончательно отстали от нас?

— Мы еще обсудим этот вопрос, — сказал я. — Но прежде расставим все точки над «i». Из-за этого избалованного психа вы предали память близких вам людей. Вы предали сестру. Она же наивно полагает, что с ее мужем произошел несчастный случай. И мой вопрос звучит так же: где Владислав Ланенский?

— Вам уже не достать его, — спокойно ответила Алевтина Семеновна. — Я понимала, что никакие усилия не продлят наших отношений, что мы оба будем несчастны. Какой бы он ни был, я его люблю больше жизни. Больше всех тех, кто мне был когда-то дорог. Я оформила завещание, и все, что я имею, отошло ему. Он полностью свободен. Вчера он окончательно сошелся с Ингой, и они уехали. Куда? Куда еще уезжают обеспеченные люди, которых на родине ждет наказание? Конечно, за границу. Большего я не скажу.

Вот он — проигрыш. Я чувствовал себя разбитым и беспомощным. И говорил просто так, пряча за ничего не значащими словами, финальным монологом сыщика, осознание своего поражения.

— Вам лучше меня известны те качества Кристины, благодаря которым она добивалась успехов и наживала врагов. Она по праву презирала людей, которые не ударили палец о палец для достижения своих целей. У нее был острый язык, и она никогда не сдерживала себя в оценках. Вы помешались на Владиславе и гордились успехами дочери, оказавшись между двух огней. Она долго гнала прочь мысль о том, что именно вас может связывать с этим пустым самонадеянным красавцем. Но, разумеется, догадалась. А чуть позже получила прямое подтверждение этому. Думаю, она застала вас в один из пикантных моментов и наговорила много обидного и в ваш адрес, и в его. И тут затаившийся в нем психопат проявил себя в полной мере. Все произошло на ваших глазах, и вы ничего не смогли поделать. Еще не осознав случившегося, он выскочил из квартиры, завел автомобиль и гнал, не разбирая дороги, пока не врезался в припаркованный грузовик.

А на ваших руках остался обезображенный труп. Надо было что-то предпринимать, и первым человеком, о ком вы подумали, был Ланенский-старший. Иначе и быть не могло. Убитая — ваша общая дочь, убийца — его сын и ваш любовник. Виктор Евгеньевич приехал, и у вас созрел план. Вы не решились выдать дорогого вам человека, не могли и помыслить, чтобы вся эта грязь выплеснулась из семьи. К делу подключили помощника городского прокурора Константина Ремизова. Ему было не впервой заниматься фальсификациями. Наркоман Дудкин, которого вы даже не знали, сыграл в этой истории роль козла отпущения.

По версии следствия, он ворвался в квартиру следом за Кристиной. Раз он решил убить ее, то должен был заранее позаботиться об орудии убийства. Так в деле появилась монтажка, действительно с отпечатками его пальцев, изъятая при обыске в подвале его сожительницы. У Дудкина просто не было времени метаться по вашему жилищу и искать что-нибудь тяжелое. Такая вещь подвернуться под руку могла лишь человеку, который бывал здесь неоднократно. Но вы были заинтересованы, чтобы убийцей оказался человек посторонний. И настоящее орудие преступления, брошенное Владиславом рядом с телом Кристины, попросту испарилось. Наверное, эта штука была хорошо знакома и Наталье Семеновне, и Владимиру Михайловичу, а вам не хотелось, чтобы они стали задаваться вполне справедливым вопросом: как антикварный подсвечник оказался в руках случайного убийцы, который не заходил дальше прихожей. А кроме того, на подсвечнике остались отпечатки пальцев вашего любовника, и вы банальным шантажом намеревались удерживать его возле себя.

Я влез в ваше семейное дело совершенно случайно, занимаясь поначалу налетом на «Миллениум». Главная моя ошибка: я пытался связать ограбление, убийство охранников и все остальные жертвы, включая вашу дочь. Но связи-то никакой не было. Клоун с бандой отморозков действовал сам по себе. Взорвав сейф и прибрав к рукам черный нал (интересно, обнаружены ли эти деньги?), он прихватил и подсвечник, посчитав, что вещь, хранящаяся в таком месте, непременно имеет большую ценность. Я не ошибаюсь, орудие убийства хранилось действительно там?

Ее молчание убедило меня, что мои рассуждения верны.

— Налет и убийства в «Миллениуме» страшно напугали вас. В отличие от других вы подозревали, кто стоит за этим. Действительно, его обложили со всех сторон. Отец кувыркается со сногсшибательной красоткой, которая по всем законам природы должна принадлежать ему, молодому и неотразимому. Однако он вынужден спать с вами. И попробуй вякнуть что-то против. Тюрьма не тюрьма, а сумасшедший дом ему обеспечен. Но выход есть. Первым делом похитить из сейфа улику. А уже потом — заткнуть рот вам всем. И за ценой он здесь не постоит. Отставной полковник что-то пронюхал — в расход. Папаша — еще раньше. Вы соучастница убийцы, потому что покрывали его все это время. На нем три трупа, и ваш был бы четвертым.

Слишком вы ему обрыдли, слишком много знаете. Все так. Почти так. Совсем не так.

Алевтина Семеновна поменялась в лице. Осыпалась штукатурка «Made in France». Текла водостойкая тушь. Пятнала зубы, впивавшиеся в дрожащую губу, дорогостоящая помада.

— Вернемся к вопросу об оплате, — сказал я. — Я не шантажист и не оборотень вроде Ремизова и его людишек. Я из бывших зачуханных следователей, которые никогда не брали взяток и были за это биты. Сейчас я частная ищейка, у которой есть определенный кодекс чести. Порой я сочувствую преступникам больше, чем их жертвам, и отпускаю их с миром. Уповаю на их совесть, не верю в Бога, но и не отрицаю его существования. Что не сделает суд земной, пусть останется за судом небесным. Если он есть. Сказано глупо и громко, но людям вроде Ремизова не место в милиции. Вы купили его и автоматически стали от него зависимы. Вы покрываете его делишки, а он ваши. Рука моет руку. С этим пора заканчивать. Я сохраню в тайне наш сегодняшний разговор, если вы шепнете кому-нибудь из своих влиятельных знакомых, что этого человека надо убрать. Конечно, не ликвидировать, а заставить уйти по собственному желанию. Тихо и мирно.

— Я сделаю это, — признательно прошептала Друзина. — Только не поднимайте шума насчет Владика. Никаких газет, никакого телевидения. До поры до времени их удавалось сдерживать, но если в СМИ, подконтрольные моим завистникам и недоброжелателям моего мужа, попадет информация, заткнуть их не удастся.

— И больше вы ничего добавить не хотите?

Не дождавшись ответа, я заговорил сам:

— Ваш любовник не имел никакого отношения к налету на «Миллениум». И управляющего, и начальника службы безопасности он тоже не убивал. Владислав насмерть разругался с отцом, даже грозил ему убийством, и все же это еще не доказательство его вины. Зато Виктор Евгеньевич, как бы пьян он ни был, не подпустил бы сына к себе и на пушечный выстрел. Он ведь знал, что тот невменяем и ожидать можно всего. Инга на убийство не способна, не ее профиль, вы смогли убедить меня в этом. Теперь я понимаю, почему вы ее всячески выгораживали. Вы боялись, что, если я слишком усердно начну копать под нее, она расколется и расскажет про вашу связь с Владиславом. И все же убийца был близок к Ланенскому, так как перед малознакомым или вовсе посторонним не станут расхаживать в одних трусах. А что, спрашивается, стесняться любовницы, хотя и бывшей? У вас общая тайна, перед которой меркнут все нормы приличия. В тот день Виктор Евгеньевич действительно позвонил вам, правда не чтобы предупредить о своей болезни. Он сказал, что Инга бросила его ради Владислава, и он этого не переживет. Он намеревался выдать сына. Вы умоляли его повременить, ведь в таком случае вы теряли любовника. Дал он вам адрес любовного гнездышка или вы знали его? Вы хотели уладить этот вопрос при личной встрече, приехали, и, когда поняли, что все ваши усилия напрасны…

Никакой реакции. Она ждала этого. Не решалась признаться сама и желала услышать.

— Он был ужасно пьян, — обыденно произнесла Друзина. — Оскорблял меня, называл старой потаскухой, присосавшейся к молодому. Будто сам не находился в таком же положении, потеряв голову от Инги. Мне было за что его ненавидеть. Он не ожидал от меня нападения, да я и сама… Все случилось в один миг. Он скоблил опасной бритвой шею, я… не помню… толкнула его под локоть… или ударила по кисти. Наверное, сильно. Очень сильно. Он завопил, брызнула кровь. В ужасе я выскочила из ванной, рванула за собой дверь, автоматически задвинула шпингалет. Дальше провал, черная бездонная дыра…

— На следующий день к вам приехал Владимир Михайлович, — продолжил я. — Скорее всего, сюда, ведь совершить убийство на работе и потом вынести тело на глазах покупателей или круглосуточной охраны было бы проблематично. От меня он уже знал про подсвечник. Что-то похожее он мог видеть раньше у вас дома. Почему же в протоколах следствия значилась монтажка? Он сильно сомневался, что между антикварным подсвечником и убийством Кристины есть какая-то связь. Скорее так, совпадение. И все же решил проверить. Если бы эта дорогая старинная вещица оказалась и сейчас у вас, он бы успокоился и посчитал, что частный сыщик мутит воду, рассказывая про налетчика, в куртке которого нашли орудие какого-тоубийства. Но вы ничего не смогли ему предъявить. И он заподозрил подлог, фальсификацию, к которой вы имели непосредственное отношение. Он стал опасен. И, соответственно, был обречен. Однако, как и Ланенский, не догадывался, на что вы способны. Браво! Вы легко, шутя переиграли двух здоровых сильных мужиков.

— Все так, — согласилась Алевтина Семеновна, лишь сейчас почувствовав странную легкость. — Он начал задавать вопросы с самого порога, и я поняла, что мне уже не выкрутиться. И тут же пришло решение. Сейчас я сама не могу поверить, неужели это была я? Я сказала, что вещь, которая его интересует, разумеется, здесь. Он направился в гостиную вперед меня. Там что-то вроде музея, картины и предметы старины, которые на протяжении многих лет собирал мой муж. Владимир Михайлович подошел к полке… Он даже не успел понять, что подсвечника нет на обычном месте. Я схватилась за малахитовую шкатулку и ударила наотмашь. В одно мгновение все было кончено. Владик появился гораздо позже.

— Помог избавиться от тела и тем самым купил себе свободу…

— Да, мы стали квиты.

Я двинулся к выходу.

— Мое условие остается прежним, — сказал, уже держась за ручку двери. — Я храню молчание, вы подключаете связи и добиваетесь отставки Ремизова.

Дождался кивка и не испытал триумфа. Разве это торжество справедливости? Осознание осуществившейся личной мести было сильнее, порождало гадливость.

— Как мне жить со всем этим теперь? — были ее последние слова, так и не нашедшие ответа. Перед глазами проносился один и тот же кошмар, навсегда поселившийся во снах, завладевший реальностью.

— Ты?! И ты могла?! С таким ничтожеством?!

Дочь истерически хохочет, стоя в дверях. И я, голая, прямо на полу, где мы любили друг друга, задыхаюсь от стыда и позора. И он, мой любимый, мой единственный, вдруг начинает трястись, закатывать глаза, захлебываться пеной.

— Замолчи! — вопит он страшно, неузнаваемо.

Но уже хохочут стены, пол, потолок. Он бросается к ней, дает пощечину, другую, третью, сбивает кулаком с ног.

— Умоляю, заткнись!!!

Дочь извивается, захлебываясь смехом.

— Кристиночка, я все объясню, — жалко лепечу я.

А в его руках, в его руках уже что-то…

— Дочка, беги!!! Владик!!!

— Дочка?..

Она еще пытается отползти в коридор, снося беспорядочные удары, плача и смеясь одновременно. В моем умершем взгляде — багровые сгустки крови и перекошенное бешенством лицо любовника.

Я пришел к себе домой, в квартиру, где уже не будет Насти. Вытряхнул содержимое почтового ящика, обнаружил письмо из далекой Швеции. Моя женщина, мать моего ребенка, так и не прижилась там, несмотря на собственный коттедж, автомобиль, бассейн, предупредительного и заботливого супруга. Ей лучше жить здесь, в этой разворованной стране, загаженном городе, ветхой хибаре. Приму ли я ее назад? Ее и нашего сына, который так часто спрашивает о своем настоящем отце.

Я свернул пробку с бутылки водки и выпил из горлышка. Подобно устрице, забившейся в тесную раковину; отгородившийся от враждебного мира, вытравивший все чувства, я боялся перемен. Боялся и желал их.

Вместо заключения. Милицейская сводка(среди прочего)

Потерпевшая — Николина Анастасия Николаевна, 14 лет, род занятий — уличная проституция. Была выброшена на дорогу из автомобиля неустановленной марки. С сотрясением головного мозга и многочисленными ушибами отправлена в городскую больницу.

Content

Сергей Владимиров (Белавкин Сергей Владимирович)
Пожинатель горя

От автора

Первоначальный этап расследования

Действо первое. Галкин клиента обретает и…

Действо второе. Галкин Лолиту встречает и…

Действо третье. Галкин «Миллениум» посещает и…

Действо четвертое. Галкин скорбящих навещает и…

Действо пятое. Галкин в любовь играет и…

Действо шестое. Галкин кота спасает и…

Расследование набирает обороты

Действо седьмое. Галкин клиента теряет и…

Действо восьмое. Галкин подозреваемых намечает и…

Действо девятое. Галкин подробности выясняет и…

Действо десятое. Галкин чувства скрывает и…

Действо одиннадцатое. Галкин в сомнениях пребывает и…

Действо двенадцатое. Галкин психологию изучает и…

Действо тринадцатое. Галкин коррупцию выявляет и…

Действо четырнадцатое. Галкин ошибку допускает и…

Кульминационный этап расследования

Действо пятнадцатое. Галкин беде внимает и…

Действо шестнадцатое. Галкин скелеты извлекает и…

Действо семнадцатое. Галкин прошлое разгребает и…

Действо восемнадцатое. Галкин допросы учиняет и…

Действо девятнадцатое. Галкин о вечном размышляет и…

Действо двадцатое. Галкин горе пожинает и…

Заключительный этап расследования

Действо двадцать первое. Галкин известие получает и…

Действо двадцать второе. Галкин провокацию осуществляет и…

Действо двадцать третье. Галкин точки над «i» расставляет

Вместо заключения. Милицейская сводка(среди прочего)