Сергей Владимиров (Белавкин Сергей Владимирович)

Бог жесток

Начало

Я стремлюсь к своей цели,

я иду своей дорогой,

через медлительных и нерадивых

перепрыгну я.

Ф. Ницше. Так говорил Заратустра

Памяти моего друга Андрея Макарова

Каждое дело начинается по-своему. Иногда он принимал клиентов в кабинете и с непроницаемым выражением лица выслушивал их мрачные были, порой получал известие от старых друзей и взваливал на себя их проблемы, а бывало, становился случайным свидетелем злодеяния, и стечение неблагоприятных обстоятельств вынуждало его вспомнить о гражданском долге.

У Евгения Галкина было все, о чем может мечтать частный сыщик: непримечательная внешность, действующая лицензия, клиентка — дамочка отчасти экзальтированная, но готовая заплатить, подопечный — муженек этой особы, скромный и милый бухгалтер, придумавший себе сверхурочную работу и отныне приносящий в дом вместо заработка запах паленого коньяка и дешевых духов. И вот сегодня, волочась за разрабатываемым объектом как хвост, детектив оказался в обычном, классически загаженном подъезде, но именно отсюда и начались все его злоключения. В течение ближайших минут или часов Галкину предстояло маяться от безделья, дымить точно паровоз и гадать, что же происходит за дверью, обитой неброским коричневым дерматином. Но, как оказалось, основные события случились на лестничной клетке, где в ожидании расположился сыщик. Сначала появился неверный муженек, низенький, лысоватый, в заношенном плаще. Этот провинциальный Казанова, воровато озираясь, выскользнул из квартиры, прижимаясь к стеночке, засеменил вниз короткими пухлыми ножками. Поравнявшись с Галкиным, глупо поздоровался и хихикнул. Евгению следовало продолжать слежку за ним, но он понял, что теперь это бессмысленно, что он окончательно засветился. Единственное, что оставалось, — выяснить, к кому наведывался супружник через весь город. В следующую секунду это перестало быть секретом. Ненакрашенная рыжеватая девица, как пробка из-под шампанского вылетевшая из той самой квартиры, припечатала Галкина к перилам и растянулась у его ног. Лицо незнакомки было искажено болью, отчаянием и злобой, из ноздри по подбородку стекала тонкая струйка крови, на левой щеке багровело пятно от удара.

— Привет, — дыхнул на девицу Евгений, уже позже вспомнив, что забыл с утра пораньше набить рот мятной жевательной резинкой.

— Ненавижу! Убью! Убью в натуре! — завизжала незнакомка.

Не успев уяснить до конца, в чей конкретно адрес отпущены угрозы, сыщик машинально стал помогать девице подняться на ноги. И вдруг без долгих прелюдий повалился на нее.

Это не оказалось преддверием случайной бурной любви. Галкина ударили скалкой по затылку, обидчиком выступал тщедушный старикашка с венчиком редких седых волосков и конопатой лысиной. Лицо его было бледно и морщинисто, как сушеный гриб, выцветшие глазки слезились. Теперь он возвышался над Евгением, который лежал в жалкой позе на полу, морщась от боли. Девушка проворной ящерицей вывернулась из-под поверженного и в мгновение ока исчезла.

— А ну, подымайся, кобель поганый! — сипло разорялся боевой дедок. — И чтоб духу твоего здесь не было! Устроили бордель, мать вашу!

— Совесть хоть поимей, старый, — отозвался Галкин. — Тебе в гроб пора ложиться, а ты все дерешься!

Щеки старикашки отчаянно затряслись, в пляс пустилась вставная челюсть.

— Ах, сговор?! Я давно подозревал, эта сучка от меня отделаться хочет! И подельника уж нашла! Развратничать я ей, дескать, мешаю, мужиков водить да водку лопать! А вот мы еще посмотрим, кто кого переживет, кто из нас двоих вперед загнется!

Очередной взмах скалки, но на этот раз реакция не подвела сыщика, он перехватил запястье старикашки, и орудие покушения упало на бетонный пол.

— Ошибся адресом, дед, — произнес Евгений, поднявшись. — Тот, кому следовало пройтись по хребтине, уже унес ноги. А я тут случайно.

— Тогда какого беса Вальку, внучку мою, лапал?

— Помогал обрести равновесие. Ты ведь тоже к ней изрядно приложился.

— Наука впредь будет, — ответил дед. — Но и тебе ни грамма не верю. Что значит, ты здесь случайно? По какому делу? Я тута всех знаю, а тебя ни разу не видел. Может, грабитель или насильник какой? Вот вызову милицию, документики чтоб проверили. Наверняка не в порядке.

Дед был отважный, и, не звучи в его речах излишней патетики, а в принимаемых позах фиглярства, это прибавило бы ему уважения. Галкин простил старику его рукоприкладство, но дожидаться приезда стражей порядка было не в планах Евгения. Он попытался уйти, но оказалось, сделать это не так-то просто. Дед начал действовать, вцепившись в куртку сыщика. Несколько шагов вниз по лестнице Галкин проволочил за собой борца за нравственность, но не смог переступить через себя и применить к старику силу.

— Хорош, — сдался Евгений и протянул свою лицензию.

Дед тщательно рассмотрел ее, запоминая все, что в ней написано.

— А меня Николаем Ивановичем зовут, по фамилии Мишуковым, — представился он. — Неужто ты меня охранять вздумал? Только денег у меня нема. Даже на опохмелку.

Евгений поскучнел. Старикашка мог как угодно очернять свою внучку, лишь бы вызвать жалость собеседника и выпить за его счет. У Галкина не было ни времени, ни желания. Да и стычка, произошедшая на его глазах, не казалась сыщику какой-то из ряда вон выходящей. Они могли так грызться каждый день и не воспринимать выдвинутые друг против друга угрозы всерьез. Так жили многие, и почему эта парочка вдруг станет исключением? На всякий случай Евгений вручил Николаю Ивановичу свою визитную карточку и был отпущен с миром.

Вечером того же дня Галкину позвонила его клиентка и распорядилась прекратить слежку за ее суженым, который осознал свою вину и благополучно вернулся в лоно семьи. Муж сам рассказал о порочащих его связях, и так как сыщик о них ничего не узнал, то практически ничего и не заработал.

На следующий день Евгений лишь изредка возвращался в мыслях к вчерашнему происшествию и забыл бы его окончательно, если бы не телефонный звонок, раздавшийся в десятом часу вечера. Беспокоил старик Мишуков, говорил невнятно, торопливо и испуганно:

— Она всю ночь дома не ночевала, явилась под утро, слова не выжмешь, подавленная какая-то, пялится тупо исподлобья. Дикарка чертова, не иначе что-то задумала. А как на работу в ночную пошел, слежку заметил. Прямо до детдома детина какой-то по пятам тащился. Я в детдоме сторожем работаю ночь через две. Ты бы подъехал, товарищ сыщик, кабы чего дурного тут не вышло. Постучишь с черного хода условно, раз, два, три, я и открою. Адресок запиши только, найти не сложно.

Николай Иванович дал отбой, а Евгений сидел, глупо смотря на трубку в своей руке. Старикашка распоряжался сыщиком как своей собственностью, хотя Галкин ничем ему обязан не был. Или то, что Евгений накануне положил руки на талию Вальке, Мишуков уже считал некоторым задатком для работы на него? Евгений смачно выругался, растянулся на диване и уткнулся в мерцающий экран телевизора, решительно сказав себе, что с места не сдвинется.

И все же он поднялся, так и не обретя былого спокойствия. Подошел к окну. Густая влажная темень затопила двор. По закону жанра должны были постанывать деревья да, чуя покойника, завывать собака. Ничего похожего, однако дышать становилось все труднее. Галкин набросил кожаную куртку и вышел из дому. До места он добрался на такси, но попросил водителя остановиться в двух кварталах от детского дома. Почему-то сыщику не хотелось, чтобы кто-то знал, куда он направляется. Черные мертвые окна здания отражали рассеянный лунный свет, лишь в одном, крайнем на втором этаже, тускло горела настольная лампа. Неплохо бы для начала заглянуть туда, но стена была отвесная и напротив не росло деревьев. Двери центрального входа оказались надежно закрыты: Евгений убедился в этом, подергав массивные железные скобы. В какой-то момент возникло ощущение, что кто-то украдкой наблюдает за его действиями. Обернулся, вздрогнул — в темноте светились два зеленых кошачьих глаза. Галкин вновь скользнул взглядом по неприступной громаде здания и направился к черному ходу, слыша лишь чавканье раскисшей травы под ногами. Споткнулся обо что-то, ударился коленом и боком. Перехватило дыхание, перемещался на ощупь, выставив вперед руки. Над прилепившимся к каменной стене деревянным крыльцом раскачивалась голая, замызганная побелкой лампочка. Стучать не потребовалось — дверь была приоткрыта, из темных сеней тянуло духотой, смешанным запахом кухни и туалета.

Галкин, подсвечивая себе зажигалкой, просочился в корпус. Покрутился в тамбуре, торкнулся еще в одну дверь, переступил порожек. Тянущийся вдаль коридор был залит мутным, каким-то больничным светом, на бледно-голубых стенах — рисунки воспитанников. Невинная детская мазня, но с преобладанием ярких, агрессивных тонов. Евгений продолжал двигаться вперед по направлению к бесформенному кулю, брошенному поперек коридора. Свежая кровь была размазана по линолеуму, бледное, смотрящее в потолок морщинистое лицо разгладилось, уже примерив маску смерти. В глубоких колотых ранах на животе и шее загустевала кровь. Отвращение боролось в сыщике с профессиональным любопытством. Галкин обыскал покойника. И сделал это не зря. В боковом кармане старенького пиджака обнаружил свою визитку и пропитавшийся кровью вчетверо сложенный тетрадный листок предсмертной записки: «Если со мной что-то случица обвинять мою внучку Валентину Гуляеву неаднакратно угражавшую мне по поводу наследства и квартиры».

Далее следовали сегодняшнее число и подпись. Евгений забрал улики и покинул здание. Оказавшись на улице, обернулся назад. Окно на втором этаже вдруг потухло. Сыщик чувствовал, что его рассматривают, хотя сам находился в темноте. Он понимал, что теперь именно его будут разыскивать как убийцу.

Второй час ночи, но Галкину не до сна. Он добрался до дома Вальки Гуляевой. То ли желая убедиться в ее невиновности, то ли наоборот, сыщик позвонил в дверь. Ему не открывали, а настойчивый дребезг звонка грозил разбудить соседей. Евгений сел на ступеньках, закурил и не заметил, как забылся коротким тревожным сном. Очнулся от постукивания каблучков. На светящемся циферблате часов — без пятнадцати три. Чтобы не напугать Вальку, сыщик произнес предупредительно из темноты:

— Не бойся, мы виделись вчера. Я здесь был и немного повздорил с твоим дедом.

Девица оказалась изрядно пьяна и совсем не испугалась. Она стояла пролетом ниже в белой короткой куртке и мини-юбке, держась за стену как привидение. Или как ночная бабочка, вернувшаяся с удачной охоты. Свет уличного фонаря проникал в окно и освещал ее хрупкую фигурку. У нее было юное сосредоточенное личико, маленький смешливый носик с разбрызганными по нему веснушками и размытые синей тушью глаза. Жидковатые волосы с мелированными прядками она содержала в нарочитом беспорядке. Она не выглядела ни убийцей, ни заказчицей, она вдруг напомнила Евгению девушку, к которой когда-то давно он был неравнодушен.

— Ты следишь за мной? — насмешливо спросила она. — Тебя нанял дед?

— Никто меня не нанимал, — огрызнулся Галкин. — Но считаю, что очень скоро я тебе понадоблюсь.

— Что ты частная ищейка, он сказал мне. Но платить тебе деньги, даже попав в беду, я не намерена.

Из-за случайно пришедшего на ум сравнения, глупых сентиментальных воспоминаний Валька стала Евгению симпатична. И тут он совершил непростительную глупость.

— Прочитай, что написал твой дед, — сказал он, протягивая девушке предсмертную записку Мишукова. — Прочитай, разорви на мелкие кусочки и спусти в унитаз. Ты ничего не знаешь, меня сегодня не видела. Если сильно припечет, позвони, постараюсь тебя вытянуть. Запомни мой телефон. Если спросишь, зачем мне это надо, я не знаю сам. Об оплате договоримся. Глупо, но ты мне понравилась. Пока.

Евгений прошел в метре от Вальки. Непослушными пальцами она рвала тетрадный листок. Смотрела слепо прямо перед собой.

— Значит, его убили. Значит, меня посадят. Значит, так и надо, — разобрал сыщик.

А потом девица опустилась на холодный бетон и заскулила тонко, жалобно, по-щенячьи.

Вела она себя очень подозрительно, и если Евгений ошибался и Валька имела какое-то отношение к убийству, сыщику было ее по-настоящему жаль.

Рассказ Евгения Галкина

Часть первая. СЕМЕЙНЫЕ ОСКОЛКИ

Глава 1. ЧАСТНАЯ ЛАВОЧКА

Минуло несколько дней. Меня не трогали, и чужая беда так и осталась чужой. Я почти успокоился, жизнь вошла в привычное русло. Я сидел в своем кабинете и со стороны напоминал осеннюю сонную муху. Агентство расследований, в котором я подвизался некоторое время, полгода назад приказало долго жить, сотрудники, среди которых были настоящие профессионалы, асы слежки и мордобоя, нашли хорошо оплачиваемую работу в солидных сыскных конторах, я же, не пожелавший стать винтиком в большой машине и привыкший работать по старинке, собственноручно доводя расследования до конца, на какой-то момент оказался не у дел.

Но это вовсе не означало, что я ничего не предпринимал. Имея лицензию на частную сыскную деятельность, я очень скоро за небольшую плату арендовал угол в двухэтажном, готовившемся на слом доме, наряду с адвокатскими и нотариальными конторами, фирмами сомнительного толка и подобными лицами — гадалками, экстрасенсами и хиромантами. Далее обзавелся соответствующей рекламой на своей двери и фасаде дома, прибегнув к помощи знакомого спившегося художника, дал короткое объявление в несколько местных газет и стал терпеливо ждать клиентов. Потенциальные же клиенты настойчиво обходили мой офис стороной, едва уяснив, в каком месте он находится, да и офис, откровенно говоря, — было сказано слишком громко. В комнатушку, которую я сам именовал «а ля домик Тыквы», были втиснуты письменный стол, пара стульев и приобретенный почти задаром гигантских размеров сейф, используемый более не по своему прямому назначению, а как вполне удобная кладовка для хранения пустых бутылок.

В какой-то момент из осенней сонной мухи я превратился в зимнюю спящую и невольно вздрогнул, когда зазвонил телефон. Снимал трубку я без особого воодушевления, уже привыкший, что беспокоят меня лишь в тех случаях, когда ошибаются номером.

— Это ты? — Голос принадлежал молодой девушке.

— Если я ничего не путаю, то я — это действительно я.

— Ты смеешься, а мне на самом деле не к кому обратиться. Ты дал мне этот номер и сказал, если сильно припечет…

— Значит, припекло.

— Да. Они утверждают, что я убила деда. И увозят меня в тюрьму.

— А ты его и впрямь убила?

В трубке молчали.

— Это хорошо, что ты позвонила именно мне, — бодро сказал я, хотя совершенно не обрадовался. Я понимал, что мой ночной визит домой к Вальке сразу после убийства, отданная ей предсмертная записка, короткий инструктаж на лестничной клетке в случае виновности девушки делали меня ее сообщником. Она просила приехать немедленно. Это был единственный звонок, который ей разрешили сделать. Выбора у меня не оставалось.

Глава 2. ДЕДОУБИЙЦА

Я находился здесь уже третий раз и вновь не желание отведать продажный запретный плод, а интерес сугубо профессиональный двигал мною. Трагедия, случившаяся с тщедушным старикашкой, и арест его внучки стали темой самого бурного обсуждения соседок, вездесущих старух, оккупировавших лавочку возле подъезда, в который я направлялся. У входа я притормозил и, сделав вид, будто завязываю шнурок, убедился, что общественное мнение сложилось никак не в пользу моей будущей клиентки. Еловые лапки и чахлые гвоздички, разбросанные на тротуаре, окончательно заставили меня поверить в реальность смерти.

Дверь в квартиру была не заперта, и там, в тесной прихожей, толпилось несколько человек, как в форме, так и в штатском. Самой девушки видно не было. Все присутствующие обернулись ко мне и смотрели, ожидая объяснений. Потом в лице одного из них что-то изменилось, и он даже выдал некое подобие улыбки, протягивая руку. Я пожал ее и вспомнил, что познакомился с этим неприметным человеком еще в то далекое время, когда сам был следователем.

— Неужто ты адвокатом заделался? — скептически спросил мой приятель из прокуратуры. — Девка недавно кому-то звонила.

Я взял его под локоток и, выведя из затхлой прихожей на отравленную кошачьим духом лестничную клетку, показал свою лицензию. Следователь поморщился.

— Будешь путаться под ногами? Сам же знаешь, нам такое не нравится.

— Я всего лишь задам несколько вопросов. Разрешишь?

— Валяй, пока я курю, — снисходительно отмахнулся мой собеседник, имя которого я безнадежно забыл. — Вот только не думал я, что у тебя клиентура среди шалав.

Отнекиваться я не стал и в сопровождении одного из оперативников прошел на кухню.

Сначала я подумал, что попал в хлев. Навесные полки валяются на полу с распахнутыми створками, а все их нехитрое содержимое: миски, кружки, вилки, ложки — звякает под ногами в черепках битой посуды. Кто-то умудрился расколоть склянку с аммиаком, и его удушливые пары разъедают носоглотку, застилают ядреной пеленой глаза. Раковина засорена и полна грязных тарелок, в застоявшейся серой воде набухают остатки пищи, плавают красно-коричневые трупики тараканов и муравьев. Плита залита убежавшим молоком, стены забрызганы маслом и жиром.

Девушка сидела за столом, зарывшись тонкими ломкими пальцами с облезлым лаком в жидкие крашеные волосы.

— Гуляева, к вам, — с брезгливой официальностью сказал оперативник.

Валька подняла отекшее лицо и уставилась на меня бессмысленным взглядом.

— А, это ты… Страшно я выгляжу, ни один мужик не клюнет. Вчера были похороны, и я перебрала…

— Догадаться несложно, — произнес я, выдвигая для себя табурет. — Но у нас мало времени, рассказывай самое главное.

— Я его ненавидела, — просто ответила девица. — Как и всех стариков. Неужели он не понимал, что на его нищую пенсию и зарплату путем прожить-то нельзя? Хлеб и вода. Колбаса из картона, да и та раз в месяц. И ходи в шобанах. Это в их время насрать на прикид было, а теперь с говном смешают…

Дед всех клиентов выгонял, хотя у меня своя комната была, — в отчаянии продолжала Валька. — Дрых бы у себя, мой диван не скрипучий, специально купила. Забыл, видать, как с инфарктом свалился, а я его с того света вытащила. И врачей подмазывала, и сестер, и лекарства самые лучшие доставала, и в холодильнике у нас всегда есть что пожевать. А ему, видите ли, стыдно, каким местом я благополучие добываю! Грозился, если еще на этом деле поймает, из квартиры выпишет. И наследства лишит, домик в деревне, провалился бы он пропадом!

— И что он предпринял? — спросил я.

— Ничего, — безразлично отвечала девушка. — Только с нотариусом успел посоветоваться, ушел в ночную на работу, а утром мне сообщили.

Мысленно я похвалил Вальку. Она выгородила меня, действуя согласно нашей договоренности. В остальном же…

— Но это точно сделала не ты? — спросил всего лишь потому, что нужно было что-то спросить.

Даже за ядовитой аммиачной завесой ощущался исходящий от нее кисловатый запах пота и перегара. В камере вообще завшивеет. А при такой вызывающей позиции надеяться ей вовсе не на что. Отправится по «мокрой» статье с отягчающими обстоятельствами.

— А тебе тоже хочется думать, что это я постаралась? — спросила она с издевкой, отчаянием и обидой. — Пускай я шлюха, но не убийца.

— Может, это сделал кто-то из твоих дружков?

Как оказалось, девушка уже рассматривала такой вариант.

— Вот и докажи, что я этого не хотела и ничего об этом не знала, — резко сказала она. И в тот же момент, ничуть не стесняясь ни меня, ни скучающе привалившегося к стене оперативника, распахнула халат и извлекла из бюстгальтера перетянутую резинкой пачку долларов. — Здесь полторы тысячи, — говорила она. — Все, что я накопила. Возьми себе на сохранение, а сколько нужно — будешь брать за работу. Только вытащи меня из этой клоаки!

И совершенно неожиданно она разрыдалась, горько и безутешно, а я принялся составлять расписку.

Девушку никто не успокаивал. Довольно грубо приказали встать, захватить вещи и следовать к выходу. Соседи столпились на лестничной площадке и осуждающе шушукались.

— Заткнитесь вы все! — исступленно закричала Валька.

У нее начался нервный припадок, и она не смогла идти самостоятельно. Оперативники на руках вынесли ее к машине.

На улице меня поджидал знакомый следователь. Он как-то недобро усмехался.

— Спешу тебя поздравить. — Именно в этой фразе он реализовывал свое небогатое чувство юмора.

— С чем?

— А не догадываешься? Вляпался в большое дерьмо. Девка не сказала тебе самого главного.

— Чего же? — Я был предельно краток, понимая, что мое новое дело воняет с самого начала.

— Во-первых, соседи слышали, как эта Гуляева в открытую угрожала деду, а один мужик, ее знакомый, недавно намял старику бока в подъезде. Сознательные граждане, сами нам стуканули. А во-вторых… — Безгубый рот следователя расползся в кислой усмешке. — Нож, которым зарезали старика, мы обнаружили в квартире твоей шлюхи. Прямо в кухонном столе. Она даже кровь с него не удосужилась вытереть. Каково, а?

Глава 3. ДИСГАРМОНИЯ

Вальку Гуляеву увезли. Вернется ли она сюда вскоре, зависело во многом от меня. В остальном же ничего не изменилось. Из распахнутого окна дома напротив однообразно ботало какое-то «техно», мужики под детским грибком мешали водку с пивом и резались в карты, старухи по-прежнему перемывали косточки своим ближним. Судьба несчастной Вальки и ее деда больше не занимала их столь остро, все наперебой трещали о «ненавистных» автовладельцах, которые сигнализацией «будят весь дом по ночам».

— Вы вот из милиции и разберитесь, — обратилась ко мне самая сухонькая и бойкая старушонка. — Никакой управы на этих шоферюг нет!

При обыске у Вальки она добровольно вызвалась быть понятой и теперь принимала меня за сотрудника. Я с готовностью пообещал, что все проблемы жильцов будут решены в рекордно короткие сроки, однако слушали меня с недоверием. А возвращаться вновь к разговору о недавней трагедии им не хотелось, в ней и так все было ясно.

Покойный, Николай Иванович Мишуков, прожил в этом доме всю жизнь и не заслужил ни одного дурного слова в свой адрес. Ну, выпивал бывало, в милицию за дебоши попадал, по женской части был слаб, и то, когда в один год жену с дочерью схоронил и этим горем был надломлен. Простительно, все как у людей. Зато работящий мужик был, пока здоровье не надорвал, вкалывая как вол на вредном производстве, да и после выхода на пенсию хиреть в четырех стенах не собирался, устроился сторожем в детский дом. Во всех этих жизненных хлопотах внучкой заниматься ему было некогда, и никто бы не осудил его, отдай он ее после трагической гибели родителей в детский дом, а не взваливай на себя такую обузу. Валька росла дикаркой, чумазой, полуголодной, с ранних лет дерзила взрослым и водилась в дурных компаниях. Но то ли школа и вышестоящие организации на это посмотрели сквозь пальцы, то ли вовсе не заметили, то ли процесс лишения опекунства был настолько трудоемким и хлопотным, но девчонка благополучно дожила до своего совершеннолетия. Тут на нее совершенно рукой махнули, дескать, делай что хошь, только чти УК. Библейские заповеди для Вальки Гуляевой оказались слишком сложны. Когда наиболее остро встал вопрос о средствах на косметику, шмотки и украшения, когда пресловутое следование моде (иначе говоря, «быть как все») стало первостепенным в ее скучной, серой, лишенной прочих интересов жизни, девица, по совету мудрых старших подружек, немного поломавшись для вида и набивания цены, начала отдаваться мужчинам за деньги. А как же без компенсации, ведь каждая такая связь — лишь мерзость, боль и унижение?! Это Валька уяснила прекрасно с тринадцати лет, когда старшие приятели пользовали ее задаром, между двумя стаканами портвейна.

Занятно, но вовсе не моральный облик девушки, а зависть к ее «легким» деньгам стала основной причиной негодования старух. Они дружно возмутились, узнав, что Валька может быть признана невиновной и отпущена на все четыре стороны. С этой минуты они узрели во мне ее сообщника и своего личного врага. Доказывать свою невиновность я не посчитал нужным и спешно ретировался.

Грязно-желтый корпус детдома виднелся сквозь переплетение оголившихся ветвей, как через прутья тюремной решетки. А я ощущал себя в шкуре убийцы, возвращающегося на место преступления.

Мне понравилась эта массивная, обитая мягкой красной кожей дверь. Не могла не понравиться и табличка на ней.

Заведующая по воспитательной работе

ГРИНЕВСКАЯ ЖАННА ОЛЕГОВНА

Звучало солидно. Внушало определенное уважение. «Если кто-то и обладает здесь информацией в полном объеме, то только она», — подумалось мне. Оповестив о своем появлении стуком, я приоткрыл дверь. Высокая стройная женщина поднялась из-за стола и вышла мне навстречу.

— Вы из милиции? — осведомилась она холодно.

— А вы ее не жалуете? — сорвалось у меня с языка.

— Извините, но ваш юмор здесь неуместен. Если вы пришли в связи… — Я уловил, как стиснулись ее кулачки и покрытые красным лаком ноготки вонзились в ладони. — Проходите, присаживайтесь, и сразу перейдем к делу.

Не подчиниться ей было сложно. Я пересек кабинет, занял строгое офисное кресло, но с делом медлил, ведь мне предстояло войти в контакт не с бездушным манекеном, а с женщиной. И здесь было на что посмотреть.

Густые каштановые волосы, точно конская грива, тяжело падали ей на плечи, на ухоженных руках поблескивали браслеты и кольца. Чертам ее лица не хватало мягкости, но ее полные губы и фиалковые глаза в другой ситуации могли выглядеть откровенно зазывающими. Даже в деловом темно-синем костюме фигура Жанны Гриневской оставалась по-женски волнующей; но что-то искусственное, ненатуральное почудилось мне во всем ее облике.

— Я представляю интересы человека, которого обвиняют в убийстве вашего сторожа, — напрямик сказал я.

На женщину мое сообщение почти не подействовало.

— Вы адвокат?

— Частный детектив. — Я поспешил протянуть свою лицензию.

Она не торопилась брать ее и тем самым поставила меня в глупое положение: я застыл перед женщиной с протянутой рукой.

— Вы действуете через агентство? — со знанием дела спросила она.

— Сам по себе. Хотя есть люди, к которым можно обратиться за рекомендациями.

— Будьте добры их контактные телефоны, — отстегнула Жанна Гриневская.

И пока она созванивалась с моими бывшими коллегами, начальниками и наиболее солидными клиентами, я обозревал кабинет. Претерпевший евроремонт, напичканный дорогой офисной мебелью и оргтехникой, он казался нереальным, как и сама Жанна Гриневская. В какой-то момент у меня мелькнула шальная мысль, что, будь в моем распоряжении такая же приемная, я бы вряд ли имел в клиентках уличную проститутку Вальку Гуляеву, носил джинсы и кожаные куртки вместо цивильных костюмов и расслаблялся при помощи бутылки водки.

Наконец женщина закончила разговаривать по телефону, но бесстрастное выражение ее лица не давало мне понять, устраивает ли ее моя компетентность.

— Кого обвиняют в убийстве Мишукова? — спросила она.

— Его внучку, — коротко ответил я.

Следующая фраза Жанны Гриневской была столь неожиданной, что мне показалось, я ослышался.

— Какая мерзость, — произнесла она. Маска безучастности улетучилась, и лицо женщины стало почти некрасивым, словно слова мои обожгли ее, доставив физическую и душевную боль. — Как дико, когда такие вещи происходят в семье, среди самых близких родственников. Я совсем не знала внучку Мишукова, но слышала, что у них были какие-то конфликты.

— Отцов и детей, точнее, дедов и внуков, — довольно мягко пояснил я. — В последнем случае найти общий язык еще труднее.

Не спеша она достала сигареты и закурила.

— Насколько я поняла, — говорила женщина задумчиво, — у вашей клиентки был мотив для совершения убийства, была возможность, а потом обнаружились и улики против нее. Тем не менее она нанимает частного детектива, чтобы доказать свою невиновность. Но неужели вы, взявшись за дело, были не в курсе, что в нем не все так гладко?

Я пожал плечами.

— С клиенткой я общался крайне мало, — ответил я. — А прочими сведениями милиция со мной не делилась.

О найденном в кухонном столе окровавленном ноже я предпочитал не думать. Слишком прямой, серьезной, убийственной была эта улика. Подбросили? Но с какой целью? Кому была выгодна смерть тщедушного старикашки, кроме как родной внучке?

— Все дело в том, что в ту самую ночь из детдома исчез ребенок, — сказала Жанна Гриневская. — Мальчик восьми лет.

— В криминальных новостях об этом не упоминалось, — припомнил я.

— Ничего удивительного, — отозвалась заведующая по воспитательной работе. — Проще думать, что он просто сбежал, воспользовавшись ситуацией. А раз так, никакого криминала нет.

— И много воспитанников бегут?

— Не скрою, такое случается, — произнесла женщина. — У нас много проблемных детей. Проблемных и очень несчастных, — добавила она уже не так ровно.

— Но вы не считаете, что это просто совпадение, — понял я.

— Я сомневаюсь, — сказала Жанна Гриневская. — Мальчик мог видеть убийцу сторожа. И его похитили.

— Почему же не убрали сразу, как свидетеля?

Женщина напряглась и взглянула на меня уже не холодно-отстраненно, а, как мне показалось, с неприязнью.

— Не у каждого поднимется рука на ребенка, — процедила она.

— Особенно если убийца девушка, — сказал я.

— Я не имела в виду вашу клиентку, — ответила заведующая по воспитательной работе. — И мне не нравится ваш цинизм.

— Мне он тоже не нравится, — согласился я. — Но если я становлюсь излишне впечатлительным и сентиментальным, я прекращаю нормально соображать.

Я вспомнил, как глупо ввязался в это дело, и разозлился еще сильнее. Думай же, Галкин. Догадка бултыхалась и вновь захлебывалась в вязком сером веществе.

— На сколько тянет начинка вашего кабинета? — спросил я. — Если допустить, что здесь намечалось банальное ограбление? Если сторож стал жертвой грабителя, а откуда ни возьмись появившийся мальчик окончательно спутал его планы?

Жанна Гриневская опять закурила. Она предпочитала крепкие французские сигареты и пользовалась качественной помадой, не оставляющей следов на фильтре. Красивая женщина с мужским складом ума. И чувствовал я себя в ее обществе неуютно.

— Милиция рассматривала такую версию, — сказала она, и взгляд фиалковых глаз стал каким-то отчужденным, что от меня не скрылось. — Действительно, это первое, что может прийти в голову, если отбросить вину вашей клиентки. А еще я случайно слышала разговор оперативников и кое-что разглядела. В палате, которую вместе с другими детьми занимал Саша Стрелков, так зовут пропавшего мальчика, обнаружили следы грязной мужской обуви. А мой кабинет находится совсем в другом крыле, в эту часть здания преступник даже не заходил.

И я все понял.

— Мишуков просто появился, как это говорят, в ненужное время в ненужном месте. Попытался воспрепятствовать похищению. А преступника изначально интересовал именно мальчик, — озвучил я свою догадку. Конечно же не свою. В милиции работают далеко не болваны. И эта женщина тоже очень умна.

— О вас отзывались как о человеке рискующем, но опытном, — невозмутимо продолжала Гриневская. — Никто вас не восхвалял, но и никто не назвал бесчестным. Я поначалу решила, что ко мне явился заурядный шантажист, желающий сорвать на хлеб с маслом. Вы можете мне пообещать, что, как бы ни повернулось расследование, интересы ребенка не пострадают?

Проявившаяся медлительность и мягкая хрипотца в голосе вовсе не сочетались с манерами деловой, твердой как кремень особы. «В ней нет гармонии, — догадался я. — На самом деле она совсем не такая, какой представляется».

Она не дожидалась, что отвечу я. Бесшумно проплыла мимо меня по направлению к вмонтированному в стену сейфу, отомкнула дверцу и достала тонкую белую папку с надписью «Личное дело». Вернувшись назад, села рядом и, пьяня ароматом дорогих духов, сказала:

— Ознакомьтесь. Думаю, вам это будет интересно.

Я замешкался, сильно озадаченный вопросом, с чего Жанна Гриневская пошла на контакт со мной без какого-то нажима с моей стороны, ведь особо открытой и доверчивой назвать ее было нельзя. Чувствуя подвох, я принялся рассматривать находящиеся в папке документы.

Саша Стрелков поступил в детдом два месяца назад, после того как в результате несчастного случая, отравившись газом, умерла его мать. Отец мальчика в документах не упоминался, мать, Елена Стрелкова, с рождения воспитывала сына одна. Встретилась информация о бабушке по материнской линии, Зое Алексеевне Стрелковой, но, как прокомментировала Жанна Гриневская, бабушка не поддерживала никаких отношений ни с дочерью, ни с внуком и оформлять опекунство не собиралась. Я достал блокнот и записал находящиеся в личном деле адреса, еще не имея понятия, пригодятся ли мне они.

— Саша — необычный мальчик, — рассказывала Жанна Гриневская, стряхивая пепел с сигареты в кофейное блюдечко. — Не в смысле, что с какими-то серьезными психическими отклонениями, но очень своеобразный. В своем развитии он ушел гораздо дальше своих ровесников. Я имею в виду начитанность, логическое мышление, склонность к анализу всех происходящих вокруг явлений. Сразу видно, что до поступления к нам с ним очень серьезно занимались. Еще у него был один пунктик — увлечение Библией. И не в детском, красочном варианте, а именно взрослой. Ее он мог читать сутки напролет, а потом искал нашего общества, чтобы обсудить прочитанное. Саша сам признавался мне, что с детьми своего возраста ему скучно, их игры представляются ему бессмысленными и глупыми. Разумеется, с ним общался психолог, но никакой патологии выявить не удалось. Да, в компании детей он вялый, апатичный, не хочу употреблять слово «депрессивный», но это можно списать на пережитую трагедию, потому что к матери он был очень сильно привязан. И только чтение отвлекало его от мрачных мыслей. Я была уверена, что по прошествии некоторого времени все образуется и Саша будет чувствовать себя в кругу сверстников так же свободно, как и наедине с книгой.

Я поблагодарил Жанну Гриневскую и собирался прощаться. Беседа многое прояснила, но многое запутала, мое недавнее присутствие в этих краях вроде бы осталось незамеченным, однако тайна освещенного настольной лампой окна по-прежнему не давала мне покоя. И я не справился с этим опасным любопытством, спросил:

— Где находится помещение для сторожей?

— На первом этаже, но там сейчас идет ремонт. На это время ночные сторожа делят комнату с дежурными воспитателями. А это второй этаж, самая крайняя дверь.

«И соответственно окно», — мысленно подытожил я.

— Что входит в обязанности дежурного воспитателя?

— А почему вас это интересует? — подозрительно быстро, вопросом на вопрос, ответила женщина.

— Просто я предположил, что дежурный воспитатель тоже остается в здании на ночь. И мог что-то видеть.

Женщина решительным движением раздавила сигарету в пепельнице.

— Эта информация не предавалась огласке в интересах официального следствия, и я в свое время обещала, что буду держать язык за зубами, — произнесла Жанна Олеговна. — Но вам я почему-то верю и желаю помочь… прежде всего мальчику. Если вы сможете действовать аккуратно… Дежурного воспитателя зовут Федор Пырин…

Глава 4. НА СТРАЖЕ ДЕТСТВА

Не в правилах Жанны Гриневской было распространяться о своих сотрудниках и подчиненных за их спиной.

— Он очень скрытный человек, — неохотно делилась она. — Ни с кем из коллег не сходился особо, никогда не шел на откровенность. Отношения в коллективе? Не дружеские, не враждебные — никакие. Но по работе на него нареканий нет. Не инициативный, но исполнительный.

— А как у него с личной жизнью?

— Я не из тех, кто собирает сплетни, а потом выдает их за чистую монету. По паспорту он разведен уже несколько лет, а живет ли с кем — не знаю. Скорее всего, нет, ведь женскую руку видно сразу.

— В смысле?

— Отутюжены ли брюки, чист ли воротничок рубашки…

Мне стало неловко. Почему-то слова этой красивой, ухоженной женщины я принял на свой адрес.

— Порой мне его становится жалко, хотя не бывает хуже, чем испытывать жалость к молодому мужчине, — слегка покраснев, добавила Жанна Гриневская. — Федору всего тридцать два года, но выглядит он гораздо старше. Видимо, у него была нелегкая жизнь, а может, его кто-то обидел в детстве. Он сторонится всех людей, будто от них исходит зло.

Я вновь достал свой рабочий блокнот и записал адрес воспитателя. А напоследок мы с Жанной Гриневской обменялись нашими адресами и телефонами.

Федор Пырин жил в наполовину опустевшем квартале на окраине города. Грунтовая дорога, ведущая туда, раскиснув от частых дождей, грязевой лавой стекала в овраг. А метрах в семиста, за бесконечными котлованами, возводился новый жилой массив. Но шум стройки не доносился до этой забытой, вымершей земли.

Осевшая хибара воспитателя скрывалась за бревенчатым частоколом. Я двинулся вдоль него и вскоре обнаружил калитку из обструганных, плотно подогнанных досок, достаточно высокую и крепкую, чтобы ее можно было перемахнуть без усилий или выбить с ходу. Рядом висел проржавелый почтовый ящик, звонок отсутствовал. Подпрыгнув и подтянувшись, я осмотрел запущенный участок перед домом. Тишина казалась обманчивой и таила опасность. Я спрыгнул и стал колотить в калитку кулаком. В ответ на мой стук раздался остервенелый собачий лай. Потом все стихло, лязгнул засов, и передо мной собственной персоной предстал хозяин.

Щуплый и съежившийся, он был одет в пузырящиеся на коленях трико и фуфайку на голое тело. Венчала все это великолепие маленькая цыплячья головка на тонкой бурой шее. Желтая шелушащаяся кожа плотно обтягивала его надбровные дуги и скулы, губы почти не выделялись, спутанные мышиного цвета волосы беспорядочно падали ему на лоб и уши.

— Кто вы? — Его зубы мелко застучали.

— По вашу душу, Федор Яковлевич.

Официальное обращение заставило его передернуться.

— Опять? Я болен. Взял бюллетень. Не встаю с койки.

Мои ноздри вобрали в себя густую волну перегара, а конечностям передалась дрожь его тела. Больничный бюллетень понадобился Федору Пырину, чтобы уйти в запой. И вынырнуть из него, когда все утрясется. Я шагнул вперед, потеснив воспитателя плечом. Никакого сопротивления я не почувствовал.

— Мне необходимо задать вам несколько вопросов. Надеюсь, вы догадались, на какую тему.

И тут Пырин преобразился. Тщедушное тельце вдруг обрело стальной стержень, ватные конечности окаменели.

— Нет! — оттолкнув меня, выкрикнул он. — Не получите ничего! Меня допрашивали весь день после убийства, взяли подписку о невыезде. И следователь строго-настрого запретил распускать язык перед всякими там журналистами! И я молчу! И пью для того, чтобы забыть! Понятно вам или нет?!

Это была самая натуральная истерика маленького, задавленного обстоятельствами, обиженного жизнью человека.

— Я не журналист, — опроверг я.

— Документы! — визгливо потребовал он.

— Я частный сыщик, вот моя лицензия.

— Тем более. Уходите! Оставьте меня в покое!

— Но ведь это вы обнаружили тело ночного сторожа и исчезновение мальчика, — напомнил я, не двигаясь с места.

— Я. И что с того? Обнаружил, вызвал милицию.

— А Жанна Олеговна говорила, что я могу рассчитывать на вас…

Он исподлобья смотрел на меня. Костлявые маленькие кулаки его сжимались, пальцы сводило судорогой. Нездоровая желтая кожа, тонкая, точно папиросная бумага, грозилась лопнуть и обнажить череп; жилы на шее вздулись. «Рано состарившийся мальчик-дикарь», — окрестил его я.

— Мне не важно, что говорила Гриневская, — пробормотал Федор, однако истерических ноток в его голосе заметно поубавилось. — Я не виноват, что ей больше всех надо.

— А почему ей больше всех надо?

— А? Что? Не знаю. Не цепляйтесь к словам. Просто совсем недавно я понял одну истину, которую сейчас уяснили даже подростки. Людской благодарности не бывает! Я угробил в этом детском доме почти десять лет своей жизни, а что получил? Подозрения, косые взгляды! Я знаю, никто мне не верит. И даже когда я заболел, лежал здесь с температурой и думал свести счеты с жизнью, никто из этих так называемых «коллег» не соизволил меня навестить. И что я вообще там делаю? Что я, альтруист какой-то, за гроши с чужими детьми возиться? Ну, грешен, не дал бог торговой жилки, не умеюкрутиться, не езжу на «мерседесе», что ж с того, не человек, что ли?!

На его бесцветных опаленных ресницах дрожала прозрачная влага, солоноватые комки подступали к горлу, и все то, что он передумал за короткое время после убийства, а может, за последние годы своего безрадостного, полного нужды и лишений существования, сейчас, как ушат помоев, выплеснулось на меня.

— И все-таки я расскажу. Всё, как в милиции. Не знаю, на кого вы работаете, но я хочу, чтобы вы все знали, что я ничего не знаю! Авось тогда отцепитесь. Старик совсем плохой был. Ему бы на койке кряхтеть, а он, как оправился от инфаркта, опять на работу устремился. Его и держали больше не от нужды, а из жалости. Понимали, дома ему еще хуже, внучка от рук отбилась, шлюха, одним словом. И прикладывался он поэтому. Гробил себя добровольно, иного выхода не видя. В тот вечер ему совсем туго было, аж трясло с похмелья. У меня на пузырек просил, но я в этом самоубийстве участвовать не подписывался. Лег и уснул, это инструкцией не возбраняется, а сторожить — не мои обязанности. Что он делал после, где бродил, понятия не имею. Кто ж виноват, что все так обернулось?

— И больше ничего подозрительного в его поведении в тот вечер вы не заметили?

— А чего замечать-то? Если все, что ему с полупьяных глаз померещилось, всерьез воспринимать, самому недолго свихнуться. Якобы Валька, внучка то бишь, убить его замыслила, якобы аж убийцу наняла, да дед его по пути на работу срисовал и ускользнул.

— Мишуков никому не звонил тем вечером? — собравшись с духом, спросил я.

— Кому звонить-то? — завелся воспитатель. — Кроме Вальки, никого на белом свете не имел, да и с той жил как кошка с собакой. Разве что друзьям-собутыльникам, но и то не при мне. Я ж за ним слежку не устанавливал, своих забот по горло.

Вздохнулось свободнее. Я уверовал в своего ангела-хранителя, почти не труса, не идиота и не алкоголика. Он порхал в загаженном небушке и, словно подбадривая меня, поплевывал на мою лысину и тушил об нее окурки.

— Как преступник проник в здание? — обратился я к Пырину.

— Через дверь черного хода. И даже ее не подламывал.

— Получается, что сторож забыл закрыть ее? Нелогично, если он кого-то опасался. Не мог же он впустить убийцу сам.

— Ничего не получается, — кипел Федор. — Мало ли что он мне плел. Разжалобить, допустим, хотел. А как получил от ворот поворот, так любого с улицы мог позвать, лишь бы сто грамм плеснули. Похмелье ж… С ним не шутят…

— Но вы, разумеется, ничего не видели и не слышали, — закончил я, недобро подмигнув воспитателю.

— Не видел и не слышал, — ответил он дребезжащим от напряжения голосом. — Я спал.

Он не пожал протянутую мною руку. Жанна Гриневская оказалась права. Он дичился людей, видя в них одних врагов. Но была ли это только его вина? В какой-то момент я подумал, не дать ли ему денег, однако посчитал, что тем самым лишь оскорблю чувства маленького человека. Я протянул Пырину свою визитную карточку:

— Сообщите, если еще чего-нибудь вспомните.

— Мне нечего вспоминать, — огрызнулся он, но карточку все же взял.

Глава 5. ЯРЛЫКИ

Деревушка, небольшая и вымирающая, располагалась в низине. Летом — утопающая в зелени яблочных садов, осенью — в непролазной грязи, зимой — в похоронном саване снегов, весной — затопляемая потоками талой воды и глинистой жижи. Сейчас середина октября, самое мерзопакостное время, когда деревья стоят во всей своей тощей неприглядной наготе, а под ногами чавкает сочно и противно. Я не позаботился о резиновых сапогах и теперь, чертыхаясь, скользил в сверкающем месиве по направлению к нужному мне дому.

И вот упираюсь в бревенчатую избу, обветшалую и словно забытую всем миром. На чудом сохранившейся табличке вижу изъеденную ржавчиной семерку. Я никогда не считал себя суеверным, но сейчас грустно усмехаюсь, думая о том, что подобная магическая цифра вряд ли приносила счастье этой семье…

Лицо женщины было матовое и серое, как изжеванная бумага, взгляд — бесцветный и пустой. Льняные, с желтоватым отливом волосы, убранные назад и прихваченные стальными заколками, не расчесывались уже давно. Женщина равнодушно посмотрела на удостоверение частного детектива в моей руке, пожала плечами, произнесла с мертвым спокойствием:

— И что вы пришли? Зачем? Мне уже сообщили, что он сбежал…

Честно говоря, я несколько растерялся, столкнувшись со столь неожиданной реакцией. Слезы, истерики, оскорбления, приказания немедленно уйти, даже рукоприкладство я воспринимал вполне привычно и мог просчитывать свои последующие шаги. Здесь же…

— Кто сбежал? — переспросил я. — Я говорю о вашем внуке.

— И я о нем. Вроде бы его звали Саша.

— Да, Саша, Саша Стрелков, — закивал я. — Вы ведь Зоя Алексеевна Стрелкова?

— Зоя Алексеевна? — Она словно на вкус пробовала свое имя. — Да, так меня зовут…

— Следствие интересуют подробности этого дела. Может быть, вы?..

— Я?.. Почему я? Меня не интересуют никакие подробности.

— Кажется, я что-то недопонимаю, — затряс головой я. — Саша Стрелков действительно ваш внук?

Она жевала свои сухие губы. Страшная отрешенность читалась на ее землистом измученном лице. На меня начинала давить ирреальность происходящего.

— Зоя Алексеевна, он на самом деле ваш внук? — повторил вопрос я.

— Внук?.. Почему внук?.. Он сын моей дочери… — отвечала она.

— Разумеется.

— Но это еще ничего не значит…

— Почему?

— Потому… Потому, что я не хочу говорить о своей дочери. Потому, что я живу лишь для того, чтобы забыть ее.

— Забыть Лену Стрелкову? — Я уже едва сдерживался. Передо мной стояла сумасшедшая.

— Да, забыть Лену Стрелкову. Забыть все, что с ней связано.

— Лена — ваша родная дочь?

— Лена — моя родная дочь. Самая родная. И мне стыдно, что в ней текла моя кровь.

Земля качнулась у меня под ногами, глаза застлал серый туман, и из него вновь выплыло лицо Зои Алексеевны Стрелковой, но теперь это было лицо уродливой жестокой старухи.

— Поймите, я задаю эти вопросы не из праздного любопытства, — сказал я, что есть сил отгоняя жуткое видение. — Сведения нужны для поиска мальчика.

— Да, поиска мальчика… Ищите… Только чем могу помочь я?..

— Давайте для начала пройдем в дом. — Я предпринял робкую попытку к сближению.

— В дом?! — испуганно воскликнула Зоя Алексеевна. — Зачем вам нужен мой дом? Там не осталось ничего ни от Лены, ни тем более… Она убежала отсюда пятнадцать лет назад, едва закончив школу. И с тех пор ни разу не навестила меня. Я узнала, что у нее есть ребенок, вместе с известием о ее смерти.

— Вы не знаете, кто отец мальчика?

— Отец мальчика?

Я уже свыкся с ее манерой переспрашивать и повторять мои слова.

— Я не знаю этого. И не стремлюсь узнать.

— Но ведь что-то толкнуло вашу дочь сбежать из дома?

— Вы говорите о моей дочери? О моей дочери Лене?.. Она была просто неблагодарной… Неблагодарной и глупой, как все подростки ее возраста…

— А не было ли другой причины? — отважился я.

— Другой причины? — Зоя Алексеевна смотрела куда-то вдаль, мимо меня. — А какая может быть еще причина? — шелестели ее безжизненные губы. — Они все неблагодарны и глупы… И еще жестоки к людям, их растившим…

— Нет, причина гораздо проще, — перешел я в наступление, уже не думая о последствиях. — Если я не ошибаюсь, Лене в момент побега было шестнадцать или семнадцать лет. А девушки в этом возрасте уже активно интересуются противоположным полом.

Она не закричала. И не захлопнула дверь перед моим носом. Но ее слова, произнесенные так же тихо и ровно, обожгли мой слух.

— Хотите сказать, что все они шлюхи?

— Это неправильное слово, — осторожно ввернул я. — Если молоденькая девушка и идет по рукам, то делает это не вполне сознательно. И очень сильно страдает от каждой такой связи. А в глубине души все равно мечтает о принце и о том, что называется «большим и светлым».

Зоя Алексеевна недоверчиво выслушала меня.

— Я вам не верю, — ответила она. — Вы судите обо всех по себе. И защищаете разврат, потому что сами не упустите такой возможности. В шестнадцать лет они уже могут отвечать за свои поступки, и те сучки, которые прыгают из койки в койку, поступают так вполне осознанно.

— Ну, раз так, то в них течет испорченная кровь, — сдался я. Общение с Зоей Алексеевной стало совершенно невыносимым.

— Испорченная кровь?.. — Женщина задумалась с приоткрытым ртом. — Нет, в ней не было испорченной крови. И она никогда не была шлюхой. Всего лишь неразумным ребенком. И слишком доверчивой к людям…

И я заговорил. Мне не нравился мой голос. В нем не было сочувствия, лишь холодный расчет и торжество охотника, загнавшего жертву в угол.

— Лена убежала отсюда не одна. Не отрицайте, Зоя Алексеевна, это пустое. Всегда рядом с юной девушкой найдется какой-нибудь парень. И все начинается вполне безобидно: с прогулок под луной и первых поцелуев. Так было раньше, так будет впредь. Вспомните себя и постарайтесь понять свою дочь хотя бы… хотя бы после ее смерти…

Я больше не видел перед собой чудовищного монстра. Я видел вполне обыденную картину. По рыхлым, измятым щекам женщины, оставляя влажные бороздки, текли слезы. Голос ее звучал по-прежнему тихо, но безутешно горько.

— Она… Леночка… всегда росла глупой девчонкой… И никогда не слушала меня… Считала себя слишком взрослой и умной… А в результате… Ее соблазнил и увез отсюда парень, старше ее на десять лет… Влюбилась, и ей ничто… А какой позор мне… матери…

— Кто он такой? — ухватился я.

— Он?.. Не знаю… Откуда мне знать?.. Она всегда мнила себя слишком самостоятельной… И ничего мне не рассказывала…

— Этот парень мог быть отцом Саши?

— Отцом Саши?.. Отцом Саши мог быть кто угодно… Прошу, не мучьте меня больше… — И она, ухватившись за скобу двери, потянула ее на себя.

Какое-то время я все же удерживал дверь, что-то оживленно говоря. И будто вознагражденный за свое упорство, вновь услышал голос женщины, напомнивший мне шелест отживших осенних листьев.

— Я всю жизнь проработала в школе, воспитывала детей. У меня много почетных грамот и даже медаль… Но что они мне?.. Меня не навестил ни один мой ученик… Никто из тех, кого я выпустила в большую жизнь… И пусть. Зачем обижаться? Кто они мне? Чужие. Все чужие. Все, кого я помню наперечет, по именам и фамилиям. Бессовестные и неблагодарные…

Сама она имела такой вид, точно прожила всю жизнь и только в конце ее, обернувшись назад, не смогла объяснить себе, зачем и ради чего все это было нужно. И немым упреком стояла перед ней судьба родной дочери, которую она тоже не смогла воспитать человеком.

Дойдя до калитки, я бросил короткий прощальный взгляд на дом. Нет, она не наблюдала за мной, притаившись за занавеской, и вряд ли, вновь оставшись одна, задумалась о визите незнакомца. Зато краем глаза я уловил нечто, заставившее сердце биться сильнее. Навалившись двумя некогда сильными руками на покосившийся плетень, от соседнего дома в мою сторону смотрел кряжистый кривоногий человек. Мрачные и тяжелые черты его лица скрывала белая спутанная борода, а в запавших глазах таилась робкая надежда на исцеление.

Глава 6. Б…

Предположение было изрядно фантастическим, и никаких иллюзий, что оно оправдается, я не питал. Однако ноги сами понесли меня. Я обогнул дом Зои Алексеевны Стрелковой и приблизился к соседнему, на вид такому же заброшенному, давно покинутому. Кривоногий бородач, казалось, не проявлял ни малейшего интереса к моему маневру.

— Закуривай, отец, — предложил я, по-блатному кривя рот и протягивая пачку сигарет.

Сосед невозмутимо залез в нее скрюченными артритом пальцами, подцепил одну, отправил ее в седые джунгли. Тут же я поднес огонька. На этот раз седобородый одобрительно кивнул, но продолжал хранить гордое молчание.

— Сына-то давно не видел, отец?

Я не имел понятия, есть ли у старика сын, а если и есть, имеет ли он отношение к побегу Лены Стрелковой, но опыт подсказывал мне, что в таких маленьких деревеньках жители если и не породнились друг с другом, то знают о земляках каждую мелочь. Особенно соседи.

Шелохнулись кустистые, словно припорошенные инеем брови бородача, на меня без интереса взглянули два мутных глаза.

— Сына, говоришь, чужак? Сам-то кем бушь?

— Дружком его давнишним.

— Ну-ну, — протянул седобородый недоверчиво. — А я Петром Евсеичем, батей этого мудака. Дружок, говоришь?

— Дружок, дружок, Петр Евсеич, — горячо заверил я.

— Дружков я повидал на веку, знаю. Иной так представится, а опосля корки достанет.

— Обижаешь, отец…

— Обидчив ты больно, чужак, — загудел Петр Евсеич. — По кой бес к соседям тогда ломился? Что у Зойки интересного? Небось справки наводил?

Излишняя подозрительность седобородого не предвещала ничего хорошего.

— Бросьте, Петр Евсеич, домом спутался. С вашим сынком давно не якшался, вот и запамятовал, где он обитает, — ответил я, подхалимски лыбясь. Но мне не давала покоя мысль, что говорить, если мнительный Петр Евсеич вдруг догадается спросить у меня, как зовут его сына. Мне повезло.

— Ну, коли так, домом спутаться не грех. Сам, быват, в потемках, перебравши немного… Вчера, например… — прозвучал тонкий намек. — А чё до сынка, мне он не докладывает, где шастат. Взросел ужо, ума б еще набраться. Как откинулся с зоны месяца три назад, всего раз здесь побывал. И опять в город. Дружков у него, видать, там много. Да и ты мне баки не заливай. Чё я за отец, когда родного сына задарма сдаю?..

— Ну, Петр Евсеич, так совсем не пойдет, — обиделся я в очередной раз. — Я к тебе и сынку твоему со всей душой, а ты меня за редиску держишь… Самогон у вас здесь где продается? Гляжу, болеешь ты шибко…

Все происходит как по взмаху волшебной палочки. Минут через пятнадцать действие разворачивается уже в его темной неубранной избе, где каждый угол пропах самосадом, мужским потом, мышами и мочой. В качестве гвоздя программы — бутыль с чем-то мутно-зеленым и для внутреннего употребления непригодным. Гостеприимный хозяин, давясь, вломил в себя содержимое граненого стакана, закусил долькой чеснока и бросился облегчать отравленный желудок в открытое окно. Лишь с третьей попытки ему удалось удержать в себе заветные двести грамм. Этого ему оказалось достаточно, чтобы побороть похмелье и сделаться мертвецки пьяным.

— Б…и! — зарычал он, шарахнув кулаком по столу. — Все бабы — б… Возьми мою, коли хошь… Чё ей здесь не жилось?! Нет, попутал ее черт в актрисы лезть, спать с каждым встречным! Ну и чё?! Прирезали стерву! Где она и где я, спросишь?! А вот он, вот он я! — И, воспарив над столом, Петр Евсеич треснул себя кулаком в грудь. — А соседских возьми, ну, Зойку, к которой щас стучался. Училка хренова, откуда она здесь объявилась? Из города! Наблудила, приехала с брюхом, а мужа — ищи-свищи! Развращает город, все в нем — б… Моего Сашку воспитывать взялась, наша-то мамка уже окочурилась. А потом и Леночку свою, тоже б…

Возникшая пауза уходит на новое наполнение стаканов. По избе разливается ядовитый запах сивухи. Воспользовавшись моментом, когда хозяин, снося все на своем пути, вновь ринулся к окну, я без сожалений отправил свою порцию под стол.

— Так эта Зойка — б… — донеслось до меня сквозь надрывный рвотный кашель и чих. — На моего олуха бочку катила, будто таскал он ейну дочку на сеновал, а там по полной программе… Брехня, да и только! Сама, шалава малолетняя, кого хошь могла… Помню, как ее городские по очереди… На тачках приехали, с вином, с водкой, шашлыки на природе пожрать. Мне еще стаканчик налили… А мой охламон за нее и вступился. Пырнули его ножом в брюхо, да, видать, мало. Как отлежался, так похватали они с Ленкой манатки и в город съехали. В институт, дескать, поступать, а на самом деле — развратничать. Б… — они б… и есть!

Его лицо под всклокоченной белой бородой пылало, как очаг в каморке у старого Карло. Почему у Карло? От адского пойла, вони и воплей хозяина меня начало штормить. Старый Карло тоже был отцом, выстругавшим своего Буратино. Уголовника Сашку в свое время тоже выстругали. И очень легко бросили.

После третьего возлияния гневная отцовская тирада достигает своего апогея.

— Дурак твой дружок, нелюдь и нехристь, так ему и передай! Никто из нашего рода, из Солонковых, зэком не был. Мой отец землю пахал, его отец землю пахал, я механизатор! А этот вор! И ладно б для себя тащил, а он для бабы… В этом-то я не сомневаюсь! Или для Ленки своей, или для какой другой б…! Б…, они до добра не доведут, попомни мои слова, сопляк! Сколько баб, столько и б…

Так же внезапно запал перегорает. Петр Евсеич, умолкнув, делает несколько неверных шагов к столу, любовно ласкает бутыль с остатками самогона и, издав воинственный клич, швыряет ею в меня. После чего, полностью умиротворенный, сворачивается калачиком прямо на полу.

Увернувшись каким-то чудом, я обильно потел и размышлял о том, что расследование разворачивается подозрительно быстро, напоминая шахматную партию, в которой каждый новый ход результативен. А это уже само по себе странно.

Глава 7. МОНАШКА

Хибара, развалюха, лачуга… Как-нибудь на досуге продолжите этот синонимический ряд. Глядя на этот полусарай-полудом, трудно было поверить, что тут еще могут жить люди. А совсем поблизости, словно жестокая насмешка, росли особняки нуворишей, поедали бесхозный пустырь сооружения из стекла и бетона.

Девушка, открывшая дверь, испуганно и близоруко всматривалась в полумрак сеней. Маленького росточка, с болезненно впалой грудью, неровными зубами и рябоватыми щечками. Глаза цвета болотной жижи косили за стеклами очков.

— Вы, наверное, ошиблись, — произнесла она робко. — Если, конечно, не из…

— А если из нее?

Благоговение перед блюстителем порядка оживило маленькое некрасивое личико. Посторонившись, девушка впустила меня, даже не взглянув в документы.

— Я соседка… Леночкина соседка… Зина Куличок… Просто Зина… — затараторила она, икая от волнения. — У меня уже были… приходили от вас… Спрашивали про Сашу… И про Леночку тоже… Боже, как жалко… Какое… Какое несчастье!..

Я не слушал ее, глазея по сторонам. Кровать, комод, стол, несколько стульев. Вроде бы и не старые, но вся мебель выглядела здесь запыленной и ветхой, как и сама хозяйка. Монашка, добровольно заточившая себя в эту убогую келью. Отшельница, отказавшаяся от света и общества людей, но неосознанно тянущаяся к ним.

— Я пришел поговорить о Саше Стрелкове, — прервал я причитания Зины.

— Да-да, конечно, — виновато пробормотала она. — Я знаю, что он сбежал. От ваших товарищей. Но здесь он не появлялся.

— А мог бы?

— Конечно. Куда ему еще идти? Я бы сразу же сообщила вам.

— Как я понял, вы единственный человек после Лены, который может что-то рассказать о Саше Стрелкове и, в частности, о том времени, когда вы жили все вместе.

Мои слова польстили Зине.

— Саша был замечательный мальчик, — с романтическим блеском в косящих глазах заговорила она. — Пусть он не ходил в детский садик, Леночка и я сами растили его, он ничуть не был избалованным. Зато Саша избежал общения со сверстниками в том возрасте, когда дети еще плохо разбирают, что хорошо и что плохо. Ведь в садик ходят дети разных родителей, и мало ли что они впитывают и приносят из семьи? А вот к школе Саша был полностью готов, и мы с Леночкой были уверены, что ему не грозит попасть в дурную компанию. Он уже мог делить мир на плохое и хорошее, черное и белое. Саша очень тонко чувствовал прекрасное и отторгал грязь.

— Извините, Зина, — оборвал я ее восторженное повествование. — Я имел долгий разговор с заведующей по воспитательной работе Жанной Гриневской, которая тоже успела познакомиться с Сашей, и с тех пор мне не дает покоя один вопрос. Может, я и заблуждаюсь, но интересы ребенка его возраста мне представляются несколько иными. Просто я вспоминаю себя.

Я выразительно посмотрел на Зину Куличок, и девушка вся затрепетала, подавшись вперед.

— Его увлечение Библией — это что, противоядие от уличных шалостей, детского мата, показа гениталий? — полюбопытствовал я. — Помните, была такая игра в «доктора»? И самое главное: ведь это вы обратили его детский ум к Богу?

— Да, я, — не моргнув глазом, призналась девушка и сладко заулыбалась, погружаясь в родную стихию. — И не вижу в этом никакого греха. Тема Добра и Зла вечна, она сопровождает нас с рождения до смерти, а Библия учит только добру и милосердию.

— Еще как, — тяжело вздохнул я. — Но спустимся на грешную землю. Все-таки я мент, и мой удел — расследовать преступления. Вы мне поможете?

— Конечно… Извините… Мне так неловко, что я начала этот разговор. Но боюсь, вы заблуждаетесь насчет Саши, если решили, будто он рос каким-то… зацикленным. Саша был разносторонне развит. И как все ребята, любил шумные игры. А потом умерла Леночка, и наступила ночь.

— Саша случайно не был свидетелем ее гибели? — поинтересовался я.

Зина смертельно побледнела и отрицательно затрясла головой. Попятилась назад, задела за ножку стола и едва не упала. Но почему-то это ее неловкое движение мне показалось каким-то наигранным.

— Вера в Бога помогла Саше справиться с несчастьем, — приступила к рассказу соседка, морща узкий лобик и проводя внезапно увлажнившимися ладонями по застиранному домашнему халатику. Никакой таинственности и женственности не присутствовало в ее жестах, что-то болезненное, старушечье угадывалось за ними. — Саша ведь был уверен, что Леночка попадет в рай и познает вечное блаженство. Да, именно туда стремимся все мы, живя этой греховной жизнью. Но только не подумайте, что Саша, найдя для себя такое объяснение, был бессердечен. Он очень сильно страдал и винил в случившемся в первую очередь себя. Поэтому он и замкнулся в себе, отгородился от внешнего мира.

— В чем же заключалось это чувство вины? — удивился я.

— Саша задержался на улице, играл с ребятами в парке, — пояснила девушка. — Если бы он пришел вовремя, ничего бы не произошло. Он бы еще успел разбудить Леночку…

— А не кажется ли вам, Зина, что осознание собственной вины — слишком сложное чувство для восьмилетнего паренька?

— Нет, что вы… Саша был очень развит.

— Жаль… Еще классик говорил про горе от излишнего количества серых клеток, — произнес я в пустоту, встряхнулся, возвращаясь в настоящее. — Сколько вы прожили здесь с Леной Стрелковой?

— Семь лет. Почти что восемь. Саша был тогда совсем крохотный, — ответила соседка.

— А как вы познакомились с ней?

— С Леночкой? — переспросила Зина, и вновь накатившее волнение помешало гладкому изложению событий. — Я только приехала в этот город… стояла с чемоданами… В общежитие устроиться было нельзя… нужна справка с места работы. А на работу не брали без прописки… Сами понимаете, замкнутый круг… И тут Леночка… Она была так необыкновенно добра… Пожалела меня… Пустила к себе пожить… И помогла с работой…

— Так просто, без прописки? — совершенно не к месту усмехнулся я.

Монашка отчаянно покраснела.

— Н-нет… Она… Она…

— Вот так просто прописала у себя первую встречную?

— Зачем?.. Зачем вы так? У меня не было никаких дурных мыслей. И вы совсем не знали Леночку. Она… Она могла поделиться последним…

Зина отвернулась к комоду, выдвинула нижний ящик. Я видел в висящем на стене зеркале ее лицо. Девушка из последних сил пыталась удержать слезы.

— Я немножко рисую, — вымолвила она стыдливо. — И как-то сделала Леночкин портрет. Я считала ее самой близкой подругой…

Любительский портрет на обычной белой картонке был выполнен цветными мелками. Может, рисуя, Зина польстила своей подруге, но и без этого становилось ясно, что Лена Стрелкова была живым воплощением молодости и жизнелюбия. Она смеется, запрокинув голову. И складывается ощущение, что трепещут ее белокурые, рассыпавшиеся по плечам волосы, задорным блеском лучатся поразительно голубые глаза и даже вздергивается аккуратный любопытный носик.

Кажется нелепым, что эта красивая молодая женщина жила в такой халупе — однокомнатной, перегороженной лишь фанерой, и диким то, что она умерла…

— Она была больше чем привлекательна, — произнес я. — Я не поверю, что у нее не было любовника…

Наблюдаю за девушкой. Она болезненно закусывает губы, краска смущения ударяет ей в лицо.

— Почему вы все, мужчины, так говорите?! Готовы представить каждую женщину…

— Это всего-навсего жизнь. Если хотите, физиология. И никакого греха в этом нет. Разве забыли, «и благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь»?

Она тряслась всем своим щуплым тельцем.

— Нет! Если бы так… Но ведь вы… Ведь вы сами ищете в людях, наоборот, самое постыдное, гнусное, низменное… То, что называется блудом и пороком! Конечно, у Леночки могло быть много мужчин, и будь она другой, давно бы жила со своей красотой в каком-нибудь из тех особняков! Но у Леночки была чистая душа! Она любила своего сына и всего одного мужчину!

— Который был отцом ее ребенка?

— Да!

— С которым она сбежала от своей матери?

— Да!

— Но который потом сбился с пути истинного и стал вором и уголовником? — окончил я на полтона ниже.

Жалко исказилось рябоватое птичье личико.

— Нет… Неправда… Этот человек давно умер… Они даже не успели пожениться…

— А сын?

— Саша?.. Саша родился позже. Леночка так назвала его в память об отце…

— И тем не менее я предпочел бы услышать эту историю со всеми подробностями, — заявил я официальным тоном.

Первой реакцией Зины был привычный, столь ожидаемый мною испуг, но в следующий момент ее косящие глаза приобрели мечтательное выражение, способное вызвать у натур более чувствительных, нежели я, приступ слащавого умиления и жалости.

— Я немножко пишу, — в очередной раз отважилась признаться девушка. — И запоминала все Леночкины истории. Не знаю, как бы отнеслась она, но потом я записывала их. Может, мне повезет и я издам это произведение в серии «Любовный роман»…

Суетливое метание в четырех стенах, шум выдвигаемых ящиков, шорох перекладываемых бумаг — и Зина протягивает мне толстенную амбарную книгу с искусно выполненным заголовком: «Истинные чувства». Я принимаю рукопись, обещаю непременно вернуть по прочтении и погружаюсь в уныние, предчувствуя скорую пытку.

— С кем Лена еще поддерживала отношения?

Девушка лихорадочно соображала, закатив глаза под потолок.

— Не знаю… Даже не знаю, что вам и ответить. Леночка жила очень замкнуто, много читала, воспитывала Сашу и еще… мы часто говорили с ней о Боге…

Меня разобрал смех, и, лишь собрав всю волю в кулак, я смог подавить начинающуюся истерику. Я вспоминал смеющееся лицо на портрете, и, провались я на месте, это лицо никак не могло принадлежать мрачной богопослушной затворнице. Я ощущал, что с самого начала меня очень умело водят за нос.

— Так неужели, кроме вас, ей никто не был близок?

— Была… Была одна преподавательница. Из университета, где училась Леночка.

— И кто же эта преподавательница? — На этот раз от собственного бессилия я рассмеялся.

— Тамара Ивановна Белецкая. По литературе. Леночка часто навещала ее. А однажды брала меня.

— И вы помните адрес? — наседал я.

— Конечно… Точнее… — путалась монашка. — Какая улица, дом… Совсем не знаю. Но расположены… Сейчас я объясню.

Перед уходом я осмотрел газовую плиту, находящуюся в том же помещении за занавеской, и дверной замок. Аналогичные замки без труда открываются гнутым гвоздем. Зина наблюдала за мной с нарастающим волнением.

— Вы… Вы сомневаетесь, что с Леночкой произошел несчастный случай? — Один-единственный вопрос робкой пташкой спорхнул с ее дрогнувших губ. Но и его я оставил без ответа.

Глава 8. ПОСИДЕЛКИ

Эти небольшие дворики забытых провинциальных городов словно скопированы друг с друга. Не сопротивляясь течению времени, они преображаются в ногу с ним. Могучие полувековые деревья срубаются с завидной оперативностью, и на смену живой зеленой стене вырастает стена железобетонная — гаражей и мелкооптовых складов. Лишившись опеки тяжелых благоухающих крон, печально складывается судьба этих маленьких тихих двориков: приземистые двухэтажки, детские площадки, беседки отживающих свой век стариков и старух выглядят особенно жалко на фоне растущих каменных джунглей.

Необратимо ушли в прошлое времена, когда дворики эти считались вполне мирными: потасовки местных мальчишек воспринимались как ЧП и становились темами экстренных педсоветов в школе. Теперь эти дворики облюбованы для разборок криминальными авторитетами, отстреливающими своих конкурентов и игнорирующими милицию.

Убогие дворики глотают сладкую слюну, распространяясь о своих новых героях: банкирах, громилах и проститутках. Несчастные дворики, перечеркнув свое прошлое, не замечают, что давным-давно умерли.

Замусоренная улочка, грязно-желтый дом, крайний подъезд, угловая квартира на втором этаже. И если есть время и желание, прошу на мою скромную «Бейкер-стрит».

Письменный стол, несколько стульев, сервант, шкаф для пожиток, древний телевизор, продавленный диван с обшивкой, вспоротой пружинами, — убогая обстановочка, и та — наследство от тетки; новый Шерлок Холмс стал аскетом.

Подушка, одеяло и простыня — серый бесформенный ком. На наволочке — длинные рыжие волосы и следы вульгарной красной помады. За диваном — окурки и использованные презервативы. На батарее в ванной — нижнее женское белье. На столе в кухне записка, кладезь грамматических ошибок:

Прасти саседушка так палучилась девка чума.

Значит, он опять был здесь. Он не пропускает ни одной моей отлучки. Он не пропускает ни одной командировки своей жены. Он не пропускает ни одной юбки. А еще он помаленьку приворовывает, помаленьку мошенничает, помаленьку приторговывает анашой и с удовольствием покуривает ее сам. В остальном же он, шустрый, щупленький и белобрысый, абсолютно безобиден, горячо любит двоих своих детишек-близняшек, а ко мне добр настолько, что без лишних вопросов дает деньги в долг и выполняет некоторые мелкие поручения. Взамен же просит немного: угла в моих апартаментах при знакомстве с очередной глупышкой. Я не задумываюсь, как он проникает в квартиру в мое отсутствие, наверняка мой предусмотрительный сосед заранее изготовил дубликат ключей.

Да, он действительно мой сосед уже не первый год, а имя у него так просто ангельское — Семушка Кирпичиков.

Через стену я слышал все, что происходило в соседней квартире. Очередная открывшаяся измена грозила обернуться грандиозным скандалом с битьем посуды, рукоприкладством и вызовом милиции. Однако меня больше не занимали семейные склоки, благо мое нынешнее занятие было куда интереснее. Достав из холодильника банку консервов и бутылку водки, я приступил к вечерней трапезе. Потом опустевший стакан выпал из моей расслабленной руки, но, так и не найдя равновесия на мирно вздымающемся животе, скатился и стукнулся об пол. А еще позже кто-то стал настойчиво трясти меня за плечо и говорить что-то о незапертой входной двери. Я продрал глаза и увидел знакомого следователя, с которым уже встречался сегодня и имя которого не помнил. «Пусть будет Ивановым», — решил я и поднялся.

Иванов был все в том же сером помятом костюме с плохо выбритым одутловатым лицом. Ему было всего лет сорок, но плешь съела ему почти все волосы, глаза смотрели устало и тускло, плечи были вяло опущены. Он имел вид человека, уставшего от жизни. Изо рта у него пахло.

— Вот решил зайти на огонек, — сказал Иванов. — Гостей принимаешь?

— Присаживайся, — сказал я и ввернул свое «фирменное»: — Выпить будешь?

— После работы можно, — кивнул он. — Я ведь тоже не с пустыми руками.

Он достал из авоськи бутылку водки, граммов двести вареной колбасы и четвертинку ржаного хлеба. Мы молча чокнулись, выпили и закусили. На серых щеках Иванова мгновенно проступили капиллярные сосуды, как и у всех любителей закладывать за воротник. Он равнодушно осмотрел мое жилище:

— Один живешь?

— Угу.

— Я бы тоже пожил в свое удовольствие. — Рука Иванова вновь потянулась к бутылке, щедро наполнила наши стаканы. — На работе вертишься как белка в колесе, нервы, выволочки от начальства, приходишь домой, хоть бы там покой найти. Ан нет. Жена всю плешь проела: много работаю, мало получаю. Раньше все устраивало: на даче отдыхали, ребятишек в лагерь по путевке, случалось, на юг всей семьей… Квартиру получил, за машиной в очереди отстоял, жене шубу справил… А недавно женина подружка замуж повторно выскочила за бизнесмена, в особняк переехала, на собственной «вольво» разъезжает. Моя благоверная мне все уши прожужжала, вот как, мол, жить надо. Я для интереса на этого малого кой-какую информацию собрал. И что ты думаешь, нечистое там дело, жулик он, причем крупный. Но чтоб посадить, доказательств не хватает. И вот как-то учинила мне супружница очередной разнос, что пачку в день я курю, и это много, на бюджете отражается. Слово за слово, и я ей по злости высказал про того бизнесмена. Кого ты мне в пример ставишь, говорю, вора, мошенника? А она и заявляет, что лучше бы я был вором, а не ментом занюханным, зато о семье позаботиться бы смог. И детей против меня настраивает, что не любит их папка, раз компьютер купить не в состоянии. А они у нас маленькие, все вбирают, гляжу, уже сторонятся меня, смотрят надувшись. Но ей и этого мало. Собирается на развод подавать, квартиру разменивать. Мне и на жену плевать, и на квартиру, мне дети важнее. Вот только понимаю, что по суду они ей достанутся, хоть и сука, но мать все-таки… Домой теперь идти неохота, вот к тебе и зашел. Еще?

Мы выпили еще. Пока я не мог разобраться, что побудило Иванова явиться ко мне поздним вечером и рассказывать историю своей несчастливой семейной жизни. Я не был ему другом, мы не виделись несколько лет, и даже будь человек так одинок и надломлен, он бы выбрал в качестве жилетки кого-нибудь другого. Я чувствовал, что визит Иванова как-то связан с делом Вальки Гуляевой.

— Вот ответь мне, — сказал Иванов, с жадностью пережевывая колбасу. — Раньше ты тоже был из наших, но ушел на вольные хлеба. В чем-нибудь выиграл?

Этот вопрос мне задавали многие, в основном бывшие коллеги, и отвечать мне на него порядком надоело.

— Теперь я сам по себе. Нет начальства, не надо писать глупые отчеты и торчать на ковре у прокурора, — сказал я. — К вопросу о деньгах — могу позволить себе жрать три раза в день, только на это порой не хватает времени. Да и материальные блага, насколько ты понял по убранству моих хором, для меня не особо важны.

— Я тоже хотел уйти со службы, заняться частной практикой, — поделился Иванов. — Но, когда проработал в органах половину жизни и сросся с этой структурой, меняться сложно. И привычки, и психология — все другое. Разве я представлю сейчас, что меня могут просто по-русски послать, а если буду особенно навязчив со своими вопросами — набьют морду? Друзья тоже не поймут, они все менты и вашего брата не любят. Еще?

И мы опрокинули по пол стакана. Только тут он перешел к главному.

— У тебя было слишком мало времени, чтобы поговорить с Гуляевой, — прочавкал Иванов набитым ртом. — В тюрьму к ней тебя не пустят, ты не адвокат, а все эти корочки частных сыщиков для нас — филькина грамота. А я имел с ней долгий разговор, даже имею протокол допроса.

Дальше догадаться было несложно.

— Сколько ты хочешь за информацию? — спросил я Иванова.

— Постой, — поморщился он. — Я за всю жизнь не взял ни одной взятки. Поэтому, наверное, и нахожусь в дерьме. Бывало, бандиты пытались купить у меня информацию. Иногда запугивали. Зато теперь знают, что со мной такие фокусы не проходят. У нас же с тобой другой случай. Я оказываю тебе дружескую услугу, ты даешь скромное вознаграждение. По рукам?

За копию протокола допроса я заплатил ему пятьдесят долларов из денег Вальки Гуляевой. По тому, как ожили его глаза и разгладилась унылая складка губ, мне стало ясно, что он не рассчитывал на столь щедрое вознаграждение. И очень скоро я понял почему. В протоколе не было ровным счетом ничего, что бы заинтересовало меня. О мальчике вопросов не задавалось вообще.

— Она говорит, что у нее есть алиби, — комментировал Иванов, а я почему-то думал, будто ему самому неудобно за тот товар, который он мне по-дружески всучил. — Якобы в ту самую ночь, когда убили деда, она была с клиентом. Зовут Миша, симпатичный, на вид лет тридцать. Подцепила его в районе вокзала, он сам из Москвы, был командирован в наш город. Говорил, всего на сутки. Сам понимаешь, это сказки про белого бычка. Никто мифического Мишу в Москве искать не станет. Начали работать с ее постоянной клиентурой, ужасный сброд, каждый в отказ и у всех алиби. Пытаемся найти сутенера, того самого мужика, который отлупил деда в подъезде по внучкиной просьбе.

Это место я самостоятельно нашел в протоколе допроса.

Следователь. Чем была вызвана эта просьба?

Подозреваемая. Я тогда клиента при бабках подцепила, привела к себе. Он мужик щедрый, в кабак сводил, обещал хорошо заплатить поверх тех башлей, что я сутенеру отстегиваю. Сам от жены гуляет. Дед как раз в ночную ушел. А соседи нас видели, деду позвонили, что я опять… Дед взял — и в ноль-два, дал наш адрес, будто вооруженный налет. Группа захвата, дверь с петель, нас на пол. Клиент вне себя, что, если жена узнает? Разумеется, не заплатил.

Следователь. Это именно тогда вы угрожали деду?

Подозреваемая. Вроде как.

Следователь. Вспомните, что вы говорили.

Подозреваемая. Ну… я тогда не в себе была… Что ненавижу… Что хочу, чтобы… Да и чего вы привязались?! Вам уже без меня доложили…

Следователь. А потом подговорили сутенера.

Подозреваемая. Не помню. Может, и подговорила… Но лишь для того, чтобы припугнуть, ударить там пару раз…

Я сплюнул на пол от нахлынувшей злости. Моя клиентка была либо полной дурой, либо настолько подавлена всем происходящим, что ее больше не интересовало будущее и она сознательно затягивала петлю на своей шее. Я сложил листы и передал их Иванову.

— Ты ее серьезно собираешься закрыть? — спросил я.

— А что валандаться? — вполне искренне удивился следователь. — Начальство давит, требует показатели. Конечно, есть здесь некие странности. Орудие убийства, к примеру. Никаких следов пальцев, но девка могла быть в перчатках. Еще анонимный телефонный звонок. Голос мужской, но, чувствуется, сильно измененный. Сообщил, где тот самый нож мы обнаружим. Согласен, притянуто, но это все тонкости.

— А мальчик?

— Ничего про это не знаю.

— И ты еще спрашиваешь, почему я забил на вашу службу?

Я выпил, не предлагая ему. Следователь мстительно смотрел куда-то мимо меня.

— Презираешь, — выдавил он. — Желаешь остаться честным. И не запачкаться в дерьме. Не удастся. С этого и надо было начинать, Галкин. А я, дурак, хотел по-человечески. Мы выяснили, кому Мишуков звонил незадолго до смерти. Всего один звоночек. И это был ты.

Я ждал подобного, однако рассчитывал, что сказано мне это будет не по-пьяни, а на официальном допросе, с торжествующей улыбкой, с трогательной демонстрацией наручников, с милым приглашением в заждавшуюся меня камеру.

— Чего на это нафантазируешь? — зло ухмыльнулся Иванов.

Мне незачем было врать. Я выложил, при каких обстоятельствах познакомился с дедом и его внучкой, и даже сослался на свидетеля, любовника-неудачника, за которым следил весь тот день. Следователь хмуро выслушал меня.

— Зачем же Мишуков звонил тебе?

— Просил опохмелить.

— А ты?

— Сказал, что на мели, и завалился спать.

Он никак не отреагировал. Хотя должен был распушить хвост, ткнуть мне в морду убийственные показания свидетеля, затаившегося за окном второго этажа. Или дежурный воспитатель на самом деле ничего не видел, или с какой-то целью утаивал правду.

Дальше мы пили не чокаясь, в абсолютном молчании. Как он ушел, я не помнил.

Часть вторая. ВСЕ ПОДРУЖКИ ПО ПАРАМ…

Глава 1. НЕ ЖДАЛИ

Новый день ничем не отличается от предыдущего. Солнце лишь изредка выказывает свой мутновато-желтый лик и вновь окутывается рыхлыми медузообразными тучками. Дороги по-прежнему черны и скользки. А я вхожу в этот мир с неизменно мерзким чувством похмелья.

Потом освобождаю желудок, скрючившись над унитазом, принимаю контрастный душ, бреюсь и чищу зубы. На водку я не могу смотреть без содрогания и борюсь с недугом, прибегнув к употреблению шипучего американского средства, которое, если верить инструкции и навязчивой рекламе, должно спасать в подобных случаях. Однако заморские разработчики вряд ли даже помышляли обо всей глубине и тяжести чисто русской расплаты за веселье. Лишь залив в себя остатки вчерашней водки, я почувствовал себя человеком. До такой степени, что тусклое осеннее утро показалось мне вдруг каким-то торжественным, праздничным.

Нужный мне дом находился минутах в двадцати ходьбы. Выстроенный в грозные времена изничтожавших друг друга наркомов, дом этот до сих пор смотрелся величественно и неприступно. В подъезде — холод, полумрак и влажность расстрельных подвалов. На двери в квартиру — начищенная до блеска медная табличка с гравировкой:

ИННОКЕНТИЙ ГЕОРГИЕВИЧ БЕЛЕЦКИЙ

Я гадаю, кем же он приходится Тамаре Ивановне: отцом, братом или мужем? Надавливаю кнопку звонка и слышу, как где-то в глубине квартиры он оборачивается будоражащим дребезгом. Почти сразу дверь открывается, и приглушенный, но хорошо поставленный женский голос просит войти. В прихожей оказывается даже темнее, чем в подъезде, и я почти не вижу хозяйку, едва улавливаю тускловатое свечение серебряной броши на ее шуршащем платье.

— Вы уж извините за неудобство, в прихожей перегорела лампочка. — Красивый голос удалялся от меня, словно устремляясь в какой-то длинный черный туннель. — Проходите в гостиную, к свету. Только прошу, будьте осторожней.

Я разулся и двинулся на голос, держась за простирающиеся вдоль стен книжные шкафы. В конце туннеля брезжил слабый свет, и вскоре я оказался в большой комнате.

Массивная старомодная мебель, представленная здесь как на аукционном торге, делала гостиную вовсе мрачной. Шторы задернуты, освещение исходило от старой люстры, запыленные плафоны которой нависали над большим круглым столом подобно гроздям незрелой рябины. Тамара Ивановна стояла посреди зала, опершись одной рукой о добротную дубовую поверхность стола, и в ее осанке, умении держать себя безошибочно угадывался человек, полжизни находящийся за кафедрой, на обозрении многих десятков глаз. У нее были тонкие, очень правильные черты лица, в рисунке губ, форме носа, изгибе бровей ощущались породистость и врожденная интеллигентность, и все же лицо казалось каким-то застывшим, нарисованным. Красиво уложенные темные волосы имели вкрапления тонких седых нитей. Ей было лет пятьдесят, может, немногим больше, но я не мог поверить, что она жила одна в этом сумрачном склепе, годном разве что для дряхлого старика. Наверняка жив еще И.Г. Белецкий (отец?), какой-нибудь заслуженный и высокочтимый деятель науки.

— Боюсь, что если вы кого-то и ждали, то это не меня, — произнес я, призвав на помощь всю свою тактичность.

— Почему же? — проговорила она спокойным голосом. — Меня часто навещают мои бывшие студенты. И в университете, и на дому. Дайте время вспомнить, в каком году вы заканчивали.

Тут впервые женщина улыбнулась, и в глазах ее появилось тепло: сейчас она думала о том, что наполняло ее жизнь и что являлось ее смыслом. А я невольно подумал о Зое Алексеевне Стрелковой, в жизни которой не осталось ни смысла, ни отрадных воспоминаний.

— Нет, — разуверил я Тамару Ивановну. — Я никогда не был вашим студентом и тем не менее имею разговор к вам. Я пришел относительно Лены Стрелковой.

Я не мог ошибиться: услышав имя своей бывшей студентки, женщина вздрогнула, а уже в следующую минуту тяжело опустилась на стул. Но она не была напугана. Так переносят душевную боль, вдруг напомнившую о себе. Нет слов. Нет слез. Нет ничего в окружающем мире. Потому что слова сказаны, слезы выплаканы, а мир меркнет перед тьмой смерти. Есть только боль, неуемная и бесконечная. Так не играют. Настоящую боль сыграть нельзя. И моя рука, потянувшаяся за лицензией, остановилась на полпути. Я вдруг очень отчетливо представил себе чувства этой женщины и понял, насколько мелочными, пустяковыми, даже кощунственными покажутся ей интересы какого-то частного сыщика. Вряд ли я отдавал себе отчет, произнося свою следующую фразу:

— Меня зовут Евгений Галкин. Может, Лена ничего не говорила вам обо мне, но мы… познакомились незадолго до ее смерти…

Тамара Ивановна смотрела на меня и в то же время куда-то в пустоту. Под ее померкшим взглядом меня пронзила странная болезненная мысль: сколько же я потерял, что не знал Лену Стрелкову и не мог испытать к ней никаких чувств?

— Сядьте, — сказала Тамара Ивановна каким-то чужим голосом, и я подчинился. — Почему вы пришли ко мне? Зачем?

— Я понимаю, что это глупо, — ответил я. — Особенно сейчас, когда Лены нет. Но я слишком мало знал о ней при жизни. В ней была тайна, которую я тогда не смог разгадать. И эта тайна до сих пор не дает мне покоя. Однажды Лена что-то говорила мне о вас, и я подумал, что вы знали ее больше. Вот и все.

Белецкая долго молчала. А потом воспоминания всколыхнулись в ней, и были они безоблачными и светлыми, и в глазах женщины затеплился огонек жизни.

— Пожалуй, меня можно осуждать, ведь педагог не должен иметь учеников-любимчиков, — говорила Тамара Ивановна. — Но с Леной был особый случай. Я преподавала русскую литературу как раз на Ленином курсе. Правда, они не были филологами и не выражали большого рвения в моем предмете, однако Лена… Она прекрасно читала стихи… Есенин, Ходасевич, Северянин, Белый… Вообще любила Серебряный век… У нее был такой чистый голос, что трогало до слез. И самое удивительное, ей вроде бы никто не прививал любви к прекрасному. Она совершенствовалась сама, пропуская каждую строчку, каждое слово через сердце и душу…

— У меня сложилось впечатление, что вы с Леной были очень близки, — сказал я, подгадав момент, когда Тамара Ивановна остановится, чтобы передохнуть. — Не рассказывала ли она вам, как жила в последнее время?

Женщина посмотрела на меня несколько странно, одновременно с укором и печалью, будто я вынуждаю ее говорить о чем-то, отчего сам буду страдать.

— Лишь до определенной степени, — отозвалась она довольно сухо. — Вы мужчина, которому Лена… насколько я поняла… была небезразлична, и вас, разумеется, интересует, был ли у неелюбовник. Да, любовник, — повторила Тамара Ивановна вполне обыденно, чего, признаться, услышать от нее я не ожидал. И продолжала: — Ничего постыдного в этом слове нет, я просто называю вещи своими именами. Лена не была замужем, но она красивая молодая женщина и соответственно не собиралась жить затворницей. Но нормальные люди не афишируют столь интимные вещи. Если она и была с кем-то откровенна на эту тему, то не со мной.

В этот момент дверь смежной комнаты отворилась, и в гостиную вступил высокий подтянутый старик, одетый по-домашнему. Взлохматив седую гриву широкой узловатой ладонью, он вонзил в меня цепкий взгляд из-под шевелящихся мохнатых бровей. В остальном же его костистое вытянутое лицо оставалось неподвижно.

— Что здесь произошло? — обратился он суровым тоном к Тамаре Ивановне.

Я подозревал, что сейчас стану свидетелем сцены, когда престарелый отец отчитывает свою тоже уже немолодую дочь, и скромно отодвинулся в угол комнаты, приняв позу стороннего наблюдателя.

— Во-первых, Кеша, ты для начала мог бы поздороваться с гостем, а уже потом выяснять, что произошло, — невозмутимо ответила женщина.

Старик проигнорировал первое замечание и повторил свой вопрос.

— Этот человек пришел поговорить о Лене Стрелковой, — сказала Тамара Ивановна.

Седовласый Кеша решительно рубанул рукой воздух.

— Черт знает что, Тома! Сколько раз я просил тебя не впускать в дом посторонних. А вам, молодой человек, вовсе не следовало говорить с моей женой, для нее это слишком большая травма. Могли бы обсудить все со мной, раз вы из милиции.

«С женой?! Значит, муж», — пронеслось у меня в голове. А в груди разливалось чувство чудно́й необъяснимой тоски: «Неужели такая чувствительная натура может жить с таким хамом?!»

— Я не из милиции, — все же бесстрастно ответил я.

— Раз так, вам вообще нечего делать в нашем доме, — услышал в ответ.

— Если вы настаиваете, я уйду.

— Но сначала объясните, что вам было надо.

— Успокойся, Кеша, — вступилась Тамара Ивановна. Она не выглядела ни виноватой, ни напуганной. — Этот человек был знаком с Леной.

Суровый старик расхохотался. Смех его был совсем не старческий и совсем не добрый.

— Ха! Тайный воздыхатель! Что еще за новость?! Что за чушь?! Откуда он взялся?! Извините, откуда вы взялись, молодой человек?!

— А что, я вам чем-то не угодил? — спросил я резко, что несколько сбило со старика спесь.

— При чем здесь я?! — выкрикнул он. — Все дело в Лене. Сейчас на свете осталось слишком мало порядочных людей. А она уже обожглась в жизни.

— И ушла из нее, — прибавил я.

— Ушла? — Он поперхнулся и отошел в дальний неосвещенный угол комнаты. — Да, нелепый несчастный случай.

— Но если так, — заикнулся я, — что бы вы ни сказали… уже не сделаете ей хуже…

— Действительно, Кеш… — произнесла Тамара Ивановна.

Если сначала, как мне казалось, ее тяготило общение со мной, то теперь, при появлении мужа, она, напротив, нуждалась в моем обществе. Или в обществе любого другого человека.

— А по какому такому закону я должен что-то рассказывать постороннему?! — продолжал кипятиться старик. — У него не написано на лбу, кто он такой! И Лена о нем никогда ничего не говорила!

— У Лены тоже могли быть свои секреты, — спокойно и серьезно возразила Тамара Ивановна. — Мы тоже когда-то были молоды…

— То было другое время, — ворчливо отозвался хозяин, но становилось ясно, что сопротивление его сломлено. — Раз это так угодно моей жене, мы расскажем вам о прошлом Лены. Только не позволим, чтобы вы стали копаться в грязном белье.

На это предупреждение я отвечал, что подобное мне самому будет неприятно, с чем, однако, мысленно был не согласен, ведь в том самом копании и заключалась моя работа.

Глава 2. БЛИЖНИЙ КРУГ

Университет был закончен девять лет назад. Как сложилась судьба выпускников этого курса, Тамара Ивановна не знает, но о тех, кто был близок Лене, слышала много. Было в девушке что-то, что притягивало людей: чистая светлая красота, открытость, искренность, доброжелательность, честность, какие-то неземные качества, чуждые для этого мира. Ее парень, Александр Солонков, грубовато-простодушный, как студент весьма посредственный, держал себя с Леной скорее как старший брат и опекун, нежели любовник (и немудрено, сказывалась десятилетняя разница в возрасте); она же ластилась к нему точно кошка и отдавалась вся, без остатка. И не подумайте, что у нее не было девичьей гордости, просто она так любила и любить по-другому не могла. И Александр ценил ее чувства и отвечал тем же, только более сдержанно. А еще любил он лес, дальние походы, сопряженные с ними трудности, наваристую, приготовленную на костре похлебку, песни под гитару до утра и грубую физическую работу.

Когда они окончили университет и дело полным ходом шло к законному супружеству, словно кошка между ними пробежала, случился разрыв. Даже поверить в это было трудно, настолько представлялись они неделимой парой, а все разговоры на тему их расставания — злыми шутками, но лишь одна Лена знала, как все серьезно. Произнесла могильным шепотом: «Все, конец», ничего более не объяснив; и в истериках не билась, и в петлю не лезла, и в воду не бросалась, и таблетками не травилась, понимала, что не только себя убьет, но и того, кого в себе носит. Александр исчез, однако никогда она его не попрекала и вспоминала с благодарностью.

Вздохнув, Тамара Ивановна обращается ко мне:

— Вы слышали о Светлане и Олеге Пастушковых?

— Лишь то, что отражается в светской хронике, — отвечаю я.

— Они тоже учились вместе с Леной и были достаточно дружны, — говорит она.

Светлана Пастушкова — красавица, в свои девятнадцать — двадцать выглядевшая настоящей женщиной, сводившей с ума и сопляков, и солидных мужчин. Учеба на истфаке ей была почти ни к чему. Ей уже тогда светила карьера манекенщицы, но при всем при этом она не была безмозглой размалеванной куклой, как, что греха таить, подавляющая часть особей вышеупомянутого женского племени. В жизни разбиралась лучше, чем большинство дам и мужей, умудренных опытом, да и учеба ей давалась легко, шутя. По характеру — взбалмошна, вспыльчива, но отходчива, беззлобна и добра. Окончила университет, как пощелкала семечки, не прибегая к блату, заполучила красный диплом, но не пошла работать по специальности. Зато вышла замуж за кузена.

Об Олеге Пастушкове теперь слышат даже глухие. Наряду с мэром — один из влиятельнейших людей города, прикупивший его со всеми потрохами: магазинами, кинотеатрами, ресторанами и обслугой этих мест. А было время — он помимо основных занятий упорно изучал компьютер, посещал курсы английского языка, засиживался в библиотеке, зарываясь в пухлые справочники по экономике и бизнесу, и даже, во что сейчас поверить совсем невозможно, являлся капитаном университетского клуба веселых и находчивых.

Будущее Олега было безоблачным. Багаж несомненно полезных знаний и предусмотрительно распахнутые отцом ворота в мир большого бизнеса.

Но кто же остался за бортом в этой жизни, так и не ощутив ее маленьких радостей?

— Маша Заступина, — печально отвечала Тамара Ивановна. — Скромная, старательная, аккуратная… Но… Может, она выбрала просто не то, к чему лежало ее сердце. Учеба у нас не дала ей возможности как-то раскрыться, самовыразиться… И потом ее жизнь складывалась не гладко. Это нам рассказывала Лена. Маша сразу после университета вышла замуж, родила сына, вскоре развелась, вышла замуж повторно, родила дочку, и вновь брак оказался неудачным. Нам искренне жаль ее. У этой девочки была чистая душа, но, наверное, к ней надо что-то еще…

Однако муж Тамары Ивановны даже не пытался выказать какого-либо сочувствия к судьбе Маши Заступиной. Его рука, напоминающая клешню краба, жестко стиснула мне локоть. Я не успел опомниться, как оказался на лестничной клетке, с ботинками под мышкой, ведомый по-молодецки сноровистым и сильным стариком Кешей. Скрип вставной челюсти сопровождал мое бесцеремонное выдворение.

— Вам больше нечего делать здесь, молодой человек. А моей жене необходим отдых, покой… С нее хватит ваших сказок…

Чуть ли не кубарем я скатился по крутой темной лестнице на пролет вниз.

— Подождите! — донесся до меня короткий, как удар хлыста, окрик хозяина.

— Это вы мне, Иннокентий Георгиевич? — Я уже догадался, с кем имею дело, хотя представиться мне не посчитали нужным.

— Да, вам, — отрезал старик и продолжал мстительным шепотом: — Раз Лена для вас так много значила… знали ли вы, что у нее был ребенок?

— Знал, — ответил я сухо.

— А то, что его отец недавно появился в городе и искал их?

— А вот этого…

— Кажется, он сидел, — мрачно произнес Белецкий, — и совсем опустился. Он не хотел заходить к нам домой и поджидал меня у подъезда. Это было незадолго до смерти Лены.

— Что его интересовало?! — выкрикнул я.

— Ее нынешний адрес.

— А вы?

— Дал, — очень тихо проговорил Иннокентий Георгиевич. — Какой-никакой, но он был отец, и Лена его до сих пор любила. Томе, разумеется, я ничего не сказал.

— Почему же сказали мне?

Он сделал шаг в квартиру:

— Предупредить. Хорошо, что ваши дорожки не пересеклись.

— Ленин сын… — заторопился я. — Вам известно, что он сбежал из детдома?

Лязгнула металлическая дверь, щелкнули собачки замков. Но мне и так стало ясно: престарелый муж Тамары Ивановны знал об этом деле гораздо больше, чем сказал мне.

Глава 3. ВИЗИТ ЧЕЛОВЕКА

Я зашел в свой офис и теперь, сидя за столом, листал пухлый телефонный справочник. Вдруг я почувствовал слабый ветерок, повеявший в отворенную дверь, а в следующее мгновение мне на плечо легла чья-то тяжелая рука.

— Отвлекись, братан, — обратились ко мне.

Я отложил книгу и поднял взгляд.

Меня навестил рослый мужчина лет сорока, одетый в черные широкие джинсы и грубую кожаную куртку, до белизны вытертую на локтях. Ворот его водолазки, скрывающий шею и доходящий до щетинистого подбородка, был замусолен, лицо обветренное, с белесым налетом, мощный нос скошен книзу, коротко стриженные волосы седы на висках. Жизнь потрепала его на славу, о чем догадываешься сразу же, стоит заглянуть в его видавшие виды, потухшие глаза. Мешки под ними, несомненно, от частого употребления.

— Базар есть, братан, — сказал он мне.

— Присядь, — ответил я ему в тон, — и вываливай.

Он замолчал, видимо не ожидавший, что к его блатным агрессивным манерам я отнесусь со спокойствием удава.

— Евгений Галкин, частный детектив, — пробормотал он. — Любопытно.

— Что же здесь любопытного?

— Да так, ерунда.

— Зачем же зашел?

— Пустяки, проходил мимо.

— Как хоть тебя зовут?

— ЧЕЛОВЕК. Это звучит гордо, — наконец представился незнакомец и спросил внезапно: — Ты Вальку Гуляеву знаешь?

Я предпочел промолчать. Он нервно заерзал, зашарил мутными глазами по потолку и стенам.

— Я это вот к чему, братан, — сказал незваный гость. — Я тот самый парень, который стриг с нее бабки и делал крышу. И старика я тогда учил в подъезде — не хрена мусоров вызывать и клиентов отпугивать. Но вот гасить его я не подписывался, я не мокрушник какой-нибудь, а вор честный.

— Расскажи это следователю, мне-то какое дело? — пожал плечами я.

— Да плевал я на следователя! — взорвался незнакомец по имени Человек. — Валька — баба, ее промурыжат и отпустят. Ясное дело, убить ей не под силу. А меня как возьмут, так на совесть колоть будут. У меня уже три ходки было, отношение, сам понимаешь, какое. Что я им в камере докажу?!

— А что ты хочешь от меня? — спросил я с ленцой в голосе.

Человек окончательно выходил из себя.

— Будто не въезжаешь?! Я хочу найти того козла, который зарезал старика, расколоть его и сдать легавым. Тогда я и свою шкуру спасу, и Вальку из мусорни вытащу. Мне все-таки с ней работать, других шлюх у меня нет. Вот ты, сыщик, и помоги, а уж я приплачусь!

— Это лишнее, — ответил я. — Она мне сама заплатила за то же самое. Будь добр сказать, как ты на меня вышел?

Мое естественное любопытство неожиданно приперло его к стене. Незнакомец ошарашенно вылупился на меня, скрипнул щербатыми, почерневшими от чифира зубами.

— Будешь много знать, будешь плохо спать. Или вообще ласты завернешь, — мрачно поведал он.

Сказать, что я совсем не испугался, было бы неправдой, но удирать от каждой гавкающей шавки — увольте. Хотел встать, приблизиться вплотную к незваному гостю, широко улыбнуться, а потом — ногой по голени, коленом в пах и вышвырнуть обмякшее тело головой вперед из кабинета… Поленился двигаться. Наверное, переработал. Или недостаточно похмелился. Или мне нестерпимо захотелось, чтобы этот воняющий гуталином и дешевым табаком малый как можно скорее убрался восвояси. Причем без физического воздействия с моей стороны.

— Ищи, — устало сказал я. — А найдешь, раскалывай. Я думаю, это сделал некто Александр Солонков, бывший уголовник.

— Чем ему не угодил старик?

— Просто помешал. У Солонкова в детдоме находился сын, вот и взыграли отцовские чувства. Решил самостоятельно заняться воспитанием.

Сутенер хмуро взглянул на меня, как-то весь подобрался и вдруг захохотал.

— Ну ты даешь, братан! Корчишь из себя валенка, а дела щелкаешь как орешки. Раз он сидел, я его точно достану. Вперед ментов. Те еще не в курсе, да?! Ладно, бывай, за мной не заржавеет, сочтемся!

В порыве благодарственных чувств он встряхнул меня за плечи. Несмотря на три судимости, у него были чистые руки. Только одна-единственная татуировка между большим и указательным пальцами: МИЛА.

Глава 4. НАСЛЕДНИЦА

В справочнике телефонных абонентов значились три человека с фамилией Заступины. Правда, никто из них не обладал инициалом М. Удачи я добился с третьего раза.

— Алло, это Мария?

— Нет, это Наталья, ее сестра.

— Мне бы Марию.

— А разве вы не знаете, что она здесь больше не живет?

— Откуда? Мы виделись слишком давно, когда вместе учились.

— Правда? Уверена, Маше будет приятно. Записывайте адрес, телефон у вахтера, да, это семейное общежитие, спросите Марию Семину из четырнадцатой комнаты.

— Премного благодарен.

— Не за что. До свидания.

Я решил не оповещать Марию о своем визите и тут же выехал к ней.

Семейное общежитие оказалось некогда желтым, а теперь бурым зданием, давно утратившим надежды на реставрацию. Там, где побелка вовсе отслоилась от стен, выступала на всеобщее обозрение добротная кладка из серого кирпича. Тамбур был забит велосипедами, детскими колясками, санками, клюшками, лыжами, а также рухлядью, для которой не нашлось бы никакого применения. Вахтерша с бульдожьим лицом пила чай из алюминиевой кружки, расплескивая его и дуя на обожженные пальцы. Я прошел в паре шагов от нее, и она не заметила этого. Затем минут десять я бродил по первому этажу, прежде чем понял, что все комнаты здесь имели уже трехзначные номера. Комната номер четырнадцать (скромная обитель Марии), впрочем, как и комната номер один, занимала последний четвертый этаж. Объяснить подобное оказалось выше моих сил.

На мой стук открыл пухлый мальчик лет восьми. Стрижка под горшок, перемазанный шоколадом рот капризного ребенка.

— Тебе кого? — недовольно спросил парнишка.

— Может, все-таки вам?..

— Ее нету, — категорично заявил малец.

— Кого?

— Мамки.

— А скоро придет?

Молчание, пожатие плеч.

В полурастворенную дверь я обозревал часть комнаты, оклеенную безвкусными розовыми обоями. В углах, под потолком, серела паутина. Вдоль стены, впритык друг к другу, жались пошарканный шкаф, смятый диван и высокое старое зеркало. В его выщербленной пыльной поверхности отражалась другая часть комнаты, издевательски взирающая на свою ближнюю половину. Мне удалось увидеть огромный новый телевизор «грюндиг» и яркий ковер во всю стену. Уже первого взгляда было достаточно, чтобы судить о ручной работе этого мягкого пестрого изделия и о его щекочущей цене. Заподозрив что-то неладное, мальчик захлопнул дверь.

Я прошел по забитому всевозможным хламом коридору до лестничной площадки, но тут же на цыпочках возвратился обратно. В моей голове забрезжила одна идея, которую я пожелал немедленно воплотить в жизнь. Я постучал в комнату, соседнюю с той, что занимала Мария Семина.

Женщина лет сорока, а может, и пятидесяти, не худая и не полная, приземистая и плотно сбитая, занималась уборкой, а посему никого видеть и слышать не хотела.

— Чего? — спросила она, отдуваясь.

— Я по объявлению в газете, — ответил я.

— Я не давала никаких объявлений.

— Я насчет ковра.

— У меня нету никакого ковра.

— Правильно, ковер у вашей соседки, — согласно кивнул я. — Она желала его продать.

— Пусть продает, — забулькала от возмущения женщина. — Не вижу связи.

— Все очень просто, — расплылся в глупой улыбке я. — Ее сейчас нет дома. А я в городе только проездом. Если он действительно так хорош, я сдам билет и дождусь ее возвращения.

— Хорош? — переспросила женщина, недобро сверкнув глазами. — Для нее он действительно слишком хорош! Я видала его как-то раз. Вот только ума не приложу, с чего она решила его продавать?

— Вы сказали, «хорош для нее»… — ухватился я.

— А разве нет? — Соседка повысила голос. — Мария раньше от получки до получки дожить не могла, деньги занимала. А тут тетка померла, как она сказала, наследство оставила. Мария и обставляться начала, даже работу бросила. А на меня теперь и вовсе не смотрит, а если и смотрит, то так… свысока.

— Портят человека не деньги.

— Бросьте, — отмахнулась раскрасневшаяся особа. — Вот не было у нее денег, куда человечней была. И добрей. А стоило так, задарма получить, и все. Теперь жирует за свои прошлые мытарства.

Милое откровение, которого я даже не ожидал.

— И давно у Марии появились деньги?

Женщина насторожилась.

— А вам, собственно говоря, какое дело?

— Никакого. Мимо проходил.

— Вот и скатертью дорожка. Повадилось жулье…

Вахтерша все же управилась со своим чаем.

Трудно сказать, сколько выпила она, но пролила не меньше и теперь промокала замызганным вафельным полотенцем письменный стол.

— А вы там как оказались? — заверещала она, стоило мне приблизиться к ней со спины.

— Прилетел на воздушном шаре.

— Вот что, не умничайте. — Она понизила голос. — Почему не записались в журнале?

— Не знал.

— К кому ходили?

— К Марии Семиной, — без задней мысли ответил я.

— Господи, и вы?! — вскричала вахтерша и затрясла своими бульдожьими брылями. — Когда все это кончится?!

— А в чем дело? — недоумевал я.

— Общежитие-то семейное, — задыхаясь, рассказывала старуха. — Как вселилась, была добропорядочной матерью, тихая, даже замкнутая. Да в тихом омуте…

— Черти…

— Если бы черти! Теперь завелись дружки разные да попойки по ночам. Ведь не шутим, выселим!

— И что, такое недавно? — спросил я.

— Как деньги на нее с неба упали. С месяца полтора, наверное.

Мне не нравятся совпадения. Особенно такие. Переродилась скромная Маша Заступина, а во втором своем неудачном замужестве Семина почти сразу после смерти своей подруги Лены Стрелковой.

Глава 5. ГОСПОДА

Может быть, когда-нибудь старожилы нашего провинциального города нарекут это строение памятником смутному постсоветскому безвременью. Пока же это не что иное, как двухэтажный особнячок с подземным гаражом, террасой и вечнозеленым ухоженным газоном. Здесь не стыдно жить самому, устраивать безбедные банкеты для деловых партнеров и дорогих гостей и демонстрировать всей округе успешное воплощение в жизнь американской мечты. Тут живет Олег Викторович Пастушков, удачливый молодой бизнесмен, новый предприимчивый хозяин, спонсор раздачи бесплатных сосисок и праздников пива, свершающихся регулярно раз в год.

В этом месте не воняет помоями и древесной трухой, а белые матовые стены отделаны под мрамор или же являются таковыми (декларация о доходах — тайна за семью печатями), здесь явно не дышат испарениями мочи.

Звонок выдал ласкающую слух мелодию. Я ожидал увидеть громилу с кирпичным лицом, камуфлированного и косноязычного, но на пороге возникла милая ясноглазая особа в белом прозрачном халатике. Судя по фигурке, что угадывалась под ним, девушка могла рассчитывать на постоянную прописку в «Плейбое». Очки в легкой золотой оправе ей были вовсе ни к чему и в заблуждение относительно высокого интеллекта красотки меня не ввели.

— Ну и ну! — воскликнула она театрально. — Вот так люди!

Восхищение было фальшиво насквозь.

— Господин в отлучке, госпожа в отключке, — проговорила девушка скороговоркой. — Но можно побеспокоить.

— Даже не спросив, кто я такой?

— Для нее это не имеет значения. Завтра все равно ничего не вспомнит.

— Неужели?

Красотка легкомысленно отмахнулась:

— Прикладывается с утра до вечера. Что ей еще делать?

— Хлопотать по хозяйству, — предположил я.

— Смеетесь?! У нее не так мало денег, чтобы размениваться на подобные пустяки.

Что-то скрывалось за напускной веселостью и беззаботностью ясноокой девицы. А выдала ее короткая усмешка. Мелькнули в ней хорошо заретушированные неприязнь и презрение.

— Спальня на втором этаже налево. Стучаться по желанию, — проинформировали меня.

Вдоль стен холла, в котором я оказался, были расставлены пальмы в кадках и кожаные пуфики. Не насиловала глаз цветовая гамма: мягкие, светлые тона. Наверх вела устланная ковровой дорожкой лестница с перилами цвета слоновой кости.

Стучаться в спальню к женщине принято, хочет она того или нет. Посчитав себя джентльменом, я не стал отступать от этого правила.

— Войдите, — отозвался томный голос.

Я и вошел.

По внешности зачастую можно определить имя человека и наоборот. Светлана. Светлая…

Передо мной была жгучая брюнетка со смуглой, как у мулатки, кожей. Что тому причина: солнечные ванны на берегу Средиземного моря или не менее эффективная эксплуатация агрегата Luxura — я пообещал себе выяснить в следующий раз. Лицо ее было типично славянским, но в этом и заключалась особая, волнующая прелесть Госпожи: высокие скулы, маленький вздернутый носик и полная нижняя губка, алая как кровь. Но особого внимания заслуживала влажная синева ее глаз под тонкими изящными дугами черных бровей; то были глаза прекрасной искусительницы, они и манили, и обжигали, стоило подобраться чуть ближе. Сейчас на ней был красный пеньюар, до того яркий, что привел бы в бешенство самого спокойного быка на корриде. Госпожа лежала на животе поперек огромной кровати, убранной розовым шелком, держа в руке высокий хрустальный фужер. Янтарная жидкость из него тонкой струйкой бежала на дорогой ворсистый ковер, достоинство которого я уже успел оскорбить, ступив на него своей нечищеной обувью.

Госпожа, меланхолически поводив пальцем по влажному пятну, произнесла задумчиво:

— Да, это не серная кислота. А жаль…

На меня внимания она по-прежнему не обращала. Я зашелся чахоточным кашлем.

— Неужели я тебя затопила? — спросила она так же томно и устало.

И мне наконец удалось открыть еще одну особенность ее удивительных глаз. Госпожа не могла сосредоточить взгляд свой на чем-то одном: темные зрачки, как поплавки, купались в бескрайнем синем море, то выныривали, то вновь погружались в таинственные глубины.

— Я терпеть не могу алкоголь, но ничего другого не остается, — сладко зевнула она, прикрыв хорошенький ротик не менее хорошей ладошкой. — А чем предпочитаешь заниматься ты? Случаем, не починкой примусов?

— Нет. Частным сыском. Тебя не коробит? — обратился я к ней так же фамильярно.

— Да ты что?! — воскликнула она. — Передо мной новый Шерлок Холмс!

— Ни в коем случае, — открестился я. — Я не постиг дедуктивного метода. Я также не могу работать серыми клеточками, как Эркюль Пуаро. И сокрушать черепа при помощи кулака и сорок пятого калибра, как это делал Майк Хаммер. У меня свой оригинальный метод.

— И в чем же он заключается?

— Я придумываю версию, а потом подгоняю под нее факты.

— А если факты не подгоняются?

— Приходится придумывать другую версию.

— Замечательно! — Госпожа разом опрокинула в глотку содержимое своего фужера. Точнее, то, что в нем осталось. — И значит, по одной из твоих версий, я в чем-то замешана?

— Кто тебя знает? Но для начала я бы потолковал с твоим мужем, — сказал я.

Темные поплавки вынырнули из бездонных глубин.

— Вот как?!

— Тебя это шокирует?

— Завор-р-раживает!

— Но ты мне тоже можешь помочь, — отбросил шутливый тон я. — Вспомни Лену Стрелкову, в прошлом твою подругу.

Госпожа откинулась на атласные подушки. Под тонким шелком пеньюара соблазнительно запрыгали упругие мячики грудей.

— Да, я знаю. Такая милая девочка и умерла такой молодой. — В тоне Светланы я не слышал высокомерия и покровительства, хотя участие тоже казалось наигранным. — Я иногда сама завидую ей.

— ?!

Мой немой вопрос остается без ответа.

— А что касается мужа, я поняла, — продолжала Госпожа как ни в чем не бывало. Даже, поманив меня многообещающим жестом, заставила сесть рядом с собой. — Он оказывал этой девочке посильную помощь. Благо на его кошельке это не отразится. Пожалуй, Олежек больше всего любит созерцать, когда кто-то ощущает себя ему обязанным. Таким приложением «благородства» и «милосердия» для него была Одуванчик. Так я звала Лену Стрелкову.

— Не она первая стала таким приложением…

— Ты смелый и наглый! — звонко рассмеялась Светлана. — Мне нравятся такие мужики. Но если ты насчет моих отношений с Олежкой, то прав лишь отчасти. Наши отцы — братья и были привязаны друг к другу, как сиамские близнецы. Кроме того, у них был совместный бизнес. Понятно, что они хотели оставить все доходы в семье и не дробить свою империю. Конечно, я могла отказаться, выйти за кого-то другого рангом ниже, но тогда бы лишилась и доли в деле, и наследства в будущем, и поддержки в настоящем. Мне даже не пришлось менять фамилию, всего-навсего пустить в постель двоюродного братца. Да, я поступила как проститутка, как дорогая проститутка, и все-таки как проститутка…

Произношение ее страдало: торопясь, Госпожа проглатывала окончания и спотыкалась на новых словах.

Внезапный хлопок двери, порывистая волна свежего воздуха отвлекли меня от ее занимательной исповеди и безупречных полуоголенных форм. В спальню стремительно вошел невзрачный низкорослый мужчина и застыл истуканом посреди комнаты.

Он тоже был смуглый, правда, не до шоколадного тона. Круглый подбородок, плавно переросший в шею, и нежная кожица над его верхней губой отливали ядовитой синью, на щеках щетина даже не проклевывалась. Нос имел легкую горбинку, видимо, был сломан уже давно, когда его обладателя не сопровождали денно и нощно дюжие охранники и приходилось в одиночку собирать шишки от оборзевших уличных хулиганов. Глаза вошедшего — серые в зеленую крапинку — тоже не имели привычки смотреть на собеседника.

Вот с фигурой ему не подфартило. Плечи — узкие и обвислые, зад — худосочный и костистый. Однако мужчина изо всех сил пытался компенсировать несовершенства своей фигуры. Он был облачен в светлый элегантный пиджак и черную шелковую рубашку с алмазной заколкой на вороте. На руке — перстень, всего один, разумеется, золотой, с аккуратным бриллиантом, который хотя и не сразу бросался в глаза, но и не обратить на себя внимания не позволял. На запястье — золотые часы «Ролекс». Пусть его щеки еще не налились здоровьем, как спелое яблоко, а худые ягодицы вовсе затерялись в штанах свободного покроя, была вещь, роднящая его с кругом новых хозяев, — аккуратное умиляющее брюшко. И деньги. И пренебрежение к тем, кто стоит на ступеньку ниже.

— А это мой муж, — без тени смущения объявила Светлана, коротко взглянув на вошедшего человечка. — Он слишком поглощен своими делами, чтобы замечать, что происходит вокруг. Он даже производит впечатление, будто он не от мира сего. Но ему это можно простить…

Смуглый чернявый человечек молчал, внутренне кипя от злости.

— …ведь у Олежки, кроме нескольких СП, респектабельный клуб для состоятельных людей и ряд ночлежек и столовых для нищих.

— Заткнись! — тонко, по-щенячьи рявкнул г-н Пастушков. — Лучше ответь, что этот человек делает в твоей постели!

Госпожа, засмеявшись непристойно громко, поползла по своему ложу в направлении бара. При этом она отнюдь не пыталась скрывать от посторонних глаз свои прелести.

— Моя жена пьяна как сапожник! — с маниакальным возбуждением продекламировал г-н Пастушков, едва не встав в позу. — Пойдемте-ка, господин хороший, думаю, мы уладим интересующий вас вопрос. Кстати, как вам такое обращение? — добавил он с сарказмом.

— Без разницы.

— Все быдло вздумало называть друг друга так. Почуяли себя цивилизацией, — ядовито заметил он напоследок и стремглав покинул спальню своей жены, выворачивая ступни чуть ли не на девяносто градусов.

Но прежде чем последовать за ним, я сунул Светлане свою визитку. Она пьяно хихикнула и поцеловала ее.

Я оказался в просторном зале с такими же холодными стенами под мрамор. Несмотря на то что стемнеть еще не успело, здесь мерцали электрические свечи в канделябрах причудливых форм. В дальнем конце зала, выложенный настоящим черным мрамором, брызгал огненными искрами камин. Напротив него находились два массивных кожаных кресла.

— Присаживайтесь-ка, господин хороший, — небрежно пригласил г-н Пастушков и стремительной походкой оловянного солдатика проследовал к бару, расположенному в мраморной нише. В то время как ноги его взмывали чуть ли не на уровень пояса, руки оставались плотно прижаты к бокам. — Что предпочитаете в это время суток — джин, виски, чинзано?

Но воспользоваться его гостеприимством я не успел. Не успел я также расслышать за спиной мягкую кошачью поступь моих недоброжелателей. Две пары проворных мускулистых ручонок выдернули меня из кресла, подняли в воздух, перевернули головой вниз и стали трясти, как несчастного Буратино. Опять на уме этот дурацкий деревянный мальчишка!

— Он пуст, шеф. Только ключи и какие-то документы.

— Читать не разучились?

— Вроде бы лицензия частного сыщика. Мы проверим, тот ли он, за кого себя выдает.

— Свободны.

И мордовороты, лиц которых я так и не рассмотрел, послушно ретировались. А я поднялся на ноги, разглаживая складки своего выходного костюма, надетого специально для этого визита. Что поделать, у богатых свои причуды.

— Извините, господин хороший, это всего лишь небольшая формальность, — пояснил хозяин.

— Да, вы не растеряли своего юмора, господин Пастушков.

Он прищелкнул пальцами.

— Неужели мы с вами тогда встречались?

— Нет, я не имел никакого отношения к КВН.

— Понятненько, — присвистнул смуглый человечек. — Очередной проходимец. Маленький завуалированный шантажистик. Без амбиций, но с жалкой гордостью и честью. И конечно же патриот своей загнивающей родины. Любитель бодяжной водки и соленых огурцов. — С каждым новым клише он распалялся все больше и больше. — У меня талант видеть подобный сброд насквозь. Пальцем о палец не ударят, зато орут о социальной справедливости и правах человека. Да еще слюни от зависти пускать мастера. Ну как, угадал?

— Почти.

— Вот видите, господин хороший. Еще вопросы будут?

— Позвольте задать один личный.

— Я весь внимание.

— Вы до сих пор считаете, что Зоя Космодемьянская…

Его выдержке можно позавидовать. Лишь прищур серо-зеленых глаз выдает сиюминутное замешательство. Совершенный компьютер в маленькой чернявой головке стремительно перелопачивает килобайты памяти: заказы на поставки, котировки акций, курсы валют, дебеты-кредиты, банкеты-фуршеты, эпизоды полурыночной юности, прыщавого отрочества и лазурного детства. Откуда-то оттуда, из далекой палеозойской эры, выплывает образ вертлявого хулиганистого школьника с уродливо повязанным галстуком. Его можно обдурить, подставить, взять на «слабо». Например, эта история с портретом героической комсомолки. Приписать внизу всего лишь одно слово. Так отец за глаза называет заведующую Домом моделей.

Г-н Пастушков зашелся смехом. Преуспевающий бизнесмен обернулся школьным дружком. Куда же девались амбиции и снобизм?

— Помню, — кудахчет он. — Ты приписал. И нас обоих таскали к директору.

— Но из пионеров изгнали только меня.

— Еще бы! Я надоумил, но писал-то ты! Ладно, давай присядем.

Он смешал какие-то экзотические коктейли, бухнув в высокие бокалы напитки сразу из трех бутылок. Предложил тост за встречу. Мы неторопливо потребляли дивное пойло, взирая друг на друга через края бокалов. Меня ничуть не интересовало его блестящее восхождение, отраженное в прессе, желтоватой, трусливой, угоднической и продажной, он же наверняка уже не помнил моего имени, но даже сейчас бравировал тем давнишним приключением, из которого вышел чистым и приобрел опыт на всю будущую сознательную жизнь.

— Жаль, ты не приходил в прошлом году на годовщину выпуска нашего класса, — делился школьный товарищ. — Я собирал всех в своем клубе.

— И как «все»?

Олежек только поморщился.

— Плодятся, спиваются, сидят. Серость. Правда, есть исключения. Продвинутый нейрохирург и валютная проститутка. Кое-кого я взял на работу. Помнишь Валерку, того, с золотой медалью? Теперь мой шофер и на бедность не жалуется.

— А дылда, который выбил тебе зубы? — напомнил я.

— Смертью храбрых в очередной межнациональной резне. Анонимно отослал его семье тысчонку баксов… на жизнь. Но вот как становятся частными сыщиками? Признаюсь, я про них только читал.

— Проще, чем ты думаешь, — поделился я. — Достаточно вылететь с основной работы и больше ничего не уметь. Кроме как рыть носом навоз.

Олег Пастушков казался несколько озадаченным.

— Непонятна мне эта ментовская и полументовская работенка, — признался он. — Рыться в грязном белье, выступать ассенизатором чужих страстей и пороков. Но весьма забавно, что ты добрался до меня. Чем могу быть полезен?

— Я разговаривал с твоей женой, — заикнулся я.

— С женой? — Он прыснул легкомысленным смешком, но тут же помрачнел. — Дохлый номер. Мелет абсолютную чепуху. Она каждому встречному рассказывает, как я люблю швырять в шапки нищим хрустящие купюры и наблюдать за реакцией.

— Если ваша милашка в неглиже ничего не прослушала под дверью, мы говорили не только об этом.

— О Елене Стрелковой, — согласился он подозрительно быстро. — Ты почему-то сомневаешься относительно несчастного случая, который произошел с ней.

— Я не высказывал своих сомнений вслух.

На тонких губах Олега Пастушкова блуждала хитроватая улыбка.

— Нормальный человек поймет и так, — сказал он, склонившись к камину и сгребая кочергой раскаленные угли. — Все эти несчастные случаи и самоубийства — очень подозрительная вещь. Кроме того, на днях из детдома исчез сын Елены, — видишь, я знаю и об этом, — и до сих пор неизвестно его местонахождение. Рассматривается версия, что мальчика похитили.

— Огласке этого не предавали, — заметил я.

— У меня есть надежные информаторы, — с обезоруживающей простотой признался бизнесмен. — Не хочется думать о плохом, но детей частенько похищают с целью трансплантации органов.

— А на твое имя не поступало предложений о выкупе? — перебил его я.

Олег Пастушков напустил на себя скучающий вид.

— С чего бы?..

— Но ведь именно ты долгое время поддерживал эту семью материально.

Он адресовал кому-то невидимому легкую покровительственную улыбочку, демонстрируя при этом мелкие фарфоровые зубки.

— Опять Светик… Ее даже не нужно тянуть за язык. Но, разумеется, она не соблаговолила сказать тебе, почему я это делал. — Он основательно приложился к выпивке и приступил к повествованию окрепшим голосом. — Никуда не сбежать от этих моральных норм, извечных вопросов: «Как поступить, когда?..» Не слишком витиевато объясняюсь? Представь, мы с ее Александром оказались по разные стороны баррикад. Что ты, зачем нам ее делить? Не скрою, как женщина и как человек Елена мне всегда была очень симпатична. Уверен, ты бы согласился со мной, если бы был с ней знаком. Но ни она не была кокеткой, ни я любителем легкомысленных интрижек. Раз уж выбрала такого мужлана, пусть… Вот только не ожидал, что он вором окажется. Причем меня себе в жертву выбрал.

— Каким образом?

— Квартирная кража. Мы еще не здесь жили. Вот и встал вопрос: как быть? Вроде и проучились пять лет вместе, а вроде и красть грешно, и кто он мне?

— И как же ты поступил?

— А как я должен был поступить? — изумился Олег Пастушков. — Представил его с лучшей стороны, попросил суд отнестись к нему не так строго.

— И на сколько же его упекли? — не отставал я.

— Дали семь или восемь лет. Но он мог выйти раньше срока.

— Прилично.

— Здесь дело уже не во мне, — поспешил объяснить бывший одноклассник. — Александра заметил сосед по лестничной клетке, пытался его задержать, и они сцепились. У этого деревенщины силы было хоть отбавляй, вот он и перебросил несчастного старикашку через перила. А тяжкие телесные — вещь нешуточная.

— Ты действительно не замечал за ним раньше склонности к воровству? — спросил я.

— В том-то и дело, что нет, — решительно ответил Олег Пастушков. — Мог вспылить, подраться… А когда его посадили и Елена осталась одна… раз уж я в какой-то мере был тому виной… пусть и косвенно… стал ей помогать… Какое-то извращенное благородство… Я и сам частенько потешаюсь над собой.

— У меня есть подозрение, что в квартирной краже была замешана женщина. — Я попытался реализовать свои смутные догадки.

Олег Пастушков вяло пожал обвислыми плечами:

— Понятия не имею.

— И больше ничего интересного в этом деле не было?

— Абсолютно.

Он выбрался из кресла и теперь ходил от стены к стене. Запыхавшись, расстегнул ворот рубашки. Золотым огнем на его женственной смуглой шейке вспыхнула аккуратная цепочка. Вопреки расхожему мнению, килограммом в ней не пахло.

— Возьмешь наличными или перевести на счет? — спросил он неожиданно.

— Не понимаю, — сказал я, хотя понимать было особо нечего. Ищейки для того и созданы, чтобы их покупали. Преуспевающие бизнесмены. И школьные дружки.

— А что тут непонятного? — искренне удивился этот занятный образчик того и другого. — Я в течение нескольких лет облегчал существование Елене и ее сыну. Если хочешь, чувствовал за них ответственность. И вдруг ты решаешь разобраться в случившемся. Считай, мы с тобой в одной упряжке.

— Да я не об этом, — ответил я непринужденно. — Заметь, у меня нет счета, но есть клиент, на которого я уже работаю. А работать на два фронта, конечно, материально выгоднее, однако я предпочитаю этого избегать. Противится та самая жалкая профессиональная честь. Другое дело, поделиться кое-какими соображениями…

Бутылки в очередной раз громко звякнули о края наших бокалов. И пока спиртное приятным теплом обволакивало мне горло, я размышлял обо всех плюсах и минусах своего следующего шага. Особенно больших плюсов я в нем не видел, но алкоголь развязывал язык, делал все вокруг простым и понятным. Наверное, то же самое чувство испытывал сейчас и школьный кореш г-н Пастушков. Он принял театральную позу в кресле, подперев ладошкой размякший синий подбородок и забросив ногу на ногу.

— На выбор, — предложил я, переняв его позу. — Версия номер один. С Леной Стрелковой происходит несчастный случай, и ее ребенок попадает в детдом. Далее следует похищение, причем похитители знают, чей Саша на самом деле сын, и поэтому хотят получить выкуп с тебя. Версия номер два. Александр Солонков, вернувшись из тюрьмы, убивает свою невесту за неверность, обставив все это как несчастный случай, затем похищает Сашу Стрелкова и расправляется с ним, всего лишь за то, что он не был его сыном, а теперь теми же методами готовится потолковать с тобой. Что следует из этого? Становится ясно, почему ты все это время содержал Лену Стрелкову и ее сына. Ты был ее любовником и отцом мальчика.

— Блеск! Тебе только детективы писать! — Олег Пастушков захлопал в ладоши. — Агата Кристи! Жорж Сименон! Раймонд Чандлер! Услышу ли я продолжение?

— Если хочешь, — спокойно отреагировал я на его полуприпадочное состояние. — Лена Стрелкова шантажировала тебя по той же самой причине, и ты заткнул рот как ей, так и своему сыну.

Огонь в камине оживал, вырываясь из-под поленьев, облизывая их своими ярко-оранжевыми языками, и на лице бизнесмена заволновались, загуляли кровавые всполохи.

— Смело, смело, ты парень не промах. — Стакан с новым допингом плясал в его руке. — Противостояние сыщика и убийцы. За спиной героя — беспристрастное правосудие, за спиной негодяя — грязные деньги и кровавые мальчики. И апартаменты для развязки подходят в самый раз. Вот только у сыщика, кроме шикарной книжной версии, нет ни малейшего доказательства. Зато убийца может предъявить неопровержимое алиби на любой день.

— Разумеется, ведь он выступал только заказчиком.

Олег Пастушков не посчитал нужным развивать эту тему.

— Скажи по секрету, — напуская на себя таинственный вид, произнес я, — прокурор — твой человек?

— Мы с ним всего-навсего в приятельских отношениях.

— А мэр?

— Я финансировал его предвыборную кампанию.

— Тогда мне здесь больше делать нечего.

— Твое право. — И г-н Пастушков, испытывая сильную невесомость, приблизился ко мне, пожал мою руку и добавил доверительно: — Ты, конечно, догадался, Светлана — алкоголичка и будет ужасной глупостью о чем-то ее расспрашивать. А если потребуются еще какие-то сведения и финансовая поддержка, прошу… — В моей ладони оказалась пластиковая визитка. — Это адрес моего офиса, приму в любое время.

До выхода он меня не провожал. Или считал это ниже своего достоинства, или ноги уже не держали. Кто разберет этих богатеев!

Как и в каждом приличном забугорном доме, так и здесь в неписаные функции горничной входит слежка за одним членом семьи в пользу другого, а то и за обоими в угоду себе или кому-то постороннему. Ясноокая милашка отскочила от дверей и принялась водить тряпкой по безупречно чистой стене. Мыслишка, короткая, как культя инвалида, взбултыхнула мое серое вещество. Ухватив красотку за запястье, я произнес не разжимая губ:

— Развлекаешься с Госпожой на пару? Или ублажаешь Господина?

Она отдернула руку, пригвоздив меня к месту взглядом, исполненным невыразимого презрения.

Глава 6. СЛАДКАЯ ПАРОЧКА

Через полчаса, обнаружив на улице исправный телефон-автомат, я набрал номер семейного общежития и попросил Марию Семину из четырнадцатой комнаты. Вахтерша, не дослушав меня, с проклятиями швырнула трубку. Я позвонил еще раз, но теперь никто не отвечал. Ничего не оставалось, как отправиться туда самому. Поездка могла оказаться бесполезной, но это не оправдывало бездействия.

— Ты опять вдрызг пьян! Мне стыдно перед людьми!

— Дорогая, выражайся точнее. Я подшофе.

— Прекрати паясничать! Я этого не вынесу!

— Ты должна войти в мое положение. У меня творческий кризис. Оттого и запой.

— А что было неделю назад?

— Противоположное. Презентация моей новой книги. Она вот-вот поступит на прилавки.

— Как и все остальные… Покажи мне хоть одну! А то, что ты цитируешь мне в пьяном виде, похоже на бред шизофреника!

— Темнота! Дерёвня! Я не виноват, что тебя невозможно приобщить к прекрасному!

Свидетелем столь жаркого диалога я стал, переступив порог семейного общежития. Дебелая колченогая женщина в новой кожаной куртке, настолько дорогой, насколько и безвкусно смотрящейся на ней, сразу же приковала мое внимание. От возмущения круглое, подобно полной луне, лицо ее пошло густыми багровыми пятнами. Помада цвета морковного сока и коричневые тени на веках довершали картину торжества безвкусицы. Крупные кудри свежей завивки, образующие своеобразный шлем на голове женщины, делали ее похожей на барана. Спутником был изящно сложенный мужчина от тридцати до пятидесяти с руками карточного шулера и лицом брачного афериста. Оправдываться перед женщиной доставляло ему истинное наслаждение. С уст мужчины не сходила улыбка ловкого соблазнителя.

— Почему этот человек так на тебя смотрит?! — воскликнул мужчина, одарив меня широким жестом. — Он твой приятель?

— Что ты, дорогой…

— Так в чем же дело?!

Я выступил вперед:

— Мария Семина?

— Д… да, а что… ну…

— Вы с ней знакомы?! — с театральной напыщенностью вновь закричал мужчина, обращая на меня остекленевшие от беспробудного пьянства глаза и дергая острым сизым носом. — А ты, презренная, уверяла, что одинока! И из-за тебя я бросил жену и троих маленьких детишек, которые до сих пор зовут своего папу!

Он вырвался из объятий Марии и сломя голову выскочил на улицу. Но, не имея намерения исчезнуть навсегда, был скоро выловлен женщиной и отягощен ее тушей, в слезных уверениях повисшей на его хрупкой аристократической руке.

Остыл мужчина не сразу. И покуда я их видел, он продолжал читать горячую мораль, самыми распространенными обращениями в которой были «публичная девка» и «неблагодарная нимфоманка».

Я сплюнул с досады и направился к столу бульдогообразной вахтерши. Но цербер уже атаковала меня, с пеной у рта возопив: «Не позволю!» С грехом пополам мне удалось убедить старуху, что моя миссия положит конец затянувшемуся разврату. После чего я был допущен к телефону в ее конторке. Своим звонком я побеспокоил Наталью Заступину. Нет, она меня не забыла, даже сразу признала по голосу. Видать, тоже одинока, как и сестра до недавнего времени.

— К сожалению, я не застал Марию. — Я начал повторять байку, родившуюся экспромтом, но действующую пока безотказно. — А мой поезд скоро уходит. Не скажете, вы часто видите ее?

— Иногда. Когда она навещает меня. Сама я не могу ходить — инвалид с детства.

— Простите… А как поживает она сама?

— По-прежнему… Опять разведена. Опять одинока. Терпеливо ждет свою вторую половину. Может быть…

— Передавайте ей привет, — решил откланиваться я. — Уверен, все наладится. Господи, совсем забыл… Как здоровье тети? Мария была к ней так привязана.

— Вы что-то спутали, — неуверенно отреагировала женщина. — У нас никогда не было тети…

— Бог ты мой, как я ошибся! Еще бы, прошло столько лет! До свидания.

Не важно, что подумала Наталья Заступина. Важнее, о чем лишний раз подумал я.

Глава 7. ИСТИННЫЕ ЧУВСТВА

Как мазок краски еще нельзя назвать живописью, так и невнятные сочинения начинающего — литературой. Однако совсем иное мнение складывается у нас и об авторе, и о его работах, если рука творившего не механически водила по бумаге, если каждая черта и фраза были рождены не отточенным мастерством, а душой, чистой и сострадающей. Это не для вас, жестоких и циничных. Это слишком красиво, чтобы иметь право на существование. Это не то, чтобы верить и относиться серьезно. Это «Истинные чувства» Зины Куличок, где она, вживаясь в «я» главной героини, терзаема сентиментальными слезами и счастлива романтической влюбленностью.

— Ой, — пискнула хозяйка, близоруко всматриваясь в темную фигуру перед собой. — Ах, это вы…

Поправила нелепые очечки, сползшие ей на кончик носа, убрала за дужки несколько редких выбившихся волосков.

— Проходите, пожалуйста. Я целый день сегодня одна. Как и все эти дни… Хотите чаю?

— Хочу, но в другой раз. Я пришел по делу.

— Ах да, конечно, — забормотала она суетливо. — Значит, вы все прочитали? Вам понравилось?

— Карамзин со всеми его бедными Лизами вам и в подметки не годится, — польстил я.

Смысл моих слов не дошел до нее. Тем не менее она вся начала лучиться какой-то боязливой радостью.

— Я… Я старалась… Я очень хочу вам помочь…

— Не спорю, — тяжело вздохнул я. — Но особо меня потряс ваш метод. Конечно, похвально, что вы так ревностно оберегаете память своей подруги, но, с другой стороны, вы только препятствуете расследованию.

— Я… не понимаю… — вымолвила девушка испуганно. Задрожали губки, искривилось и без того некрасивое личико.

— Согласен, что Лена рассказывала вам не всю правду, — повысил голос я. — Но кое-что вы должны были знать и видеть сами, если так долго жили с ней. Я про ее мужчин.

Зина вскрикнула, с трудом сдерживая слезы.

— Леночка не была развратной женщиной! Она…

— Отношения полов еще не делают женщину шлюхой! — рявкнул я, теряя терпение. — Вы скрываете ее связи, потому что были к ней очень привязаны. Но, смотря на ваше упорство, можно сделать другие выводы, и вряд ли они вам понравятся. Простите за кощунство, Зина, но, насколько я понял, вы только выиграли от смерти Лены. Теперь эта лачуга полностью ваша!

— Как вы… Как вы смеете?! — Монашка задохнулась, бросилась в комнату, рухнула на кровать, затряслась в глубоких рыданиях.

Я прошел за ней, присел рядышком, коснулся ее хрупкого вздрагивающего плечика. Чем вам не Эраст, успокаивающий несчастную бедную Лизу? Остается завыть в унисон с ней.

— Прекратите, Зина, — сказал я. — Извините за резкость, я ничего не имею против вас лично. Прошу лишь помочь. Обещаю, что буду держать все в секрете. И вам самой станет легче.

— Лена… Леночка… говорила мне… — Зина глотала слезы, уткнувшись в подушку, — говорила мне, что у нее есть деньги… Она могла сама снять или купить квартиру… Но не делала этого, потому что сильно привязалась ко мне… А я к ней… После стольких лет, прожитых вместе, мы не могли помыслить о разлуке…

— Значит, сумма была достаточно крупной?

— Я не знала… Точнее, не смотрела… Хотя все они и хранились здесь. Леночка не доверяла банкам… Она откладывала эти деньги для Саши, надеялась, вот он вырастет, захочет учиться дальше. Может быть, даже за границей. Но и мне позволяла пользоваться этими деньгами. А я считала это неудобным. Она и так многое для меня делала. Покупала продукты, даже одежду… Собиралась дать деньги на операцию в Германии. Лечить глаза. Я была ей очень обязана…

— А кто в результате наследовал эти деньги? — спросил я. — Ее сын?

— Никакого завещания не было, — ответила Зина, отрываясь от подушки. Маленькое, по-старушечьи сморщенное личико в рваных красных кляксах было безобразно. — Леночка же не думала…

— Тогда кому они достались?

— Не знаю. Я все это время лежала в больнице. А следователь, который опрашивал меня там, ни разу не упомянул о деньгах.

— Вы, случайно, не в курсе, кто первым обнаружил тело Лены?

— Я лишь слышала от следователя, — щебетала монашка с облегчением. Опасная тема осталась позади. — Это была ее подруга. Она зашла в гости к Леночке. Она и раньше бывала у нас.

— Уж не Мария ли это? — предположил я.

— Ах, вы уже и так все знаете! — всплеснув руками, воскликнула Зина.

Я предложил вернуться чуть назад. Следователь, без сомнения, спрашивал девушку о ценностях, хранящихся в доме. В том числе о денежных суммах. Но Зина, нетрудно догадаться, промолчала. Иначе пришлось бы объяснять, откуда деньги у женщины, живущей на первый взгляд так бедно. Пришлось бы назвать мужчину. А какой-то грязный низкий кобель и чистая божественная Леночка — вещи несовместимые. Разумеется, у этого смуглого чернявого визитера на иномарке с Леночкой ничего не было, они просто друзья, давние хорошие друзья, и давал он ей щедрые суммы всего лишь потому, что был ее другом.

О других мужчинах Зина вовсе ничего не знает, она непонимающе взирает на меня, слушая про воскресшего из мертвых жениха Лены, который недавно откинулся с зоны и искал свою невесту. Приходил ли он сюда? Отрицательное покачивание сальной головки.

— Созреешь по мужской линии, дай знать в любое время дня и ночи, — сказал я, протягивая Зине листок со своими координатами.

Она машинально взяла его, продолжая смотреть на меня с недоуменно приоткрытым ртом.

«Где-то далеко, безжалостно вонзая шпоры в бока белому коню, из долгого и опасного похода возвращался домой отважный рыцарь. Радостно вскрикнув, выбежала ему навстречу верная жена и бросилась в объятия. И покрывая поцелуями лица друг друга, и проливая слезы счастья, и шепча слова любви, они знали, что никакие испытания и невзгоды не погубят их прекрасных истинных чувств».

Глава 8. СРЕДСТВО ОТ ПЕРХОТИ

Посещение темных подъездов чревато последствиями, неприятными и порой необратимыми. Мельтешение телевизионных кадров, болтовня дикторов, сенсации газетных полос. Обведенные белым мелом тела, бурые пятна на лестницах и стенах, стальное поблескивание стреляных гильз. Здесь находит свой последний приют лучшая братия: журналисты, политики, бизнесмены. Подумай о конце своем, прежде чем задашься в детстве тривиальным вопросом: «Кем быть?» Помни, сынок, у повышенной любознательности, славы и отдыха на Канарах есть другая сторона.

С частотой стробоскопа работают фотовспышки, урчит перематывающаяся пленка, несколько людей в штатском привычно склоняются над чем-то безжизненно-неподвижным. «Серия ударов тупым предметом по голове, сплошная каша». — «Документы обнаружили?» — «Лицензия частного детектива. Ищейка. Видать, зарвался».

Тело мое положено на брезент, перенесено в труповозку. «Собралась пресса, ждут заявления». — «Передай, что несчастный случай в быту». — «Не поверят». — «А кто их заставляет верить? Пошумят денек, на другой успокоятся».

На днях меня зарыли. Выпили за упокой. Добавили за живых. Не помнили, как разошлись и ради чего собрались. Занавес!

Герою не суждено умереть. Так не бывает. Когда все имеющиеся средства исчерпаны, автор посылает ему на помощь чудесное провидение. Ангел-хранитель влажно шмякается на плечо, дурно пахнет, бормочет пьяным голосом: «Не бойся, я с тобой».

Я шагнул в черный провал подъезда и замер. Ноги приросли к полу, в желудке образовались холод и пустота, дыхание перехватило. Я чувствовал отвратительный запах гуталина. На моей площадке, этажом выше, открылась дверь соседней квартиры.

— Что, стоять больше негде?! — раздался визгливый голос супруги Семушки Кирпичикова. — Ходят тут всякие, гадят в подъезде! Э, а зачем тебе эта дура?! Щас милицию вызову!

Наверху что-то упало, по лестнице загрохотали тяжелые торопливые шаги. Я вжался в стену. Мимо пронесся гуталиновый ветер. В сером уличном свете он обернулся сутенером Вальки Гуляевой. Он не заметил меня. Рослый мужчина в грубой кожаной куртке, широких джинсах и армейских ботинках стремительно уносил ноги. Я поднялся наверх.

— Тебя ждал. Такой же алкаш, — встретила меня жена Семушки Кирпичикова. Когда-то она была красивой женщиной, но изнурительная работа, воспитание детей и беготня за неверным супругом превратили ее в склочную истеричную бабу.

— Спасибо тебе, — с чувством произнес я.

— Сдалось мне твое спасибо! — взвизгнула она и захлопнула дверь.

Я взглянул на предмет, брошенный тем, который сегодняшним утром рассыпался передо мной в благодарностях и считал своим корешем. Вот и вся любовь! Это был кусок арматуры, перемотанный у одного конца изолентой. Для удобства. На рукоятке могли остаться отпечатки пальцев. Я взялся за другой конец и занес орудие несостоявшегося покушения в квартиру.

Вскоре пришел Иванов. Я его не ждал, но оказалось, что он не помнил вчерашней размолвки и явился как ни в чем не бывало. Правда, на этот раз он был без авоськи и о своих семейных неурядицах не распространялся. Только провел ладонью по плешивой яйцевидной голове, брезгливо подул на лацканы своего мятого заношенного пиджака.

— Перхоть, — констатировал он. — А на какие тут шиши шампунь нормальный купишь? Так и приходится хозяйственным мылом.

Выругался от души и перешел к делу:

— Шлюха твоя на вопросы отвечать отказалась. Говорит, если вам надо, все равно посадите. Кто бы спорил. Зато я имел приятную беседу с ее сутенером. Мы его напрягались, искали, а он, оказывается, и сбегать-то никуда не собирался. Сидел преспокойненько в камере. Его за два дня до смерти Мишукова на хате взяли, групповой грабеж, сопротивление при задержании, короче говоря, скоро по этапу отправится. Сам понимаешь, алиби на момент убийства сторожа у него непробиваемое. Тут еще мальчишка в деле объявился, только воду мутит. Будто бы его как свидетеля похитили, но мне так думать не хочется. Сбежал, да и все. Мало ли их бежит?

— Мальчиком тоже ты занимаешься? — спросил я.

— Бог миловал, — облегченно вздохнул Иванов. — В управе дела как-то мудрено объединять собрались. Мальчишку и, кажется, его мать. Мне главное проститутку расколоть, что она деда порешила. Усложнять ни к чему, и так голова трещит.

— А кто занимается мальчиком и его матерью?

— Дай вспомнить. — Иванов сосредоточенно изучал свои руки с обкусанными до мяса ногтями. — Интеллигентик один вшивый, Голубев Валерий Игоревич. Советую познакомиться, у него тоже язык без костей и фантазер отменный.

Я подошел к столу и приподнял газету.

— Арматура, — безразлично проговорил Иванов. — На хрен она тебе здесь?

— Вот я и расскажу, — ответил я усмехнувшись. — Сегодня утром ко мне в контору явился один тип и представился сутенером Вальки Гуляевой. Я настоящего сутенера в глаза не видел и тем более не знал, что он уже давно на шконке вшей кормит. Мы с этим парнем очень мило побеседовали. В частности, его интересовало убийство в детдоме, плакался, вызывался сам найти мокрушника, чтобы от себя и от Вальки подозрение отвести. Я по этому делу уже кое-что раскопал, возьми и ляпни ему, кого подозреваю. Самое интересное час назад случилось. Не соседка бы напротив, ты бы наткнулся на мой хладный труп. Этот липовый сутенер, видимо через горсправку, вычислил мой адрес и поджидал меня в подъезде при полном всеоружии. И знаешь, что я сейчас думаю, даже нет, уверен, этот лжесутенер приходил ко мне утром специально, чтобы узнать, что мне известно. А когда услышал имя подозреваемого, да еще уточнил, не рассказывал ли я о нем в милиции, вернулся вечером, чтобы меня завалить. Будь он чуток посмелей и решительней, сделал бы это уже утром, в моей конторе. Но чем ему не угодил я? Не тем ли, что утром ко мне приходил убийца и я по своей хронической глупости назвал ему его же имя? А знаешь, что это доказывает?

— Что? — Иванов вытер о брюки потные ладони.

— Что моя клиентка невиновна и ее можно выпускать хотя бы под подписку о невыезде, — сказал я. — А когда мы возьмем настоящего убийцу, можно будет провести очную ставку. Тогда все и выяснится.

Иванов сделал кислую мину.

— Сначала взять надо, — ответил он. — Что, если они окажутся знакомы?

— Ну и что? — пожал плечами я. — Валька — проститутка, она знакомится с кем угодно. Убийца мог специально склеить ее, чтобы подобраться поближе к деду. Но в первую очередь его интересовал мальчик.

— Мальчик, мальчик, — пробормотал Иванов угрюмо. — Сдался кому этот мальчик… У меня у самого дети малые, хочешь, чтобы еще о других голова болела?

— И еще, — продолжал я, а в голове уже крутилась заезженная фраза из пролетарского классика: «А был ли мальчик? Может, мальчика и не было?» — Убийца ведь пришел ко мне не с пустыми руками. Он знал и про Гуляеву, и про Мишукова, и про конфликт в семье. Даже про то, что деда отлупил в подъезде сутенер. Такие подробности он мог узнать только от Вальки или от кого-то из ее ближайшего окружения.

— Все слишком путано, — заметил Иванов. — А время к ночи. У тебя будут какие просьбы?

— Две, — кивнул я. — Во-первых, я напишу словесный портрет посещавшего меня человека, а ты зачитаешь его Гуляевой. Узнает ли она? Во-вторых, аккуратно возьми эту железяку, не смазав отпечатков на ручке, и отдай ее ребятам в лабораторию. Я догадываюсь, кому принадлежат пальцы, но желательно и документальное засвидетельствование. И в-третьих… Сколько я тебе за все это должен?

Иванов поднялся, с хмурым видом почесал плешивую голову.

— Купи пузырек нормального шампуня, и мы в расчете, — буркнул он.

Глава 9. БОЛТУШКА

К действительности меня возвратили страшный грохот и человеконенавистнические вопли. Я продрал глаза, сбросил одеяло и в одном нижнем белье выглянул на лестничную площадку. Так и есть, на жизнь моего соседа Семушки Кирпичикова совершено очередное покушение. Сам он кубарем скатывается с лестницы, а его очаровательная женушка швыряет ему вслед домашнюю утварь, причем выбирает ту, которая потяжелее, и метит непременно в голову. Заступаться за Семушку желания нет (большая вероятность самому остаться без головы), а поэтому, мысленно проклиная все прелести семейной жизни, я вернулся в свою тихую холостяцкую квартиру, умылся, оделся и позавтракал рыбными консервами. Еще минут через сорок я был в своем офисе, где занялся бумажной работой. Я конспектировал ход своего расследования, выдвигал версии, строил схемы.

Дверь, скрипнув, впустила посетительницу.

Госпожа стояла на ногах без посторонней помощи, даже не покачиваясь, и спиртным от нее не несло. Зачем же оговаривали порядочную женщину? Вот только ее зрачки, немногим темнее густой синевы глаз, блуждали по кабинету, словно что-то потеряли здесь, а теперь разыскивали. Одета она была стильно, демократично, или просто со вкусом. Джинсовый костюм, очень выгодно, но не вызывающе, подчеркивал все достоинства ее фигуры. Косметики — самая малость или в самый раз. И выглядела Светлана года на двадцать три, не больше.

— Значит, ты вчера не соврал, что частный сыщик, похвально, — произнесла она, позевывая. — Знаешь, я не люблю лгунов. Угадай, как я тебя нашла?

— Я тебе сам дал свою визитку.

— Браво! Теперь я на все сто уверена, что не ошиблась в тебе.

— Присаживайтесь, госпожа Пастушкова. — Я указал ей на допотопный стул напротив себя.

Она только поморщилась.

— Опять за свое… Госпожа… Неужели еще не понял, что я не выношу обращений этого «великосветского общества», к которому принадлежит или пытается принадлежать мой ненаглядный муженек?

— Ты просто заелась, Светлана.

— Ты хочешь меня обидеть?! — на этот раз вспыхнула она. — Треплешься как с маленькой девочкой. Хорошо, я покажу, какая я вульгарная на самом деле. Ничем не лучше уличной девки. И совсем не скрываю этого!

— А это уже пустая бравада, — отмахнулся я. — Оставь ее для кого-нибудь другого. Ко мне ты пришла по делу?

Она расцвела обольстительной лживой улыбкой.

— Я красива?

— Еще бы.

— Сексуальна?

— Ну, так…

— И тебе охота со мной переспать?

— Безусловно.

— Тебе нужно быть поактивнее.

— Учту на будущее.

— Ладно, — стеганула она. — Вчера я слышала, как мой муж говорил, что тебе не следует встречаться со мной, что я мелю абсолютную чепуху.

— Слышала от вашей горничной?

— Не важно.

— И ты решила его позлить, сама завернув сюда?

— Глупости! — Г-жа Пастушкова начала злиться. — Мне просто стало интересно, чего такого я могу ляпнуть, что бы не понравилось ему, или что, по его мнению, является «абсолютной чепухой»?

Темные поплавки лихорадочно метались по стенам, скользили по мне, почти не останавливаясь, и все в этом взгляде казалось мне странным, нездоровым, способным насторожить. Во мне росло непреодолимое желание взглянуть на обнаженную руку демократичной госпожи.

— Олежек сказал, что в преступлениях мы не подозреваемся. — Или разведка сработала плохо, или Светлана не торопилась выкладывать все карты сразу. — А раз так, почему я не могу говорить то, что мне вздумается? Особенно если это сможет как-то помочь в твоем расследовании.

— А ты много знаешь об этом деле?

— Ничего, ровным счетом ничего. Вот в этом-то и странность Олежкиных опасений. Ведь мои контакты с Одуванчиком и ее кавалером закончились уже давно. Если я что-то и могу рассказать, то лишь о временах нашей юности.

Я ответил, что может пригодиться все.

— Хочешь верь, хочешь нет, но, хотя Одуванчик и была моей протеже, я никогда не проявляла высокомерия к ней. Мне доставляло удовольствие вот так… просто… быть доброй. И вовсе не из тех побуждений, из которых выступает меценатом Олежек. Я даже любила ее и в чем-то завидовала. Она была другой, лучше нас всех. Открытой, непосредственной, без этих кокетливых ужимок, лжи… Жила сердцем и чувством. И не думала, что подумают о ней окружающие, потому что всегда была честна перед собой… и перед ним. — Светлана закурила сигарету, и тут я заметил, что пальцы ее подрагивают. То ли это следствие вчерашней попойки, то ли — внезапного волнения.

— А ты? — спросил я.

— Что — я?

— Если честно, какой в то время была ты?

— Если честно, то я ничуть не изменилась, — сразу отреагировала она, и из-за этой поспешности я ей не поверил. — Тогда мне бесконечно напоминали, что я не должна забывать, чьяя дочь, и вести себя соответственно. А я… Это было чем-то вроде молодежного бунта… Желала неограниченной свободы и плевала на все приличия. Конечно, сейчас эту тягу к эпатажу я расцениваю как ребячество, но тогда происходящее казалось мне очень даже актуальным.

Сашка ее… Неплохой. Не красавец, но надежный. Однажды я сильно перебрала и пыталась его соблазнить. Он — ни в какую. Вот тогда я и поняла, какого мужика мне надо и как повезло Одуванчику. Не слюнтяй и не вонючий кобель, готовый за каждой юбкой… И любить мог сильно, по-настоящему, без показухи. Плохо лишь, что ревнивец он был порядочный. Ты эту историю, случаем, не знаешь?

— Смотря какую.

— На нашем прощальном пикнике. Когда уже получили дипломы и обмывали их. Пестрая компания у нас собралась. Заводила Одуванчик, как всегда, к ней все тянулись. Даже Олежка смог тогда свой снобизм побороть, поехал. Как-никак, может, последний раз видимся.

Шестеро нас было. Одуванчик с Сашкой, я с Олежкой и еще одна… Маша Заступина… со своим… Она со мной почти не общалась, к Одуванчику липла. Сама зануда ужасная и недотрога. Думаю, никого к себетудане допускала. Коротко и ясно — пока не женишься. А парень ее и вовсе дикарь… нелюдимый… двух слов связать не мог. Был каким-то приятелем Сашки. Сашка его с коровой Заступиной и познакомил. Я же того дурика тогда первый и последний раз видела. Поддали, стали его в шутку к Машке сватать. Она краснела, а он мычал…

— У него было имя?

— Да разве все упомнишь! Он тогда как представился, я тут же забыла. А Сашка с Одуванчиком за глаза его звали Побером. Рассказывали, что подбирал все, что кто-то выбросит, и к себе тащил. Не важно, пригодится, нет ли… Иногда даже испитой чай у всех из кружек соберет, а потом заварит. С головой у него точно не все в порядке было. И представь себе, какая умора, Одуванчик мне потом как-то говорила, что этот Побер скоро на Машке женился. Она все-таки дозволила до себя дотронуться, чтобы залететь. И охомутала. Больше некого было с ее характером и внешностью.

— Ты что-то хотела рассказать о ревности Александра, — напомнил я.

— А, точно, — легко отозвалась Светлана. Ей вообще было присуще подобное очаровательное легкомыслие в беседе. — Мы само собой были пьяны… так… соответственно случаю… Немножко расслабились. Я прилегла Олежке на колени, Сашка с Одуванчиком тоже сидели обнявшись. Только Машка с этим Побером были как чужие, хотя прилично знали друг друга. Насколько я слышала, года два уж. Он хотел ее обнять, она краснела, отодвигалась и сбрасывала руку. Смех! Потом разбрелись за хворостом. Темно уже было. Я вдруг услышала крики. Побежала.

Романтичная картинка, особенно при свете луны. Одуванчик плакала, обхватив березку. Платье порвано. Побер лежит, рожа в крови, а Олежек оттаскивает Сашку. Оказывается, Побер подстерег Одуванчика одну и стал к ней клеиться. Зацеловал, повалил на землю. Сашка тут и появился. А кулаки у него были что надо…

Но главное не это. Я заметила, что весь вечер в отношениях этой парочки было что-то не так. Одуванчик по-прежнему к Сашке льнула, а он был как-то рассеян. Отвечал невпопад. Пил больше всех, но почти не пьянел. Только в себе замыкался. Да и поступок Побера… Раньше к Одуванчику никто рук не тянул, Сашку боялись. А здесь какая-то вонючка…

— Может, твой муж и не хотел, чтобы ты рассказывала это?

Светлана нервно передернула плечами, словно почуяв на них тоже чьи-то неприятные липкие руки.

— Что здесь такого особенного? Уверена, что он тогда ничего не заметил.

— А мне кажется, ты просто недооцениваешь людей, — спокойно возразил я. — Если Лену Стрелкову однажды затащил в постель твой кузен, а Побер что-то прослышал про это, он мог сам позже попытать счастья. И твоему мужу не хочется, чтобы я копался в этой истории.

Госпожа нетерпеливо заерзала на стуле.

— Объясню, объясню, — ответил я. — Легкомысленная интрижка на стороне действительно значит не так уж много. Но даже у такой интрижки могут быть последствия.

— Какие, например? — Она с неподдельным интересом подалась вперед.

— Например, дети. Саша Стрелков.

На секунду ее беспокойный взгляд замер на мне, зрачки сузились и почернели. Я поразился изменчивости ее настроения. Былая легкомысленная игривость сменилась глухим раздражением.

— Не слишком ли много ты на себя берешь, сыщик? Если бы ты знал людей чуть больше… особенно Одуванчика… Она не была способна на измену. Будь то Олежек или сам принц Датский.

Признаюсь, услышать подобное из ее сладких любвеобильных уст я никак не ожидал. И все же пытаюсь удержаться в седле.

— Не была же, в конце концов, она святой!

— Если кто-то и был святой, то это она, — очень спокойно и уверенно отреагировала Светлана.

Сообразив, что с этой нивы меня уже не ждет урожай, я ухватился за другое.

— Знаешь, я, кажется, догадался об опасениях твоего мужа. Что ты можешь рассказать об ограблении вашей квартиры?

— Ты и здесь попал пальцем в небо, — ответила женщина, состроив на лице легкую гримаску. — Конечно, то, что Сашка пошел на воровство, звучало дико, но подробностей я вовсе не знаю. Почти сразу после окончания университета я заключила контракт с одним крупным модельным агентством и около года отсутствовала в городе. Так что видишь, не все складывается так гладко, как мы привыкли читать в книжках. Кстати, ты любишь книжки?

— Нет, — сказал я. — Ни одна книга не может отразить мерзости жизни такими, как они есть. А следовательно, не научит, как их предупреждать. Даже открывая классиков, я чувствую фальшь и какую-то искусственность.

— Неужели ты с детства мечтал стать сыщиком?

— Тогда я не знал, как это называется. Но моей заветной мечтой в то время было остаться одному в чужой комнате, открыть шкафчик и перебирать разные бумажки. Помнишь деревянного мальчишку с длинным носом? Мое любопытство было точно такое же, абсолютно безобидное. Я никогда не брал ничего чужого, поэтому и в будущем не стал вором.

Она слегка улыбнулась. Очень соблазнительная улыбка очень соблазнительной женщины. Но внушала она мне опасение. Я мучительно и пока тщетно пытался разгадать, что же все-таки утаивает г-жа Пастушкова и какова истинная цель ее визита сюда?

— Твоя речь слишком двусмысленна, — произнесла она. — А эта последняя фраза о воровстве… Уж не подозреваешь ли ты меня в чем-то противозаконном?

— Ни в коем случае.

— Но что-то обо мне ты все равно думаешь…

— Разумеется.

— И что же?

— То, что ты отнюдь не верная жена.

От подобных выпадов добропорядочные дамы покрываются багряными пятнами, возмущаются громко и яростно. Светлану же мое предположение сказочно веселит.

— Ха-ха-ха! С чего ты взял такое?

— Догадываюсь. Ты никогда не любила своего мужа, а теперь вовсе ненавидишь его. А женщина вроде тебя просто не может жить без любви. Поэтому в твоей жизни обязательно должен существовать какой-то мужчина.

— Это еще не аргумент, — отрезала г-жа Пастушкова.

Я подавил острое желание поделиться своими мыслями. Она хочет отделаться от мужа и получить приличный барыш от его бизнеса. На развод, по всей видимости, он не согласен. Остается два выхода: или убить, или подставить его. Убить — рискованная затея. А вот подстроить, чтобы его обвинили в каком-нибудь преступлении, лучше в убийстве, будет вполне по силам ее изощренному уму. И пришла она ко мне с конкретной задачей: незаметно перевести разговор на мужа, обронить нечто этакое, компрометирующее его, якобы неосознанно, якобы просто проговорилась, и в конце искусно разыграть сцену потрясения: «Как я могла?!»

Мои мысли так и остались мыслями, вопрос же вырвался прямой и бронебойный:

— Что ты имеешь на него?

— Что? — Она нервно захохотала. — Что ты сказал? Имею на него? Уморил, сыщик, вот уж не ожидала…

Я настойчиво повторил свой вопрос.

— Разумеется, ничего. — Наконец ей удалось побороть нервические смешки. — Я не лезу в его дела. А уж копать — твое дело. Согласна, он не ангел, но у него есть деньги, на которые он может купить все.

— В том числе собственную смерть.

Она резко поднялась и ушла, даже не кивнув на прощание. А в воздухе еще долго витал аромат ее молодого ухоженного тела.

Оставшись один, я смотрел на унылый пейзаж за окном сквозь лопнутое, засиженное мухами стекло. Серые, неметеные, забросанные грязной бумагой и жухлой листвой тротуары и дороги. От обочины оторвался красный спортивный поршик и исчез как мираж в пустыне большого равнодушного города.

Глава 10. ПОРОЧНАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ

Грядет время увидеть ее. Даже если придется нелицеприятно указать на дверь и послать по-русски опухшего от пьянства ловеласа с замашками прожженного театрала. Впрочем, столкнулся я с ним в захламленном коридоре семейного общежития, предварительно выслушав от уже новой, заступившей на дежурство вахтерши, что она думает и обо мне, и обо всех прочих гостях интересующей меня особы.

Жаркий поклонник Марии Семиной был по-свежему выбрит и по-свежему пьян. Но он тут же узнал меня, отбил чечетку, сшиб при этом оцинкованное корыто и детский велосипед, мирно подвешенные на стене, и возопил арию зычным баритоном оперного певца. Допускаю, что когда-то он был таким, пока не поменял профиль. Затем, рассыпав мне под ноги пачку купюр среднего достоинства, предложил завершить приятно начатый вечер в каком-нибудь кабаке под шампанское, балык и залихватские песни цыганского табора. В то, что сейчас утро, он верить категорически отказался, обозвал меня «презренным неблагодарным лжецом» и унесся прочь, однако не забыв распихать по карманам разбросанные деньги.

Из-за двери комнаты номер 14 доносились слабые, приглушенные подушкой рыдания. На стук никто не отвечал. Я толкнул дверь, и она отворилась.

Распухшее и красное от слез, лицо Марии Семиной казалось еще более широким. Немыслимо оранжевые волосы были туго накручены на крупные бигуди, вчерашний клоунский макияж смыт. Короткое палевое платье жестким панцирем схватывало ее толстое тело, и все же не могло скрыть мощных жировых прослоек под мышками и в области талии. Увидев меня на пороге, женщина кинулась в угол дивана и зашлась визгом:

— Убирайтесь! Убирайтесь вон отсюда! Что вам всем от меня нужно?!

— Успокойтесь, Мария, — произнес я, делая инстинктивный шаг в сторону.

И не зря. Возле моей головы взорвался горшок с кактусом. Сохранив остатки самообладания, я выставил вперед свою лицензию. Расстояние, разделявшее нас, не позволяло женщине прочитать, что написано в ней, но уверенность моего жеста убедила Марию в конфликт не вступать и не усугублять своего положения.

Мгновенно фурия, мечущая гром и молнии, обратилась скромной, запуганной Машей Заступиной.

— Я… я… — забубнила она навзрыд. — Ничего… Ничего такого… Это все он… Обманул… Обещал жениться… Я думала… тогда кончатся… ужасные выходки… его безобразия…

— Успокойтесь, Мария, — повторил я. — Им займутся. И очень скоро. Я здесь по другому вопросу.

— Как? — выдавила она потрясенно. — Но больше…

— Неужели? — гадко хмыкнул я. — А я слышал, что вы получили наследство. Вскоре после того, как произошел несчастный случай с Леной Стрелковой.

Не проронив больше ни слова, Мария скатилась с дивана мне под ноги. Чувствительные, утонченные особы частенько грохаются в обморок, дабы избежать необходимости отвечать на неприятные вопросы. Я поднапрягся и самостоятельно затащил на диван восемь пудов добродетельно-порочной плоти. Затем, побрызгав холодной водой в лицо женщине, осмотрелся.

Здесь ничего не изменилось с момента моего первого посещения. Только стол изобиловал пустыми бутылками, объедками и окурками. Кажется, праздник жизни, однажды заглянувший сюда, теперь закончился. Закончился так бесславно и надолго.

Приходить в сознание Мария не торопилась. Я помял ее заплывшую жиром руку в попытках нащупать пульс, приложил ухо к ее груди, приподнял веко. Карий зрачок шустрой мышкой убежал вверх. Кто говорил, что Маша Заступина была бесталанна? Мир теряет великую актрису.

— Не притворяйтесь, Мария, — сказал я. — Это глупо. Особенно в вашем положении.

Она не реагировала.

— К тому же я еще не тот, кого следует опасаться по-настоящему.

Шевельнулась, пробормотала что-то нечленораздельное.

— Я могу быть страховым агентом, почтальоном или просто покупателем вашего дорогого ковра…

Резко села на диване. Палевое платье задралось еще выше, обнажив слоновьи колени и дряблые розовые ляжки.

— Бессовестный лжец! Что же вам от меня надо?! — заверещала она.

Такому быстрому выздоровлению позавидовал бы любой врач.

— Я частный детектив, зовут Евгений Галкин, — представился я и подобострастно поклонился.

— Вот и уматывайте отсюда!

— Только после того, как поговорим.

— Негодяй! Я не отвечу ни на один ваш вопрос!

— Тогда помолчите, — произнес я. — Я скажу все сам.

— Я не желаю вас слушать. — Она демонстративно заткнула уши пальцами.

— И все-таки я скажу, — не отступил я. — Заранее прошу прощения за излишнюю напыщенность и театральность, такое уж у меня сегодня настроение.

Я заметил, что пальцы женщины слегка дрогнули. Приняв еще более безучастный вид, она принялась слушать.

— Изначально вас звали Маша Заступина. Это было лет десять назад, в вашем девичестве. Вы были скромны, застенчивы, добры, старательны и аккуратны. — Моя патетическая речь имела своими адресатами шикарный ковер во всю стену и огромный сверхплоский экран телевизора «грюндиг». — Кроме того, вы были верной подругой и мечтали стать хорошей хозяйкой и заботливой матерью.

Но, к сожалению, жизнь наша ужасно несправедлива. Никто не прельщался на эти добродетели. Что тому виной — ваша излишняя скромность и чрезмерное пуританство взглядов, или наивная вера в сказочных принцев, или то, что на свете перевелись настоящие мужики, — я не знаю.

Мария начала нервно поерзывать на диване. А я говорил:

— Вы были страшно одиноки и неудовлетворенны рядом со своей подругой, уже познавшей и бурю платонических чувств, и премудрости телесной любви, хотя и не осознавали этого в полной мере, а может, боялись признаться в этой неудовлетворенности самой себе. Вас не раздражает мое красноречие, Мария?

— Я вас не слушаю, — прогнусила та, не разжимая губ.

— Это потому, что прекрасно все знаете, — с легкостью согласился я. — Знаете про то, как желали выйти замуж, создать семью и нарожать детей, но все та же извращенная стыдливость не позволяла принести в жертву этому свою любовь. Знаете про то, что пришлось тогда довольствоваться полудурком Побером, и то женив его на себе, мягко говоря, обманом, ведь никто больше не глядел в вашу сторону. Да и откуда взяться другим женихам, стоит лишь нюхнуть вашу мораль и ваши суждения о них? Мужчина для вас — бессловесный помощник по хозяйству, работник да отец детей. Не больше…

Я говорил намеренно жестко, во многом фантазировал, стараясь добиться того, чтобы Марию прорвало. Но она была упряма — продолжала ерзать и сжимать побелевшие губы.

— Мало кто согласится на такую роль, — продолжал я. — Роль тряпки, о которую будут вытирать ноги и помыкать кому не лень. Вы не Лена Стрелкова, которая притягивала к себе противоположный пол своей искренностью и красотой. Но, обделенная этими качествами, вы завистливы и жадны до поклонников, которых никогда особо не существовало. Однако были бы деньги, мужиков можно купить. Красивых сильных самцов, утонченных юношей с подведенными глазами, эрудированных интеллектуалов бородато-волосатой внешности, молодящихся стариков, целующих ручки и высокопарно объясняющихся в любви… Но объединяет их всех одно: они ваши игрушки, покуда в вашем кошельке есть чем платить за ужины в ресторанах, шелковые сорочки, пестрые галстуки и подарочные наборы в шуршащей бумаге…

Но у всех этих ловких ловеласов была еще одна особенность. Они охмуряли вас своей обходительностью и комплиментами, и вы сами привязывались к ним, начинали плясать под их дудку. Что мы совсем недавно наблюдали…

Всех этих липовых джентльменов Лена Стрелкова могла иметь и просто так. Она даже сама могла жить на чьем-нибудь содержании, что и было на самом деле. Она имела деньги, а вы — нет. И это казалось вам несправедливым, не так ли? И у вас не было никакой тети, как и не было никакого наследства. И не говорите, что вы выиграли деньги в лотерею, потому что это очень легко проверить. И не придумывайте сказок, что вы нашли их на дороге, потому что такие деньги на дорогах не валяются. Ответьте честно, из-за какой суммы вы пошли на убийство?

Сначала она вовсе затихла, не в силах осознать смысл последней фразы. Потом поднялась, походкой сомнамбулы пересекла комнату и остановилась передо мной. Я любовался, как вспыхивают пятна на ее лице, как закатываются глаза, как отвисает челюсть. Очередной трюк.

— Что с вами, Мария? — одернул ее я. — Разве вы убивали? Ведь там был несчастный случай.

— Д… да… несчастный случай… — повторила она шепотом. — Но что тогда вы?..

И тут она отступила шаг назад и разразилась новыми истеричными воплями. Из ее рта вырывались проклятия по поводу «мошенников», «подлецов», «негодяев», она грозилась, что будет жаловаться, что ее дядя — полковник МВД, что по мне плачет тюрьма, а то и виселица, что… В стену принялись долбить и поливать отборной матерщиной «весь этот бордель». Потеряв всякий контроль над собой, женщина перекинулась на соседей, и мне, забившись в угол, пришлось покорно выслушивать бабью свару. Награжденная потоком расхожих в народе эпитетов, характеризующих прелестниц легкого поведения, Мария Семина захлебнулась рыданиями и плашмя рухнула на диван. Как истинный джентльмен, я подал ей стакан воды. Жадно вылакав хлорированную жидкость, толстуха потребовала от меня «немедленно убраться вон».

— Но сначала поговорим про деньги Лены Стрелковой, — сказал я.

— Я не знаю ничего про ее деньги, — услышал в ответ.

— Тогда должны знать о своих.

— Мои деньги вас не касаются.

— Они заинтересуют следствие, это я вам обещаю.

— Следствие давно закрыто, — убежденно произнесла она. — Это мне говорил мой дядя.

— Ваша информация устарела. В связи с недавними событиями очень скоро оно будет возобновлено.

— Я вам не верю, — отозвалась женщина раздраженно. — Кто вы вообще такой?

— Всего лишь скромная частная ищейка, — повторно представился я. — Но которая доставит вам массу неприятностей в скором будущем. А у вас есть дети. Маленькие. Кто тогда позаботится о них?

— Не смейте меня шанта… Как вы… — Мария беззвучно ловила ртом воздух.

Теперь я говорил очень мягко и ласково, чтобы больше не травмировать психику Марии:

— Знаете, я совсем не хочу вам зла, я даже готов принести извинения за допущенную бестактность. Но и вы пойдите мне навстречу. Поймите наконец, что моя версия имеет полное право на существование. Ваша подруга была убита. А затем был похищен из детдома ее сын. Это очень серьезные преступления, неужели вам хочется в них фигурировать? По глазам вижу, что нет. Так в чем же дело? Докажите, что это деньги не Лены Стрелковой, и дело вовсе не коснется вас. Решайте. Либо вы рассказываете мне это с глазу на глаз, либо под протокол следователю.

Она задумалась. Неприятное обрюзгшее лицо Марии изменило выражение озадаченности на испуг. Но мне был неподвластен ход чужих мыслей.

— В-вам нужны д-деньги?.. П-половину?..

Я усмехнулся.

— Вы уже сильно потратились.

— С того, что осталось…

— Этого мало.

— Но вы даже не знаете, сколько их было!

— И все равно боюсь прогадать.

— Я не могу дать больше, — в отчаянии прошептала Мария. — У меня дети…

— А у меня честь, — ответил я. — Паршивая, но честь. И она стоит дороже.

Женщина предложила телевизор. Следом за ним — ковер. Еще немного — и, забыв про стыд, отдалась бы сама.

— Именно так вы и покупали всех тех подонков, которые были здесь раньше?

Мария вновь зарыдала.

— Ин-фор-ма-ци-я, — по слогам произнес я. — Это все, что мне нужно. Со своей стороны гарантирую, что ничего не скажу следователю о сокрытых деньгах, если, конечно, они не будут напрямую связаны с преступлениями.

— Нет, нет, — заторопилась она. — Откуда мне знать? Когда я пришла, входная дверь была открыта, а Лена уже… уже холодная… Я выключила газ, открыла окна… Я чуть сама не потеряла сознание… И тут же с улицы вызвала скорую и милицию…

— Вы забыли сказать о деньгах.

— Деньги? Я знала, где они лежат. И рубли, и доллары… У Лены был тайник. Она иногда давала мне их оттуда. Но в чем я виновата? Они бы ей все равно уже не пригодились… Она и при жизни ими почти не пользовалась… Странная… Будто не от мира сего… А мне… Я ведь мать-одиночка. Я нуждалась. Я как-никак была ее подругой, — крепчала отповедь Марии.

Я не перебивал, всматриваясь в ее лицо, круглое и скользкое, как обильно промасленный блин. Что могла ждать от жизни она? Что остается тем, кого создатель обделил привлекательностью и красотой? Смирение? Зависть? Ненависть? Можно ли осуждать их?..

— Она всегда была счастливой, ей всегда везло. — И уже не прорвавшаяся на поверхность зависть, а что-то ядовитое питало голос подруги Лены Стрелковой. — Ее любил Солонков, ее хотели другие парни, к ней тянулись все. Всегда в центре внимания, будто Богом избранная. Преподаватели ее ценили, единственной, кому могли сделать поблажку, стоило ей похлопать своими голубыми глазами и что-то промурлыкать. А мне… все… все самой… всегда… везде… Одна страдала, одна мучилась, одна детей нянчила… И на двух работах… Лена мне сказала как-то, что у меня уже седые волосы и морщины… Тридцати не было… Еще бы! Она хоть одна, без мужа, да помощники были. Один Олег Пастушков чего стоил…

— Он был ее любовником?

— А что от такой еще может быть нужно?

— Имела ли она еще мужчин?

— Конечно. Мужики всегда к ней липли.

— Кто они?

— Откуда мне знать? Но это и так понятно, — отвечала Мария с плохо скрытой злостью.

— Что еще вы можете сказать про тот день, когда умерла Лена?

— А что еще я могу сказать? — изумилась она с новым раздражением.

— Не было ли чего подозрительного? Никто не попадался вам навстречу во дворе, когда вы заходили к своей подруге?

Если она и сейчас ерзала, то наверняка от нетерпения поскорее избавиться от моего общества.

— Да нет же, что вы ко мне привязались?!

— Теперь напрягите память. Вспомните кражу Александра Солонкова.

— С чего бы мне ее вспоминать? — огрызалась Мария. — Я узнала, что его посадили, гораздо позже. Когда это случилось, я уже была замужем и не общалась с подругами.

— Удивляетесь вы или нет, но ваше замужество мне тоже интересно. Ведь вашим первым мужем был… Побер?

Марию всю скривило, словно ей насильно всыпали в рот стрихнин.

— И что с того?! Он тоже в этом замешан?! Вот только мне нет до этого никакого дела. Он мне давно не муж.

— Меня интересует…

Но оказывается, сам того не желая, я наступил на больную мозоль.

— Если хотите знать, он всегда засматривался на нее. Даже когда ухаживал за мной. Грязный, низкий кобель!

— Он кобель, она самка, — пробурчал я. — Какую же роль вы отводите себе?

— Не смейте меня оскорблять! Я порядочная женщина! — воскликнула Мария с праведным гневом.

— Как звали вашего первого мужа? — перебил я.

И она сказала мне это. Короткое сочетание имени и фамилии, швырнувшее меня в прострацию. Но Мария была слишком ненаблюдательна, чтобы заметить мое состояние. А по большому счету, оно ее вовсе не интересовало. Выталкивая меня за дверь, она продолжала о своем. Надежда, сквозящая поначалу в ее интонации, сменилась уверенностью.

— Вы ведь сдержите свое обещание? Да, да, я вам верю. Вы же благородный человек. Благородный, благородный, я знаю.

Дождавшись моего молчаливого кивка, женщина облегченно вздохнула и полными любви глазами обвела свою маленькую комнатку. Взгляд ее не остановился на старом шкафу, скрипящем, вытертом диване, замызганном зеркале. Было другое, ради чего стоило теперь жить: ковер, телевизор, мягкая мебель, натуральная шуба и предел мечтаний — своя, пусть и однокомнатная, но уютная квартирка с телефоном, балконом и окнами во двор.

Да, еще дети…

Глава 11. КОРЕША

Из «офиса» я сделал несколько звонков. Сначала в детский дом. Жанна Гриневская сообщила, что о Саше Стрелкове у нее до сих пор нет никаких известий, и я в свою очередь тоже не смог ее особенно обнадежить.

— В любом случае будем поддерживать связь, — сказал я.

— Будем, — вздохнула она.

В ее голосе пробивались нотки отчаяния. Честно говоря, я не ожидал, что эта красивая деловая женщина способна так глубоко переживать. Тем более речь шла о чужом ребенке, и знала его Гриневская всего лишь два месяца.

Иванов недовольным сонным голосом поведал мне, что среди клиентов Вальки Гуляевой никогда не было человека с внешностью навестившего меня лжесутенера и что отпечатки пальцев, снятые с куска арматуры, принадлежат недавно освободившемуся Александру Петровичу Солонкову. Также он мне подсказал, по какому телефону я смогу связаться со следователем Голубевым. Я позвонил, и Валерий Игоревич мягким интеллигентным голосом выразил желание непременно со мной встретиться. Но прежде чем навестить его, я решил совершить еще один малоприятный визит.

Я отомкнул дверцу стоявшего в моем кабинете сейфа и в завалах винно-водочной стеклотары нашел наручники и пистолет. Лицензию на оружие я получил совсем недавно, но еще ни разу не стрелял из своего ИЖа, а брал его с собой лишь в экстренных случаях. Сейчас я подозревал, что такой случай наступил.

Удары ногой по дощатой калитке в частоколе. Рыжий монстр, захлебнувшись лаем, кидается на меня, растягивая во всю длину стальную цепь. Вскоре из дома появляется воспитатель, опустившийся, небритый и нечесаный. По его отекшему лицу непонятно, с похмелья он или только что проснулся. Впрочем, он мог легко совместить то и другое.

Пес присмирел и забился в угол участка под навес, поджав хвост. Судя по поведению собаки, придурковатый Побер был вовсе не безобиден и не смешон.

— Кого еще носит?

— Телеграмма.

В тот момент, когда Пырин отодвинул засов, я что есть силы рванул калитку на себя. Не успев отпустить скобу, он оказался на улице и налетел грудью на ствол пистолета, зажатого в моей руке.

— Здравствуйте, Федор Яковлевич, — как можно ровнее произнес я. — Вы один?

Он обернулся куском серого дряблого теста и сполз мне под ноги.

— Ну? — Я пощекотал ему шею холодной сталью ИЖа.

— А кто еще может быть?.. — обрел дар речи Пырин.

— Вам это знать лучше. Учтите, выстрелить я в любом случае успею. И на мушке все время будете вы. А теперь — в дом.

Подчинился он сразу. Шел нетвердой походкой, подволакивая ноги, несколько раз вступая в залитые грязной водой рытвины. Кавказец, ощетинившись, наблюдал за нами, но голоса не подавал.

Из сеней, пропахших гнилью, мы попали на маленькую кухоньку, сохранившую все следы долгого загула. Под ногами похрустывали осколки битой посуды, стол был залит рассолом и щедро удобрен пеплом. К ножке стола я и пристегнул наручниками Побера. Дрогнувшие бесцветные губы на мгновение обнажили щели в мелких желтых зубах.

— Это произвол. Вы за это ответите.

Его трясущаяся рука разгребла мусорный завал на обеденном столе, выудила подмоченный в рассоле окурок. Я пристально смотрел на Пырина, стараясь понять, что же это за человек.

— Чего уставились? — не выдержал наконец он. — Чего еще откопали? Думаете, меня не трясли в милиции? Трясли, да ничего нету. Ну, подписка о невыезде… так мне и уезжать некуда… Привязан… Мать в доме инвалидов… без ног…

— Что же вы так боитесь?

По всему его щуплому телу пробежала нервная дрожь.

— Да ничего я не боюсь! Достали… Вот вы уже где со своими вопросами! — Федор нанес себе короткий рубящий удар по шее и закашлялся. — Мало — с работы прут. Со света сжить хотят. Отслужил верой-правдой, стал не нужен. Какие же люди подлые!

Я опасался, что его исповедь выльется в очередную истерику, и поспешил сказать сам:

— Здесь вы правы, Федор Яковлевич. Мне тоже приходится чаще сталкиваться с человеческой подлостью, чем с благородством. А еще больше на меня вываливают лжи. Одни лгут, чтобы выгородить себя, своих близких, другие просто так, без злого умысла. Но если передо мной находится даже кристально честный человек, я все равно остаюсь настороже. Он не будет врать, однако будет что-то недоговаривать, самостоятельно посчитав, что это лишнее и к делу отношения не имеет. И сколько вопросов мне следует задать, сколько времени потратить, прежде чем я докопаюсь до этих кажущихся пустяковыми вещей! А ведь как раз в них может таиться разгадка.

Не думайте, Федор Яковлевич, что в милиции работают поголовно дураки. Просто у них такой метод работы. На каждом следователе висит по десятку нераскрытых дел. Нет ни времени, ни желания, ни материального стимула. А вот мне платят деньги. Не особо большие, но на жизнь их хватает. За них я рою носом навоз. Тащу грязь отсюда в шикарные особняки, а оттуда — обратно. И там и здесь грязь одинакова. Только там могут отмыться, а у вас и душа путевого нет. И висит ваша свобода на волоске. И с прокурором вы не на короткой ноге. И мэр за вас слова не замолвит. Поэтому утопить вас ничего не стоит. Хотите, я шепну следователю, чтобы он проверил вашу связь с пропавшим мальчиком?

Лицо Побера свело судорогой, но больше никаких заметных проявлений волнения я не заметил.

— Конечно, связь между вами на первый взгляд незаметная и непрямая, — сказал я. — Но вот отца мальчика вы знали прекрасно. И мать его — тоже неплохо. Мне продолжать или закончите сами?

Пырин молчал.

— Только не заставляйте меня рассказывать про вашу студенческую жизнь. Вы знаете ее лучше, — информировал я воспитателя. — Начнем с того, как после освобождения к вам зашел старый кореш, как вы крепко выпили, как пустили за встречу скупую мужскую слезу, как после он предложил вам обтяпать одно маленькое дельце…

— В гробу видал я вашего кореша! — взорвался Пырин. — Вы доказательства, доказательства давайте, а закон я знаю, не три класса образования!

— Доказательства, Федор Яковлевич, вас будут ждать в прокуратуре. И мы туда сейчас поедем, — спокойно сказал я.

— Никуда я не поеду! Пусть сами забирают! И отдуваться за всех не намерен! — оскалился воспитатель. — Я не дурак, отнекиваться не буду, знал я этого Солонкова. Только ничего общего у меня с зэками нет. И не видел я его черт знает сколько!

— Когда вы с ним познакомились?

— Как только учиться стали, он в универе, я в педагогическом. Для Ленки его место в студенческой общаге нашлось, а Солонкову деваться некуда, снял комнату в коммуналке, по ночам то сторожил, то вагоны разгружал, то еще как-то калымил. Дурак, ему уже четвертак стукнул, а он учиться задумал. Я к нему тоже подселился, чтоб не так накладно за угол платить было. С матерью жить не мог, заела она меня. Вот так и подружились, если это дружбой назвать можно.

— Уже лучше, Федор Яковлевич.

— А вы не зубоскальте. Что знаю — скажу, хоть вам, хоть под протокол, а сочинять не научили. Слышал я, потравилась его Ленка газом, потом пацана к нам. Да и куда же его, раз родственников нет? Но для меня что сынок старого приятеля, что любой другой с улицы — разницы никакой. А то, что именно он сбежал той ночью, я не виноват. Мало ли каких совпадений не бывает?

Я чувствовал, что твердая почва уходит у меня из-под ног; мне не удалось взять Пырина на испуг, расколоть с ходу, а факта знакомства было недостаточно, чтобы силком тащить человека в прокуратуру. Моя версия по-прежнему оставалась версией без доказательств, а явиться с подобным к следователю значило выставить себя на посмешище. Могло оказаться, что в конторе знают уже то же самое.

— Давайте о другом, Федор Яковлевич.

Он сплюнул сквозь щели в зубах себе под ноги.

— Ну, к чему еще прицепитесь? Видать, дел больше нету…

— Что вы можете сказать про Лену Стрелкову?

— А что о ней говорить? — неприязненно переспросил он. — Солонкова своего спрашивайте, он ее хахаль…

— Я слышал, однажды вы с Александром сильно повздорили из-за нее. У меня даже есть достоверный источник информации, поведавший об истории на прощальном пикнике.

Побер выслушал меня с гадкой ухмылкой.

— Вырыли… Да я и забыл давно… Мразь этот Солонков. Чуть что — кулаки в ход. Мужлан. Колхозник! Ленку возле себя как привязанную держал, попробуй кто тронь! А сам-то…

Он шмыгнул носом и продолжил рассказывать с обидой и злостью. Даже время не смогло залечить эту нанесенную в юности травму.

— На пятом курсе его налево потянуло. Где он подцепил эту девку, не знаю. Но приводил-то ее в нашу комнату. А меня выгонял или воздухом подышать, или пива попить. Сунет, бывало, на разливуху, как какому-то нищему… Да еще унизит при ней, мол, будь у соседа, то есть у меня, возможность телку снять, он бы тоже испарялся по первой же просьбе. А подстилка его и вовсе ни кожи, ни рожи, Ленка в сто раз лучше была… Но Солонков по этой вобле сох, единственное, на что посмотреть в ней можно было, — волосы льняные до задницы. Он сам мне признавался, что она холодная, а отвязаться не мог. Будто она его чем приворожила…

В конце концов прямолинейный неотесанный деревенщина, презирая себя за постоянную ложь, напился как свинья, рассказал все Лене и даже показал свою избранницу. На пикнике они не просто прощались со своими однокурсниками, но и хоронили свою любовь.

Федора трясло. Не волновался он так даже в тот момент, когда ему грозило обвинение в сообщничестве.

— Не вышел я лицом, что ж с того. — В голосе Побера клокотали слезы. — И похуже меня девок трахали. А я все… девственник… Таскался с этой коровой Заступиной, ни поцеловать, ни… Ленка тогда одна осталась, я и подумал… Перепихнемся, убудет с нее, что ли? А этот Солонков… тут как тут! Ему-то до нее уже какое дело? Сволочь! Собака на сене!

Он жалел себя и ненавидел окружающих. Лицо его сморщилось, постарело и блестело от соленой влаги. Он не смог назвать мне имя новой пассии Александра.

— Так и буду помнить всех шлюх, — пробормотал он с отвращением.

— Ладно, Федор Яковлевич. — Я поднялся, но направился не к выходу. — Извините, я должен осмотреть вашу конуру.

Ожидаемой реакции не последовало. Я не услышал воплей ни про права человека, ни про ордер, подписанный прокурором, ни про жалобы в Конституционный суд. Я пересек кухню, заглянул в заваленный винной посудой чуланчик, вошел в комнату.

Здесь бардак был еще похлеще, чем на кухне, обои на стенах потемнели от впитавшейся в них влаги, на полу сохранилось множество следов. В жилище Побера было принято не разуваться. А судя по заскорузлой простыне на разобранном диване, спали здесь не снимая вывоженной в глине фуфайки.

Дверь в дальнем конце комнаты вела еще куда-то. В спальню? В комнату для гостей? Я снял пистолет с предохранителя и открыл эту дверь ногой. По мне не хлестнула пулеметная очередь, под ногами не рванула лимонка. Меня не постигла участь Давыдова и Нагульнова.

Очень маленькая комнатка. Клетка. Два на два. А то и меньше. Должно быть, очень старались, чтобы втиснуть сюда раскладушку. Сейчас раскладушка пустовала, но вполне возможно, что совсем недавно на ней кто-то отдыхал. Окно было притворено плотно, но на шпингалет не закрыто. Больше ничего. Ни гусиного перышка, способного приблизить к разгадке, ни чистосердечного признания в преступлениях.

Я вернулся на кухню и отстегнул Пырина.

— Попомните мои слова, Федор Яковлевич, — сказал я напоследок. — Если вы с Александром Солонковым в одной связке, то вы единственный, кто может расколоться и сдать его. Просекаете? Он не хочет обратно на нары. Так что вы не такой и живучий. А тело… Тело можно утопить в выгребной яме…

Только удалившись от дома воспитателя на приличное расстояние, я убрал пистолет. Мне в очередной раз повезло — оружие не пригодилось. Но почему-то на память пришли слова классика про ружье, которое должно обязательно выстрелить.

Глава 12. ФИЛОСОФИЯ УЛИЦ

Если слишком глубоко погрузиться в свои мысли, светлые или мрачные, достойные базарной торговки или философствующего шизофреника, если полностью раствориться в них и не смотреть себе под ноги на выщербленную грудь мостовой, то есть большой шанс стать жертвой мелких пакостей, уготованных улицей для невнимательных прохожих: можно вступить в серо-водородную реку, вытекшую из прорванной канализации, поскользнуться на использованном презервативе, выброшенном из окна школы, или неосторожным шарканьем ботинка спугнуть мух с посиневшего лица бродяги, лежащего поперек тротуара. Если же идти, тупо устремив свой взгляд в землю, то на каждом шагу будешь налетать на ни в чем не повинных прохожих: вежливых, смиренных, раздражительных и откровенных хамов. Бульвар кишит народом: подвыпившими работягами, чопорными служащими, разнузданными молодыми бездельниками, шлюхами, бизнесменами, пенсионерами, религиозными фанатиками, потенциальными и патологическими преступниками.

В какой-то момент я отвлекся от занимавших меня туманных мыслей, поначалу не понимая произошедшего в моих мозгах сдвига. Серое размытое пятно спешащих по своим делам горожан приняло вдруг очертание одной-единственной фигуры. Взгляд мой сфокусировался на размашистой походке, широкой кожаной спине, посеребренной сединой голове человека, уже долгое время идущего впереди меня. Неприятный холодок пробежал между лопаток: передо мной — убийца и киднеппер, преспокойно разгуливающий по центральной улице города. Время от времени он сплевывал сквозь зубы, и слюна, подхваченная ветром, кропила асфальт рядом с моей туфлей. От мужчины исходил резкий, неприятный запах — его заношенная, распираемая на плечах куртка была густо промазана гуталином. Моя рука непроизвольно опустилась на рукоятку пистолета.

Коротко стриженный остановился у коммерческого ларька, купил сигареты, а затем, лавируя между движущимся транспортом, перебежал дорогу и втиснулся в отходящий от остановки автобус. Я бросился в погоню, сопровождаемый скрежетом тормозов, пронзительными автомобильными сигналами и проклятиями водителей, понимая, что риск — дело вовсе не благородное, а в высшей степени глупое, и преследовать скоростной экспресс на своих двоих абсолютно бесполезно. И все-таки мой кретинизм был вознагражден самым неожиданным образом. Грязный уазик задел меня бампером, водитель ударил по тормозам и, высунув перекошенное лицо в окошко, хрипло завопил:

— А ну, сюда, козел, ща башку оторву!

Я дернул на себя ручку дверцы и бросился на сиденье рядом с шофером:

— Я здесь, шеф. Держитесь вон за тем драндулетом.

Водитель отвалил челюсть на грудь, поразившись подобной наглости, но был вынужден подчиниться — сзади напирал поток машин.

Мы пристроились за автобусом, в котором скрылся объект моего преследования. Шофер, не сводя напряженного взгляда с дороги, исходил ругательствами в мой адрес, на что я ответил как можно дружелюбнее:

— Лучше не открывайте рот. От вас за версту несет перегаром.

Он заткнулся, потом произнес на полтона ниже:

— Ты не мент, случаем?

— Наполовину. Но закладывать никого не собираюсь.

Теперь у него появилась возможность припарковаться у обочины и окончательно прояснить отношения, однако он продолжал вести машину, лишь буркнув виновато:

— Получка была.

Дальше мы ехали в абсолютном молчании.

Наконец автобус остановился, извергая из своего металлического брюха многочисленную человеческую плоть, среди которой оказался и мой знакомец. Я выскочил из уазика, едва похмельный шеф успел затормозить, и, уже удаляясь, слышал его хриплый окрик:

— Мы в расчете, псих! На сиденье было машинное масло.

Коротко стриженный отправил сигарету в рот, поозирался по сторонам и вдруг направился ко мне, жестами показывая, что желает прикурить, но пока не узнавая. Запаниковав, я воткнул взгляд в асфальт, влажной дрожащей рукой протянул ему зажигалку. Кажется, он рассматривал меня с высоты своего немалого роста, правда, я не мог за это поручиться. Зажигалка возвращена, меня окутывает зловонными клубами дыма, и я испытываю безумное, невообразимое желание раствориться в этом сизом тумане. Затем следует сухое «Благодарю» и звук удаляющихся шагов, но я до сих пор не вижу ничего вокруг, во всей Вселенной нас только двое.

Неужели он не узнал меня? Я продолжал механически следовать за рослым кожаным мужчиной. Все произошло внезапно, и я в очередной раз проклял свою невнимательность и нелепость. Я налетел на женщину, несущую картонку с яйцами, ахнув, она уронила ее. Моя нога скользит в прозрачно-желтой смятке, коротко стриженный кидает взгляд назад, привлеченный случившейся свалкой, и вдруг срывается с места. У меня нет времени ни на извинения, ни на возмещение материального ущерба, бросаюсь за ним, уже не думая о маскировке.

Погоня напоминала вялотекущий боевик. За все ее время кожаный опрокинул всего лишь один лоток, мне всего лишь раз досталось клюкой от нищенки, просящей милостыню у магазина. По одну сторону мельтешили однотипные громады домов, усыпанные вывесками нового времени, по другую — гудело запруженное автомобилями шоссе, до ближайшего подземного перехода — метров двести.

Преодолев это расстояние, преступник нырнул внутрь, но тут же как ошпаренный выскочил наружу. Поравнявшись со спуском в переход, я успел заметить, что оттуда поднимались двое патрульных, волоча под руки пьяного.

Добежав до перекрестка, мужчина перемахнул через дорожное заграждение и выскочил на проезжую часть. От меня его скрыл огромный грузовик, но даже за ревом дизеля я услышал исступленный нечеловеческий вопль и глухой удар. Грузовик проехал, и тут выяснилось, что спешить мне больше некуда.

Движение парализовано, на проезжей части собралась толпа зевак, я протиснулся в центр, слыша возбужденные голоса со всех сторон.

— Машина выскочила из-за поворота… «Жигули»… Не остановилась… На полной скорости…

Кто-то сказал, что запомнил номер, и назвал его. Кто-то возразил, что номер был совсем другой, и не «жигулей», а «москвича». Но для меня это не имело уже никакого значения. Машина скрылась, и то, что произошло здесь, вовсе не обычное ДТП. Только что неизвестные хладнокровно расправились с человеком, подозреваемым в убийстве и похищении.

Лицо, запрокинутое назад, напоминает огромный окровавленный синяк, кожаные руки раскинуты, словно в стремлении загрести весь мир. Но тут ледяной озноб пробегает по моему телу, свинцовая тяжесть сдавливает сердце — на его руке нет татуировки МИЛА. Получается, это не он. Не он!

Я выбрался на ватных ногах из толпы и побрел прочь не разбирая дороги. «Почему же он побежал от меня? — мучительно размышлял я. — Есть ли разумное объяснение поступку, который стоил ему жизни? Страх… Слишком много людей чего-то боятся. Слишком у многих неспокойна совесть…»

Глава 13. ЛИБЕРАЛ

Следователь Голубев Валерий Игоревич производил впечатление человека опрятного и вежливого. Среднего роста, сложенный без изъянов, в темных отутюженных брюках и свободном свитере ручной вязки. На пальце поблескивало обручальное кольцо, стол украшала рамка с фотокарточкой, вероятно жены и ребенка. Несколько утопленные голубые глаза смотрели умно и доброжелательно, лоб шишковатый, лицо, слегка сужающееся книзу, имело приятный здоровый цвет, губы — чуть полные и чуть обветренные. Он носил очки без оправы и походил больше на усидчивого студента, нежели на человека, расследующего тяжкие преступления.

— Устраивайтесь. — Легким жестом он указал мне на стул напротив себя. — Сразу же скажу, после вашего звонка я навел некоторые справки о вас. Все-таки мне нужно знать, с кем предстоит работать.

— Если не секрет, у кого?

— Не секрет, — отвечал Валерий Игоревич. — Этого человека вы очень хорошо знаете. Я тоже стажировался у него, когда вы начали работать самостоятельно.

— Как дела Григория Владимировича? — догадался я.

— Он и жена — живы-здоровы, — душевно отозвался Голубев. — На пенсии. Старик купил садовый участок, хлопочет по хозяйству…

— Какую же характеристику он выдал мне? — поинтересовался я. — Следователь Макаров не приемлел лесть.

— Это уж точно. Зато он был настоящим профессионалом, его рекомендации много значат.

— Вот и странно, почему вы не указываете мне на дверь?

— Не вижу ни малейшего смысла, — говорил словоохотливый следователь. — Конечно, Григорий Владимирович был скуп на похвалы, но о вас отзывался вполне благосклонно.

— Не можете процитировать?

— Пожалуйста, — рассмеялся Голубев непринужденно. — «Галкин? Вспоминаю. Значит, опять во что-то ввязался. Это в его стиле. Не во всех вопросах компетентен, о корректности вовсе умолчу, но чего не отнять — фанатизма и настойчивости в расследовании дел».

— И вас такая рекомендация устроила?

— Вполне.

Беседа принимала слишком уж дружеский оборот. Был риск, что закончится она совместным распитием и горячими лобзаниями в ближайшей подворотне. К счастью, следователь перешел к сути дела, но все в той же либеральной манере.

— Насколько я понял из телефонного разговора, вы расследуете убийство сторожа по просьбе его внучки, которую подозревают в этом преступлении, и заинтересовались другой семейной драмой. В частности, исчезновением мальчика и несчастным случаем, произошедшим с его матерью. Вы проследили здесь какую-то связь? — На лице Голубева появилась осторожная заинтересованность.

— Сейчас я перейду к этому. Вот только могу ли рассчитывать в будущем на ваше содействие?

— Я это уже учел, — сказал Валерий Игоревич, взлохматив жесткий рыжий ежик. — Уверен, что мы сработаемся.

Я рассказал ему все с самого начала и по сей момент, с самыми незначительными мелочами и нюансами, не упоминая в своем повествовании лишь о поступке Марии Семиной. Слушал Валерий Игоревич с вежливой понимающей улыбкой, по-птичьи склонив голову набок. Дождавшись завершения моего рассказа и ничем не выразив чувств охватившего его интереса или скуки, он начал неторопливо прохаживаться по кабинету.

— Да… крайне смелое предположение. И не лишенное логики. Вот только… вырванное откуда-то из середины. Сашу похищают, потому что он что-то знал о смерти своей матери. Но то, что ее убили, писано вилами на воде. Все выглядело как несчастный случай. Найди мы прощальную записку, то рассматривали бы смерть Елены Стрелковой как самоубийство. Но не больше.

— Или кто-то обставил это так.

Голубев встретил мою реплику согласным наклоном головы.

— Именно об этом я и подумал, когда исчез Саша Стрелков, — признался он. — Пытался донести эту мысль до начальства, но там и слушать не захотели. Считают, что я все усложняю. Вот и приходится работать на свой страх и риск.

Но то, что вы нащупали связь Федора Пырина и Александра Солонкова — большая удача. Это заставляет по-новому взглянуть на дело. Однако… Есть ли убедительные доказательства, что отцом ребенка действительно является Александр Солонков? То, что мальчик по отчеству Александрович, значит совсем немного. И зачем он его похищает?

Ответ давно вертелся у меня на языке.

— Отцовская любовь, граничащая с безумием, — сказал я. — Когда родился мальчик, отца уже посадили. А как он мог, освободившись, доказать свое отцовство? И какие права он, бывший зэк, имел на сына, которого ни разу не видел? Однако инстинкт отцовства и неверие в справедливость оказались сильнее, и Александр Солонков даже не задумался о попытке обрести сына законным путем. Но вы почему-то забываете другую сторону этого дела. Александром могла двигать, напротив, ненависть. Ненависть к своей невесте, которая ему изменила, и к ее ребенку, который получился в результате связи с другим мужчиной. Вы намеренно избегаете произносить имя Олега Пастушкова? Совсем недавно он бахвалился, что прокурор и мэр — его люди.

Красивая голова Голубева дернулась вбок, гладкая матовая кожа на щеках вспыхнула, словно от серии сильных хлестких пощечин.

— Я не человек Пастушкова, — прошептал следователь пересохшими губами. — И нахожусь здесь не для того, чтобы покрывать махинации этого зарвавшегося нувориша. Спрашивайте, что вас интересует по поводу несчастного случая.

— Все.

— Понятно, — отреагировал он сухо. — Были ли посторонние отпечатки на вентилях плиты? Нет. Только самой пострадавшей, подруги, которая обнаружила тело, и соседки по квартире. Если бы кто-то попытался стереть свои, то непременно смазал бы все остальные.

Я заметил, что убийца мог быть в перчатках.

— Елена легла отдохнуть и по какой-то причине не до конца перекрыла газ в духовке. Кстати, дверца была приоткрыта, — рассказывал Голубев. — Все это мы знаем со слов ее подруги Марии Семиной. Вскрытие же установило, что в организме пострадавшей не было ни снотворного, ни алкоголя.

— А что говорили люди, живущие поблизости? Не мелькал ли в день смерти там кто-то посторонний?

— Этим занимались участковый и оперативники из районного отделения. Но их опросы не дали никаких результатов.

Что-то во всем этом деле мне казалось странным, и я наконец понял что.

— Валерий Игоревич, — обратился я к следователю. — Лена Стрелкова была простой смертной — и вдруг такая возня. Судмедэкспертиза необходима, но тут еще пальчики, поиск свидетелей, опросы местных милиционеров. Вроде бы при обычных несчастных случаях такое не практикуется. Или там было что-то подозрительное?

— Ничего подозрительного там не было, — ответил Голубев. — Но почему-то прокурор взял дело под свой личный контроль. Вот так все и расстарались.

Я догадывался, кто приложил здесь свою руку, оставалось лишь непонятно, что двигало моим школьным приятелем, ведь согласно одной из моих версий он, напротив, должен был быть заинтересован в скорейшем сворачивании расследования.

— В самом начале вы сказали, что дело в моем раскладе вам кажется откуда-то вырванным, — произнес я. — Действительно, конец нам пока неизвестен. Зато начало… Мне кажется, что эта история имеет свои корни в прошлом. В том времени, когда Александр Солонков обчистил квартиру Пастушковых. Как уверяют сами потерпевшие, склонности к воровству у него не было. Зачем же абсолютно нормальному человеку забираться в чужую квартиру? Значит, там хранилось что-то, представляющее для него или для кого-то из его близких особенную ценность. Допустим, какая-то важная улика, — упоенно размышлял я вслух. — Тогда становится ясным, почему Олег Пастушков отказался сообщить мне что-либо определенное по этому делу. Александр же перед арестом мог передать эту вещь своей невесте, и Лена Стрелкова все это время шантажировала счастливую семейную пару. За это ее в результате…

Голубев, выслушав мои домыслы, укоризненно покачал головой.

— Хотите, сообщу еще одну подробность? — спросил он. — Лена Стрелкова работала в библиотеке, и ее зарплаты едва хватало, чтобы сводить концы с концами. А умерла она вообще нищей. У нее не было ни счета в банке, ни сберегательной книжки, а в кошельке денег осталось, чтоб только пройтись до булочной. Вот и весь ваш шантаж… — с горечью закончил Валерий Игоревич.

Я ощутил внезапный приступ тошноты.

— Так каким же будет ваш ответ? — выдавил я, пятясь к двери.

— А что вы хотите услышать? Позвоню домой, пусть не ждут к ужину, — ответил Голубев. Затем подозрительно быстро уселся за стол и протянул руку к телефону.

Глава 14. ЗАКАЗАН

Неприятности подстерегают нас повсюду. Находясь дома, можно обвариться крутым кипятком или сунуть пальцы в розетку, очутившись на улице — принять на макушку неведомо откуда залетевший кирпич или вступить в тесный контакт с асфальтом под шинами двадцатитонного грузовика. Это может произойти в далекой Америке, среди небоскребов и неоновых витрин, а может в вашем родном дворе, в ближайшем соседстве с оседающими халупами и мусорными контейнерами. Сверкающая иномарка, рванувшая от подъезда, с ног до головы окатила меня ржавой водой из-под благородных колес. Но дело на этом не закончилось. Двое мордоворотов выскочили из машины, схватили меня и затолкали внутрь.

Заднее сиденье, на которое я плюхнулся, оказалось предусмотрительно застелено клеенкой; и первая мысль, посетившая меня, была без преувеличений ужасна: чтобы не испачкать кровью светлый кожаный салон, когда меня будут хладнокровно мочить. Но очень скоро я отмел это предположение, ведь нельзя отказать в здравом смысле этим бритоголовым накачанным ребятам. Если их мозги и усохли, то не настолько, чтобы похищать меня на глазах полусумасшедших старух и молодых мамаш, пасущих свое потомство. Расправиться со мной можно гораздо проще где-нибудь в другом месте.

— У вашего шефа в последнее время притупилось чувство юмора, — констатировал я как можно безразличнее. — Куда мы едем?

— В сауну.

— Очень кстати.

В оздоровительном центре «Олимпия», выстроенном сравнительно недавно, но снискавшем огромную популярность у лиц определенного и не обделенного в средствах круга населения, предоставляются развлечения по полной программе: спортивные залы, теннисные корты, бассейн, сауна, джакузи, эротический массаж, прохладительно-горячительные напитки, пятнадцатилетние девочки, мальчики — танцоры и модели. Внутри все сияет ослепительной чистотой и белизной, обслуга вежлива и предупредительна, порок надежно сокрыт. Меня заставляют раздеться до трусов и запускают в маленькую комнату. Белый кафель, множество зеркал, мини-бассейн (такие в детстве презрительно именовались «лягушатниками»), легкий пластиковый столик, загроможденный бутылками пива, приземистое, но очень удобное креслице, дожидающееся мою задницу. Другое креслице занимал мой школьный дружок, сложением напоминающий недоразвившуюся девушку, одетый в красные атласные плавки, но даже здесь не расставшийся с золотыми перстенечком и цепью. Молодой бизнесмен сосредоточенно нагружался «Гиннессом», и его умиляющее волосатое брюшко урчало и раздувалось, как воздушный шар.

— Окунись, — предложил он дружелюбно. — Здесь водичка без хлорки. Если желаешь, устрою парилку, джакузи, массаж. — Он хитровато подмигнул мне. — А может… девочку? Разумеется, за мой счет.

Я шлепнулся в «лягушатник», вынырнул, наглотавшись воды, отплевываясь и сморкаясь. Олег Пастушков потешался надо мной хорошим заразительным смехом.

— Я выпью пива, но заплачу́ сам.

— Еще чего не хватало! — возмутился он от чистого сердца. — Я по своей прихоти оторвал тебя от твоих несомненно важных дел, а теперь буду еще разорять…

Я выбрался из бассейна и занял место рядом с г-ном Пастушковым.

— Тогда я разорю тебя. Страх как обожаю пиво!

— Бога ради.

Открываю бутылку, коричневая сладковатая пена ползет по рукам. Стремительно расправившись с первым «Гиннессом», тут же принимаюсь за второй. Потом прикуриваю его «Парламент» от любезно предложенной им «зиппо».

— Ты тоже занятой человек, — замечаю между затяжками, — и не стал бы искать меня для пустого трепа.

— Разумеется, — отвечает он просто. — Я разыскал тебя, чтобы сообщить, что несколько часов назад на меня было совершено покушение.

Своей внезапно напрягшейся позой он дает понять, что время шуток кончилось. А затем рассказывает все подробно и обстоятельно. И его повествование очень смахивает на правду.

Сегодня утром г-н Пастушков отдал несколько мелких поручений прислуге, потрепал по щеке жену и вышел из особняка в сопровождении личного телохранителя. Его любимый «мерседес» стоял под окнами, бизнесмен уже взялся за ручку дверцы, когда по крыше что-то металлически царапнуло и мимолетным жаром опалило щеку. Телохранитель очнулся, особо не церемонясь, сбил своего шефа с ног и подмял под себя. Он даже успел выхватить пистолет, когда вторая пуля ударила его в плечо. Выстрелов слышно не было.

Бизнесмен понимал, что его кто-то заказал, но во что бы то ни стало хотел избежать огласки. Такая реклама вовсе ни к чему: кто будет заключать серьезную сделку с человеком, которого не сегодня завтра должны убить? Ведь если пытались раз, то вряд ли уже отступятся.

Свидетелей не было. Свой хирург осмотрел рану телохранителя, нашел, что она не опасна, извлек пулю и сделал перевязку. В то же время личная охрана оцепила улицу, прилегающую к особняку, облазила все дома и подворотни и, хотя киллер уже ушел, обнаружила место, где он хоронился. Там подобрали две гильзы, специалист, находящийся в штате, сопоставив их с имеющейся в наличии пулей, дал ответ, что стреляли из гладкоствольного охотничьего карабина. Выслушав заключение, г-н Пастушков мрачно пошутил, что таинственные недруги его ничуть не уважают. «Еще бы с киянкой напали!»

Он знал, что серьезные люди не пойдут на дело, вооружившись таким несерьезным оружием, а раз так, это был дилетант, а если дилетант…

Вновь фокусы этой красивой потаскушки, которую он так любил. И любит. И будет любить. Несмотря ни на что.

Они были ровесниками, и все у них было общее. Общее детство. И отрочество. И юность. И сознательная жизнь. Играли в «доктора», подглядывали друг за другом в душе, наконец, она стала первой женщиной, которую он познал. Поздновато. На втором курсе университета. Она, разумеется, уже не была девственницей. Казалось, страдала бешенством матки, ложилась в постель чуть ли не с каждым встречным. Красивая. Умная. Ненавидящая. Хладнокровная убийца, алчно жаждущая свободы и его денег. И тем не менее самая любимая.

Но настоящий кошмар начался три года назад, когда его дела небывало пошли в гору. Она сбежала с очередным любовником, обычным таксистом. Их нашли в какой-то поганой гостинице, настоящей дыре, где они до изнеможения предавались своим грязным утехам. Ее вернули домой к мужу, с любовником как следует потолковали, и он пообещал, что отныне будет мальчиком-паинькой.

Каких усилий стоило г-ну Пастушкову скрывать от общественности и этих дотошных сволочей-журналистов любовные похождения своей жены! Но такого он и представить не мог. На одном из народных гуляний, где он присутствовал вместе с супругой и неизменно незаметной охраной, на него бросился какой-то сумасшедший, сжимая в руке внушительный тесак. Бизнесмен не успел и глазом моргнуть, как все кончилось: хлопнул выстрел, завизжала Светлана, нападавший распростерся у их ног с пулей во лбу. Превозмогая тошноту, г-н Пастушков заглянул в заплывшее от синяков лицо незнакомца и с ужасом для себя узнал его. Тот самый таксист. Неужели, идиот, думал, что так легко расправится с ним, женится на его жене и приберет к рукам весь бизнес? А может, он, отчаявшись, решил просто освободить ее? Недаром же Светлана, заходясь в истерике, кричала, что это была ее настоящая любовь. Потом пообещала, что не успокоится, пока не отомстит мужу, и начала пить. В газетах же написали, что на него покушался маньяк.

— Я стал чрезмерно откровенен с тобой, — произнес Олег Пастушков, выглядевший сейчас совершенно пьяным. — А спросишь, с чего? Знать бы… Видать, ты теперь мой самый близкий дружок, вот тебе и доверился. Единственному.

Он сделал попытку подняться на ноги и не смог. И глупо захихикал над собственной беспомощностью.

— Ты полагаешь, что за нынешним покушением вновь стоит твоя жена? — спросил я.

— Больше чем уверен. — Он выдал карамельную отрыжку. — Я могу щелкнуть двумя пальцами, и этого снайпера обнаружат. Ведь они любовники, а значит, где-то встречаются. Но я не буду этого делать.

— Почему?

— Слишком много людишек будут знать и молоть языками. Я хочу, чтобы ты один последил за Светланой, и она как миленькая выведет тебя на его логово. Ха-ха-ха! А заплачу́ уж я по-королевски…

И не интересуясь моим мнением, он с грехом пополам выбрался из своего креслица, доковылял до края бассейна и стал с наслаждением мочиться в него.

— Так что учти, приятель, теперь моя безопасность полностью в твоих руках…

Глава 15. ДИТЯ ЛЕДНИКОВ И АЙСБЕРГОВ

Молодая особа, величаво ступающая впереди меня, высока и необычайно стройна. Не могу отвести глаз от ее изумительно прямой спины, нежной лебединой шеи, платиновых локонов, белых одежд. Попадающиеся ей навстречу раскланиваются, обращаются уважительно, а потом еще долгое время с выражением подобострастия смотрят ей вслед. В одном из устремленных под потолок зеркал отражается ее иконописное лицо, кажущееся без косметики бледным и невзрачным, чего не скажешь о глазах: неподвижные айсберги, отливающие холодной бирюзой, способны заставить трепетать от суеверного страха и восхищения. Для тех, кто интересуется светской жизнью, девушка наверняка самая большая загадка. Фотографии ее часто попадают в столичные журналы, телевизионщики поворачивают свои камеры, лишь бы запечатлеть ее легкую поступь. Известно, что зовут ее Алина Жемчужная и что она является невестой советника президента по экономическим вопросам Виктора Павловича Пастушкова, хотя по возрасту годится ему в дочери. Больше ничего о ней не знают, Алина Жемчужная категорически отказывается давать интервью. В поле зрения она появилась год назад, именно тогда и отпустила короткую фразу, что со своим избранником познакомилась отдыхая на Кипре. Ходили разные слухи, но они так и оставались слухами. Сейчас я суммировал все, что знал о семье Пастушковых, не только из газет и телевизионных передач, но и из общения со старыми знакомыми, следователями и оперативниками.

Их было два брата, наших земляка, Борис и Виктор. У них не было ни партийного, ни криминального прошлого, скромные научные сотрудники в никому не известных НИИ, они ждали своего часа. Час пробил, и братья, подхваченные губительным ветром перемен, уже немолодые, но сумевшие с ходу перестроиться, стали делать деньги в образовавшемся хаосе. Начав с организации кооперативов по пошиву дубленок и джинсов, очень быстро доросли до директоров совместных торгово-закупочных предприятий самого широкого профиля, заваливая разваливающуюся страну импортными шмотками, жратвой, пойлом и электроникой. Чудесным образом братья не запачкались в криминале, не нюхнули бюрократических препон и оголтелого рэкета — можно было догадываться, какие серьезные структуры их курировали. Точнее, отдельные люди из этих структур, которые вовремя смекнули, что страна, устои которой они клятвенно обязывались защищать, — всего лишь колосс на глиняных ногах, который не сегодня завтра рухнет. А сытно кушать хочется всегда, а во времена бандитского капитализма и подавно.

Прошло еще несколько лет, и наши герои, Борис и Виктор, именуемые теперь демократами и реформаторами, создали свою империю. Деньги делались не из воздуха, за рубеж отправлялись драгметаллы и нефть. Потом братья пошли в политику, которая тоже могла кормить, а часть семейного бизнеса передали подросшим и возмужавшим детям — Светлане и Олегу. Полтора года назад Борис Павлович, отец Светланы, вместе со своей женой трагически погибли в автокатастрофе. У машины отказали тормоза, и она, на полной скорости пробив бетонное заграждение, рухнула с моста в реку. Делами теперь занимались фактически два человека: Виктор Павлович в Москве и его сын Олег, ставший полновластным хозяином нашего города. А год назад Виктор Павлович, уже несколько лет вдовец, объявил, что собирается жениться повторно. Светлана сразу же возненавидела избранницу дяди, заявив в одном из интервью, что та — мошенница и авантюристка без роду и племени, польстившаяся на их деньги; Олег же от всяких комментариев воздерживался. Одна из желтых газетенок писала, что отношения между ними «дружеские».

Вот, пожалуй, и все. Я шел по залитому дневным светом коридору «Олимпии», а впереди меня в молочной дымке плыла та, которую называли самой большой загадкой и перед которой преклонялись. А влиятельнейший человек, советник президента, отдал ей свое сердце. Снежная королева, Венера в мехах, женщина в белом…

В какой-то момент она обернулась, равнодушно взглянула на меня и продолжила свой путь, оставляя за собой шлейф холода.

Глава 16. МАРИХУАНА

Кулак вылетел из темноты и врезался мне в челюсть. Затем мощная каучуковая подошва добавила в живот. Хуки, свинги, удары ребром ладони по шее. Я скрючился на ступенях своего подъезда, ткнувшись лицом в липкую вонючую желчь. Меня рвало, кишки, печень, селезенка ощущались где-то в глотке, еще немного — отхаркнутся на грязный пол. Верный ангел-хранитель намочил штанишки, помахал мне на прощание нежной детской ручонкой. Но этим дело не закончилось. Меня провезли куда-то за ноги, потянули вверх. Я не успел отойти от неожиданности и болевого шока, когда мой небритый кадык пощекотала тусклая сталь бритвы. Сознание отплывало, руки и ноги не чувствовались, тем не менее я понял, что опять стою, но, увы, не сам. Коренастый бритоголовый парень прижимал меня к стене, должно быть, чтобы я не упал, за его спиной сгрудились такие же, с дегенеративными лицами садистов и законченных наркоманов. Тяжелые челюсти, злобно бегающие колючие глазки… Меня окутал густой тошнотворный запах марихуаны.

— Слушай внимательно, падла, — проскрипел бритоголовый, продолжая скоблить мне по шее лезвием. — Шнягу лохам будешь гнать. Афганка, Фергана… накосил за домом… Полынь голимая!

— Косяк на пятерых — накроет! Да с такого хумара и муха не отъедет, — добавил кто-то пересохшей глоткой.

— Хватит бодягу разводить, — раздался еще голос. — Кончай его, и все дела.

— Легко.

Произошла секундная заминка. Я зажмурился. Сейчас все кончится. Короткое отработанное движение — и лопается кожа, и кипящая освобожденная кровь, ошпаривая связки и сонную артерию, вырвется на волю.

— Братва, у нас крыши сорвало, — вдруг донеслось до меня. Говорил парень с бритвой. — Это же не тот…

Они оторопело замолчали на минуту. Лезвие скользнуло по подбородку, но находилось уже не в такой опасной близости от горла. Тут и сработал инстинкт самосохранения. Я не попытался убежать или заорать, призывая на помощь. Я нащупал пистолет. Он был не в кобуре, а в кармане кожаной куртки, — если стрелять, то оттуда же, если стрелять, то немедленно… Они не обратили внимания на это вороватое движение, их было много, они были уверены в себе, и, имей дело с каким-нибудь крутым малым, а не со мной, уже превратились бы в трупы. Но я еще никогда не убивал людей. Даже подонков.

— Кноцай все равно. Зря приходили, что ли? — распорядились моей судьбой из полумрака.

В этот момент щелкнул предохранитель, палец напрягся на спусковом крючке.

— Это пушка, — произнес я деревянным голосом. — Кого-нибудь я все равно достану.

Вновь замешательство. Особенно явно отразилось оно на лице лысого, собиравшегося быть моим палачом. Ведь он-то и станет первой жертвой.

Убийца испугался умирать.

— Не ведись, он гонит, — последовала неуверенная реплика из-за его спины.

Однако бритоголовый так не думал. Он отпрянул, бритва выпала из вспотевшей скользкой ладони. Это и решило исход дела. Отчаянная ярость захлестнула меня. Больше не думая о последствиях, я бросился на них, действуя ИЖем как кастетом. Мельтешение рук и ног, но в основном беззащитные живые лица, лица, на которые обрушился металл. Двоим удалось убежать с наименьшими потерями, трое корчились и стонали на полу. Я долго не мог отдышаться и прийти в себя. Прислонился лбом к холодной стене. Под ногами — сгустки крови и осколки выбитых зубов. Но не моих. Бритоголовый захлебывался слезами, истерично сообщая о том, что у него вытек глаз.

Держась за перила, я добрался до своей квартиры, так же по стеночке — до ванной. Пузырек, вата — сооружаю себе свинцовые примочки. Могу похвастаться — у меня бронебойное лицо. Уже не помню, как выглядит кровь. Зато синяки меня любят.

Закончив процедуру, я сбросил грязную одежду, наполнил ванну горячей водой и погрузился в нее. С полчаса я парился и постанывал, попеременно то от боли, то от удовольствия. Испытанный на собственной шкуре метод, чтобы проснуться наутро в относительно нормальной форме. Или не проснуться вовсе.

Налил себе стакан водки, расположился возле телевизора. Шел очередной супербоевик. Словарный запас героев на три четверти состоял из fuck you: с этими словами они целый день лупили друг друга, с этими же словами забирались в постели к симпатичным шлюшкам и этими же словами объяснялись с ними в любви. Развязка близка. Затаив дыхание, я наблюдал, как главный герой, парень с лицом, по которому будто бы проехал каток, одним выстрелом уложил очередную сотню «плохих» и завоевал благосклонность великосветской леди. Она лишена обаяния, правильные черты лица не делают его красивым, холодность взгляда и жестов способна оттолкнуть самого пылкого любовника. Она высока, но не фигуриста, ее локти остры, колени неровны, бедра костисты, грудь — всего лишь вялая складка кожи с темными набухшими пупырышками сосков. Движения ее замедленны и ленивы, в постели она спит точно выброшенная на берег рыба, но главный герой отчаянно стремится обладать ею. В какой-то момент я понимаю, что великосветская леди из фильма — это Снежная королева, а бесстрашный бронебойный парень — я сам.

У нее молочно-белая кожа. Женщина стоит обнаженной посреди комнаты скрестив руки на груди. Жду, боясь прикоснуться к ней. Ее кожа покрывается мурашками, она замерзает, как любой живой человек, а в лазурном, ласкающем меня взгляде читаются самые земные, искренние чувства. Нет, она не изящная ледяная статуя, она хочет, чтобы ее взяли и согрели.

Безжалостно уничтожает весь этот шизофреничный рай появление третьего лица — рослого мужчины в грубой кожаной куртке. Снежная королева молча освобождается от моих объятий и подплывает к мужчине, опуская красивую мраморную руку на его плечо и касаясь холодными губами его шеи. Мужчина достает и направляет мне в грудь большой черный пистолет. «Спокойной ночи, приятных сновидений», — шевелятся его губы. Шарахнувшее из ствола пламя, грохот выстрела, короткая неуемная боль… Но смерть есть всего лишь пробуждение к жизни.

Часть третья. КАЮК ИМПЕРИИ

Глава 1. СВИНЕЦ ДЛЯ КИДНЕППЕРОВ

Сон перемежается с явью, а явь со сном. Я лежал на полу в позе эмбриона и поводил носом. Странно, порохового дыма я не чуял. Кровь, ну, она-то никуда не могла деться. Уподобившись ползучему гаду, я на животе обследовал комнату. А где пулевое отверстие в груди? Не могло же зарубцеваться за одну короткую ночь!

На полу, у изголовья дивана, звонил телефон.

Женщина. Женщина была точно, здесь меня не провести. Может, пошла принять душ? Я зашел в ванную и долго беседовал с незнакомцем, взирающим на меня из зеркала. Этому парню крупно не повезло, и иронизировать по поводу его внешности было бы просто кощунственно. Глаз его заплыл, нос распух, а скулу украшал иссиня-багровый кровоподтек. Но где же все-таки женщина? Залезла под диван? Или в бабушкин сундук?

Телефон надрывался из последних сил. Уважим старичка.

— Резиденция президента Соединенных Штатов, — сказал я, сняв трубку.

Голос Голубева по сравнению с нашей вчерашней беседой утратил интеллигентность ровно наполовину.

— У вас шуточки? А между прочим… Жду вас немедленно в управлении!

— Такие горячие новости?

— И еще какие!

Семушка Кирпичиков наслаждался прохладой во дворе на лавочке. Выражение его лица, расплывшегося в блаженной улыбке, было по-детски наивно, в зубах торчала сигарета с марихуаной, а голубой взгляд, преисполненный отцовской влюбленности, был обращен к песочнице, где двое его детишек-близняшек — мальчик и девочка — воздвигали песчаные замки. Семушка приветствовал меня еще более широкой улыбкой, отчего косячок выпал у него изо рта, но в следующую минуту на смену беззаботному веселью пришел самый неподдельный ужас.

— Господи, соседушка, что у тебя с рожей?! — разохался он. — Какие ступеньки пересчитал?

Но мне в данный момент было не до шуток.

— Это тебя спросить надо, — зло бросил я. — За какую такую «шнягу» мне пришлось вчера расплачиваться?

Белесые брови Семушки нахмурились, и выражение его лица стало еще более комичным.

— Так это они тебя?! Беспредельщики! Быки в натуре! Я с ребятишками знакомыми перетру, так эти козлы отмороженные приползут прощения просить. Скажи, сколько слупить с них хочешь? Хоть в «деревянных», хоть в баксах.

— Нисколько не хочу, — ответил я устало. — Просто не впутывай меня в свои дела, я же тебя в свои не впутываю.

Наконец я добрался до управления, вошел в кабинет следователя. Меня встретил Валерий Игоревич, причесанный, гладковыбритый, благоухающий хорошим лосьоном. Начищенные туфли, безупречные стрелочки на брюках, белоснежная накрахмаленная рубашка. Чем не прилежный студент, явившийся на экзамен?

— Да, новости горячие. И не из приятных, — с ходу начал Голубев, прохаживаясь по кабинету. — Не знаю, насколько понравятся они вам, но лично я такого оборота никак не ожидал.

— Вы в чем-то вините меня?

Его движения приобретали все большую нервозность.

— Да при чем здесь вы?! У вас своя работа, у меня — своя. Но так уж получилось, что нам приходится тянуть одну лямку. Как обычно: ни одного свидетеля, выстрелов никто не слышал, зато есть мертвец с разнесенной головой и еще один — в реанимации.

— У этих двоих есть имена?

— Нужно ли называть? Мы о них вчера достаточно говорили.

Мой рот наполнился вязкой слюной, я сглотнул ее и спросил:

— Кто мертв?

— Александр Солонков.

— В Пырина стреляли из того же оружия?

— Скорее всего. Однако криминалисты пока не дали заключения.

Вчера, после моего визита, Голубев отдал необходимые распоряжения, и автомобиль с несколькими сотрудниками выехал за воспитателем. Но последний оказался проворнее — к приезду милиции он уже скрылся. А может, просто вышел прогуляться, ведь следов поспешного бегства обнаружено не было. Возвращения Пырина ждали часа три. Безуспешно. Ордера на обыск не было, и стражи правопорядка, не заметив ничего подозрительного, самостоятельно решили, что на сегодня их миссия выполнена. О том, чтобы устроить ночную засаду, вовсе не задумывались, помня краткую формулировку задания: забрать и доставить. Нюансы не обговаривались. Рабочий день подходил к концу, жены готовили ужин, любовницы — постель, и какой-то жалкий воспитатель не должен был становиться помехой приятному вечеру.

Повторно оперативники выехали к Пырину сегодняшним утром. Окраина, заболоченные котлованы, обломки свай и ржавой арматуры вновь произвели на них тягостное, удручающее впечатление. Беда таилась где-то неподалеку. Сначала их насторожила распахнутая настежь калитка в частоколе. Подойдя ближе, сотрудники заметили у самого забора пятно, которое было гораздо темнее, чем разбухшая от влаги земля. Отсюда до входа вела неровная узкая дорожка, рыжая трава примята; нетрудно было догадаться, что совсем недавно здесь проволокли что-то тяжелое. Пригибаясь под забором, оперативники добежали до калитки, достали оружие.

Собака скалилась на цепи, вдруг сорвалась, бросилась на них… Ее пришлось пристрелить. Но жутко стало не от этого, а от происходящего в дальнем конце двора. Маленький, перемазанный в глине и крови человек из последних сил пытался столкнуть в поганую яму другого, большого, в грубой кожаной куртке и черных линялых джинсах, тоже перемазанных сейчас кровью и грязью. Большой не оказывал никакого сопротивления, и очень скоро стало ясно почему. Пуля угодила ему в глаз, разворотив надбровье и височную кость; в зияющей безобразной дыре подрагивал сизый изуродованный мозг. Маленький не слышал криков оперативников. У него началась агония; стиснув зубы, прокусив себе язык, он пытался закончить задуманное во что бы то ни стало. Две пули вошли ему в спину между лопаток, но он зло и упрямо хватался за прощающуюся с телом жизнь.

«А тело… тело можно утопить в выгребной яме», — шумело у меня в голове недавнее пророчество.

Вскоре на место преступления прибыли следователь Голубев и оперативная группа. Одно тело увезли в морг, другое — на операционный стол. Сразу же были обнаружены три гильзы от пистолета ТТ, продолжали вести его поиски, но без особого рвения, наверняка убийца унес его, чтобы избавиться от «горячего» ствола где-нибудь в другом месте. Для следствия не составило труда воссоздать общую картину случившегося. Александр Солонков квартировал у Федора Пырина (на это указывали документы и кое-какие личные вещи, обнаруженные в доме воспитателя). В позднее время суток приятели что-то делали на улице у забора (оставили множество следов и окурков), и это занятие оказалось для них последним. Александр Солонков был убит наповал, Федор Пырин попытался убежать, но тут же получил два ранения в спину. Посчитав, что мужчины мертвы, убийца скрылся. Отсутствие контрольных выстрелов наводило на мысль, что работал не профессионал.

Пырин остался жив. Обезумев от боли, несколько раз теряя сознание, он дополз до своего квартиранта и поволок его за собой. Зачем? Об этом не задумывался никто. Вряд ли это знал и сам воспитатель.

— Надо отдать вам должное, — Голубев близоруко прищурился, протирая очки белоснежным платочком, — все, что вы говорили здесь вчера, было недалеко от истины. Это действительно оказалось похищением. Догадываетесь, почему? Под матрасом у Федора Пырина мы нашли кейс с деньгами. Без малого десять тысяч долларов. Все купюры новые, достаточно грубая подделка, выполненная на цветном ксероксе. Рассчитана на ребенка или на человека, который настоящие доллары в глаза не видел. Это вам о чем-то говорит?

Риторический вопрос. О чем мне это говорило? У опустившегося Побера не могло быть таких денег, особенно в валюте. Но не выглядел денежным мешком и Александр Солонков. Передал «капусту», бесспорно, он. Но и Солонков, и Пырин были всего-навсего исполнителями. А исполнителей, как положено, устранили. Воспитатель мог и не знать, куда увезли мальчика. Александр Солонков знал наверняка. Сейчас ниточка к Саше Стрелкову оборвалась, и вполне возможно, что его уже нет в живых.

Голубев, сжав пальцами виски и зажмурив глаза, раскачивался посреди кабинета с носка на пятку. У него тоже был сын, ровесник похищенного мальчика, но ему и в голову никогда не приходило, что с его ребенком может случиться что-то подобное.

— Значит, отцом мог быть Пастушков, — шепотом проговорил Валерий Игоревич.

— Именно так, — подтвердил я. — Он же спонсировал похищение, извините за дурацкое слово, но пожадничал и всунул фальшивку. Он же нанял киллера, чтобы устранить киднепперов, но опять дал маху, прибегнув к услугам любителя, а не высокооплачиваемого профессионала. Он же двумя месяцами раньше устроил несчастный случай своей любовнице, правда, здесь прошло все как по маслу. Он же близок к прокурору и мэру, но это между прочим. В этом деле больше нет никаких странностей?

— Как вам сказать… — задумчиво произнес Голубев. — В чулане у Пырина был обнаружен незарегистрированный охотничий карабин с самодельным глушителем. Сейчас идентифицируются пальцы с него. И еще… Совсем недавно из карабина стреляли. Связан ли как-то этот выстрел с похищением, мы стараемся выяснить. Пока добавить ничего не могу.

— А в связи с тем, старым делом? — спросил я.

Голубев в ответ пожал плечами.

— Гели вы питали надежды в отношении улик или чего-то подобного, должен вас разочаровать. Кража была вполне банальная. Александр Солонков похитил крупную сумму денег. Их как раз сняли с книжки на покупку машины. До этого Солонков несколько раз бывал в доме, знал, где что лежит, а за день до преступления случайно встретил Олега Пастушкова на улице. Тот похвалился, что собирается покупать новый автомобиль, и, сам того не ведая, спровоцировал знакомого на кражу. Но деньги уже тогда были возвращены хозяевам.

— Нельзя ли поподробнее?

— Гели желаете, — вздохнул Валерий Игоревич. — Преступление было совершено спустя четыре месяца после того, как они закончили университет. В квартиру Солонков проник через лоджию, а на лоджию попал по пожарной лестнице. Над Пастушковыми жила некая полоумная особа, он ей представился инспектором пожарной безопасности, и дело выгорело. Но, выходя уже через дверь, Солонков столкнулся с соседом, сцепился с ним и основательно покалечил.

Когда его задержали на следующий день, похищенного при нем уже не было. На него надавили, и он сказал, где оставил деньги. Как говорится в протоколе изъятия, у восемнадцатилетней Людмилы Гориной, являвшейся студенткой того самого университета, который заканчивал Солонков. Скорее всего, там они и познакомились. Деньги находились в плотной бумажной упаковке, Горина к ним не прикасалась, сказала, что даже понятия не имеет, что там лежит, думала, какая-то книга, оставленная у нее Александром. Единственное, в чем она созналась, — что уже год как они любовники.

— Насчет книги умнее не придумаешь, — заметил я едко.

На губах Валерия Игоревича блуждала горьковатая понимающая улыбка.

— Следователя, который вел дело, тоже не убедило такое объяснение, — рассказывал Голубев. — Он начал наводить справки и выяснил, что раньше девица была проституткой, причем среди ее клиентов были уважаемые, в основном пожилые люди, хорошо платившие за любовь слолитой. Когда же Горина выросла из этого возраста, она не пожелала быть заурядной девочкой на ночь. Но к деньгам она уже привыкла, и единственное, что сделала, — это поменяла профиль. За полтора года до преступления Александра Людмила проходила свидетельницей по делу о вымогательстве. Рэкетира взяли с поличным, и не то чтоб у него соответствующее прошлое… Парень из приличной семьи, тоже студент вуза… Как попал в СИЗО, сразу понял, чем пахнет, и выложил все чистосердечно. Встретил, окрутила, влюбила, начала презирать… Вот он и решил показать себя героем. Кстати, тот самый парень, не дождавшись суда, удавился в камере.

Вся эта история стала меня изрядно забавлять.

— Валерий Игоревич, вам еще не стыдно за сильнейшую половину человечества? — обратился я к следователю.

— Извините, я не вижу здесь ничего смешного, — отреагировал Голубев.

— Это и не смешно, — ответил я. — Это трагифарс. Как я понял, Горину по тому делу не привлекали?

— Представьте себе, нет. Не нашлось ни одного свидетеля, чтобы подтвердить… да что там подстрекательство!.. хотя бы их крепкую связь! А Людмила заявила, что только здоровалась с этим парнем и не виновата, что у того оказалась неустойчивая психика. Парень был на самом деле излишне впечатлительный, «тепличное растение», вроде бы так похожих называют…

— А в случае с Александром Солонковым?

— Тем более. Когда приговор уже зачитали, он просил у нее прощения, что так опозорил, впутал в историю…

Я поинтересовался, где сейчас эта Людмила Горина. Следователь только развел руками:

— Послушайте, я же не Господь Бог! Где она? С кем? Какое это имеет значение? В нынешнем деле она не замешана.

— Неужели?! — воскликнул я. — Зато люди, которые знали ее в прошлом, умирают один за другим. Лена Стрелкова, Александр Солонков, Федор Пырин в реанимации…

Голубев смутился.

— Разумеется, мы найдем ее. Но с того времени прошло восемь или девять лет, нельзя даже предположить, кем она стала.

Следующее признание далось следователю нелегко.

— Я запрашивал дело о краже у Пастушковых из архива, и это дошло до прокурора, — рассказывал Валерий Игоревич. — Он этим тут же заинтересовался. Пришлось озвучить нашу версию, в частности, что между той кражей и нынешними преступлениями может быть связь. Догадываетесь, что было потом?

— Вас серьезно предупредили.

Интеллигентный следователь покачал головой:

— Теперь так грубо не работают. Мы разговаривали в неофициальной обстановке.

Я тоже был следователем и понимал смысл подобных приватных бесед. За бесконечной чередой туманных фраз улавливался тонкий намек: делу не стоит давать широкий ход. Любая допущенная в расследовании неосторожность может скомпрометировать честного предпринимателя и запятнать офицерский мундир. Не нужно забывать, что у г-на Пастушкова здесь открыто крупное акционерное общество и различные кривотолки о хозяине негативно скажутся на курсе ценных бумаг, а от этого в первую очередь пострадают многочисленные вкладчики. Прокурор ни словом не заикнулся о своих вложениях, но становилось ясно, что официальное расследование начинает сворачиваться.

— Если вы найдете какие-то улики против Пастушкова, — жарко сказал Валерий Игоревич, — я обещаю, что доведу это дело до суда. Что же касается информации, можете полностью на меня положиться.

Меня несколько насторожила внезапная готовность Голубева к безвозмездному с его стороны сотрудничеству.

Что скрывалось за этим? Хитроумный замысел, желание мстить за фактически отобранное дело или внутреннее благородство и честность? Мы впервые пожали друг другу руки, и по пожатию следователя я пытался угадать истинность его намерений. Пожатие было твердое и горячее. Мне очень хотелось видеть в Голубеве честного человека.

Глава 2. ОТКРОВЕНИЯ ГЕНЕРАЛА

Если я и доживу до пенсионного возраста, то зрелище буду являть жалкое, вы уж поверьте. Нечто этакое обрюзгшее в инвалидной коляске с безвольно касающейся груди лысой головой и безумным взглядом. Иннокентий Георгиевич, несмотря на свои годы, оставался в прекрасной физической форме. Он сделал несколько кругов возле своего дома и теперь занимался на спортивной площадке во дворе. Одет он был в слишком яркий спортивный костюм и вязаную шапочку с большим помпоном, поэтому я и заметил его издалека. «Молодящийся старик, — подумал я. — Был бы еще таким же общительным».

Я стоял в стороне и дышал через сигарету. Иннокентий Георгиевич изредка поглядывал в мою сторону, но прекращать занятий не торопился. Рассуждал он вполне здраво, мол, если мне так хочется пообщаться с ним, я буду ждать в любом случае. Сам же он такого желания явно не испытывал. На помощь мне пришел начавший накрапывать дождик. С видимым неудовольствием Белецкий прекратил занятия и направился к подъезду, демонстративно не замечая меня. Высокий, подтянутый, шел он очень легко и в то же время с достоинством; двигаться так могут лишь отставные военные, причем сделавшие себе неплохую карьеру.

— Иннокентий Георгиевич! — окликнул я его.

Он остановился и посмотрел на меня без интереса, делая вид, что не узнает.

— Чем могу быть обязан, молодой человек? — несколько манерно обратился он ко мне, а на вытянутом костистом лице не отразилось никаких чувств.

— Мы говорили с вами позавчера у вас дома, — напомнил я. — Про Лену Стрелкову и остальных.

— Я прекрасно помню, о чем мы говорили, — ответил Белецкий веско. — Но продолжать эти разговоры, и особенно с вами, не собираюсь.

— Почему?

Шевельнулись седые кустистые брови старика, меня пронзил его острый неприязненный взгляд.

— Потому что вы лжец, — спокойно сказал Иннокентий Георгиевич. — Во-первых, я не верю в истории про тайных воздыхателей, время, знаете ли, сейчас другое, а во-вторых, будь вы таковым на самом деле, появились бы раньше. А вас не было ни на похоронах, ни на девятом, ни на сороковом дне. И в-третьих… — Белецкий выдержал паузу. — Если бы вы на самом деле знали Лену, она бы обязательно рассказала вам о своих студенческих годах. Поверьте уж мне, она рассказывала это всем, потому что то время было самым счастливым во всей ее недолгой жизни. Так кто же вы? Журналист? Чушь. Лена не была столь популярной личностью, чтобы попасть на страницы газет. Милиционер? Вы бы давно предъявили свое удостоверение. Что же остается предполагать?

— Я частный детектив, — признался я.

— И у вас есть лицензия?

Я молча показал ему ее.

Дождь был мелкий, колючий, но мы стояли под ним и не собирались никуда трогаться. Иннокентий Георгиевич возвратил документ мне.

— Ваше расследование как-то связано со смертью Лены? — недоверчиво произнес он. — Вы не верите в то, что с ней произошел несчастный случай?

— Однозначно утверждать не берусь, — осторожно сказал я. — Но случилась еще одна очень неприятная вещь. Вы конечно же знаете, что в детдоме был убит сторож и исчез мальчик, Саша Стрелков?

Белецкий никак не отреагировал, однако я чувствовал, что он прекрасно понимает, о чем я говорю.

— Я придерживаюсь версии, что это было похищение, но не вполне обычное, — делился своими соображениями я. — Ребенка похитили не с целью выкупа и не потому, что он видел, как убили сторожа. Наоборот, сторож видел, как похищали мальчика, попытался помешать и поплатился за это жизнью. А убийцей и киднеппером был отец мальчика, несостоявшийся муж Лены, Александр Солонков.

Я закончил и посмотрел на Иннокентия Георгиевича. Слушал он меня очень внимательно, ни разу не перебив, а неподвижное лицо его приобретало мучнистый оттенок, и в светлых глазах застывали льдинки.

— Я узнал об убийстве на следующий день, — проговорил Белецкий. — Сообщили по телевизору, в криминальных новостях. Но ни о побеге, ни о похищении ничего не говорили. А я все равно заволновался. До этого не верил в предчувствия, а здесь… Хорошо, что Тома ничего не слышала. Она и сейчас не знает. Поехал в детдом, хотел увидеться с Сашей; и когда мне рассказали, что он пропал в ту же самую ночь, даже не удивился. Сам не пойму почему…

— Вы вините в случившемся себя? — отважился я.

Бессловесный и бесчувственный каменный идол умер. Иннокентий Георгиевич посмотрел на меня глазами живого человека.

— Сначала — да, — хрипло произнес старик, и я удивился, никак не ожидавший от него подобной откровенности. — Но это было в первый момент, когда чувства преобладали над разумом. Такое у меня случается крайне редко, но, к сожалению, бывает. А потом я понял, что винить мне себя не в чем. Я дал Александру адрес Лены, потому что хотел объединить семью. Да и что повторяться, об этом я уже рассказывал.

Полило сильнее, и мы перебрались под бетонный козырек у подъезда.

— Домой не приглашаю, — сказал Белецкий. — У Томы больное сердце, но она обязательно захочет знать, о чем мы говорим. А в такие подробности ей вникать совершенно не нужно. Когда она узнала о смерти Лены, я боялся, что у нее будет второй инфаркт.

— Вы были настолько привязаны к Лене? — скорее не спросил, а уточнил я.

Воцарилось продолжительное молчание. Иннокентий Георгиевич посерел лицом, как-то весь осунулся, и мне показалось, что я читаю его мысли, от которых становилось неуютно и муторно. Выглядевший бодрым и полным сил, он уже давно осознал неотвратимо приблизившуюся старость: увядание, дряхление и конечную инстанцию жизненного пути — смерть. Откашлявшись, он проговорил сиплым голосом:

— С возрастом на все начинаешь смотреть по-другому. Становишься сентиментальным, слишком открытым даже с чужими. И здесь ничего не поделать, не я первый, не я последний. Раньше я бы ни за что не стал так откровенничать с кем бы то ни было. Но после того как умерла Лена и мы с Томой остались совершенно одни… Не знаю, понимаете ли вы меня… Да мне это и не важно… Мать Томы рано умерла, и ее воспитывали отец и двое старших братьев. Ей очень не хватало женской заботы, ласки… Просто женского окружения… Она вышла за меня и больше всего на свете хотела дочь. А я был уже не так молод и думал о сыне, который пойдет по моим стопам, о продолжении рода… И у нас родился сын. Наверное, я был не прав, когда стал отстранять Тому от его воспитания. Я не хотел, чтобы он вырос мягкотелым маменькиным сынком. Тома стала как бы чужой в доме, где правят двое мужчин. Она по-прежнему хотела дочь, но тут вмешались врачи. Они категорически запретили Томе рожать второй раз. У нее врожденный порок сердца, и даже Игорька, нашего сына, она пошла рожать на свой страх и риск. Могли погибнуть или она, или ребенок.

А Игорь рос настоящим мужчиной. После школы поступил в высшее десантное училище, закончил с отличием, стал прекрасным офицером. Его ценило командование, любили солдаты. Не это ли самая главная награда мне, отцу? Те качества, которые я так и не смог привить себе, я теперь видел в своем сыне.

Он никогда не искал легких путей. Я работал в штабе округа в звании генерал-лейтенанта, у меня было множество связей среди самых высоких чинов, и мне ничего не стоило пробить для сына какое-нибудь тепленькое местечко. Но я не сделал этого! — почти прокричал Белецкий. — Да и Игорь никогда не принял бы от меня такого подарка. Добровольцем отправился служить в горячую точку, и я благословил его на это. Там он командовал разведротой, и в одну из вылазок… Ему дали Героя и привезли в цинковом гробу. Мы так и не узнали, своего ли сына мы хоронили. Винил ли я себя тогда? Нет! Я гордился, что мой сын погиб, исполняя свой долг. И думаю, Игорь бы меня понял. И простил. Но теперь… я жалею лишь об одном… что время так жестоко и неумолимо, что его нельзя повернуть вспять… Я отдал бы все, чтобы Игорь был сейчас жив…

После его смерти Тома полностью охладела ко мне, — продолжал вскоре Иннокентий Георгиевич, — и, кажется, стала тихо ненавидеть, хотя со стороны все выглядело иначе. Немолодая супружеская пара, потерявшая единственного ребенка и еще больше сплотившаяся под бременем этого горя… Простите за ужасный слог, я не привык исповедоваться…

Мы долго молчали, прислушиваясь к поминальному шелесту дождя.

— Нас поддержала Лена, — нарушил тишину Белецкий. — Это она вдохнула в Тому новую жизнь, стала для нее той, кого Тома всегда так хотела… дочерью… И я тоже привязался к Лене, можно сказать, полюбил ее. Во-первых, она была не похожа на прочую молодежь. А во-вторых, благодаря Лене наши отношения с Томой заметно потеплели. В жизни появился какой-то смысл. Было много горя, и все равно я счастлив, что у меня был такой сын, как Игорь. И был бы счастлив вдвойне, если бы такая девушка, как Лена, была моей дочерью.

После этого невольного признания былой откровенности в разговоре мы уже не достигли. Известие о расправе над похитителями Белецкий если и не проигнорировал, то встретил довольно равнодушно. Пырина он не знал, о Солонкове не хотел более распространяться.

— Он бывал у нас дома вместе с Леной, когда они еще учились, но я с ним почти не разговаривал, — произнес старик. — Видимо, он был неплохим человеком, раз Лена его так любила, и не мне судить его за то, что он ее тогда оставил. Значит, причина была действительно серьезной, но Лена не посчитала нужным сказать о ней нам. А теперь я вынужден откланяться, Тома уже волнуется и ждет меня к обеду.

Он не протянул руки на прощание, только коротко и сурово кивнул.

— Вам сообщить, если я выясню что-нибудь о судьбе Саши Стрелкова? — обратился я к прямой пропотевшей спине старика.

Белецкий остановился, занеся ногу над ступенькой, и ответил не оборачиваясь, однако теперь в его хрипловатом урчащем голосе, помимо недавнего неудовольствия, слышались нотки горькой признательности.

— Если вас это не затруднит, запишите мой телефон. И позвоните сразу же, какими бы эти известия ни были. — Он сглотнул и мрачно добавил: — Только прошу, ни слова Томе, помните про ее сердце.

Старый генерал многое повидал в жизни и давно перестал верить в чудеса. В счастливый исход этого дела не верилось и мне. «Хоть в этом мы с ним до конца солидарны», — подумал я в тот момент с неуместной иронией.

Глава 3. ДЕТКИ В КЛЕТКЕ

Одной и, пожалуй, единственной ценностью в моем офисе был сингапурский телефонный аппарат с автоответчиком, приобретенный мной по случаю за бутылку у местного алкоголика. Тогда я вовсе не горел жгучим желанием заполучить в пользование забавную заморскую игрушку, скорее, тоже частенько бывающий человеком страждущим, я сердобольно подошел к проблеме своего ближнего и спас его от неизбежной похмельной погибели. При этом все остались довольны, а я вдвойне, когда, к своему немалому удивлению, обнаружил, что телефон исправен.

Я чувствовал, что после недавних кровавых событий меня должен кто-то непременно разыскивать, но, так и не найдя, оставить сообщение на автоответчике. Сообщение было, и голос принадлежал заведующей по воспитательной работе Жанне Гриневской.

— Здравствуйте, Евгений, — слушал я. — У меня есть новости. Если вы ничем не заняты, жду вас…

Она назвала место и время встречи. Я посмотрел на часы и обнаружил, что успеваю, нужно только поторопиться.

Ливень молотил по карнизу, косыми стрелами вспарывая стекло, в грязных лужах лопались пузыри, потоки ржавой воды бурлили по дорогам, но я не убоялся ненастья и выскочил на улицу. Я торопился и все равно опоздал: перекресток, где Жанна Гриневская назначила мне встречу, оказался пуст. Однако разразиться проклятиями я не успел: припаркованная поблизости иномарка отчаянно мигала фарами и сигналила кому-то. Никого рядом не было, и я догадался, что я и есть тот самый «кто-то». Я направился к автомобилю, на ходу отметив, что это БМВ последней модели и что мой рейтинг час от часа растет, а показатель тому — спрос на мою скромную персону у исключительно солидных людей. Будь то крутые бизнесмены, или их жены, или… представители народного образования. Красиво жить не запретишь даже им.

Жанна Гриневская открыла мне дверцу, и я, стуча зубами, нырнул в салон. Кожаное сиденье как-то странно завибрировало подо мной, пока не подстроилось под все изгибы моего тела. Затем женщина нажала какую-то кнопку, и по салону загуляли волны теплого воздуха.

— Мой муж — бизнесмен, — коротко пояснила она.

— Тогда понятно, — кивнул я, подумав о Федоре Пырине. Именно нищета и безысходность толкнули этого маленького безвольного человечка на преступный путь.

Машина оторвалась от обочины и, словно метеор, заскользила по залитому водой шоссе.

— Мне позвонили из приемника-распределителя, — рассказывала Жанна Гриневская. — Сегодня утром во время рейда по злачным местам они наткнулись на мальчика, который по приметам подходит под описание Саши Стрелкова. Но добиться от него ничего не смогли. Вот я и еду, чтобы опознать, он ли это?

— Так он сам говорить не в состоянии? — озадаченно спросил я. — Он хотя бы… жив?

Женщина напряженно следила за дорогой. Ее красивый профиль казался отлитым из меди. Вот она тронула ручку переключения скоростей, и мы легко обставили несколько вяло плюхающих отечественных развалюх.

— Все это время его кто-то сильно накачивал наркотиками, — отозвалась Жанна Гриневская, не поворачивая головы. — Я боюсь, что это могло вызвать необратимые процессы в психике и памяти.

Приемник-распределитель находился в месте, которое я бы тоже назвал злачным. Где-то во дворах, удаленный от главной дороги, в окружении выселенных, полуразрушенных домов, наводненных бомжами, пристроилось двухэтажное строение с решетками на окнах. В стоящих неподалеку контейнерах, распространяя зловоние, гнил давно не вывозимый мусор. Тяжелую железную дверь открыл человек в милицейской форме. Он был невысок ростом, сутул, лицо обезображено перенесенной оспой.

— По какому вопросу? — спросил он недовольно.

— Вы мне звонили по поводу опознания мальчика, — холодным официальным тоном произнесла Жанна Гриневская, смотря на хилого смурного человечка сверху вниз.

— А этот человек с вами? — без интереса осведомился сотрудник приемника-распределителя.

Здесь Жанна допустила оплошность, за которую, впрочем, ее не стоило винить, ведь женщина не знала о чувствах, питаемых стражами правопорядка к людям моей профессии.

— Он частный детектив, который занимается этим делом, — сказала женщина за меня.

— В таком случае пусть подождет за дверью, — отрезал сутулый человечек, мысленно злорадствуя над моим поражением. — А от вас, гражданка, требуется только подтвердить, этот ли ребенок сбежал из детдома. Без комментариев и самодеятельности.

Тяжелые каштановые локоны дрогнули на плечах Гриневской, лицо вспыхнуло.

— Хорошо, он подождет в машине, — процедила Жанна. — А вот вам не мешало бы вспомнить, что вы разговариваете не со своим приятелем, а с женщиной.

— Пройдемте, — в ответ буркнул милиционер.

Они ушли, а я остался в одиночестве перед закрытой дверью. Постояв так некоторое время, я решил действовать. Подпрыгнул, зацепился за решетку, подтянулся и заглянул в окно. Моему взору представилась серая облупившаяся стена и тянущаяся вдоль нее жесткая лавка. На лавке, плечом к плечу, сидели бродяжки, разного возраста, пола, комплекции, но все они казались похожими друг на друга. Присмотревшись к ним повнимательнее, я понял причину. У деток было одинаковое выражение лиц — полное безразличие к своей собственной судьбе. Меня заметили, стали показывать языки, корчить рожи, послышалась нецензурная брань. Ни Жанны Гриневской, ни сутулого хама я не увидел, карабкаться на второй этаж по отвесной стене не отважился и спрыгнул на землю. Тут я наконец вспомнил, что до сих пор идет дождь, в ботинках хлюпает, куртка отяжелела от влаги, и повернул к машине-мечте.

В салоне было просторно, тепло и уютно. Стоило нажать кнопку на дверце, и поползло вниз тонированное стекло. Это навело на мысль — неплохо бы закурить. Пошарив по карманам, я пришел к неутешительному открытию, что забыл сигареты на столе в своем офисе, и от этого курить захотелось еще сильнее. Вроде бы Жанна Гриневская курит, вспомнил тогда я, и, быть может, не обидится, если я позаимствую сигаретку у нее. Я открыл бардачок и действительно обнаружил там пачку «Жигана», а еще какую-то фотографию небольшого формата с траурной полоской наискосок. На снимке был запечатлен парень лет семнадцати, светловолосый, симпатичный и весь какой-то домашний. Что-то мне показалось знакомым в чертах его лица, но вот только что, понять я не успел. К машине направлялась Жанна Гриневская. Я захлопнул крышку бардачка и невозмутимо посмотрел в глаза женщине. Лицо ее было не потрясенным, а скорее напряженным, фиалковые глаза казались более темными и сухими, нежели раньше, а плотно сжатые губы лишали ее всякой привлекательности. Будто бы не замечая меня, Жанна потянулась за сигаретами, коснувшись тяжелой грудью моих колен, достала пачку и стремительно перевернула траурную фотокарточку. Лишь закурив неизменно крепкий «Житан», женщина произнесла:

— Это не он. Рост и цвет волос, на этом все сходство заканчивается. Сожалею, что отняла у вас столько времени.

— Но ребенок действительно наркоман?

— Действительно. — Жанна швырнула едва прикуренную сигарету на улицу, повернула ключ в замке зажигания. — На руках — ни одного живого места.

Мы ехали молча, и каждый думал о своем: она — о еще одной загубленной детской жизни, я — о пареньке с фотографии. Судьба его сложилась трагически, но какая же связь была между ним и Жанной Гриневской или… Тут мне стало немного не по себе. Между пареньком и моим делом?..

Один такой же молоденький и, по меткому выражению Голубева, «тепличный» парень удавился в камере следственного изолятора, не вынеся обвинения в вымогательстве и позора. И у него должны были остаться родственники, которые могли решиться отомстить истинной виновнице. Трагедия произошла чуть ли не десять лет назад, что, если Жанна Гриневская — сестра незадачливого рэкетира? Теперь ошибиться я не мог — они были похожи!

— Вы ничего не слышали о Людмиле Гориной? — внезапно спросил я.

Нас не занесло на опасном скользком повороте. Женщина посмотрела на меня как-то странно, но ничего общего с паникой или страхом в ее взгляде я не уловил. Стрелка спидометра держалась на отметке восьмидесяти километров в час.

— А я должна была слышать о ней? — спокойно отреагировала Жанна Гриневская. — Кто она такая?

— Хотелось бы мне знать, — отозвался я.

Но даже ее отчужденное спокойствие не смогло до конца развеять моих подозрений.

Глава 4. БЛАГОДАРНОСТЬ

По моей просьбе Жанна Гриневская высадила меня у СИЗО. Первым человеком, которого я встретил там, оказался следователь Иванов, неопрятный и удрученный. Он был занят тем, что рассматривал свои пожелтевшие от никотина пальцы.

— Ты и этот слизняк Голубев развалили мне все дело, — хмуро приветствовал меня он. — Вот и делай после этого людям добро. Минуло трое суток, Гуляеву надо выпускать, все мои наработки — псу под хвост. Но ты не думай, что я ее не подозреваю и не буду копать. Какого вы мне убийцу подсунули, мать вашу?! Дохлей дохлого! А на жмурика все списать можно.

— Не кипятись, — сказал я. — Когда Вальку выпустят?

— Как подпишу документ об освобождении, так и выпустят, — ответил следователь. — А ты небось желаешь ее с цветами встретить? Лишнее. Она тебя сама озолотить готова. И даст еще. Бесплатно.

Я пропустил ядовитые слова Иванова мимо ушей, забрался во внутренний карман и достал обещанное.

— Благодарю, — смягчился Иванов. — О таком шампуне я и мечтал. Как считаешь, прекратят теперь волосы лезть? Перхоть исчезнет?

— Если верить рекламе… — заикнулся я.

— Ни хрена не прекратят! — отрубил он. — Это у меня нервное. Жена, тварь, завела любовника и хочет, чтобы дети называли его папой. А мы еще даже не в разводе и живем под одной крышей. Но тебе все равно спасибо. Если немного подождешь, увидишь свою ненаглядную шлюшку.

Я ответил, что готов подождать.

Спустя полчаса она вышла и неуверенной походкой направилась мне навстречу. Последний раз я видел ее в момент ареста и сейчас удивился, почему так быстро забыл, как она выглядит. Даже когда она была накрашена, то казалась невзрачной и серой, хотя черты ее лица были определенно милы, и ни в походке, ни в жестах не наблюдалось никакой порочности. Я не мог представить ее ни в откровенном бикини, ни в шикарном вечернем платье; я вижу ее в заношенном халате, стоящей у плиты, и маленькие писклявые дети (а у нее много детей) крутятся под ногами и дергают за подол. Муж, скорее всего, старше ее, и его она не столько любит, сколько уважает, и смертельно боится, что он благодаря каким-нибудь «доброжелателям» узнает о ее прошлом. И чтобы не вызвать никаких подозрений, в постели она стыдлива и скованна, и это порой раздражает его. Вот только изложенное здесь — всего лишь будущее в идеале, а пока передо мной стоит настоящая Валька Гуляева — двадцатилетняя девица, не способная к состраданию, наплевавшая на понятия нравственности и морали, абсолютно неразборчивая в связях и превратившая любовь в бизнес. Но обращается она ко мне сейчас неожиданно робко:

— Я не знаю… как мне благодарить тебя… Это… это было так ужасно…

На ее бесцветных ресницах дрожат слезы, одна срывается, скатывается по щеке. Кожа у Вальки жирная, сальная. Внезапно меня начинает раздражать ее поведение, вероятно, я вспоминаю грязные намеки Иванова на тему все той же благодарности.

— Прекрати, — говорю я резко. — Предаваться слюням будем позже. Сначала о деле.

Девушка поспешно кивает.

— Многое я выяснил, но кое-что до сих пор осталось загадкой, — сказал я, увлекая Вальку подальше от здания СИЗО. При этом моя рука бесстыдно лежала на ее талии. — Убийство совершил человек, о котором ты даже не слышала, но вот сообщником оказался сослуживец твоего деда. Его звали Федор Пырин. Именно он открыл входную дверь и впустил убийцу.

Валька остановилась и потерянно посмотрела мне в глаза.

— Я знаю его, — вскоре произнесла она. — Дед часто приводил его к нам домой, хотел, чтобы я вышла за этого Пырина замуж. Якобы тогда гулять перестану. А я этого вонючку терпеть не могла, да и он прямо сказал, что я шлюха и жениться на мне не намерен. Правда, мы с ним спали несколько раз, и дед был в курсе, вот только не знал, что потом мне Федор за каждую такую ночь бабки отстегивал. Всегда зажать хотел, гнида!

— То есть твой дед и Пырин были в достаточно близких отношениях? — предположил я.

— Закадычные дружки, особенно когда есть что выпить, — презрительно фыркнула Валька. — Дед ему все обо мне выкладывал, да под сочинит еще, чего в помине не было, нашел слушателя, перед кем дерьмом вымазать. И еще надеялся, дурак старый, что Пырин меня такой возьмет. И СПИД у меня, и наркоманка со стажем, и без мужика, как без воздуха, не могу, а если оргия, так визжу от восторга. Знал бы ты, как мне от этой любви блевать охота, член увижу — выворачивает наизнанку, боль, грязь, мерзость, но приходится, куда деваться, ничегошеньки же не умею…

— А про сутенера, про избиение в подъезде он тоже рассказывал?

— Да о чем хочешь! — с ненавистью резанула Валька.

Только тут все встало на свои места, и для меня больше не было загадкой, каким образом Александр Солонков, выдававший себя за сутенера, получил столь исчерпывающую информацию о моей клиентке и обо мне. Схема была проста, если не сказать примитивна: сторож — воспитатель — убийца.

— Получается, — догадалась девушка, — это Пырин принес окровавленный нож и подбросил его в кухонный стол, а потом анонимно сообщил в милицию?

— Сообщить мог убийца, — сказал я. — Но сути это не меняет.

— Когда были поминки, Федор несколько раз заходил на кухню и даже вызывался мыть посуду, — вспомнила Валька.

Темы для разговоров иссякли, и мы надолго замолчали. Теперь меня тяготило ее присутствие, я чувствовал, что такую же неловкость испытывала и она, но что-то заботило девушку сильнее.

— Я не хочу возвращаться домой, — наконец решилась она. — Во всяком случае, не сегодня. Сначала смыть с себя тюремную грязь, морально подготовиться… Ведь эти «сердобольные» соседи теперь всю жизнь будут видеть во мне убийцу.

Она смотрела на меня почти умоляюще, ресницы трепетали. И не знай я Вальку с весьма пикантной стороны, я бы ни за что не поверил, что этот неуверенный взгляд принадлежит холодной, расчетливой проститутке.

— Пойдем, — сказал я. — Переночуешь у меня.

И ощутил пожатие ее маленьких холодных пальцев.

На «Бейкер-стрит» царил типичный холостяцкий бардак. Я попытался вспомнить, когда последний раз приходил сюда с женщиной, и не сумел. Посмотрел на Вальку. Женщина в данный момент очень даже доступная, но после всего случившегося я не мог прикоснуться к ней. Нельзя сказать, что она меня совсем не возбуждала, просто мне казалось, что она видит во мне прежде всего друга и я должен оставаться для нее именно в таком качестве.

— Мыло и полотенце в ванной, — говорил я, обходя свои владения. — Мойся сколько душе угодно. Можешь взять из шкафа мои рубашку и джинсы, они чистые. А я пока прошвырнусь по магазинам, прикуплю что-нибудь для торжественного ужина. Как-никак…

— Жень, — позвала девушка меня.

— Ну…

— Ты второй человек, который отнесся ко мне так… по-человечески…

— А кто был первый? — спросил я.

— Парень, за которого я собираюсь выйти замуж. Но сейчас он в тюрьме.

— Печально, — безразлично ответил я.

— Я подсела на иглу, и он помог мне слезть, — сказала Валька. — А еще мы очень любим друг друга.

— Похвально. И скоро он освободится? — спросил я уже с порога.

— Через шесть лет, — вздохнула проститутка. — Он сидит за убийство своей сожительницы.

— Тогда тебе следует уменьшить любовный пыл и по возможности хранить верность, — посоветовал я шутливо.

Девушка серьезно посмотрела на меня и ничего не ответила.

Сегодня я не ограничился стандартным джентльменским набором: половинкой ржаного, килькой в томатном соусе и бутылкой водки. Я завернул на рынок и, двигаясь от одного прилавка к другому, забил продуктовую сумку всевозможными вкусностями, а стабильной дешевой водке предпочел бутылку хорошего армянского коньяка.

К моему возвращению Валька уже помылась, постирала свои вещи, развесила их на трубе в ванной и в моих джинсах и завязанной на талии рубашке придавала моим хоромам жилой вид. Кожа ее после купания стала розовой и свежей, от влажных рыжеватых волос пахло дешевым земляничным мылом, но мне почему-то было приятно вдыхать этот простенький запах. Она буквально вырвала сумку с продуктами у меня из рук и умчалась на кухню разбирать покупки и готовить. В своих предположениях я оказался прав: когда Валька Гуляева перебесится, она будет хорошей женой.

Потом мы сели за стол. Не обращая внимания на смущение девушки, я провозгласил тост за освобождение, начали пить и есть. Но скоро мне стало ясно, что желаемого праздника не получится, улыбки Вальки были неестественными, резиновыми, довольно быстро она захмелела и погрузилась в тупое оцепенение. Ударной дозой коньяка мне удалось расшевелить ее, но в качестве расплаты за это пришлось выслушивать ее печальные воспоминания. Валька была пьяна, говорила зло, заплетающимся языком:

— Ты не верь, что я такая бесчувственная, деда родного убили, а мне наплевать, ни одной слезинки не проронила. Я раньше наплакаться успела, вот только слез этих никто не видел, а если видели, значения не придавали. И что ненавидела я деда — правда, было за что ненавидеть, а что о покойниках или хорошо, или ничего… Должен же хоть кто-то знать… Я откровенной лишь со своим парнем была, который сейчас сидит, и вот с тобой еще, хотя и знакомы почти ничего… Но ты меня не оставил, когда я в дерьмо вляпалась, и это я всегда буду помнить. И верить, что есть еще на свете нормальные люди, мало их, но есть…

Родители пили сильно, стоило деньгам в доме появиться. Отец с сигаретой уснул, я в соседней комнате от дыма очнулась, будить их бросилась, какое там… А огонь уже на занавески перекинулся, мы в частном доме жили, пока за соседями бегала, вся комната запылала. Отец на диване так в головешку и превратился, мать трое суток после прожила, страдала ужасно, что умерла — к лучшему. У нее восемьдесят процентов кожи обожжено было.

Потом дед появился, опекунство оформил. Сначала все хорошо было, меня жалел, вещи покупал, да и сам мучился, все-таки родную дочь схоронил. А как успокоился месяца через три, так пошло-поехало. Он же тогда здоровым был как бык, молодился, бабам под юбки за милую душу лазил. Каких курв я только не нагляделась! Придут, возьмут бутылку, а мне на кухне на полу постелят — спать! Будто я не понимала, чем они потом заниматься станут. Ну я и терпела, знала, в детдоме и того хуже будет.

Однажды слышала, как одна дедова стерва его подначивала, мол, какого черта ты ребенка малого содержишь, сдал бы в интернат, а лучше бы и вовсе отказался, чтоб с площади выписать. Это к тому, что той самой б… захотелось с удобствами пожить, без соседей, с отдельной ванной и сортиром. Любил бы меня дед, взял бы ее за космы да спустил с лестницы. А этот кобель в ответ и заявляет: «Я и сам, душечка, подумываю о том же, вот только деньги жаль потерять, которые государство за опекунство платит». Небольшие деньги, но ему на его дешевок хватало, а на меня не обязательно. В школе покормят, одежку и игрушки дедовские синеглазки принесут от своих подросших дочек. И пожаловаться мне некому, да и нельзя, в детдом не хотелось.

Валька плакала, уткнувшись мне в грудь, а я гладил ее по спутанным обсеченным волосам.

— Ты мне как брат, — говорила она. — Но если хочешь, мы можем стать любовниками. И я с тебя ничего не возьму.

Вдоволь наслушавшись ее пьяных откровений, я взял матрас, одеяло, подушку и ушел на кухню. Валька допила остатки коньяка и мирно засопела на диване.

Была уже глубокая ночь, когда я проснулся непонятно отчего. В комнате горел свет, но девушки там не было, только на полу лежали мои джинсы и рубашка. И тут я услышал шум воды.

Я догадался прежде, чем увидел обрывок бумаги на столе с коротким: «Прости». Бросился в прихожую, ударом ноги вышиб дверь в ванную комнату. Вода еще только начала окрашиваться в розовый цвет.

— Дура! — завопил я с порога.

Лезвие выскользнуло из рук девушки, и она не успела вскрыть себе вторую вену. Сорвав с вешалки полотенце, я перетянул Вальке запястье.

— Я никому не нужна, мне незачем жить, — без конца повторяла она.

К счастью, кровь удалось остановить без вмешательства врачей. Но я больше не решался оставлять Вальку одну. Мы легли вместе, и девушка, дрожа и пряча от стыда лицо, прильнула ко мне. Но, каким бы соблазнительным ни было ее обнаженное тело и как бы мужчина во мне ни давал о себе знать, я помнил о том, что нельзя переступить черту.

Наутро Валька Гуляева была вялой и молчаливой и выглядела даже хуже, чем в тот день, когда ее увозили в тюрьму. Я достал оставленные у меня на сохранение деньги, готовясь произвести окончательный расчет, но она отрицательно замотала головой:

— Оставь их себе, я еще заработаю.

Я поделил пачку на две ровные стопки:

— Так будет честнее.

Валька равнодушно отодвинула доллары.

— Если можешь, прости меня за вчерашнее, — серьезно проговорила она. — И еще… Я большая дрянь и не сделала за всю жизнь ничего хорошего. И вряд ли чего сделаю. Такие уж мы, б…, и нас не изменить. Но я хочу хотя бы постараться. Я слышала, что, когда убили деда, вроде бы пропал мальчик. Этих денег хватит, чтобы ты нашел его?

— Вряд ли я смогу это сделать, — поперхнулся я. — Во всяком случае, найти его живым.

— Тогда хотя бы попытайся, — еле слышно попросила Валентина. — Я совсем не знаю его, но чувствую, что для меня это самое важное…

Глава 5. ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ ПОКОЛЕНИЙ

С Голубевым я разговаривал по телефону, причем позвонил он мне сам, из дома. Валерий Игоревич прикрывал трубку рукой, но мне были слышны все посторонние шумы: веселый гомон ребенка, позвякивание посуды, отнюдь не истеричные реплики жены… Одним словом, повеяло той семейной идиллией, которую я до сих пор не познал и вероятность появления которой с каждым прожитым годом сводилась к нулю.

— Извините, семья, — прокомментировал Голубев. — Сегодня десять лет, как мы муж и жена. И все эти десять лет как один день.

— Мои поздравления, — произнес я.

— Спасибо, — смущенно поблагодарил Валерий Игоревич. — У меня множество новостей, и не знаю, с чего начать. Федор Пырин… Его спасти так и не смогли.

— Когда?

— Сегодня ночью. На несколько минут пришел в сознание и стал звать священника. Только на это его и хватило. Хотели допросить, но без толку.

— Весело, — сказал я.

— Веселее не придумаешь, — подтвердил Голубев. — Он был единственным, кто мог вывести нас на убийцу. Кстати, «пальцы» на найденном в доме карабине принадлежат Александру Солонкову. А вот что касается отпечатков на кейсе, в котором лежали «доллары» за похищение… — Следователь не к месту замолчал, и я разозлился на него за проявившуюся склонность к подобным дешевым трюкам. — Вы крепко стоите на ногах? Там отпечатки и Солонкова, и Пырина, и… Кого бы вы думали?

— Олега Пастушкова, — безапелляционно заявил я. — Но как это выяснили, ведь Пастушков не привлекался?

— Людмилы Гориной, — опроверг Валерий Игоревич. — Когда она проходила по делу Александра Солонкова, ее отпечатки взяли. Но никто и представить не мог, что они всплывут в связи с нынешним делом.

На ногах я стоял крепко, однако ладонь, в которой была телефонная трубка, стала вдруг неприятно влажной.

— Вы нашли Горину? — лихорадочно пробормотал я.

— К сожалению, — неторопливо произнес следователь. — Этого не могут сделать уже полтора года. Именно тогда она пропала. Ушла из дома и не вернулась.

Я ждал, что же он скажет дальше, но следователь хранил молчание, видимо ожидая, как буду реагировать я. Ни мыслей, ни версий соответственно у меня не было, да и приди мне в голову что-то стоящее, я бы вряд ли поделился с Валерием Игоревичем. Дело не в том, что я не доверял ему и что у меня были на то причины, просто небезосновательно полагал, что на данной стадии расследования надо опасаться любой утечки информации и посвящать в дело лишних людей опасно для них же самих.

— Евгений… Не знаю, как вас по отчеству… — запнулся Валерий Игоревич.

— Не столь важно, — поспешно ответил я.

— Евгений! — почти что воззвал Голубев. — Не подумайте, что я отступаю. Это дело действительно не дает мне покоя, и я не успокоюсь, если не докопаюсь до истины… Но…

«Вот и началось», — подумал я и представил, как на другом конце провода отчаянно краснеет и потеет интеллигентный следователь.

— Но… — повторил он с извиняющейся интонацией. — У меня в ведении масса других дел, от которых меня никто не освобождал. Не могли бы вы съездить к родственникам Гориной и поговорить с ними? Если вы согласны, я продиктую адрес.

О таком доверии мог мечтать любой частный сыщик, и я не был исключением из общего правила, но казалось все это уж слишком подозрительным. Тем не менее я выразил горячее желание действовать и записал адрес Гориных.

— Будьте осторожны, — благословил меня Валерий Игоревич.

— А вы подозреваете, что мне может угрожать опасность? — поддел его я.

— Я не обладаю такой информацией, — уловив издевку в моем вопросе, коротко сказал Голубев. — Но в нашем деле можно ожидать всякого.

Пожелав мне удачи, следователь опустил трубку. Я бы не сказал, что он обиделся на меня за мою резкость. Он говорил по-прежнему доброжелательно, голосом человека, у которого в личной жизни все складывается хорошо, а остальное не имеет существенного значения.

Серая панельная коробка ничем не выделялась среди прочих строений микрорайона, но, по поверью, черти заводятся как раз в тихом омуте. Лифт не работает, клетка за клеткой штурмую грязную лестницу, от мусоросборника разит нечистотами, между седьмым и восьмым этажом пугаю любителей скоропалительного секса.

Пронзительно верещит звонок, но в квартире еще громче вопит радио, и я уже думаю, что невозможно так долго находиться в подобном бедламе, если, конечно, ты до сих пор не труп. Зато отворяется соседняя дверь, и особа женского пола в яркой петушиной раскраске, с рыжими нечесаными космами и не вполне трезвая уже с самого утра, начинает посредством куцего веника выметать сор из своей квартиры в сторону квартиры Гориных. Меня она старательно не замечает даже в тот момент, когда, закончив со столь сомнительной уборкой, достает из кармана кусок мела и выводит им на двери соседей грязное ругательство.

— Враги? — полюбовавшись написанным, спрашиваю я. — Не на живот, а на смерть?

Особа приближает ко мне размалеванное отечное лицо, в рыжих раскосых глазах пляшут черти.

— Пусть бутылку гонит, козел!

— Справедливо.

— А ты не треплись. Коль дружки, плати за него. И женщину угостить бы мог, тоже мне джентльмен!

— Баш на баш, — усмехнулся я. — Ты мне все про него, я тебе пузырь.

— Про Пашку?! — воскликнула она с пьяной восторженностью. — Я те про него такого порасскажу, уши завянут! Сигарету давай… — Раскурила, пыхнула мне в лицо густым клубком дыма. — Поначалу приличный мужик был, в оперном театре арии пел, и вежливый такой, то меня конфетами угостит, то коньячком побалует. Соседи все ж сколько лет!

И в семейке своей души не чаял, а как случилосьэто, так все пошло кувырком. Жена в дурдоме, а сам в запое. — Особа разразилась кудахтающим смехом, переходящим в чахоточный кашель. — Из театра враз поперли, так перебрался на улицу глотку драть, а что напоет, то мигом на водку спустит, а не хватит, у меня займет да потом забудет. Я женщина понятливая, терпела-терпела, но сколько можно, мне самой бывает выпить нечего, не побираться же, а для панели теперь старовата буду…

— А что случилось у Гориных? — прервал я.

— Дочурка пропала, — ответила соседка. — Она у них любимица была, на вид ангелочек прямо. А уж какой ангелочек, я получше их всех знаю! Я ж сама в гостинице работала и увидела ее там как-то. Раз мужик, понимать должен, что в таком местечке девке делать… Годков-то всего тринадцать. Расплакалась Милка: «Не говори только, теть Сонь, предкам, они у меня правильные, не выдержат!» Я промолчать было хотела, всех их жалко, а потом передумала. По себе знаю, это как наркотик, разок попробуешь, потом не остановишься. И что, ты думаешь, мне наградой стало? Ни Пашка, ни Наташка, жена его то бишь, мне не поверили, обозвали б… и не здоровались больше, а с доченькой по-прежнему сюсюкались, считали, мол, несчастную девочку оболгали. А вот когда она на чем-то попалась и по подозрению в ментовку угодила, схватились за голову: где ж не доглядели и кто виноват? И искать долго не пришлось, кто же, как не б… Сонечка, всю жизнь этим промышляющая, развратила невинное дитя и толкнула на тропу порока? Они меня еще больше возненавидели, а я их — за несправедливость такую. Вот только Милка опять сухой из воды вышла, родители-интеллигенты ее пальцем не тронули, поплакали лишь вместе да побеседовали на морально-нравственные темы. Хошь верь, хошь нет, но будь у меня дочь шлюха, я б ее собственными руками задушила и не раскаялась, вишь, крест даю. — Она перекрестилась торопливым и заученным движением старой грешницы. — Любовь на все глаза застилает, — заключила после паузы бывшая проститутка Сонечка. — Милка и потом вовсю блудила, вот только из-за любви родительской глупой Пашка с Наташкой все терпели и прощали. Лишь бы она всегда была рядом, грязная, порочная, но родная. А как сбегла из дома, так и… Года полтора уж будет, а Пашка все надеется, что вернется блудная дочь, и Наташка в дурдоме лишь об этом думает, но пора избавиться от иллюзий. Если кого из наших и находят, то либо с камнем в ногах, либо головешкой обугленной. Да и хватит страстей, гони еще сигарет и бутылку, как обещал, а Пашку в подземном переходе отыщешь, он там свои песни горланит, знаешь, на площади, где памятник козлу этому. — Она объяснила жестами, и я понял. — А хочешь, заходи, я теперь недорого беру, поизносилась малость.

Я уклонился от приглашения, но на бутылку дал без обмана. «А ведь когда-то на нее клевали мужики, — размышлял я, глядя на вышедшую в отставку Сонечку. — И Вальку Гуляеву, если не остановится, ждет такая же участь. А вот Людмила Горина, шагнувшая на тот же скользкий рискованный путь, оказалась хитрее. Гораздо хитрее».

Глава 6. СКОРБЯЩИЙ БАС

Подземный переход был пуст, если не брать в расчет прикорнувшего на ступенях бомжа. Я растолкал его:

— Певца не видел?

— Пал Николаича, что ли? — спросил похожий на неопохмелившегося Льва Толстого старик. — Бывал сегодня. Попел чуток. А потом подходит такой в кожанке, заказал «Таганку». Пал Николаич несколько раз на совесть отработал, тот аж прослезился, ну и выделил на пузырек.

— А я вот на «Мурку» рассчитываю. Где мне его найти?

— Ясно где. Заглядывал в распивочные через квартал? — прохрипел старик.

— Собираюсь. Благодарю.

— Ты б на хлебушек дал, мил-человек. Благодарностями сыт не будешь.

— Пьян тоже. — Я немного подумал и выделил потомку великого графа на четверть водки.

Он пообещал помолиться за меня и, кряхтя, покарабкался к выходу из подземного перехода. Только тут я обратил внимание, что у старика не было обеих ног.

В народе это место именовалось Пьяный квартал. Дешевые разливайки попадались здесь на каждом шагу. Подступы изобиловали телами счастливого рабочего люда, теми, кто знал, как правильно оприходовать трудовую копейку. Из распахнутых дверей несло прокисшим и прогорклым, гремели разухабистые песни и вопли, постоянно кого-то вволакивали и выволакивали. В третьей по счету забегаловке с лаконичной вывеской «ЕДА» я, кажется, обнаружил того, кого искал. Стопроцентной уверенности у меня не было, однако мужчина, сидящий в одиночестве за столиком в углу, не походил на всех прочих посетителей — он не успел окончательно опуститься.

Тяжелый и крупный, он носил каштановые усы и бакенбарды, уже тронутые сединой, но не запущенные, выдающие в нем человека из интеллигентной среды. А вот кожа на щеках и шее имела сиреневатый оттенок, выглядела дряблой и нездоровой. Мужчина огромной рыхлой массой нависал над легким пластиковым столиком, сосредоточенно уставясь в прозрачное содержимое своего стакана, словно пытаясь прочитать в нем свою судьбу. Во взгляде застыли покорность и боль. Я заказал пятьдесят грамм, пирог с картошкой и попросил разрешения присесть рядом. Незнакомец был слишком погружен в свои мысли, чтобы сразу понять мою просьбу. Я вежливо повторил, и мужчина засуетился, что было не совсем свойственно людям его комплекции.

— Ах да, конечно…

Торопливым движением выдвинул стул для меня, сбросил на подоконник лежащую на столе шляпу, расплескал водку в своем стакане. Я кивнул мужчине и выпил спиртное. Это был ужасный суррогат, какого мне давно не доводилось употреблять, да и широко разрекламированный толстой продавщицей пирог был непрожарен, лишен начинки и больше всего напоминал коровью жвачку. Мужчина тоже выпил и закусил извлеченным из кармана бутербродом. Мы молчали, ожидая, когда бодяга разойдется по организму. Тишину неожиданно нарушил мой сосед:

— Простите, что вмешиваюсь. У вас такой подавленный вид… Могу ли я чем-то помочь?

После недавней потасовки в подъезде вид мой действительно вызывал сочувствие, правда, я не ожидал, что это когда-либо будет работать на меня. К тому же работать успешно.

— Спасибо за участие, — пробормотал я. — Но вряд ли кто-то сможет мне помочь. Это слишком личное.

— Я вас понимаю, — произнес он глубоким печальным голосом, и я окончательно утвердился во мнении, что передо мной на самом деле хоть и бывший, но оперный певец. — Когда несчастье постигло мою семью, я тоже держал все в себе. Однако эмоциям необходим выход. Наташа переживала молча, а потом отравилась таблетками. Ее спасли, но после этого она уже год на излечении в психиатрической клинике. А стоило мне начать изливать душу, пусть посторонним, пусть первым встречным, как я почувствовал в себе силы. Чтобы надеяться и ждать. Я вас не утомил?

Я покачал головой, давая понять, что готов его выслушать.

— Раз так, — он приподнялся, — не откажетесь ли поддержать меня? Сейчас мне необходимо выпить.

Мне пришлось согласиться, хотя никакого желания травиться местным пойлом у меня не было. Павел Николаевич направился к прилавку слегка покачиваясь. Речь его оставалась безупречно правильной, но, судя по остекленевшим глазам, он уже успел основательно нагрузиться.

Тем временем бродяга, дремавший за соседним столиком, свалился вместе со стулом на пол, но не проснулся; у выхода из распивочной возникла драка, долговязый охранник с внешностью законченного наркомана равнодушно взирал на спарринг двоих едва державшихся на ногах посетителей.

— Ужасное место, — сказал вернувшийся с заказом Павел Николаевич. — Попадая сюда, осознаешь, насколько низко может пасть человек. Но еще страшнее, когда это происходит с тобой и ты ничего не можешь с этим сделать. Если вы хоть чуть-чуть близки к миру искусства, может быть, помните… — Он повысил голос, произнеся с издевательской интонацией: —Бенефис заслуженного артиста России Павла Горина! А сейчас я считаю за счастье, если швырнут из сострадания скомканную бумажку. Да, еще… Когда мой лучший друг Петька Розенберг эмигрировал в Америку и стал петь по ресторанам, я его буквально возненавидел. Надо же так бездарно растратить свой талант, свою гениальность! Зато спустя несколько лет я пал гораздо ниже его. И хватит. Глупо на кого-то обижаться, я выбрал такой финал сам. И предлагаю выпить за ваше будущее, потому что у меня будущего нет.

Поддержать его тост я категорически отказался, более того — всей своей небогатой мимикой выразил чувство обиды и негодования.

— Прекратите, — сказал я твердо. — Все наладится. За вас.

И выпил водку залпом, не поморщившись и не закусив.

— Господь милостив, — пробасил Павел Николаевич, присоединяясь ко мне. — И единственное, что мне остается, — уповать на него. У вас есть дети?

— Сын. Но он слишком далеко отсюда.

— А у меня дочь. Но где она, я не знаю.

Он зажмурился, и все его большое, но такое беспомощное тело стало клониться то вперед, то назад, эти движения с каждой секундой учащались, и я понял, что он плачет, плачет без слез. Не будь у меня к нему профессионального интереса, я бы развернулся и ушел. Я не выносил вида плачущих мужчин, это было слишком дико и больно.

Также внезапно он взял себя в руки. Его крупное широкое лицо, еще совсем недавно напоминающее студнеобразную массу, напряглось и разгладилось, лишь набрякшие под глазами фиолетовые мешки выдавали недавний срыв. Движения приобрели степенность, даже взгляд стал неожиданно трезвым. Павел Николаевич вытащил бумажник из мягкой желтой кожи и, пошарив толстыми неуклюжими пальцами по отделениям, достал черно-белый фотоснимок.

— Это Мила, моя дочь, — произнес он, протягивая карточку мне.

Девушка не была ни красивой, ни симпатичной, скорее серенькой, неприметной, и я мог с полной уверенностью сказать, что никогда ее не видел. Маленькое, в чем-то асимметричное личико купалось в белых пушистых волосах, словно в сбитых сливках, и волосы эти, пожалуй, были единственным достоинством Людмилы Гориной. О них же в свое время говорил и Федор Пырин. Оставалось загадкой, как девушка с такой простенькой внешностью могла сводить с ума мужчин и даже толкать их на преступления? Неужели все объяснялось ее искушенностью в постельных делах? Самое время было уверовать в ворожбу, колдовство, магию. От отца Мила унаследовала рот, маленький, пухловатый, с плохо очерченным контуром губ, и нос, правильной формы, но несколько крупный для меленьких черт лица. Девушка была не накрашена, и я вдруг догадался, что именно этим и вызвана ее безликость. Умело наложенный макияж — и Людмила Горина могла превратиться в невинного ангелочка или женщину-вамп, в монашку или блудницу. И несомненно, она в совершенстве научилась использовать эти замечательные особенности своей внешности. Я подумал, смог ли бы я устоять против ее чар, но не решился дать однозначный ответ.

— Мила — копия мать, такая же тоненькая и хрупкая, — вздохнул Павел Николаевич, рассматривая фотографию так, будто видел ее впервые в жизни.

Единственная дочь, но для них она была вдвойне дороже, потому что они знали, как тяжело она появлялась на свет. Мила родилась недоношенной, и шанс, что она останется жить, был невелик. За нее боролись, за нее молились, и чудо произошло, девочка выжила! Но врачи сразу предупредили, что организм ребенка очень слаб, его сопротивляемость болезням катастрофически мала, отсюда вывод: даже банальная простуда, вызванная промоченными ногами, способна обернуться серьезными осложнениями.

— Что нам оставалось делать, дочка? — пьяно, слезно вопрошал Горин, обращаясь к фотографии. — Мы хотели для тебя только хорошего. Ни в ясли, ни в детский сад, училась и то на дому. И подруг у тебя никогда не было, если и гуляла, то около подъезда. И в музыкальную школу провожали и встречали, а идти тут всего через дорогу. Хотела быть как все, а мы своей глупой опекой… сгубили…

Мужчина отстранился от меня, от пьяного гогочущего заведения, он был наедине со своей пропавшей дочерью, плещущейся на дне стакана водкой и неуемным отцовским горем.

— Мы даже не задумывались, что ты растешь, и уже не пятилетний ребенок, и хочешь быть самостоятельной…

Павел Николаевич встряхнулся, разом вспомнив и обо мне, и о месте, в котором находится. «Если он так каждый день бередит открытую кровоточащую рану, надолго его не хватит, — подумал я. — И психиатрическая лечебница для него не самое худшее».

— Мила была тихой, совсем незаметной в доме, — продолжал Горин. — Детям свойственна любознательность, а она совсем ничем не интересовалась. Просто была послушной, ни от чего не отказывалась. Может, чтобы не обидеть нас, а может… Она училась играть на фортепьяно, хотя всегда была равнодушна к музыке, читала книги и зевала над каждой страницей. Все детство была вялой, пассивной, никогда с нами не откровенничала, и мы даже не догадывались, какие мысли зрели в ее головке.

Впервые из дома Мила Горина сбежала в двенадцать лет, никого не предупредив, не оставив даже записки. Ее искали с милицией, нашли спустя два месяца в другом городе. Девочки и мальчики, в основном из неблагополучных семей, жили в однокомнатной квартире, днем спали вповалку на брошенных на пол матрасах, а вечером серьезные дяди на черных блестящих «Волгах» развозили их по клиентам. Хрупкая и невинная как ангелочек, Мила Горина пользовалась повышенным спросом. Глядя в сальные заплывшие глазки любовников, девочка осознавала свою полезность и понимала, что только здесь может проявить свою самостоятельность. Потные кобели, в отличие от благородных интеллигентных родителей, не считали ее слабенькой и несчастной. И пусть ощущения во время «этого» были болезненно-отвратительными, Мила знала, что следует стерпеть и сделать все «как надо». Тогда получишь вознаграждение в виде дефицитных сладостей, в которых ей отказывали дома не из жадности, а опасаясь диатеза, и тропических фруктов, виденных раньше разве что на картинке. Кроме того, что тоже немаловажно и необходимо для укрепления собственного «я», — ты будешь поставлена в пример прочим, «халтурщикам».

Возвращение в родные пенаты оказалось для девочки страшной трагедией. Нет, ее не тронули и пальцем, но лишили самого главного, что она совсем недавно обрела, — самостоятельности. Слезы матери, молчаливое отчаяние отца, четыре стены, ненавистное пианино, разговоры о нравственности — все это ее откровенно раздражало и злило. Она еще больше замкнулась в себе, не выходила из своей комнаты и вынашивала планы, как бы улизнуть из дома и не вызвать никаких подозрений у пуритански настроенных предков. В это время она пристрастилась к чтению, но литература, которую выбирала она, была если и не однообразной, то специфичной: «Блеск и нищета куртизанок» Бальзака, «Нана» Эмиля Золя, «Госпожа Бовари» Флобера, «Лолита» Набокова… «А эта рыжая сука Соня тоже наверняка изэтих, — с завистью думала Мила о своей красивой одинокой соседке. — Откуда иначе у нее появились норковое манто и французская косметика?»

Домашнее заточение и прочитанные книжки принесли свои плоды. От литературных героинь Мила Горина научилась еще одной немаловажной в выбранной ею профессии уловке — лгать. Не краснея, не отводя взгляда, с таким же расчетом и профессионализмом, с которым ублажаешь в постели ненавистных мужиков.

Однажды девочка вышла из своей комнаты и со слезами раскаяния на глазах попросила у родителей прощения. Она даже подумывала встать на колени, но побоялась переиграть. Зато вслух заявила, что готова замолить свои грехи в церкви. Признание было трогательным, и Горины-старшие вроде бы не раскусили, что оно насквозь фальшиво. Мила записалась в библиотеку, во множество кружков и, по легенде, проводила там все свободное время; на самом же деле юная лгунья обитала в гостиничных номерах.

Ей опять не повезло. Заложила соседка Соня. Вновь предстояли слезы, истерики, долгие объяснения с родителями. Но Мила, набравшаяся к тому времени определенного опыта, сделала опережающий ход. На здоровье она уже давно не жаловалась, однако тут же представилась страшно больной, заставила родителей уверовать в ее страдания и тем самым избежала утомительных объяснений.

— Она лгала с двенадцати лет, — мрачно произнес Горин. — И думала, что мы ей верим. А мы только делали вид, потому что боялись, что она вытворит такое, чего нам не перенести. Мы предоставили ей полную свободу и самостоятельность, лишь для вида проводили эти никчемные беседы о чистой любви и девичьей чести. И ей, видимо, стало скучно. Мила привыкла обманывать, а теперь в этом необходимость отпала. Вот она и бросила нас окончательно.

— И больше вы о ней ничего не слышали? — спросил я.

Он помотал головой и раздавил в кулаке пластмассовый стакан.

— Нет, — ответил Павел Николаевич. — Но я не верю, что она умерла. Я обращался к гадалкам, экстрасенсам, и все они говорят одно и то же: «Ваша дочь жива и здорова, просто не хочет, чтобы ее сейчас нашли. Она обязательно объявится, когда посчитает это нужным». Только этой надеждой я и живу.

— А какого мнения придерживается милиция?

— Они темнят, и это не мое больное воображение. Несколько раз вызывали меня на опознания и склоняли к тому, чтобы я признал в этих несчастных свою дочь. Мне показывали тела путан, изуродованные, обезображенные, такой же комплекции и с такими же прекрасными длинными волосами, но… Я узнаю мою Милу из тысячи подобных, ведь она… — Его загрубевшие, покоящиеся на столе руки вновь задрожали. — Она моя дочь!

— Простите меня, не стоило заводить все эти разговоры, — сказал я.

— Нет, это вы простите меня, что лезу со своим горем в душу к другим, — начал оправдываться Горин. — Доставляю неудобство окружающим, а сам так и остаюсь с камнем на сердце. Кто-то говорит, что лечит время. Жалкое, бессмысленное утешение. Временем можно вылечить боль, но никак не неизвестность, в которой я живу. Я знаю, если бы в милиции действительно хотели найти Милу, то это бы сделали уже давно. Ведь она не могла испариться бесследно, и есть человек, который что-то обязательно знает о ней.

— Кто он? — не сдержался я.

— Кто? — следом за мной шепотом повторил Павел Николаевич. — Какое это имеет значение? Я назову вам его имя, и вы окончательно посчитаете меня сумасшедшим. То же самое мне говорили в милиции. Лучше я спрошу у вас, кто заправляет этим городом? Мэр, прокурор, чины из МВД? — Он горько усмехнулся в подергивающийся ус. — Они все марионетки и сами по себе не имеют никакой власти. А этот человек скупил здесь все. Народный любимец, защитник обездоленных… Последние несколько лет Мила работала в его клубе. Оттуда же она и исчезла.

Горин не назвал мне имени хозяина, но я и так понял, кого он имел в виду. В свою очередь я не сказал ему, что след его пропавшей непутевой дочери спустя полтора года проявился в деле о похищении и нескольких убийствах.

Глава 7. ПЕРЕД БУРЕЙ

Двухэтажный особняк Пастушковых представился мне на этот раз неприступной крепостью. А стоило блондинистой горничной узнать меня, как ее прекрасные ясные очи заволокло грозовыми облаками.

— Будет буря, — приветствовал девушку я.

— Что? Что вам здесь надо? — Она смотрела на меня враждебно и уже пыталась закрыть дверь.

— Новые инструкции? — Я заблаговременно подставил ногу. — В прошлый раз вы были более гостеприимны и милы.

— Заткнитесь! Проваливайте отсюда! Господин у себя в офисе. Он распорядился никого здесь не принимать.

— А Госпожа?

— Ее… Ее тоже нет.

— Лжете, — жестко проговорил я и всей своей массой надавил на дверь.

Надо отдать девушке должное. Она отчаянно защищала барские чертоги от вторжения злоумышленника. Но моя грубая мужская сила одержала верх. Я на руках занес ясноглазую малышку в дом. Она дрожала, запрокинув голову назад. Два набухших соска под легким халатиком ткнулись мне в грудь, точно стволы пистолетов.

— Тебя могут привлечь за изнасилование, — прошептала она.

— Но ты же не будешь заявлять, — продышал ей в ухо я.

Она прижалась ко мне сильнее. Так фальшиво и просто, что даже неинтересно. Я поставил девушку на ноги.

— Я предпочитаю секс втроем, — сказал я. — Ты не против подключить к нашим забавам Госпожу?

Горничная отшатнулась от меня. Во взгляде голубых глаз читался испуг.

— Не надо. Если Господин узнает, что я впустила вас, меня выгонят с работы.

— Следовало не распахивать дверь кому ни попадя, а спрашивать: «Кто там?» — посоветовал я. — Да и о своем присутствии здесь я ему докладывать не намерен. Госпожа, по обычаю, в своей опочивальне?

Мне не ответили.

Под дверью Светланы я остановился и прислушался. Было тихо, как в склепе. На мой стук также не последовало никакой реакции. Я открыл дверь.

Может, и разочарую, но новых трупов не было. Лишь растрепанная ненакрашенная женщина сидела посреди смятого супружеского ложа. Она была полуодета или полураздета, причем алый пеньюар представлял собой жалкие клочья материи. Но она не замечала ни этого, ни того, что в комнате появился посторонний. Она продолжала хрипеть и кусать губы. Глаза ее были черны, сухи и полны какого-то безумного отчаяния. Руки у запястий оказались стянуты жестким шнуром, он тянулся через всю комнату и образовывал тугой узел на батарее. Я стремительно пересек спальню и принялся освобождать Госпожу. На это у меня ушло минут десять. Наконец поддался последний узел, но Светлана не двинулась с места.

— Это сделал твой муж? — спросил я.

Хрип стал еще отчетливее, и слюна запузырилась на ее губах, поползла по подбородку.

— Светлана, у нас слишком мало времени! — почти прокричал я. — Что ты имеешь на него? Что? Говори!

Казалось, она не слышала меня. Дрожащая обнаженная рука Госпожи скользнула по гладкому атласу одеяла и зарылась в его складках. Я смотрел на эту красивую загорелую руку, усыпанную мелкими красными точками. Назад же рука вылетела быстро, и это заставило меня оцепенеть. Хрупкие, изящные пальцы женщины сомкнулись на рукоятке большого пистолета. Насколько я разбирался в марках, это был ТТ.

— Убирайся отсюда, мерзкая шестерка, и передай своему боссу… — вдруг зашипела она.

Я попятился. Оружие очень смахивало на настоящее.

— Вон… Вали отсюда вон…

По лестнице я спускался, боясь повернуться к Светлане спиной, на негнущихся ногах. Черный зрачок пистолета не мигая смотрел мне промеж глаз.

Горничную я нашел на террасе. В ее поразительно меняющих свой цвет глазах отражалось чернеющее наэлектризованное небо. Мое бледное лицо вызвало у нее сардонический смешок, хотя до былого веселья ей было ой как далеко.

— Это вы и хотели увидеть? — спросила она. — Ненадолго же вас хватило.

— Она угрожала мне пистолетом, — ответил я.

— Пистолетом? — переспросила девушка. — Не пугайтесь так сильно, у нее действительно есть пистолет. Но он, к счастью, газовый.

— Хотелось бы в это верить, — передохнул я. — Как давно это продолжается?

— Что именно?

— Она сидит на игле.

Домработница отвернулась. Холодный осенний дождь зашелестел по вечнозеленому газону. Так же еле слышно зашелестели губы девушки.

— Вы ошиблись относительно меня, если приняли за барскую подстилку. Или за служанку с теми же обязанностями. Я дипломированная медсестра.

— И что же входит в ваши обязанности? — спросил я. — Колоть ей дозу, когда это необходимо?

— Я не обязана отвечать на ваши вопросы.

— Сколько она сидит на игле?

— Вам непонятен русский язык?

— А наркотики поставляет ей муж?

— Отстаньте от меня! Спрашивайте у него! И вообще, если не хотите неприятностей, убирайтесь отсюда! — сорвалась сестричка.

— Так идите и уколите ее, черт побери! — не сдержался я. — У нее ломка!

Девушка покачала головой:

— Не могу. Господин запер все в сейфе. Я не знаю кода.

— Кстати, чем он ее балует?

— Какое это имеет значение?

Я присвистнул.

— Это я к тому, моя милая, что хранить подобную бяку у себя дома не положено даже Господину, — заметил я. — Надеюсь, ребята из отдела по борьбе с наркотиками пока не куплены.

Девушка развернулась и уставилась на меня сузившимися, горящими ненавистью глазами.

— Шантажист?! Как же я сразу не догадалась? И сколько вы хотите слупить с Господина? Или получить натурой с его жены? А не боитесь, что вас просто закопают живьем и без почестей? Так если вам наплевать на себя, подумайте о других. О той же Госпоже, которая не вынесет принудительного лечения. Или обо мне. Да, вы не ослышались. Вы, городские, смотрите на нас, лимиту, как на людей низшего сорта. А чем мы виноваты, чем хуже вас? Мы тоже, молодые-красивые, не хотим месить навоз и доить коров. Почти все девчонки из моей деревни после школы рванули в город. И хотели, чтоб все по-хорошему: найти работу, выйти замуж, родить детей. А в результате — кто спился, кто оказался на панели. Мне единственной удалось поступить в медицинскую шарагу, окончить без троек. Ну и что? Идти в больницу, колоть вонючих стариков, получать гроши? А здесь я хотя бы прилично зарабатываю. И мамке в деревню отсылаю, она у меня одна, болеет часто. Другие девчонки тоже шлют, но у меня, в отличие от них, деньги чистые, не передком заработанные. Вот накоплю на квартиру, мамку сюда перевезу, замуж выйду за какого-нибудь приличного парня. Чтоб независимой быть, не купленной, как другие.

— Еще неизвестно, чьи деньги чище: твои или твоих гулящих подружек, — сказал я.

— А вы еще и моралист, — злобно и насмешливо отреагировала девушка. — Уж ваши деньги-то точно грязные.

— А деньги Господина?

— Вам не кажется, что вы здесь задержались? — процедила она. — Я могу вызвать милицию и заявить, что вы вломились сюда силой. И даже пытались меня изнасиловать.

— Заодно расскажите о содержимом сейфа, — посоветовал я, откланиваясь.

Наверху скрипнула дверь, но я не придал этому существенного значения. Я заставил себя поверить в то, что мне это показалось. Будь я в тот момент более осмотрительным, мне удалось бы сохранить человеческую жизнь.

Глава 8. ПОЧТИ КРУТОЙ

Нет смысла в подробностях описывать офис, в котором г-н Пастушков делал и приумножал свои капиталы. Обмолвлюсь лишь, что это было вычурное, практически стеклянное трехэтажное зданьице, перед которым непрерывно притормаживали новенькие сверкающие иномарки. Владельцы как-то лениво прихлопывали дверцы и вразвалочку направлялись внутрь конторы. Их открытые, вполне законопослушные лица несли печать собственной значимости, важности и серьезности осуществляемой ими миссии.

В холле ко мне бесшумно приблизился красивый молодой человек в черном, безукоризненно отутюженном костюме с приколотым к лацкану пиджака беджем, на котором было оттиснуто имя и должность — советник.

— Вы хотите кого-то видеть? — вежливо поинтересовался он.

Несмотря на манеры, он производил впечатление человека, которому думать приходится редко и больше — действовать. На это указывали его кулаки и стойка профессионального боксера.

— Могу я побеседовать с господином Пастушковым? — спросил я.

Молодой человек задумался, собрав кожу на лбу складками.

— Сожалею, шеф занят. Но я могу уладить все ваши проблемы.

— Извините, но этот вопрос касается его лично.

— Сожалею еще раз…

— А мне кажется, что он сам ждет меня.

Мыслительный процесс был для парня самым трудоемким занятием. Он почесал затылок. Я пожалел, что в качестве презента не принес ему широко разрекламированное средство против перхоти.

— Раз так, — вслух размышлял советник, — хорошо… Как мне передать?

Я не хотел демонстрировать ему лицензию частного детектива, поэтому достал визитку, которую на днях вручил мне сам шеф лично, и написал на обратной стороне свое имя. На молодого человека имя не произвело никакого впечатления, но, недоуменно пожав плечами, он все-таки удалился.

— Я, конечно, не уверен, что у него найдется свободное время, — пробормотал он напоследок.

Вернулся молодой человек сразу же. И вид у него был уже не такой самодовольный, как раньше.

— Проходите, господин Галкин, — стушевавшись, прошмякал холуй. — Так бы и сказали, что вы его друг.

Г-н Пастушков находился в своем кабинете, если точнее — реял широкой, размашистой походкой между офисной мебелью, изредка натыкаясь на нее. И хотя он ни с кем не разговаривал, складывалось ощущение, что сотовый телефон является органичным продолжением его руки.

— Присаживайся, Евгений, — громогласно провозгласил он. — Что будешь пить сегодня? Да, а ты сейчас не нужен!

Красивый советник попятился и закрыл за собой дверь.

В какой-то момент я почувствовал себя крутым. Не буду скрывать, ощущение приятное. Однако я знал, что игрушки давно кончились и даже есть вероятность, что столь «крутого» спустя некоторое время могут вынести из этого кабинета ногами вперед в полиэтиленовом мешке. Не давая захлестнуть себя этим неприятным мыслям, я ответил:

— На ближайшие пару часов я в завязке, а к тебе пришел по делу.

Олег Пастушков зарылся ухоженной ладошкой в свои густые, иссиня-черные, блестящие волосы. На мгновение сверкнул золотой браслет на его тонком аристократическом запястье.

— Я так и понял. Правильно, что ты согласился с моим предложением. Вести расследование без материальной поддержки, да еще в наше время, крайне тяжело. А время альтруистов давным-давно кончилось. Сколько я должен тебе на данный момент?

— Ты не совсем верно меня понял, — остановил я бывшего одноклассника. — В милиции поисками занимались до сей поры бесплатно.

— Хорошая работа должна соответственно оплачиваться, — резонно возразил Олег Пастушков. — А их нечистоплотные методы… В большом бизнесе, как и в политике, любые, пусть даже самые маленькие скандальчики только во вред. Информация утекает, а в результате ею может воспользоваться не только истинный преступник, но и пресса. Не в моих интересах, чтобы мое имя попало на страницы какой-нибудь желтой газетенки, а бездарные журналисты стали выдвигать версии и мешать мое имя с грязью. Да, я был связан с убитой и ее сыном, но это вовсе не значит, что я должен быть замешан в дела об убийствах…

— О каких убийствах ты говоришь?

— Не притворяйся. Ты же давно понял, что у меня большие связи. Я, как и ты, подозреваю, что Елена умерла насильственной смертью, я знаю, что ее сын похищен и, наконец, только вчера стало известно: убит и отец.

— У тебя хорошая агентура…

— Из всего этого следует, — продолжал г-н Пастушков, — что найдутся люди, мои конкуренты, которые на основании всего этого попытаются выставить меня в дурном свете и очернить мою репутацию. Я хочу опередить этих людей. Я верю, что ты сможешь провести расследование тихо, не предавая огласке моего имени. Что, кстати, не под силу милиции и падким до сенсаций журналистам.

— А с чего такая уверенность во мне?

— У меня связи, — напомнил Олег Пастушков. — Не далее как вчера я разговаривал с твоими приятелями из милиции и бывшим начальством в Агентстве расследований. Отзывы меня устроили.

Школьный знакомец выдвинул ящик офисного стола.

— Пятисот долларов в день будет достаточно?

Я едва не закашлялся, но сдержался.

— Мне еще никто не платил таких денег, — ответил я тем не менее спокойно. — Однако давай оставим финансовые вопросы на потом. Что с меня требуется за эти бабки? Съездить на Канары, помалкивать в тряпочку или опекать твою жену? Вспомни, Олежек, последний раз мы виделись с тобой в сауне, и речь шла о моральном облике Светланы. Или тебя уже не интересует, кто по ее указке собирался вышибить тебе мозги?

— Во черт, — еле слышно выругался молодой бизнесмен и принялся мять ядовито-синий подбородок. — Я тогда так перебрал, что нес полный бред. Давай забудем эти сентиментальные излияния и поговорим как деловые люди. В конце концов, мои семейные дрязги касаются только меня и Светланы.

— Я не собирался лезть в твою личную жизнь, — сказал я. — И, несмотря на твои настоятельные просьбы, не стал заниматься этим делом. И, разумеется, не подозревал, что оно разрешится само собой. Однако каких чудес не бывает! Я и пальцем о палец не ударил, но выяснил о том покушении практически все. Ты мог выдумать про выстрел, а вот про оружие, из которого стреляли, придумать гораздо сложнее. Там действительно был гладкоствольный охотничий карабин. Неужели тебя совсем не интересует личность снайпера?

Из-под нежно-кофейного загара проступила меловая бледность.

— Хорошо, но пусть это останется между нами, — сдался Олег Пастушков. — Кого наняла Светлана?

— Все факты указывают на Александра Солонкова, — ответил я. — Именно его отпечатки были обнаружены на оружии. И именно он имел на тебя зуб. Даже если ты не был отцом ребенка, ты имел отношение к осуждению Александра. Согласен, твоей вины здесь нет, но Солонков почему-то считал по-другому. К сожалению, объяснить причину он уже не в состоянии.

Олег Пастушков стремительно пересек кабинет и возвратился назад со стаканом спиртного. Да, нервишки у него пошаливали…

— Что же получается?.. — пробулькал он, не отнимая стакана от губ. — Я каким-то образом вычислил снайпера вперед тебя и распорядился его убрать, чтобы обезопаситься на будущее. А заодно пристукнул и Федора Пырина, который оказался свидетелем. Но тебе не кажется, Шерлок Холмс, что и это обвинение против меня шито белыми нитками? Я бы многое дал, чтобы узнать, кто стоит за всеми этими подставами.

— Я бы тоже, — вздохнул я. — С одной стороны, услугами Солонкова могла воспользоваться Светлана, чтобы отделаться от тебя, но кто тогда нанимал его для похищения Саши Стрелкова и заплатил за это фальшивыми долларами? Я не верю, что это была твоя жена. Просто мне кажется, она не из тех, кто может причинить зло ребенку. Пусть в чем-то она испорчена, но определенной доброты и человечности у нее не отнять. А то, что Александр работал на двоих разных людей, маловероятно. Скорее, и за покушением на тебя, и за похищением стоял один и тот же человек, а исполнителем в обоих случаях являлся твой однокурсник. Правда, и заказчик не был профессионалом. Он оставил свои отпечатки на кейсе с баксами за похищение. И отпечатки удалось идентифицировать. Если ты здесь ни при чем, может быть, ответишь, чего хочет добиться Мила Горина? И где она в данный момент?

Олег Пастушков стиснул челюсти до такой степени, что заскрипели мелкие фарфоровые зубки. Точно лунатик, подплыв к столу, опустил на него стакан с остатками коктейля, обернулся ко мне, едва ли не позеленевший от злости. Ни от былого смешливого кореша, ни от крутого бизнесмена не осталось и следа, вся его маленькая нескладная фигурка обернулась нервным комком раздражения и ненависти.

— А я тебя недооценил, — медленно проговорил он. — Еще немного, и ты поведаешь мне, в какой позе я предпочитаю заниматься любовью. Но твоя хватка заслуживает восхищения. Горина так Горина. Надеюсь, что этот разговор, как и все прочие, останется между нами. Когда она пропала полтора года назад, я имел разговор с людьми в погонах. И достаточно ясно дал понять, что к ее исчезновению не имею никакого отношения. Она демонстрировала моды в моем клубе, показывала стриптиз, иногда, исключительно по собственному желанию, обслуживала клиентов в кабинке наверху. Этим занимались и другие девушки, работавшие у меня по контракту. Они все совершеннолетние, и за их нравственное разложение я ответственности не несу. Мила отработала смену и ушла отдыхать, может, одна, может, с кем-то из поклонников, я не в курсе. Потом я узнал, что дома она так и не появилась. Никаких свидетелей, как сквозь землю провалилась. Хотел оказать материальную помощь ее родителям, но они категорически отказались взять деньги. Почему-то посчитали, что к исчезновению их дочери я имею непосредственное отношение. На этой почве и тронулись.

— Почему же ты ничего не рассказал о ней, когда мы разговаривали о краже Александра Солонкова? — поинтересовался я. — Ведь за тем преступлением тоже стояла она.

— Ты ошибаешься, — незамедлительно отреагировал г-н Пастушков. — Я не имел и в мыслях выгораживать Горину. Просто не хотел осложнять тебе работу. Людмила была лишь коротким эпизодом в жизни Александра, и я до твоего прихода и подумать не мог, что она окажется замешана в нынешних преступлениях. И совершенно непонятно, с чего ей желать мне зла и даже… смерти?..

Он был далеко не простой, не примитивный делец и человек. Он мог убедительно лгать и неубедительно говорить правду, и, слушая его, невозможно было распознать, где правда, а где ложь, как и невозможно было отличить мраморные плиты его особняка от их имитации. И все равно в его состоянии было что-то искусственное, неестественное. Он по-прежнему что-то хотел скрыть и чего-то боялся. Не дожидаясь наводящих вопросов, Олег Пастушков начал рассказывать сам:

— Я впервые увидел Людмилу на суде над Александром и, не буду скрывать, сразу заинтересовался ею. Но не в сексуальном плане, если ты вдруг подумал… Горина показалась мне такой невзрачной, непримечательной девицей, что впору было задуматься, почему Александр ради нее оставил Елену, с которой был уже несколько лет и на которой собирался жениться? Солонков очень серьезно относился к Елене, питал к ней скорее… отцовские чувства… и, думаю, не допускал даже мысли, чтобы ее обидеть… А тут — разрубил все одним ударом!

— И тебе удалось выяснить, чем Горина подчиняла себе мужчин?

Г-н Пастушков улыбнулся.

— Подозреваю, что да, — ответил он. — Людмила была разной. Одновременно — любящей и ненавидящей, холодной и страстной. Нельзя было даже предположить, какой фокус она выкинет в следующий момент. Вот только ее любовь и страсть были всего лишь мастерской игрой. Однако прямодушные, простоватые парни вроде Александра на такую удочку попадались. Если тебе интересно, поделюсь своими соображениями. — Олег Пастушков исследовал свой стакан на наличие в нем бодрящих терпких капель, щедро наполнил, сделал несколько глотков.

Я бы тоже не отказался сейчас промочить горло, но, видимо, мой одноклассник был не из тех людей, которые что-либо предлагают повторно. Я сглотнул и приготовился его слушать.

— Солонков был уже взрослым мужиком, а жизни толком не знал, — делился г-н Пастушков, расхаживая по кабинету. — Не знаю как раньше, но за пять лет учебы его опыт отношений с женщинами ограничивался одной Еленой. Прекрасная девушка, естественная, непосредственная, смотрит на предмет своего обожания с собачьей преданностью, извини, лучшего сравнения не подберу. Все предсказуемо и загадано на много лет вперед. Прекрасно, но определенно скучновато. В результате Елена Александру изрядно поднадоела. А с девицами вроде Людмилы всегда будешь с добрым зарядом адреналина в крови. Вот Солонков и решил кардинально изменить свою жизнь, пощекотать себе нервишки. Он ведь никогда не был домоседом, скорее романтиком.

Допив спиртное, бизнесмен закурил сигарету, тоже не предложив мне.

— Так что относительно Гориной у меня тайн нет, — проговорил Олег Пастушков. — После суда она подошла ко мне и спросила, не могу ли я сделать что-нибудь для Александра. Разумеется, ответ был отрицательным. Чем я мог помочь ему, когда приговор уже зачитали? Да и Людмилу судьба любовника больше не интересовала, я в этом не сомневался. Она прослышала, что я не нищий, и сразу принялась подбивать клинья. У меня хватило ума и выдержки не поддаться, хотя искушение было, и не люби я Светлану… кто знает?.. У нас сложились чисто деловые отношения. Должен понимать, в бизнесе законы волчьи: не ты, так тебя. А у Гориной был достаточный опыт и хватка. Вот она и расслабляла некоторых моих конкурентов, выведывала коммерческие секретики. Каюсь, грешен, а как в нашем деле иначе?

— Может, она узнала что-то, что ей знать не полагалось? — спросил я.

— Исключено, — возразил молодой делец. — Подобным шпионажем Людмила занималась лишь в самом начале. Со временем в этом необходимость отпала. Горина стала визитной карточкой моего клуба, можно сказать, управляла всеми делами в нем. И уже не ложилась в постель с кем попало, лишь бы заплатили. Как видишь, сейчас пошла мода на респектабельность.

Произнося последнее слово, Олег Пастушков скривил губы, а я подумал, к кому он относит себя? В некоторых его фразах сквозила откровенная издевка над «господами» и «хозяевами жизни», хотя манеры были позаимствованы из их круга. Он презирал бедных за то, что не сумели разбогатеть, и прочих богатых за их ограниченность и тупость. В отличие от этой полууголовной шушеры он небезосновательно считал себя достаточно образованным, к тому же умным. А мне почему-то стало его жалко. За внешней самоуверенностью скрывался сгусток болезненных комплексов и противоречий. Олег Пастушков имел деньги и власть, но вряд ли его кто-то любил, и, осознавая это, вряд ли он был счастлив.

— Тебе не страшно? — спросил я бывшего одноклассника.

И он вздрогнул.

— Светлане так нужны деньги, что она готова стать убийцей?

— Нет, сейчас я не думал о ней, — сказал я. — При большом желании ее можно признать недееспособной. Кому в таком случае отойдет семейный бизнес?

— А ты что, меня уже похоронил? — Он усмехнулся, но отнюдь не радостно.

— На тебя покушались, — сказал я. — И если в первый раз стрелял дилетант, то в будущем эту ошибку можно исправить. Думаю, Миле Гориной под силу нанять толкового снайпера.

— Да что ты несешь?! — вспыхнул Олег Пастушков. — Я не имею понятия, где Горина, жива ли она вообще, и в любом случае от моей смерти она ничего не выиграет!

— А кому тогда твоя смерть на руку?

Он взглянул на меня с бешенством, и я понял, что пора убираться отсюда вон, покуда меня не вышвырнула набежавшая охрана. Недаром же красивый советник приоткрыл дверь и подобострастно уставился на шефа. Но Олег Пастушков так разволновался, что не замечал молчаливого свидетеля нашего разговора.

— Хочешь сказать, что меня заказал родной отец?! — разорялся бизнесмен. — Полнейший абсурд, такого идиотизма от тебя я не ожидал! Надеюсь, ты слышал, кто он такой?! И обвинить его в подобном тебе будет стоить очень дорого!

В ответ я пожал плечами. Сначала упорство Пастушкова меня утомляло, теперь начало откровенно раздражать.

— Прости, но ты ведешь себя как осел, Олежек! — не выдержал я. — Тебя кто-то подставляет, кто-то пытается от тебя отделаться, а ты, такое ощущение, намеренно покрываешь его! И поверь моей интуиции, иудой стал кто-то из вашей семьи. Что тебе известно про невесту отца? С какой целью скрывается ее прошлое?

— Алина?! — Олег Пастушков задыхался. — Ты и ее сюда приплел? Так вот, хватит, ищейка! Я жалею, что так неосмотрительно связался с тобой, а сейчас предупреждаю раз и навсегда: не смей копаться в моей семье! И я уже не шучу! Тебя проводят.

Красивый советник в ту же секунду открыл дверь нараспашку и посторонился. На меня смотрел он как-то странно, и не мудрено — вряд ли еще кто-то позволял себе общаться с боссом аналогичным образом. Я не попрощался с Пастушковым, а выходя из его кабинета, захлопнул за собой дверь ногой. От подобной наглости советник едва не лишился чувств, но опять промолчал.

По коридорам офиса расхаживали вальяжные мужчины в дорогих костюмах и разговаривали по сотовым телефонам. Их упитанные лоснящиеся лица были мне ненавистны. Иногда сновали девушки в коротких юбках, разносящие кофе по кабинетам начальников. Продажная, показная красота этих юных особ вызывала во мне рвотные ощущения. В груди уже полыхал пожар — бессмысленной злобы и разрушения.

Лишь выбравшись на улицу, я вздохнул полной грудью. Но легче не стало. На смену всепоглощающей ненависти пришел липкий страх, мутящее предчувствие скорой беды. Я попытался повернуть свои мысли в другое русло, убежать в прошлое. Закурил, глубоко затянулся. И вновь вернулся в настоящее. Картины беззаботного взросления рассеялись, как сизый сигаретный дым. Серый троечник стал известным нейрохирургом, скромница и отличница — валютной путаной, мелкий трус и тихий пакостник — самым богатым и могущественным, а хулиган и драчун… Меня называли ищейкой, и все кому не лень вкладывали в это слово негативный смысл. Лживая, дешевая, продажная…

Текли минуты, убывала жизнь…

Из офиса вышел г-н Пастушков и, шатаясь, направился к своему любимому «мерседесу». Он вел себя как последний кретин, появившись на открытой площадке без охраны. И тут я увидел красный спортивный поршик, подогнанный вплотную к его автомобилю. Я бросился наперерез бизнесмену, поняв, чтоэтоначалось и что я не успеваю. Закричал на бегу. Заметил, как поползло вниз затемненное стекло маленького поршика. А затем оттуда ударили выстрелы. Первый, второй, третий…

Глава 9. СМЕРТЬ РАВНЯЕТ

Я поддержал Олега Пастушкова, но он уже отяжелел, точно мешок с картошкой. Пиджак на его груди стал вдруг липким и скользким. Его лицо, повернутое ко мне, выражало крайнее изумление, а губы растянулись в идиотской ухмылке, будто такой развязкой он перехитрил всех. Ноги комично сучили по асфальту. Я начал сгибаться под тяжестью его тела и расслышал булькающий стон, вырвавшийся из его простреленной груди:

— Не судите строго… люблю…

А потом его плывущий взгляд удержался на мне, по щуплому телу пробежала дрожь, он разевал рот, но из глотки вырывались лишь хрип и кровавая слюна.

— Говори! — прокричал я, чувствуя, как холодеет, уходитодноклассник.

И он прошептал из последних сил:

— Отмените заказ…

— Кого ты заказал?

— Тебя…

В этот момент я получил удар по затылку, опрокинулся на Пастушкова, но не потерял сознания, а, вывернув голову назад, увидел, что это был красивый молодой советник из его офиса, шестерка, экс-боксер, профессиональный громила, но паршивый телохранитель. Ударил он меня рукояткой пистолета, а теперь целил мне в лоб, сгибая палец на спусковом крючке. Развязка оказалась самой внезапной.

С ревом и сиреной на площадь влетел ЗИЛ с решетками на окнах. Как выяснилось позже, спецназ оказался тут случайно, но оперативно отреагировал на выстрелы. На ходу из фургона выпрыгнуло несколько человек в пятнистых комбинезонах и черных масках. В руках у них были автоматы.

Раздалась матерщина, последовали приказы «Бросить оружие» и «Лицом вниз на землю».

Но красивого советника словно парализовало. Он держал меня на мушке и пытался выстрелить, забыв при этом снять пистолет с предохранителя. Очередью его отшвырнуло назад, распластало на асфальте возле дверей офиса. Сзади со звоном осыпалось стекло, верещали девицы…

Я тоже разинул рот, готовясь что-то заорать. Из моей глотки отхаркнулись красные соленые помидоры. Еще мгновение — и я получил ботинком в лицо от набежавшего на меня детины в камуфляже.

Где-то в другом измерении и пространстве мое легкое бесплотное тело живет своей обособленной жизнью. Оно парит над райскими садами и залетает в будуары праведниц, склоняя их к грехопадению. Нет, этот чудный непорочный мир не приемлет моих грязных помыслов, и верховный справедливейший судья, как две капли воды похожий на Олега Пастушкова, распоряжается низвергнуть меня в ад. Я возмущаюсь, припомнив г-ну Богу его земные прегрешения, однако оспорить приведенный им аргумент никак не могу. Я не имею достаточно недвижимости, налички и счетов в банках, чтобы рассчитывать на райскую негу. Оказывается, «тот свет» тоже активно ударился в рыночные отношения. И я, сладко облизнувшись на золотые дворцы хозяев потусторонней жизни, пробив головой толщу политой кровью земли, пикирую в ад.

Запахи здесь были совсем земные. В нос мне шибануло амбре из машинного масла и блевотины. Затем я услышал голоса, доносящиеся до меня словно через вату:

— А этот… на полу… Пни чуток, не издох, случаем?

— Хрен его знает. Вроде бы немного задел.

— Учти, Васек, жмуриков лишних нам не надо. И рапортов для начальства тоже. Бросит он коньки у нас здесь, чего доброго привлекут.

— Может, скинуть где по дороге?..

— Это ты хватил… А говорят, лучший боец роты. Толкач, которого на рынке взяли, свидетелем будет.

— Шлепнуть при попытке к бегству…

Мне в бок уперся кованый ботинок. Я застонал.

— Живой пока. Лишь бы довезти, а там черт с ним…

Я вновь потерял сознание.

Помню, как меня выгрузили, проволокли по какому-то коридору, отобрали часы, ремень, шнурки, заперли в камере. Хорошо, что сразу не потащили на допрос, а вот от услуг врача я бы не отказался. Голова раскалывалась, и возникало ощущение, что по ней ухает адская наковальня. В лучшем случае — машина для забивания свай. Я грохнулся на нары, некоторое время поплевал кровью и крошкой поколотых зубов и опять отключился.

Растолкали меня уже, наверное, ночью. Молоденький сержант привел меня в ярко освещенный кабинет, без окон, с глухими стенами. Там за обшарпанным столом сидел серый старшина. Если он чем-то и блистал, то только своей лысиной. Его заплывшие кабаньи глазки, как и полагалось, лучились пустотой и глупостью. Старшина недавно заступил на дежурство, страдал с похмелья и желал развлечений. Он медленно выбрался из-за стола, приблизился ко мне, осмотрел со всех сторон, заулыбался и ударил меня наотмашь ладонью. Я прикусил язык и уже в который раз почувствовал привкус крови во рту. Густой и соленой. Старшина усмехнулся. Я попытался возмутиться, но он ударил еще раз. Сильнее, с видимым удовольствием.

— Товарищ старшина… — заикнулся молоденький сержант.

— Отстань, салага, — рявкнул, заводясь, старшина. — Он у меня узнает, как к бабам в общественном месте клеиться. Чикатило тоже мне нашелся.

— Товарищ старшина! — уже настойчивее повторил сержант.

— Ну, чего тебе надо?

— Товарищ старшина, это не тот…

— Что значит не тот? — опешил старшина, но от удара не удержался. — Какого же черта ты мне его сюда приволок?

— Вы же сами приказывали, чтобы я доставил к вам того, которого задержали последним…

— Ничего не пойму. — Старшина изо всех сил стал массировать себе виски. — Ведь последним привезли того прилипалу…

— Так точно, товарищ старшина. Но прилипалу вы сами распорядились выпустить два часа назад. И, следовательно, последним оказывается вот этот.

— А он кто такой, мать твою?..

— Частный сыщик, товарищ старшина. Насчет него уже звонили из управления. Он важный свидетель по какому-то делу.

Старшина был озадачен.

— Вот что, сержант. Веди его обратно в камеру. Если наутро будет жаловаться, подтвердишь, что ничего подобного не было.

Безусый сержант замялся.

— Не въехал, щенок?! — завопил старшина, окутывая нас застарелым перегаром. — Это приказ старшего по званию.

Следующую часть ночи я провел в полусне-полубреду. Затем лязгнул замок, и молоденький сержант, возникший на пороге, выкрикнул слабым, еще не поставленным на службе голосом:

— Галкин, на выход!

Сначала он проводил меня в туалет и к умывальникам. На моих руках засохла кровь Пастушкова. Сержант подал мне кусок мыла и новое вафельное полотенце, что в таких заведениях было редкостью. В глаза мне он пытался не смотреть.

— Может, ты и неплохой парень, — сказал я ему, — так лучше беги отсюда куда подальше.

Он ничего не ответил, но покраснел.

После меня проводили в комнату для допросов. Там находились старшина и следователь Голубев. Валерий Игоревич даже не взглянул в мою сторону.

— Освободите этого человека, старшина, — резко сказал он.

— Если есть постановление, то…

— Да, постановление есть. И еще… Я хочу с ним поговорить. Без посторонних.

— Вы имеете в виду меня?

— Да, вас!

Я не ожидал, что интеллигентный, учтивый Голубев, когда нужно, может быть так тверд, и испытал к нему чувство благодарности. Сам того не ведая, следователь поставил на место моего ночного обидчика. И только когда мы остались наедине, я понял, что все внутри Валерия Игоревича кипит от с трудом сдерживаемой ярости.

— Я потерял свою должность, — с каким-то сумасшедшим злорадством выпалил он. — Все оттого, что на пару с вами занимался этим делом и добился вот таких результатов! Не сомневайтесь, вы тоже лишитесь своей лицензии. Да, кстати, Пастушков мертв. И почему-то начальство ставит такое разрешение дела в заслугу мне. Всегда надо искать козлов отпущения!

— А убийца?

— Вот именно, убийца! Его жена! Как вам такое?! Она даже не пыталась никуда скрываться. На все вопросы твердит одно и то же. Что наконец-то отомстила ему за все. И вряд ли ее смогут привлечь. Она сумасшедшая наркоманка и алкоголичка! Черт бы побрал всех этих богатых!

Кажется, только сейчас я осознал, что произошло совсем недавно. До этого вся стрельба на центральной улице города, обмякший Олег Пастушков на моих руках, дикие спецназовцы — все представлялось мне дурным сном, не имеющим ничего общего с реальностью. Я даже толком не мог объяснить себе, как и почему я оказался здесь.

— Из чего она это сделала? — спросил я Голубева.

Он расхаживал по кабинету, размахивая руками. Но стоило ему услышать мой вопрос, как все его ладное тело напряглось и передернулось.

— Хотите сказать, что терять мне уже нечего? — повернулся он ко мне. — А впрочем, это действительно так. Прокурор меняет штаны и озабочен лишь тем, чтобы скандал не выплеснулся в массы. Поговаривают, редактора и владельцы местных телекомпаний получили щедрую мзду за молчание, а наиболее строптивые тележурналисты временно отстранены от эфира.

— Я правильно понял, смерть Пастушкова каким-то образом связана с нашим расследованием? — решился я.

— Не знаю, — обессиленно выговорил Голубев. — Вот только пистолет… Баллистическая экспертиза уже подтвердила, это тот самый ТТ. Думаю, вы меня поняли…

— Получается… — Я почувствовал, что в глотке у меня пересохло, еще немного, и я не смогу дышать.

— Да, из него уже застрелили Солонкова и Пырина, — подтвердил Валерий Игоревич. — Надеюсь, вы не проговоритесь, что узнали это от меня. Информация крайне секретная.

— Можете не беспокоиться. Но трудно поверить, что его жена совершила и те убийства…

— К счастью, меня это уже не касается.

— И все-таки… Что она говорила на допросе?

— Абсолютно ничего. Она не помнит, откуда у нее появился пистолет. В это можно поверить. Регулярно находясь в таком состоянии… Единственное, очень смутное воспоминание у Пастушковой, что она каким-то образом освободилась от веревок, которыми ее от греха подальше связывал муж, и выбралась из дома, ударив при этом по голове свою горничную.

— А что рассказывала сама девушка? — спросил я. — Немного с ней знаком, очень милая ясноглазая особа, просящаяся на обложку «Плейбоя».

— У вас все шуточки, — с укоризной выдал следователь. — А у милиции лишняя головная боль. Девушку пока не нашли. Видимо, она пришла в сознание и улизнула, прихватив все драгоценности своей госпожи. Сейчас появилась информация, что эта, по-вашему, «очень милая ясноглазая особа» уже давно и очень успешно промышляла подобным бизнесом. Втиралась в доверие к богатым, и когда возникала такая возможность…

Я мысленно усмехнулся. У таинственной Милы Гориной появлялись достойные последователи.

— А мне девушка из особняка Пастушковых представилась дипломированной медсестрой, — сказал я.

Голубев согласился:

— Она действительно провела года полтора в медицинском училище, но научилась лишь колоть наркоманов и экспериментировать с клофелином. Один ее богатый поклонник лишился не только бумажника, но едва не распрощался с жизнью.

— Милая у господ была прислуга, — кивнул я. — И все же мне теперь не верится, что пистолет изначально принадлежал Пастушкову и что Пастушков имел какое-то отношение к смерти Солонкова и Пырина, а также к похищению мальчика. Иначе, будь он замешан в преступлениях, ни за что не стал бы хранить в доме оружие, из которого было совершено два убийства. А соответственно оно не попало бы в руки его жены. Кто-то хотел подставить их. И этот кто-то вновь остается безнаказанным.

Валерий Игоревич никак не отреагировал. Сожалею, но дело уже не в моей компетенции, говорил весь его вид. И вам тоже придется оставить его. В самое ближайшее время с вас возьмут подписку о неразглашении сведений, которыми вы располагаете на данный момент.

— Значит, никто больше не будет заниматься гибелью Лены Стрелковой и похищением ее сына? — произнес я внезапно зло.

И услышал вовсе не то, что хотел бы.

— Я сделал для вас все, что мог. Вы свободны. В противном случае здесь можно гнить несколько месяцев.

— Спасибо и на этом.

Голубев развернулся на сто восемьдесят градусов и, скрипнув каблуками, покинул кабинет. И когда дверь за ним захлопнулась, я понял, что пойду до конца. И деньги, которые мне заплатила Валька Гуляева, здесь ничего не значили. И не понятиями чести, чувства долга и человечности я оперировал. И даже не упрямство длинноносого деревянного мальчишки заставляло меня действовать. Был страх. Меня заказали, значит, я подобрался вплотную к разгадке, и, что бы отныне ни предпринимал, единственный способ сохранить жизнь — опередить киллера.

Выходя, я столкнулся с серым старшиной. Что мне было терять теперь? Я пытливо посмотрел в его глаза. Это были на редкость пустые глаза парня, оторванного от сохи. На его плоском тупом лице не промелькнуло ни мыслей, ни страха. Он пожал плечами, достал из кармана и отдал мне мои часы. Я гадко усмехнулся, но лицо его, непроницаемое, как кирпич, ничуть не изменило своего выражения.

Часть четвертая. ГРЕХИ МОЛОДОСТИ

Глава 1. ПЕШКИ В ЧУЖОЙ ИГРЕ

Низкое свинцовое небо над головой напоминает о несчастьях, страданиях, смерти, а обжигающе колкий дождик, не прекращающийся уже несколько дней, воспринимается как плач сотен скорбящих. Неужели я один из них?

Я размышляю о людях, которых никогда не видел или почти не знал, и, наверное, впервые, до тупой щемящей боли, осознаю огромную трагедию тех, кто уже никогда не увидит этого скучного, разбухшего от сырости утра, не развлечет себя примитивными мыслишками, не нагрузит рутинными бестолковыми заботами. А потом задумываюсь о физически живых, но изъеденных страшными недугами сумасшествия и расчета, подлости, корысти, жадности, предательства; как губка, я впитываю в себя страх всех этих мелких человечков, ставших жертвами и заложниками самой опасной игры, называемой Жизнью.

Так я шел и думал, изредка натыкаясь на прохожих. Со стороны считали, что я пьян уже с самого утра.

Мотор работал почти бесшумно. Я расслышал лишь тихий шелест опавших листьев под колесами заморского автомобиля. Машина остановилась, открылась дверца со стороны пассажира. Меня не расстреляли в упор. Не предприняли и попытки затолкать в салон силой. Само по себе это было очень странно. Человек, сидящий на водительском месте, склонил облагороженную легкой сединой голову, произнеся мягким, бархатистым голосом:

— Если не ошибаюсь, господин Галкин, частный детектив?

Черные, не иначе как подкрашенные усики, делающие его похожим на актера Кларка Гейбла, карий проницательный взгляд. Наверняка в молодости он был писаным красавцем, разменяв же шестой десяток, превратился в респектабельного господина. Манеры сдержанного, уверенного в своих силах человека могли подсказать, что вы имеете дело с крупным мафиози или уважаемым адвокатом, защищающим интересы все тех же мафиози. В данном случае гадать мне не пришлось. Человек в иномарке был не кто иной, как Марк Сандлер, прославившийся на всю страну правозащитник, сколотивший себе приличное состояние на том, что спас от тюрьмы нескольких известных политиков, подозреваемых в коррупции.

Состояние мое было далеко не блестящим, и появление рядом с собой скандального адвоката я воспринял как очередной розыгрыш. А мне было не до них.

— Привет, Марк Абрамович, — поздоровался я фамильярно. — Давно не виделись. Как твои дела, как наш славный город?

Ни смятения, ни раздражения не отразилось на его лице. Это был поразительно умный человек, умевший в любых ситуациях сдерживать свои эмоции.

— Боюсь вас огорчить, господин Галкин, но на нашей встрече мы не затронем вопросов погоды и сексуальных пристрастий, — парировал г-н Сандлер, мигом поставив меня на место. — Поэтому будем соблюдать субординацию и конфиденциальность. У нас мало времени, а время в кругу деловых людей, насколько вы знаете, — деньги. А в нашем с вами случае — не только. Те жертвы, что мы сейчас имеем, лишь начало. Вас устроит разговор на моей территории или вам будет удобнее где-нибудь в другом месте?

Я ощущал себя героем крутого детективного сериала. Я будто бы со стороны смотрел фильм со своим же участием. Но до сих пор не сходил с ума. Если не сошел раньше…

— У меня не прибрано, — признался я. — Если вас не затруднит, приглашайте к себе в гости.

И опять, ни движением брови, ни невольно вырвавшимся восклицанием, Марк Абрамович не указал на мою по меньшей мере странность.

— В таком случае едем, — констатировал он голосом делового человека.

Мы оторвались от обочины и сразу набрали скорость. Поглядывая в зеркальце заднего вида, я заметил, что от нас не отстает массивный джип с тонированными стеклами. По невозмутимому виду адвоката я догадался, что так и надо. Попадавшиеся время от времени сотрудники дорожной инспекции тоже не пытались вменить нам нарушение правил, на крайний случай — проверить документы. Номера наших тачек говорили сами за себя.

Марк Сандлер снимал люкс в частной гостинице. Я не стал ломать голову над тем, во сколько постой здесь обойдется простому смертному. Достаточно сказать, что тут останавливались первые лица государства, изредка заворачивающие в наш город. Походкой лунатика я вошел в помещение, которое раньше мог видеть только в фильмах про богачей. Даже хоромы покойного хозяина нашего города Олега Пастушкова казались теперь бутафорией и дешевой подделкой под настоящую роскошь. Как бы между прочим сунул нос в шикарно отделанную ванную, по размерам ничуть не уступающую моей однокомнатной квартире. В находящемся здесь же небольшом бассейне голубела, поблескивая, насыщенная благовониями вода. Но путь наш, как людей сугубо деловых и занятых, в конечном итоге вел в кабинет, выполненный в дорогом офисном стиле. Я буду пошл, если заикнусь о плазменой панели в полстены и самой современной оргтехнике, — подобное подразумевалось само собой.

Известный адвокат лично обслужил меня. Он был проницателен настолько, что сразу понял, что мне необходимо вместо сытного завтрака. Коньяк, который я отведал с его милой подачи, был изумителен, жаль лишь, что пробовать такой я мог не чаще раза в год, а не по нескольку раз на дню.

— Я стану говорить без обиняков, потому что рассчитываю на ответное доверие с вашей стороны, — приступил к главному Марк Абрамович, расположившись в кресле и раскуривая сигару. Придвинутая ко мне коробка значила, что я тоже могу угощаться. — Дело, которым вы занимались с самого начала, было обыденным, чисто семейным, и тогда никто не мог предполагать, что по мере его раскручивания оно затронет интересы многих очень влиятельных людей. С Виктором Павловичем Пастушковым меня связывает не только давняя дружба, но и тесные деловые отношения. Для вас конечно же не секрет, что Виктор Павлович — советник президента по экономическим вопросам. Сейчас у него большое горе, убит сын, убийца — родная племянница… — Белый клуб дыма, выпущенный адвокатом, растаял в воздухе, оставив аромат шоколада. — Никто и не пытается утверждать, что стреляла не она, игра идет гораздо серьезнее. Цель ясна: через сына бросить тень на советника президента, а уж через него и на… Самого… В руках оппозиции это будет очень сильное оружие. Пресса преподнесет гибель предпринимателя как выяснение отношений путем смертоубийства в семьях, близких к окружению Кремля. Напишут, разумеется, проще, доходчивее: «У власти находятся люди, не способные урезонить собственных родственников, как же они могут управлять целым народом? И не страна в первую очередь погрязла в пьянстве, наркомании и прочих пороках, а те, кто стоят у руля!» И начинается эта активная пропаганда против действующей власти перед самыми выборами.

Теперь мне показалось, что мы поменялись местами и вовсе не я нахожусь в роли потенциального клиента дурдома, а мой именитый собеседник.

— Надеюсь, вы понимаете, что полностью ввести вас в курс дела я не имею права, — невозмутимо вещал Марк Абрамович. — Но и того, что я сказал, уже достаточно, чтобы уяснить, насколько угрожающей складывается ситуация в стране. Любой здравомыслящий человек понимает: новых потрясений нам не нужно. В данный момент я представляю интересы Виктора Павловича Пастушкова и поэтому срочно вылетел сюда, как только узнал о трагедии, случившейся в его семье.

Говорил г-н Сандлер вдохновенно и долго, так что я его невольно заслушался. Еще бы, искусно преподнесенная полуправда-полуложь была его специальностью; здесь прекрасно сочетались скандальная слава и запредельные доходы.

— Насколько я понял, — я наконец подгадал момент, чтобы высказать свои соображения, — операция по дестабилизации обстановки в России была задумана кем-то наверху, а все эти мелкие семейные делишки, которыми занимался я, были частью чьего-то хитроумного плана. Разумеется, не обошлось без вмешательства спецслужб. И меня, и Олега Пастушкова, и его жену использовали втемную. А заодно, как разменные пешки, в игре побывали Елена Стрелкова, ее сын, его отец и воспитатель детского дома. Слишком уж невероятно, по-книжному надуманно, шпионская ерундистика, одним словом. Я не занимаюсь политикой, политика в отместку занялась мной. Ваш клиент Виктор Павлович Пастушков желает выяснить, кто стоит за этой жестокой атакой на него, и, разумеется, опередить. Иначе лишишься теплого местечка рядом с Самим, а заодно станешь жертвой очередного политического скандала. Большие люди, большие игры, но при чем здесь я, пешка? Догадываюсь, Марк Абрамович, это вы приложили усилие, чтобы вытащить меня из тюрьмы так скоро. А, между прочим, кто-то считает меня важным свидетелем и наверняка хотел поговорить. Допросить с глазу на глаз, выяснить, что мне известно, взять подписку о неразглашении имеющихся у меня сведений. Какой-нибудь серый дяденька из ФСБ. А может, мафиози государственного уровня. Вам требуется то же самое?

Усики в духе Кларка Гейбла едва заметно дрогнули. Должно быть, таким образом Марк Абрамович улыбался, вернее, поощрял своей королевской улыбкой догадливых собеседников.

— Вы правы, — сказал он и прибавил к своей поощрительной улыбке более осязаемое поощрение, на два пальца наполнив коньяком мой опустевший бокал. — Однако сотрудничество со мной, по сравнению с двумя первыми категориями лиц, во всех отношениях выгоднее. Вы поделитесь своими сведениями со спецслужбами и тем самым исполните лишь свой гражданский долг. Вполне вероятно, что вами заинтересуется мафия, но тогда у вас окажется слишком маленький шанс, чтобы выжить, даже после того, как вы расскажете все, что вам известно. А рассказать в любом случае придется. И наконец, я, официальный представитель советника президента. Со своей стороны гарантирую вам безопасность, лояльность, и… за полные сведения вы получите очень приличную сумму в валюте, по желанию можно открыть счет в любом банке мира…

Я не обрадовался и не испугался. Марк Абрамович говорил, я слушал его, и в голове моей вызревало неутешительное открытие, что кто-то из нас двоих точно сошел с ума.

— Что вас интересует? — Я, кажется, уже включился в предложенную мне игру в государственные перевороты и агентов спецслужб.

— Ход вашего расследования с самого первого дня, — сказал г-н Сандлер. — Имена и адреса людей, с которыми вы встречались. По желанию — свои выводы и последующие шаги. У нас имеются силы, чтобы проверить каждого человека из вашего списка. Есть шанс, что кто-то из них через третьих, пятых, пусть даже десятых лиц окажется связан с людьми, которые готовятся осуществить политический шантаж.

Ощущение, что из меня делают идиота, и при этом не особенно пытаются скрыть это, не проходило.

— Я не силен в вопросах юриспруденции, как вы, Марк Абрамович, но помню, что интересы клиента — это закон, и моя обязанность их всячески оберегать, — играя под дурачка, ответил я. — И поэтому я не имею права делиться ходом расследования с кем бы то ни было, пока не обсужу сложившуюся ситуацию с человеком, который меня нанял.

Смолянистые усики вновь дрогнули, но на этот раз адвокат подобным образом демонстрировал свое разочарование.

— Господин Галкин, вроде бы вы здравомыслящий человек, — с заметной долей иронии произнес Сандлер. — Предупредите вы клиента или нет, значения не имеет. Дело зашло слишком далеко, и вам в любом случае придется делиться вашими сведениями, даже если клиент будет трижды против. Даже если это повредит ему, погубит его репутацию, доведет до тюрьмы. Не легче ли разорвать с ним договор прямо сейчас? Понимаю, профессиональная честь профессиональной честью, но не забывайте о своем будущем… обеспеченном будущем…

«Что скажешь на это, ищейка? — спросил я сам себя с грустной усмешкой. — Тебя в очередной раз считают продажной. Ладно, что не дешевой…»

— Мне надо подумать над вашим предложением, — сказал я, поднялся, протянул Марку Абрамовичу на прощание руку, — и посоветоваться со своим клиентом.

— Не смею вас неволить. — Он тоже поднялся, ответил крепким рукопожатием. — Но помните, господин Галкин, наше время ограниченно. Мне бы очень не хотелось новой пролитой крови.

Голос звучал мягко, но ощущалась в нем скрытая угроза. И впервые за последние несколько дней мне стало по-настоящему страшно.

Глава 2. КОРНИ ЗЛА

Я пытался убедить себя, что два часа, проведенные в номере г-на Сандлера, — продолжение затянувшегося кошмарного сна, однако время от времени мне начинало казаться, что версия, выдвинутая им, может быть вовсе не продуктом больного воображения, а единственно верной. И все же я цеплялся за мысль, что взаимный террор супругов и большая политика — лишь стечение обстоятельств, дело, начавшееся в семье, там и закончится, и корни зла следует искать не в интригах государственных мужей, а в этой маленькой ячейке общества.

Я уже достаточно узнал о Лене Стрелковой, но до сих пор у меня полностью не складывался ее образ. Я не нашел ответа на вопрос, что побудило ее покинуть родную мать и прекратить с ней всякие отношения, ведь по рассказам опрошенных мной людей девушка не была бессердечна, наоборот. Я действовал вслепую. Нить к разгадке могла оказаться здесь, а могла оборваться, едва натянутая, как и все прочие.

Я стоял на покосившемся отсыревшем крыльце дома номер семь и стучал в обитую мешковиной дверь.

— Кто?

— Я.

Не думаю, что она узнала меня по голосу, ведь со времени нашей единственной встречи прошло немало дней. Несколько людей умерло, а ее внук так и не был найден. Но имело ли это для нее хоть какое-то значение? Уже много лет мать Лены Стрелковой жила в затворничестве, в тихом помешательстве. Но оказывается, эти несколько дней наложили отпечаток и на ее болезненную отрешенность. Женщина открыла дверь и неожиданно пригласила меня войти.

— Вы приходили сюда не особо давно, получается, не отстанете теперь никогда, — приблизительно так выражалось ее гостеприимство.

Двигалась Зоя Алексеевна почти бесшумно, а легкий шорох словно бы накрахмаленного темно-синего платья наводил на мысль о перемещении душ в царстве теней. Женщина была настолько худа, что складывалось ощущение, будто кожа ее натянута прямо на скелет.

Внутри изба выглядела далеко не так убого, как снаружи. Несмотря на то что мебель новой назвать было уже нельзя, здесь царил идеальный порядок — ни грязи, ни пыли. Мне показалось, что явление это для дома Зои Алексеевны в диковинку. Совсем недавно женщина выглядела чуть ли не опустившейся, что же говорить о жилище? А сейчас раззанавешенные окна как-то неестественно блестят, вымытый дубовый пол не успел до конца просохнуть. Изменилась и сама Зоя Алексеевна. Ее платье, являвшееся писком моды лет тридцать назад, наверняка было извлечено из вороха старых вещей по какому-то особо торжественному случаю, и не это самое главное. Неузнаваем был взгляд. Былое тусклое безразличие в нем сменилось возбужденным блеском. И это мне очень не понравилось. Маниакальная стадия у сумасшедших является угрозой прежде всего для окружающих.

— Впервые за несколько лет я чувствую себя хорошо, — сообщила женщина.

— Ваш внук нашелся? — наивно удивился я.

— У меня никогда не было внука, — отвечала Зоя Алексеевна. — Я прекрасно помню, как вы пытали меня на эту тему в прошлый раз, но я была больна и так и не смогла вам ничего объяснить. Теперь я чувствую в себе силы на многое, меня не узнаю́т даже соседи. Вот вы верите в Бога?

— Вряд ли.

— И я думала так же. Так утверждали мои родители, пионерская, комсомольская организации. Полвека я была убежденной атеисткой и прививала то же самое своим ученикам. И только сейчас поняла, насколько заблуждалась. Кара свершилась! И кто же, как не Бог, послал ее на этого…

Она зашевелила увлажнившимися губами, мысленно подбирая наиболее подходящий эпитет. Я не дождался и спросил:

— Кого вы имеете в виду, Зоя Алексеевна?

— А вы не догадываетесь?! — Голос ее прозвучал неприятно резко. — Того, кто опозорил мою дочь и меня, кто обрек ее на нищенское существование и смерть! Теперь я буду молиться, чтобы Господь прибрал к своим рукам и отца этого изверга. Место им всем в аду!

— Вы говорите про Александра Солонкова?

— Да, — торжественно произнесла Зоя Алексеевна. — Вчера я узнала, что его убили. Наверное, такие же уголовники, как и он сам. Лена была совсем маленькая, и я позволяла этому мерзавцу нянчиться с ней. И относилась к нему точно к сыну, жалела, прикармливала. А он, оказывается, только притворялся добрым и отзывчивым до поры до времени, покуда не подросла моя дочка. И за что Бог наградил ее такой красотой и доверчивостью? Он получил ее обманом, еще школьницу. Наговорил красивых фраз, наобещал бог знает чего, прикинулся пылким влюбленным и заставил ее поверить в эту чудовищную ложь.

— Простите, Зоя Алексеевна, — рискнул вмешаться я. — Я говорил с очень многими людьми, которые общались с Леной и Александром в городе, и мне кажется, что вы несправедливы к ним. Они действительно очень сильно любили друг друга, а некоторые даже завидовали их любви, потому что никогда не видели ничего подобного. Зачем им было притворяться, играть? Какой в этом смысл?

Женщина отвернулась и принялась переставлять с места на место костяных слоников в серванте. Видимо, она думала, что ответить на это неожиданное сообщение. В ее сознании уже много лет Александр Солонков жил лишь в образе обманщика и негодяя.

— Не знаю, какие цели преследовали люди, с которыми вы разговаривали, но они вам лгали. Моя дочь не могла быть счастлива с таким человеком, — категоричным тоном отозвалась Зоя Алексеевна.

— Этих людей было много, — спокойно заметил я. — Не могли же они сговориться. Давайте посмотрим на дело с другой стороны. Александр мертв, и, по-вашему, он получил то, что заслуживал. А как зарождались их отношения тогда, лет пятнадцать назад? Если бы Солонков хотел только позабавиться с вашей дочерью, он не стал бы жить с ней после столько лет, ведь вы не грозили привлечь его за совращение малолетних?..

— Еще не хватало такого позора! — раздраженно вставила одинокая мать. — Чтобы все тыкали в меня пальцем!..

— Получается, — вдохновившись, продолжал я, — он действительно любил Лену за ее юность и чистоту. А что она? Как возник интерес к парню на десять лет старше себя? Он не красив, не богат. Похвалиться перед подружками? Подразнить ровесника, который бросил или не обращает внимания? Но это лишь детские игры, несерьезные и непродолжительные. Лена и Александр вместе росли, и чувства младшей сестры к старшему брату перешли в новую стадию? Скорее всего, так и есть. Но это не единственная версия их отношений. Александр в раннем детстве лишился матери, но вы фактически заменили ему ее. А Лена росла без отца. Не потянулась ли она к этому, почти что мужчине, потому что он напомнил ей…

Костяные слоники точно взбесились, вылетели из рук женщины, тупо застучали о дубовый пол. Я нагнулся и стал собирать их.

— Александр никого не мог напомнить Лене, потому что своего отца она не знала. — В голосе женщины послышался напряженный дребезг.

Я не забывал о возбужденном состоянии Зои Алексеевны и поспешил подняться, опасаясь получить чем-нибудь тяжелым по макушке.

— Оставим это. — Я ощущал себя увереннее, когда женщина не доставала мне до плеча. — Ребенок чувствует себя полностью комфортно, если воспитывается в полноценной семье. Как правило, сын видит идеалом женщины свою мать, дочь — идеалом мужчины своего отца. Может, Лена и потянулась к Александру, потому что в ее детских мечтах отец представлялся ей именно таким: большим, сильным, заботливым…

— Заботливым? — ядовито переспросила Зоя Алексеевна. — В чем же заключалась забота Александра? Что он отобрал дочь у матери, по-кобелиному поразвлекался и бросил? У меня огромный педагогический опыт, и мне ни к чему слушать ваши книжные выкладки. Бывает даже правильнее, когда ребенок не знает кого-то из своих родителей, а то и обоих, чужие люди могут позаботиться гораздо лучше. Мать Солонкова была шлюхой, которая бросила сына сопливым мальчишкой, отец, кроме бутылки, ничего не знал, вот и вырос у них развратник и уголовник. Пока я работала в школе, у меня таких семеек встречалось через одну.

— Отец Лены тоже был плохим человеком? — спросил я.

— А почему вас интересует ее отец? — насторожилась Зоя Алексеевна. — Но все равно, мне скрывать нечего. Отец Лены не был плохим человеком. Это единственное, что я могу сказать о нем. И Лена знала то же самое. Однако он умер, когда она еще не появилась на свет.

Отец Саши Стрелкова тоже считался умершим, пока не выяснилось, что он отбывал срок. Я воспринял признание Зои Алексеевны как насмешку судьбы. Не могла ли история повторяться?

Я посмотрел в глаза женщины, пытаясь определить, не лжет ли она? Меня затянуло в омут материнской безысходности и застарелой ненависти. В голову пришла любопытная мысль: не могла ли Зоя Алексеевна застрелить своего несостоявшегося зятя?

— Лена умерла, Александр убит, неужели вас совершенно не интересует судьба вашего внука, он же единственный родной вам человек? — прозвучала моя фраза так, словно я хотел пристыдить пожилую женщину.

— Мы возвращаемся к тому, с чего и начали, — очень внятно произнесла Зоя Алексеевна, и я представил ее с указкой у доски, а себя на месте какого-нибудь слабоумного ученика. — Но теперь я желаю, чтобы вы уяснили раз и навсегда. Саша Стрелков не мог быть моим внуком. Потому что… — И тут голос ее сорвался. — У моей дочери Лены не могло быть детей…

Она выскочила из комнаты, ударившись бедром о стол, уронив вазу с искусственными цветами. Оглушенный неожиданным известием, я последовал за ней.

Пересек кухню, перешел в другую часть дома и заметил дверь, оклеенную постерами времен моей юности. Я толкнул ее, перешагнул через порог и сразу же догадался, где я. В горле у меня странно защипало. Я находился в комнате Лены Стрелковой.

Мне показалось, что девушка вышла на минуту и вот-вот снова войдет сюда. На письменном столе ровной стопкой лежат книжки с потрепанными корешками, несколько учебников выпускного класса, ножницы, пачка фломастеров и заколка-банан. На тумбочке у изголовья кровати — настольная лампа и давно снятый с производства магнитофон. Одна стена завешана плакатами уже непопулярных поп-групп, другая — мягкими игрушками. Створки шкафа прикрыты, но нет сомнения, что вещи веселой доверчивой школьницы до сих пор хранятся там.

— Здесь все так же, как и при Лене, — произнесла Зоя Алексеевна, стоящая возле окна ко мне спиной. — Я захожу только поливать цветы.

Перемена, произошедшая в женщине, была столь разительна, что я некоторое время не мог открыть рот. Не мог с обычным хладнокровием задавать вопросы, не мог утешать, боясь сказать какую-то пошлость.

— Лену изнасиловали несколько человек, — первой заговорила Зоя Алексеевна, глухо, с кажущимся безразличием. — Все они знакомые Сашки, с которыми он служил в армии. Приехали к нему в гости вспомнить службу, а на самом деле пить и таскаться за юбками.

Зоя Алексеевна преподавала во вторую смену, а Лена упросила Александра взять ее на встречу армейских друзей. Молоденькая, все ей было интересно. Тот поначалу отказывался, будто предчувствовал, чем это может окончиться. Она обижалась вроде бы в шутку и так мило, забавно надувала губки, что отказать он не смог. Там она впервые попробовала самогонки, Сашка показал кулак, но тоже вроде бы в шутку, все были навеселе. Ей хотелось предстать перед его приятелями самостоятельной и взрослой, и это получалось, на нее обращали внимание, делали комплименты. Только Сашке это не нравилось, он становился все мрачнее и мрачнее. Наверное, ему что-то подмешали в стакан, потому что очень скоро, выпив «детскую» дозу, Александр «поплыл». Армейские братья не дожидались, когда он отключится окончательно, и, сменив манеры джентльменов на самцовскую похоть, набросились на Лену. Александр нашел в себе силы подняться, ударил одного, сшиб с ног второго и скорчился от резкой боли, прижимая руки к окровавленному животу. Кто-то из друзей явно погорячился, пустив в ход «перышко».

Очень скоро весть об оргии на сеновале разлетелась по всей деревне. Любая доярка, любой местный забулдыга теперь знали, что у училки по доброму, мудрому, вечному дочь — первостепенная шлюха. Лузгая семечки и хлеща стаканами самогон, поселяне задавались вопросом: чему же Стрелкова-старшая сможет научить их детей? Дети не были ангелами, но то, что позволено отпрыску колхозника, не позволено дочери сельского интеллигента.

— Родная дочь опозорила меня! — восклицала женщина, но не гнев звучал в ее голосе, а жалость и боль. — Я знала, что вся ее вина — доброта и доверчивость, но люди в это не верили. Тогда я погорячилась, сказав, что она мне больше не дочь и что отныне я не хочу ее видеть. Я не думала, что Лена воспримет мои слова так серьезно. Я ждала, что она придет и попросит прощения. Но она не считала себя виноватой. И не простила мне, что я пошла на поводу у людей… Теперь ее с соседом объединяло не одно милование, а унижение и общий позор. Они убежали. Бросили нас и убежали…

Вскоре мне сообщили из города, — продолжала Зоя Алексеевна со страдальческим возбуждением, — что Лена лежала в больнице в очень тяжелом состоянии. После изнасилования ей пришлось сделать аборт, но он оказался неудачным, занесли какую-то инфекцию. Если вы имеете хоть малейшее представление о женских органах… Лене удалили матку… Она никогда не могла стать матерью… Я не отходила от нее, пока она полностью не оправилась. А потом она сказала, что очень любит меня, но будет лучше, чтобы мы не жили вместе во избежание сплетен. Моя дочь не была жестока, она думала прежде всего обо мне. Все это время мы писали друг другу письма, но она никогда не сообщала мне, что усыновила чужого ребенка. Вы действительно ищете Сашу?

— А почему вас это интересует?

— Потому что… Потому что я хочу хоть один раз взглянуть на того, кто заменил Лене сына… кого она так любила…

Зоя Алексеевна разрыдалась. Раскаяние наступало слишком поздно.

Глава 3. КОРНИ ЗЛА-2

Влажный осенний воздух был наполнен ароматом преющих листьев и дождя. Но, вдохнув глубже, я почувствовал, как ноздри защекотало от другого неприятного удушливого запаха — запаха тлеющей материи. Я огляделся по сторонам: костров поблизости не жгли, деревня будто вымерла. Где-то далеко заунывно промычала корова да лениво гавкнула собака. Интуиция вновь не подвела меня. Не прибегая к обманным маневрам, я напрямик, перескочив через покосившийся плетень, проследовал к дому Петра Евсеича Солонкова. Несмотря на мой отчаянный стук, никто не поспешил открывать. Не спасла даже подобная магическому «Сезам, откройся!» фраза «Самогон прибыл!». Ошибиться я не мог, гарью тянуло именно отсюда. Вторжение в чужое жилище я предпочел совершить со стороны сада, чтобы не оказаться замеченным с улицы случайным прохожим. Особо не церемонясь, я шарахнул по окну кирпичом, сбил осколки и, прикрываясь рукавом от густого едкого дыма, забрался в избу. Расположения комнат я не знал, но, к счастью, оказался в той, где состоялось мое знакомство с хозяином дома. Сделав пару шагов, я споткнулся о человеческое тело. Серая, разъедающая глаза пелена начинала рассасываться, и я признал в лежащем на полу человеке алкоголика и матерщинника Петра Евсеича. Бутыль самогона, точно огромный градусник, торчала у него под мышкой. Я настежь растворил окна и двери, приподнял обмякшего хозяина. Он еще дышал.

Поозиравшись по сторонам, я вскоре обнаружил источник дымовой завесы: валявшийся в углу тюфяк, на который нерадивый хозяин опрокинул банку с окурками. Петр Евсеич самостоятельно свесился через подоконник и, издавая жуткие звуки, облегчал желудок. В это время я выволок полусгоревший тюфяк во двор и швырнул его в бочку с водой. Пар с шипением устремился вверх.

Рвотно-харкательная эпопея протянулась с четверть часа и оказала вполне благотворное влияние на проспиртованный организм. Солонков-старший, заметно протрезвев, доковылял до стола и, заняв хозяйское место, обвел взглядом комнату. Глаза его были пусты и мутны, как немытые окна казенных заведений. Но что-то явно беспокоило Петра Евсеича, и он пытался это вспомнить. Ничуть не удивившись моему присутствию, он произнес хриплым голосом:

— Сына любимого, единственного убили, а мне и помянуть нечем. Ух, б…!

С видом благодетеля я протянул ему бутыль с остатками ядовито-зеленого пойла.

— Добр человек, — сипло поблагодарил хозяин. — Знает, чем помочь отцу скорбящему. Не то что эти… — Он привел свое коронное ругательство.

Руки Петра Евсеича ходили ходуном. Стакана не нашлось. С грехом пополам приладив трясущееся горлышко к беззубому рту, бородач произвел комплекс глотательных упражнений. Вокруг засмердело сивухой.

— Вы не в курсе, кто убил Александра? — спросил я.

— Как же не в курсе? — засипел Петр Евсеич. — На то и отец я, чтоб знать, кто сына порешил. Сердцем чую, тебе, чужак, не понять. Но мусорам поганым — ни-ни… Сам разыщу гадов и руками своими…

Отец воздел руки кверху, потряс кулаками, видимо демонстрируя задуманную месть, и, потеряв равновесие, свалился под стол. Самостоятельно выбраться из-под него он не смог. Я поспособствовал Петру Евсеичу принять полувертикальное положение. Ему потребовалось сию же секунду выпить, но я заблаговременно скрыл бутыль под своей курткой.

— Давайте разыщем их вместе, — шепотом предложил я, — и замочим на пару. Их было много?

Провокация не удалась. Скорее всего, бородач не расслышал или не понял моих слов, потому что играть он не умел. Петр Евсеич залился пьяными слезами.

— Я ж его еще таким помню, — пьяным жестом он указал на ножку стола. — Бегал, пищал, быват, махорку у меня стянет. Выдеру, что несколько дней не встает. Но любя ж, по-отцовски. Зато попробуй кто его на улице тронь, живо шею намылю. И самого драться учил, где не кулаками, то дубьем да булыжником, так, что детины великовозрастные от него бегали. Воспитывал, одним словом… А ума, сопляк, так и не набрался. Добрый какой-то рос, мягкотелый… И не знаю, в кого таким уродился, в мать, что ль, свою, б…? Случалось, наподдает кому по ребрам, а потом мучится, прощенья бежит просить… А окончательно в тряпку превратился, когда Ленка соседская родилась. Однажды, было ему лет десять, и спрашивает меня, мол, почему у него сестренки нет? Что еще за мысли для пацана? Да он и раньше, про мать, бывало, заладит, где она да где? Надоело мне слушать, знаю, от б… одни беды, и порассказал ему, что мать его — шлюха и погань, и давить таких надо, а если еще раз заикнется обо всех этих суках, высеку, и живого места не останется. Припомнил мне, стервец, когда подрос, с Ленкой соседской амуры начал крутить. Застал их целующимися на сеновале, назвал ее б…, как и мамашу ее, училку хренову, так мой меня… Думал, насмерть забьет. Отплатил за заботу, хлеб-соль… И в город из-за нее сбежал, мозги в институтах засорять, воровать учиться… Жил бы как все нормальные люди, глядишь, до старости бы дожил. Ух, б…, ненавижу!

Самый нормальный человек, засыпая, раскачивался на табурете передо мной. Я же подумал об Александре Солонкове. Вор, убийца, киднеппер, но я не мог назвать его закоренелым негодяем. Воспитанный (?) спившимся полусумасшедшим отцом в атмосфере насилия и исступленной ненависти к противоположному полу, Александр Солонков был способен на сильную привязанность, сострадание и большую любовь. Не искупают ли эти его качества хотя бы части совершенных им грехов, и если есть мир загробный, возможно ли, что мятущаяся душа обретет в нем покой?

От перепоя Петр Евсеич мог умереть, но я не ощущал угрызений совести, что сам сознательно приближаю его смерть. Я привык сталкиваться с человеческой грязью, выставлять в качестве противоядия от нее деланое равнодушие и цинизм, и отец Александра Солонкова был не тем человеком, который разбудил бы во мне сострадание и жалость, такие естественные чувства. Я пихнул ему в руки бутыль со словами: «Лакайте, поминайте».

— И помяну! — взревел Петр Евсеич. — За тебя, сын! Пусть земля этим… как его… будет!

Самогон забулькал в его глотке.

Швырнув опустевшую бутыль на этот раз не в меня, а в дальний конец комнаты, хозяин опять зарычал:

— Не знаю тебя, чужак, а с кем-то поговорить надо, душу, типа, излить. Ты вот и послухай, авось чего ценного я скажу. Видел я ту самую сволочь, что сына на тот свет отправила. Не веришь, сопляк, а мне виднее. Сам он сюда приезжал на днях, о сыне спрашивал. Здесь, как с тобой, сидели, за жизнь толковали. Напоил он меня сильно, вот и забыл я его харю бандитскую. Помню лишь, представился дружком Сашкиным давнишним, все про него выпытывал. По манерам — урка уркой. На тебя похож чем-то…

До меня стало доходить, что речь действительно идет обо мне. Долгий запой окончательно лишил Петра Евсеича памяти. И пьяный бред в расчет брать было нельзя.

— С чего же вы взяли, что тот самый урка и убил вашего сына? — устало спросил я.

— Головой потому что думаю, а не хером, как мой балбес покойный, — жарко заявил седобородый. Принятая доза встряхнула его, рассеяла недавнюю похмельную сонливость. — Искал он Сашку, и все тут! Небось после отсидки мой сынок опять во что-то ввязался, а этого… вроде тебя… в подельники взял. Провернули они дело на пару, мой тут дружка своего и кинул. Сбежал с добычей. И знаешь, почему я так думаю, и ни ментам не сказал, ни… Объявлялся здесь Сашка незадолго до смерти, еще до того, как урка здесь околачивался. Принял я в тот день здорово, о чем толковали, почти не помню. Кажется, на машине он был, как будто фары неподалеку горели. И шибко взволнован, что ли… Просил ключ от сторожки лесной, мой брат покойный лесником был, застрелился по-пьяни, с тех пор и пустует… Ну я и дал, надо же сына выручать, если менты поганые или кто там еще ловют… Смекнул, схорониться ему там надобно, покуда не утихнет. А убили-то его совсем в другом месте, как эти козлы в погонах рассказывали. Я им про дом промолчал, не видел сына черт знает сколько, еще бы столько не видеть, и все разговоры. А теперь подумываю, не хранил ли там Сашка это… награбленное? Я ж теперь наследник, и много мне не треба, на поллитру хватало б до конца дней…

Рассказ Петра Евсеича меня насторожил. Где правда, а где бред одуревшего от запоев механизатора, я судить не брался. Я гадал, почему он вдруг посвятил в эту историю меня, неужели за откровениями бородача стояло лишь банальное пьяное бахвальство?

— Я тебе объясню, чужак, при чем здесь ты, — словно угадав мои мысли, прогудел хозяин. — Будь я поздоровше, я бы сам до той сторожки добрался, а теперь не могу, ноги сводит, по избе еле ковыляю. Да и баранку не удержу, пальцы отнимаются, скрутило что клешни. Зато дорогу как два пальца знаю. Сам ты не найдешь, объясняй не объясняй. Поедем туда вместе, а если думаешь, как получишь Сашкину добычу, так меня по башке и в землю, не выйдет. Я ружье с собой прихвачу, а на курок нажать сил хватит. Водить могешь?

— Приходилось.

— Ну и лады. Я б на дело Юрика взял, тракториста нашего, да не шибко доверяю ему. Как примет лишнего, так растреплет на всю округу. А вот трактор одолжит. Ты ему того… самогона дай…

Юрик — мужик лет пятидесяти, юркий, смешливый, к нашему приходу основательно нетрезвый, воспринимает просьбу так, будто не он оказывает нам услугу, предоставляя технику, а мы ему, навестив его с запасенным пойлом.

— Знатный первач, — хвалит он, дегустируя принесенный самогон. — Как раз догнаться хотел, а жена, тварь, все попрятала. Трактор берите, только осторожней с ним там… Ах да, солярки в баке нема. Залейте у Михалыча. Он хоть и не пьет, но взять жидкой валютой не откажется — для братьёв, сыновьёв…

— Закодирован? — шутливо спрашиваю я.

— Угу, посмотрел бы я на тебя с такой кодировкой, — прыснув смехом, отзывается Юрик. — У Михалыча цирроз, коньки впору отбрасывать.

С угрюмым, нелюдимым Михалычем оказывается сложнее. Его фиолетово-багровое лицо отражает все перипетии нелегкой, алкогольно-трудовой жизни. Выслушав наше предложение, он долго сопит, хрипит, кряхтит и наконец молчаливым кивком соглашается загнать казенное добро. Михалыч — личность в деревне уважаемая и ценная — сторож в гараже колхозных тракторов и сельхозтехники.

А еще спустя полчаса мы с Петром Евсеичем, постепенно впадающим в пьяный сон, тряслись по ухабам проселочной дороги. Мне частенько приходилось расталкивать старика, чтобы не сбиться с намеченного им маршрута. Справа тянулась глухая стена черного леса, слева раскинулось необъятное русское поле. Под мелко сеющим дождем гнили стога невывезенного сена, желтая трава на обочине, смешавшись с грязью, превращалась в однородную ржавую слизь.

Свернули в лес. Треск сучьев заглушался ревом мотора. Петр Евсеич завалился на мое плечо и захрапел. Допотопная двустволка со сбитым бойком валялась у меня под ногами.

В какой-то момент он закричал во сне. Я нахлестал старика по щекам. Очухавшись, он устремил на меня страшный безумный взгляд, в зарослях бороды пузырилась слюна.

— Сын пригрезился, — тяжело дыша, признался Петр Евсеич. — Стоит передо мной как живой и проклинает грязными словами. Экий б… потрох! Понимал бы что еще в родительской любви!

Но привидевшийся кошмар отбил у отца всякое желание спать. Теперь он указывал дорогу, через слово поминая сыновью неблагодарность, распущенность и дурость. Женскому роду досталось втройне.

Несколько раз мы сбивались с пути, и я начинал отчаиваться, думая, что с моей стороны было ужасной глупостью пойти на поводу у свихнувшегося алкаша. И вдруг я увидел следы протекторов легкового автомобиля. Узкая раскисшая дорога петляла в лесных зарослях.

— Где-то здесь, — дрожа, повторял Петр Евсеич.

Деревья расступились, и взору открылась небольшая поляна с россыпью сгнивших пней, окруженная армией папоротника и камышами. Пахло тухлой водой.

Сторожка лесника практически сровнялась с землей, была видна только поросшая мхом крыша. Я заглушил мотор и, достав пистолет, выпрыгнул из трактора. Приблизился к домику, обошел вокруг него несколько раз. Оконных проемов не было, дверь, уже давно забитая крест-накрест досками, наполовину вросла в зелено-бурую почву. Через дверь в сторожку не входили, пожалуй, много лет, и все же я был уверен, что человеческая нога ступала здесь совсем недавно: в изобилии свежие окурки, пустая бутылка из-под водки, сохранившая резкий спиртовой запах, штук пять вскрытых консервных банок со следами соуса на дне. Я поднял голову и разглядел небольшое чердачное оконце, мох возле него был основательно притоптан — значит, именно таким образом забирались в дом. Я вскарабкался на крышу, извлек карманный фонарик и направил луч света в темноту. Чердак был настолько низок, что мне при моем росте пришлось бы перемещаться по нему на коленях. Однако необходимость эта отпадала — внутри пусто. Единственное, что обнаружил я, — люк в полу, через который можно было проникнуть в дом. Разочарование поджидало меня и здесь в виде огромного амбарного замка. Подергал замочные петли, но они не поддались. Ничего не оставалось, как вернуться обратно к трактору, подогнать его вплотную к сторожке, воспользоваться стальным тросом и, обмотав один его конец вокруг замка, дать задний ход. Люк вместе с замком и петлями, разворотив чердачное оконце, вылетел на поляну. Петр Евсеич тупо наблюдал за моими действиями.

С чердака внутрь сторожки вела скользкая, кое-где покрывшаяся плесенью деревянная лестница. Там было сыро, темно и тихо, как в могиле. Я щелкнул предохранителем, отчетливо произнес: «Стреляю на шум» — и только после этого начал спуск.

И вот, пригнув голову, чтобы не удариться о потолок, уже стою на трухлявом неровном настиле. Пучок желтого света от моего фонаря пожирает мрак. Сердце ухает в груди как паровой молот. Вижу замшелые бревенчатые стены, покрытую отсыревшей газетой тумбу с огарком свечи, деревянную лежанку с ворохом какого-то древнего тряпья. Что понадобилось здесь Александру Солонкову, остается по-прежнему загадкой. За спиной шорох. Резко разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. В световом пятне мелькает бледное испуганное лицо ребенка. Щупленький светловолосый мальчик жмется в угол, закрываясь телогрейкой. В голубых, широко распахнутых глазах — ужас, жалобный крик умирает в глотке.

— Не бойся, — шепчу я. — Тебя ведь зовут Саша?

— Саша… — дрожат его закусанные губы.

— Я за тобой. — Только тут до меня доходит, что следует убрать пистолет.

— Вы знакомый папы? — спрашивает он.

— Наверное, — неопределенно отвечаю я.

— Его почему-то давно нет, — неуверенно говорит мальчик. — Раньше приезжал сюда каждый день и привозил поесть. А сейчас у меня осталось всего полбанки тушенки и совсем немного хлеба. Воды в котелке на донышке…

— Потерпи немного, — прошу я. — Как относился к тебе папа?

Саша Стрелков поднимает на меня сосредоточенный взгляд.

— Сначала я его очень боялся, — серьезно, с недетской рассудительностью рассказывает он. — Я просто умирал от страха, не мог ни говорить, ни дышать. Но тогда я еще не знал, что это мой папа. Какой-то большой мужчина, который неприятно пахнет. Он поднял меня с кровати, закрыл мне рот рукой и завязал глаза. Потом нес меня на руках по коридору, но из-под повязки я увидел, что наш сторож лежит на полу весь в крови. Мы долго ехали на машине и оказались здесь. Все это время я лежал связанным на заднем сиденье. Мужчина вытащил меня и положил на землю. Он слазил в дом, вернулся с лопатой и принялся копать яму. Он копал и пил водку. Потом подтащил меня к яме и столкнул в нее. Я плакал и просил пощадить. Я не понимал, за что он так со мной. А он стоял и держал у меня над головой лопату. Несколько раз замахивался и останавливался. И вдруг отшвырнул ее в сторону, вытащил меня наверх и… стал прижимать к себе и целовать. Он был очень пьян, и все щеки мокрые от слез. Я испугался еще сильнее. А он без конца повторял, что мне нечего бояться, он не причинит мне зла и никто не причинит, потому что он будет меня защищать. Тогда-то он и сказал, что он мой папа… Скажите, это действительно так?

— Да, это так, — подтверждаю я.

— Но почему тогда он хотел меня убить? — недоуменно спрашивает мальчик.

— Жизнь — очень сложная штука, — говорю я. — Не так-то просто в ней разобраться. Но мы обязательно попробуем.

Мы выбрались из домика и направились к трактору. Петр Евсеич спал в кабине. Я растормошил его.

— Подвиньтесь, у нас пополнение.

Седобородый непонимающе взирал на Сашу Стрелкова.

— Кто он?

— Ваш внук, Петр Евсеич, — представил я. — Вы удивлены, но он на самом деле ваш внук.

— Чертовщина какая-то, — выругался дед. И принялся шарить под сиденьем, где хранилась бутылка с самогоном.

Глава 4. ПО-СЕМЕЙНОМУ

В город мы возвращались на электричке. Саша Стрелков, ослабевший и перенервничавший, спал у меня на коленях. А я находился в напряженном раздумье. Вскоре решение созрело.

Я не повезу мальчика сразу в милицию, вероятность того, что его тут же возьмут в оборот, а мне без благодарностей укажут на дверь, была слишком велика. Мне казалось, что я заслужил право первым поговорить с ним. А еще ему необходимо было как следует поесть и помыться.

Дома меня могли ждать очередные незваные гости — хамоватые опера, безликие эфэсбэшники, благородные мафики, и встреча с ними сейчас в мои планы не входила. Я подумал о Жанне Гриневской. Обнаруженный мной фотоснимок с изображением похожего на нее парня заставил меня отнестись к женщине с неясным подозрением. Однако я не верил, что заведующая по воспитательной работе имеет какое-то отношение к похищению ребенка, да и подозревать всех подряд было глупо.

С вокзала я позвонил Жанне Гриневской. Мне сообщили, что ее рабочий день уже закончился. Я набрал номер ее домашнего телефона.

— Говорите, я вас слушаю, — сказала женщина, сняв трубку.

Язык отказывался повиноваться. Сообщать приятные новости я уже отвык.

— Жанна, узнаете? Это Евгений Галкин, — наконец пробормотал я. — Вы в данный момент одна?

— Здравствуйте, Евгений, для вас это имеет какое-то значение? — ровно произнесла она.

— И для меня, и для вас, — сказал я. — У разговора, который состоится вскоре, не должно быть свидетелей.

— Зачем говорить загадками? — небрежно заметила она. — Если вы в чем-то подозреваете меня…

— Вы меня не дослушали, Жанна Олеговна, — перебил я. — Нас действительно должно быть двое, а слушать мы будем третьего человека. Только ему для начала необходим сытный ужин и горячая ванна. Так вы одна?

— Да, я одна.

— Тогда ждите. Я везу к вам Сашу Стрелкова, — добавил я и повесил трубку.

Я взял такси, и уже через двадцать минут мы входили в подъезд дома, где жила Жанна Гриневская. Всю дорогу мальчик молчал, держа меня за руку, и только сейчас произнес:

— К кому мы идем?

— К друзьям.

Он серьезно посмотрел мне в глаза:

— Я вам верю.

Яркая, как картинка, Жанна Гриневская распахнула дверь и шагнула нам навстречу. Она была так взволнована, что не могла говорить. Глаза влажно и счастливо сияли. «Вот какая она в любви», — подумал я в тот момент.

— Здравствуйте, Жанна Олеговна, я по вас очень скучал, — первым сказал мальчик.

— Здравствуй, здравствуй, Саша… — волнуясь, выдохнула женщина.

Она обняла ребенка. Мне показалось, что ему неловко от подобного проявления чувств. Столкнувшись со мной взглядом, Саша Стрелков покраснел.

— Не волнуйтесь, Жанна Олеговна, — сказал он. — Там было темно и страшно, но я молился, и все кончилось хорошо. Этот человек спас меня.

— Ты обязательно расскажешь об этом мне, — проговорила женщина. — А пока иди мойся. Я жарю картошку с мясом.

— Спасибо, Жанна Олеговна, — с достоинством проговорил мальчик. — Вы не представляете, как я голоден…

Мы с Жанной прошли на кухню. Тут она обернулась ко мне и взяла мою руку.

— Слова лишние… — прошептала она. — Вы совершили чудо. Я доверилась вам и не ошиблась. Я могу узнать хотя бы часть из того, как вам это удалось?

Я поведал Жанне о ходе моих поисков достаточно подробно. Выслушав меня, она долгое время сидела молча, сжав коленями стиснутые кулачки и смотря мимо меня пустым взглядом.

— Как же так, — в какой-то момент произнесла она. — Все оказалось настолько просто. Неужели милиция не могла сама потрясти этого старика и узнать про лесную сторожку?

— Его допрашивали, — ответил я. — Но отец Александра Солонкова, несмотря на хронические запои, достаточно крепкий орешек. Ментов он ненавидит, и откровенничать с ними не собирался. Единственный способ, чтобы его разговорить, — самогон и еще раз самогон. А в милиции такое практикуется крайне редко.

— Теперь понятно, — вздохнула женщина. — Какое счастье, что вы успели и ребенок не умер от голода… — Закурив уже известный мне крепкий «Житан», выдув струйку ароматного дыма, она добавила: — А то, что произошло с Федором Пыриным, поистине ужасно. Он всегда казался мне странным, каким-то подозрительным, но чтобы дойти до такого… И все равно его смерть весь наш коллектив очень сильно потрясла. Знаете, я ведь навела о нем справки, и то, что узнала, в какой-то мере объясняет его поведение. Отца своего он никогда не знал, а мать была очень своенравная женщина, считавшая ребенка личной собственностью и подходящая к вопросам воспитания с позиции запугивания, применения физической силы и унижения достоинства. Забитый в семье, Федор был таким же и в школе, и на улице. И свою будущую профессию он выбрал не случайно: дети, они ж беззащитны, и на них можно отыграться за свое забитое, безрадостное детство. Кстати, своей матери он отомстил тоже.

— Каким образом?

— Когда она стала старой и больной, он отдал ее в дом престарелых. Федор и жесток, и труслив, но я и сама не пойму, почему мне его по-прежнему жалко, — тихо закончила Жанна и вдруг, спохватившись, проговорила быстро, на полтона выше: — Да, Евгений, я не сказала вам самого важного. Милиция обыскала рабочий стол Пырина и нашла там одну любопытную записку. Так как они не знали его почерк, то обратились за помощью ко мне. Я подтвердила, что написано это было действительно рукой Федора. Эти строчки врезались мне в память, я могу процитировать их наизусть. Вот: «Я не хотел этого делать. Меня заставил Солонков. Деньги взял, не желая больше оставаться нищим. Ненавижу себя и его. Не могу дальше жить…»

— Он получил все, что хотел, — сказал я.

Послышался звук открываемой двери, и на пороге кухни появился Саша Стрелков. Он не решился надевать свои грязные вещи и теперь смущенно заворачивался в банное полотенце.

— Я вам не помешал? — спросил мальчик.

— Проходи садись, Саша, — улыбнулась Гриневская. — Ужин уже готов.

Женщина быстро накрыла на стол, разложила по тарелкам еду. Проголодавшийся за день, я жадно уничтожил свою порцию, Саша Стрелков же ел не спеша. Я вдруг подумал о той, которая воспитала его таким, вложила свое сердце, душу, доброту и в расцвете молодости и красоты закончила свою жизнь, сделав мальчика навсегда несчастным. А еще перед моими глазами встали образы Белецких, мужа и жены, которые тоже были привязаны к ней как к родной дочери и жизнь которых так же опустела с уходом этой молодой красивой женщины.

Саша Стрелков поел и поблагодарил хозяйку.

— Ты, наверное, хочешь отдохнуть? — спросила Жанна. — Я сейчас постелю тебе в спальне.

Мальчик помотал головой.

— Я могу потерпеть, — сказал он. — Вам же давно хочется узнать, что произошло со мной и… с мамой, — запнулся, плотно сжал губы. — Я и сам больше не могу хранить это в себе и хочу поделиться с хорошими людьми. Я начну с самого начала, а если что, вы останавливайте и задавайте вопросы.

Глава 5. УСТАМИ РЕБЕНКА

— Знаете, раньше все было просто и хорошо, даже немного скучно, потому что ничего нового не происходило. Гулял во дворе с мальчишками, мама учила читать и писать, и по географии еще, и по истории, и гербарий собирали вместе, из конструктора я разные механизмы моделировал, но уже один, потому что женщины ничего не понимают в технике. А тетя Зина все про Бога рассказывала, да так интересно! Еще рисунки всякие из книг показывала: и сотворение мира, и Ноев ковчег, и райский сад, где Адам и Ева… Потом я и сам читать Библию стал и понял, что это самая великая книга, не то что разные сказки о киборгах и оживших мертвецах, а Иисус — самый благородный человек, потому что он до такой степени любил людей, что умер за них. Иногда приезжал мамин студенческий знакомый на большой красивой машине, дядя Олег его зовут, но я к нему по имени-отчеству — Олег Викторович, — очень добрый, и к маме хорошо относился, и ко мне, всегда подарки всякие, да такие дорогие, что брать неудобно. Кажется, он в маму влюблен был, иначе зачем бы так часто заезжал? Уйдут они в комнату за загородку и говорят о чем-то подолгу вполголоса, точнее, он говорит, а мама лишь слушает. И часто бывает, когда он закончит, мама так тяжело вздохнет и скажет: «Жаль мне тебя, Олежек, несчастный ты человек». Как-то я спросил ее, почему же он несчастный, ведь все как будто есть. Она и ответила мне, что вовсе не в деньгах счастье, а в чем — вот вырасту я и сам пойму, а если не пойму — не судьба мне счастливым быть. Я не стал дожидаться, сам в Библии ответы нашел. Высшее счастье — в любви к ближнему и в сострадании. А Олег Викторович, видимо, кроме научных книжек, ничего и не читал.

А за день до того, как мама… умерла… появился этот человек… который потом увез меня из детдома и рассказал, что он мой папа. Тетя Зина лежала в больнице, и я сам открыл дверь. От него пахло водкой и гуталином, он долго смотрел на меня, сглатывал слюну и наконец спросил, дома ли мама. Мама была дома, и я позвал ее. Мама вышла, и теперь они оба совершенно забыли обо мне, и смотрели друг на друга, и мама вдруг побледнела, и я испугался, что она вот-вот упадет в обморок. Потом она сказала, чтобы я шел погулять, но я так испугался за нее, сказал, что останусь здесь, с ними. Этот человек как-то криво усмехнулся и произнес: «С характером сынок», а я перепугался за маму еще больше. И вдруг она ни с того ни с сего повысила на меня голос, чтобы я сию же минуту шел гулять. Я вышел на улицу, но уйти никуда не мог. Я обошел дом, там у нас лежит старая лестница, я приставил ее к окну, забрался и стал слушать. Они говорили напротив окна за столом, но разобрать я мог лишь отдельные слова, совершенно друг с другом не связанные. Я понял только, что они с мамой давным-давно знакомы. Мне было жалко маму, она сидела опустив голову, и волосы падали ей на лицо. А он, весь красный, что-то убежденно так говорил и хватал маму за руку. Она отдергивала ее и, кажется, плакала. Я думал вызвать милицию, но что бы я сказал им? Этот человек постоянно спрашивал о какой-то Миле и о том, как ее найти, но мама отвечала, что не знает. Это разозлило его, и он, не сдержавшись, ударил ее по лицу. Я забарабанил в стекло и закричал. Они увидели меня, этот мужчина подошел, открыл окно и втянул меня внутрь. Я был так напуган, что не успел спрыгнуть вниз. Мама крикнула: «Не смей его трогать!» — а он ответил, что имеет на это прав побольше, чем она. Я тогда не понял, что он имел в виду, ведь считал, что мой папа давным-давно умер, и почему «побольше, чем она»? Ведь мама всю жизнь любила и растила меня! И тогда он сказал, что дает ей срок до завтра, что она должна будет рассказать, где находится та самая Мила, иначе он расскажет мне что-то неприятное для меня и для мамы. А потом спокойно ушел.

Мама очень переживала. За весь тот день она не произнесла больше ни слова. Ее знобило, она без конца пила валерьянку, но ничего не помогало. Я не отходил от нее, пытался утешить, и тоже не мог успокоиться, все гадал, кто этот незнакомец и эта Мила. Но я не смел напрямую задать маме такой вопрос. На следующий день я отпросился покататься на каруселях, а на самом деле спрятался за поленницей во дворе. Этот человек пришел днем, пробыл в доме совсем недолго и вышел с таким видом, словно добился, чего хотел. Мне было страшно, но я направился ему навстречу и спросил напрямик, кто он такой и кто такая Мила. Это застало его врасплох. Он сказал, что я храбрый малец, раз подхожу к совершенно незнакомому человеку и задаю такие вопросы. Он тоже в детстве частенько задумывался о своем происхождении. Его родная мать умерла, а воспитывала чужая женщина. Но относилась и любила так, как это делает не всякая мать. От этих его слов мне стало жутко. «Но ведь моя мама не умерла», — сказал я. Он хитро усмехнулся и ответил: «Вот поэтому я и хочу найти ее». Меня словно пронзило молнией. Наверное, этот незнакомец и сам не понял, что сказал только что. В истерике я бросился домой и с порога закричал маме: «Он ищет Милу! Почему ты не говорила мне, что она моя мать?!» Мама стояла спокойная и безжизненная. Только сказала, что вот теперь я знаю это. Но верю ли? И я бросился маме на шею, уверяя, что нет, что она для меня единственная и родная. Она успокоила меня и отправила отнести передачку в больницу тете Зине. Ей я ничего не сказал, мы только поговорили о Боге. Потом я направился домой, но встретил знакомых ребят, и мы заигрались в парке. А когда я пришел домой, была уже и милиция, и скорая, и тетя Маша Семина, и она сказала, что мама отравилась газом…

Дальше я ничего не помню. Меня без сознания увезли в больницу. Когда я пришел в себя, понял, что произошло. Мама умерла из-за меня. Если бы я не пытался узнать правду у этого человека, все было бы по-прежнему: и мама, и тетя Зина, и Олег Викторович… Меня спрашивали милиционеры, не замечал ли я чего подозрительного в последние несколько дней, но я… я не сказал ничего… Мама покончила с собой, а ведь это самый страшный грех, я не хотел, чтобы о маме думали как о грешнице. Вы никому не скажете этого?

Мы заверили, что будем молчать. Жанна поторопилась постелить Саше и увела его. Выходя, он еще раз с благодарностью посмотрел на меня.

Глава 6. ГОРМОНЫ

На какое-то время оставшись один, я закурил. Дымные колечки растворялись в воздухе, как чьи-то бесцельно загубленные жизни. Нынешняя откровенность и повышенная общительность мальчика вскоре могли обернуться прежней черной депрессией, уходом к заселенному в детский разум Богу, мыслями о грехе и виновности. А выводить его из этого состояния путем новых стрессов было немыслимо и жестоко.

— Как много он перенес, — произнесла, вернувшись, Жанна Гриневская. — Сашей займутся самые лучшие психологи, и я надеюсь, что процесс реабилитации пройдет успешно. Что же касается Лены Стрелковой… Можно ли верить, что она действительно покончила жизнь самоубийством?

— Я думаю, что так на самом деле и есть, — сказал я. — Она была в отчаянии, узнав, что Саше открылись подробности о его рождении. Она любила его как родного сына, он отвечал ей тем же и вдруг понял, что всю жизнь ему лгали. Лена Стрелкова могла солгать и теперь, убедить, что Саша что-то понял неверно, но она была не из тех, кому легко дается ложь, и особенно такая. А что не было обнаружено прощальной записки… подобное в практике тоже встречается. Лена была в шоковом состоянии и просто не задумывалась о формальностях. И то, что, уходя из жизни, она не подумала о Саше… не знаю… не стоит судить эту женщину…

Мы молча курили. Потом я вспомнил о Белецких, о своем обещании, данном при расставании Иннокентию Георгиевичу. Я попросил разрешения позвонить, и Жанна, кивнув, вышла. Мне ответил несколько суховатый и все же приятный голос Тамары Ивановны:

— Квартира Белецких. Здравствуйте.

Я поздоровался и назвал себя. В трубке установилась глухая, давящая на барабанные перепонки тишина. Еще немного погодя супруга отставного генерала, стараясь сохранить в голосе нотки любезности, произнесла:

— Да, Евгений Галкин, я вас помню. Вы пришли в наш дом, представившись близким знакомым Лены. Так это или нет, я судить не берусь, но теперь я уверена, что муж был прав, когда сразу хотел указать вам на дверь. А вы сыграли на моих чувствах к Лене, и я не послушала его. Я знаю, вы приходили сюда еще раз и о чем-то разговаривали с Кешей. Не гадайте, откуда мне это известно, только не от него, он всегда умел держать язык за зубами. Просто я ждала его к обеду, он задерживался, и мне пришлось выглянуть в окно. Вы разговаривали около подъезда. Меня удивило, Евгений, что два человека, с самого первого раза невзлюбившие друг друга, могут так долго что-то обсуждать. Кешу не так-то просто вызвать на откровенность, в этом я убедилась за нашу семейную жизнь. Но с вами он говорил. Я не собираюсь узнавать о чем, просто хочу передать, что после этого разговора он пришел сам не свой, мрачный, подавленный, отказался от обеда и ушел в свою комнату. Я так и не добилась от него, в чем дело. — Тамара Ивановна говорила ровным, но каким-то неживым голосом — голосом запрограммированной машины. — Кеша только прикидывается здоровым и бодрым, на самом деле он уже далеко не молод, и старость дает о себе знать. А поэтому я вас прошу, а если не понимаете этого слова, то требую, не звоните и не приходите к нам больше. Нам и так тяжело. До свидания, Евгений.

Но положить трубку она не успела. В мембране раздались шум, треск, невнятное бормотание, и мне в ухо гаркнул резкий командный голос Иннокентия Георгиевича, по обыкновению забывшего поздороваться:

— Так это вы? Я же вас настоятельно предупреждал, ни слова Томе! Что вы там еще наболтали ей, молодой человек?

— Я не успел открыть и рта. Говорила одна Тамара Ивановна, — сказал я.

— Ладно, я надеялся, что вы будете молчать, — несколько смягчился старик. — Она хотела разжалобить вас, но не верьте, здоровье у меня пока в порядке. Тома все придумала про мое мрачное настроение и прочее слюнтяйство. — Проговорил он это решительно и безапелляционно, но поверил я почему-то его жене. — А что у вас? Ведь не стали бы вы меня беспокоить попусту.

Тянуть резину, да к тому же с суровым Кешей, я не осмелился.

— Я нашел Сашу Стрелкова, живого и здорового, — отрапортовал я коротко, по-военному.

— Я не ослышался? — так же коротко спросил он.

— Никак нет, Иннокентий Георгиевич.

Никаких радостных охов и вздохов облегчения, отставной генерал оставался верен себе.

— Сейчас не время, чтобы обсуждать это, а услышать от вас я рассчитываю многое, если, разумеется, вы того пожелаете, — произнес он. — И еще… — Он, как и раньше, оставался скуп на эмоции в проявлении своих чувств. — Должен лично сказать вам спасибо и пожать вашу руку.

Не попрощавшись, Белецкий дал отбой. Жанна Гриневская заглянула в кухню. Как оказалось, все это время она прислушивалась к моим словам и, принимая у меня из рук трубку, произнесла не очень уверенно:

— Я не ошиблась, вы назвали своего собеседника Иннокентий Георгиевич?

— Да, а что? — спросил я.

— Я только хотела сказать, что вроде бы знаю человека с таким именем. Оно ведь действительно не особо распространенное. Это высокий седой старик с непроницаемым лицом и военной выправкой?

— Вы правы. Откуда вам известен Белецкий?

— Все по тому же случаю с Сашей Стрелковым, — ответила женщина. — Он появился в моем кабинете почти сразу же, как мальчик попал к нам. Хотел знать все об условиях, в которых дети живут у нас. Регулярно, два-три раза в неделю навещал Сашу и приносил ему разные передачки. Но не то чтобы баловал. Яблоко, апельсин, пачку печенья к чаю. Я сначала думала, что он приходится ему дедом, но среди Сашиных родственников таких не значилось. Этот старик был хмур, суров и немногословен, и я никак не решалась поговорить с ним откровенно. В первый раз он представился дальним родственником Сашиной бабушки, Зои Алексеевны, но сделал это так неуклюже, что я не поверила. Да и что дальнему родственнику опекать мальчика, к судьбе которого равнодушна родная бабушка? Второй раз я догнала Иннокентия Георгиевича на улице после его посещения и завела тот же разговор в неформальной обстановке. Я говорила о Саше, о его интересах и некоторых странностях, а старик слушал молча, словно тяготясь всем этим, и вдруг остановился, обернулся ко мне и прямо ожег взглядом. Когда он смотрит на вас в упор, у него очень опасный взгляд. «Лена была мне как дочь, кем же тогда будет ее ребенок?..» — вроде бы так сказал он. И зашагал еще быстрее, уже не оборачиваясь на меня.

— Уж не намекаете ли вы, что Белецкий с какого-то бока тоже был замешан в похищении? — удивился я. — Например, из каких-то псевдородственных чувств?

— Вы не дослушали меня, — качнула головой Гриневская. — Иннокентий Георгиевич был искренне потрясен исчезновением Саши. Он пришел сюда тем же днем, как всегда внешне бравым и подтянутым, но психологически был подавлен. Он даже говорить со мной спокойно не мог. Требовал, чтобы я назвала всех, кто находился в здании в эту ночь. Я назвала Мишукова, но о Пырине промолчала, меня предупредили не говорить о нем в интересах следствия. Но старик узнал и о нем.

— Каким образом?

— В моем кабинете висит график с расписанием ночных дежурств воспитателей, — объяснила Жанна. — Иннокентий Георгиевич увидел в соответствующей графе фамилию Пырина и разнервничался еще сильнее. Он и раньше, когда навещал Сашу и встречал Федора, смотрел на него как на затаившегося врага, оборотня… Этот старик оказался на самом деле самым проницательным из нас.

«Куда меня заносит? — мелькнула в голове неприятная мысль. — Отставной генерал из чувства мести хладнокровно расстреливает похитителя и его сообщника, каким-то образом вычислив их, но чего добивается, осуществив эту расправу? Ниточка к мальчику окончательно обрывается, и только случайность спасает его. Нет, эта версия не верна, как и множество других, уже отработанных, и опять на месте первой подозреваемой остается Людмила Горина, незаурядная шлюха, манекенщица, стриптизерша и авантюристка, любимая и единственная дочь безутешных родителей, настоящая мать восьмилетнего мальчика… Кто она еще? Убийца или только заказчица?»

Вереница мыслей, неуловимых и до глупости смелых, пронеслась у меня в мозгу. Я не заметил, как на улице стемнело, на тротуарах разлились желтые пятна высоких фонарей. Мы сидели напротив друг друга. Фиалковые глаза Жанны приобретали цвет сгущающейся ночи.

— Пойдемте в гостиную, — сказала она. — Я угощу вас коньяком. Это не повредит после такого сумасшедшего дня.

Мы оказались в комнате, уставленной дорогой новой мебелью и аппаратурой, но после хором, виденных мной сегодняшним утром, уже ничто не могло удивить меня. Да и вся эта роскошь была не так уж важна. Я чувствовал тепло Жанны и хотел ее. Наполняя коньяком хрустальные бочонки, она заикнулась, что муж в командировке в Германии и вернется только через неделю.

Ее губы стали горячими и страстными, она отвечала на поцелуи и целовала сама, и когда все решилось без слов и женщина принялась расстегивать мне рубашку, а я искать застежку на потрясающем белоснежном лифчике, взгляд мой случайно упал вглубь финской стенки, откуда из-за стекла прямо на меня смотрел с фотографии симпатичный светловолосый паренек, чертами похожий на Жанну Гриневскую. Женщина перехватила мой взгляд и вся замерла, напряглась.

— Что с тобой? — спросил я.

— Ничего, — ответила она.

Я понял, что лучшего момента для объяснения не найти.

— Кто он, твой брат? — спросил я, чувствуя, что любовный пыл покидает меня.

— А это так важно тебе? — Она впервые обратилась ко мне на ты. — Ты даже в постели остаешься сыщиком?

— Прости.

— Ни к чему. Мы едва не стали любовниками, у нас не должно быть недомолвок. Он мой сын. Наверное, ты подумал, что я ровесница тебе, тридцать с небольшим… Но через год мне стукнет сорок. А Андрею было только шестнадцать. Это случилось два года назад. Они были с классом на дискотеке, отмечали выпускной вечер. Вышли на улицу подышать свежим воздухом, когда рядом остановилась какая-то иномарка. Из нее вылезли трое изрядно подвыпивших парней и стали приставать к нашим ребятам, точнее, хотели увезти девочек. Андрей с товарищами вступились, завязалась драка, один из тех подонков выхватил пистолет и выстрелил Андрею в голову. Андрей упал, а те кинулись к машине и уехали. Андрей был мертв, но его друзья успели записать марку и номер машины. Тех негодяев поймали на следующий день. Все они оказались сотрудниками милиции в разных званиях, а сидящий за рулем — следователем по особо важным делам. Провели следствие, и оно вдруг выяснило, что наши выпускники сами были непотребно пьяны, пристали к сотрудникам правоохранительных органов, затеяли с ними драку, и Андрей сам выхватил пистолет у милиционера, но по неосторожности выстрелил в себя. Показания ребят и девочек в расчет совсем не брались. Муж нанял самых лучших адвокатов, но пока все безрезультатно. В этой конторе круговая порука, и я потеряла всякую надежду добиться справедливости…

Я молчал. Хотел уйти, но не знал, как тактичнее это сделать. От Жанны не ускользнуло мое состояние.

— Иди, Жень, я не обижусь, — сказала она. — Я тебе очень благодарна, но сейчас мне лучше побыть одной. Останемся друзьями.

— Друзьями… — следом за ней повторил я и поднялся.

Глава 7. ГРЕШНИЦА

Ни во дворе, ни в подъезде, ни в квартире засады не было. Для успокоения совести я заглянул под диван и в сливной бачок, но и там не обнаружил ни притаившегося киллера, ни тротилосодержащего сюрприза, оставленного им. Спать не хотелось, и я решил полуночничать в компании водки, скудной закуски и второсортных сигарет, разнообразя свой культурный холостяцкий досуг просмотром бездарных телевизионных передач и дрянной рекламы. Телефонный звонок заставил меня подскочить и опрокинуть на себя мою скромную трапезу.

— Алло!

— Ой… Я, кажется, не туда…

— Это я, Зина. Что случилось?

— П-приезжайте… Я… я…

Короткие гудки рвут барабанные перепонки. Изрядно подзабытая монашка звонит среди ночи, и это не розыгрыш, не приглашение на любовное свидание — это приближение новой беды. Струйка холодного пота уже в который раз стекает по спине под рубашкой, липкий позорный страх парализует движения. Усилием воли выбросив свое тело из кресла, направляюсь к входной двери. Пистолет в наплечной кобуре кажется слишком тяжелым, при каждом шаге ударяет по ноющим ребрам. Внимание, камера! Дублей не будет. Частная ищейка выходит на тропу войны.

В подъезде сгустился белый туман, а этот специфический пряный запах был теперь известен каждому второму школьнику. Сопя и покряхтывая, мой сосед Семушка Кирпичиков пытался запустить руки под свитерок какой-то рыжеволосой девице. Та делала вид, будто сопротивляется. Под их ногами валялись два окурка с картонными вставками вместо фильтров. На шум захлопываемой мной двери милующиеся как по команде обернулись в мою сторону. В девице я узнал Вальку Гуляеву, но она употребила так много марихуаны, что без конца смеялась, опрокидываясь на Семушку, и не признавала меня. И мне вдруг стало противно чуть ли не до тошноты.

— Где ты подцепил ее? — спросил я у Семушки зло.

— Вот так да, соседушка, — хихикнул жизнерадостный Семушка. — Неужто запамятовал? Она ж у тебя сама на днях отиралась. Сижу я как-то утром на лавочке, забил косячок, а она из подъезда и чешет. От кого, стало быть, как не от тебя? Другие ж наши соседи для такой крали староваты будут…

— Учти, бесплатно с ней не выйдет, — сказал я.

— Порядок полный, — отмахнулся мой сосед. — К чему, ты думаешь, я ее целый день раскумаривал? Даст как миленькая, да еще спасибо скажет. Раз ты все равно сваливаешь, может, нам у тебя?..

— Валяй, — отозвался я, но смотрел не на Семушку, а в миловидное веснушчатое лицо Вальки, в ее обманчивые рыжеватые глаза.

В этот момент что-то изменилось в ней: дрогнул подбородок, плотно сжались губы — она узнала меня. Отвернувшись, я прошел мимо.

— Я не хотела, Жень… — донесся мне вслед ее слабый голос.

Но я не обернулся, не ответил. Валька Гуляева для меня уже умерла.

В маленьком домике на отшибе — мертвая тишина. Дверь поддалась свободно, я прокрался по темным сеням, поднялся по лесенке, так же беспрепятственно проник в жилую часть дома. Стоит свернуть направо, заглянуть за занавеску в комнату — и все разрешится. На меня напала нервная икота, рукоятка пистолета скользила в потной ладони. Тишина становилась невыносимой, до звона в ушах. Следующий шаг я сделал как зомби и ухватился за притолоку, стараясь удержать сорванное дыхание. Кровь сильными тупыми толчками горячо била в виски. И тут за моей спиной раздался легкий шорох. Я метнулся в сторону, налетел на сундук, сшиб несколько пустых банок, расставленных на нем; с громким звоном те рассыпались осколками, но еще звонче и отчаяннее верещала девушка:

— Мама! Мама-а-а-а!..

А еще я услышал исступленную ругань, но уже позже догадался, что воплю я сам — от страха, нервного перенапряжения и облегчения.

— Заткнись! Заткнись, дура! Извини! Это я! Я! Я!

Зина болталась в моих руках как тряпичная кукла. Потом тряслась самостоятельно. Потом рыдала в голос, обнимая стену. Потом успокоилась и сказала:

— Я всего лишь пошла в кладовку и оставила дверь открытой…

«А я всего лишь ожидал обнаружить твой труп», — хотел сказать я, но пожалел нервы девушки.

Отчаянное биение сердца затихало.

— Зачем ты позвала меня? — спросил я у Зины.

Она заговорила, придерживая рукой очки с поломанной дужкой:

— Мы уже так долго не виделись, но я все это время мучилась, что ничего не могу сделать для памяти Леночки, и для Саши, и для тех, кто ее тоже помнит и любит… А сегодня я разбиралась в Леночкиных вещах, они же все остались у меня… В шкафу у Леночки хранилась коробка из-под конфет с письмами и личными бумагами. Ее брал следователь, когда умерла Леночка, но, наверное, ничего не нашел, раз вернул все назад. Я и подумала, вдруг он что-то просмотрел, а вы… вы найдете что-то, что поможет разобраться в этом… Господи, не поверю, до сих пор не поверю…

Я был не то чтобы разочарован, я был едва ли не взбешен. Вызывать ночью, ничего толком не объяснив, зато заставив ожидать самого худшего! Неужели эта дурацкая коробка, в которую сунули свой нос уже достаточно людей, не могла потерпеть до утра?

— Ты переоцениваешь мои силы, Зина, — сказал я сквозь зубы, думая о том, чтобы не сорваться на брань. — Следователь, который вел дело, прежде всего профессионал. Если он не нашел в этих письмах зацепку, то вряд ли добьюсь удачи и я. Или ты полагаешь, что в тех бумагах содержится нечто зашифрованное, написанное молоком между строк? Так это из области фантастики и дурных детективов. Лена не шпионка, а самая обыкновенная женщина, которая умела любить, хранить верность, быть доброй и отзывчивой. Без сомнения, у нее был любовник, но его личность мне больше не интересна. И не надо делать из нее Мату Хари. Я, конечно, внимательно прочитаю все эти письма, однако не гарантирую, что обнаружу в них что-то сенсационное. Где та коробка?

Зина Куличок, не ожидавшая от меня такой резкости, опять плакала. Она пошарила за сундуком и слепо подалась мне навстречу прямо по битому стеклу, протягивая плоскую прямоугольную коробку из-под «Птичьего молока». В это мгновение что-то показалось мне странным, но вот только что, догадаться сразу мне не удалось. Я уже собирался принять коробку из ее рук, когда Зина выронила ее. Я сам нагнулся и принялся собирать выпавшие письма. Делал я это механически, не сводя взгляда с маленьких Зининых ног в теплых серых колготках. Ни в ногах, ни во всем облике девушки не было ничего женственного, и даже в такой близи от нее я не боялся умереть от приступа сладострастия. Я вспомнил Жанну Гриневскую и пожалел, что из-за моих постоянных подозрений наш роман закончился, так и не начавшись. Я уже собирался откланяться, когда Зина сделала еще один шаг ко мне. Она выглядела несчастной и жалкой. Стекло хрустнуло у нее под ногой, маленькое, залитое слезами личико скривилось некрасивой, почти что уродливой гримаской.

— Ой, я, кажется, порезалась…

Давно я не был в роли няньки!

— Бинт, вата есть? — спросил я, раздражаясь и в то же время потешаясь ее неловкости. — Заодно и совок с веником.

— Да, да, конечно…

На одной ножке она пропрыгала в комнату. Я зашел туда за ней следом и… немного потерялся во времени и пространстве. Стол был выдвинут на середину, застелен свежей скатертью и сервирован на двоих. Хрустальные вазочки с салатами, тарелочки с ветчиной и сыром, дымящаяся картошка с сосисками. Бутылки шампанского и коньяка. Но больше всего меня умилила хрустальная пепельница с магазинным ярлычком, купленная, несомненно, по поводу именно этого торжественного сборища. Зина задыхалась от волнения.

— Вы… хотите… ужинать?

«Созреешь по мужской линии, дай знать в любое время дня и ночи», — вспомнилось мне. Однако весело не стало. Я стоял посреди комнаты как истукан.

— Но вы ведь не подумали, что я… — пробормотала девушка.

— Я подумал, что это уже не ты.

Сама потрясенная своим поступком не меньше меня, она не знала, с чего начать.

— Вам шампанское или коньяк? — выдала наконец.

— Предупреждаю, что могу напиться…

— Ну и пусть…

— Устроить грязные танцы голым на столе…

— Вы шутите…

— Потянуть похотливые лапы в недозволенные места…

— Вы вовсе не такой…

— Неужели?! Ты знаешь меня лучше, чем я сам. Тогда грамм двести пятьдесят коньяка. Залпом. И еще… Раз уж так все сложилось, давай устроим ужин при свечах.

— Ой, у меня нету свечей…

— Тогда при лучине. Стоп, стоп, стоп… А где твой фужер?

— Я… Я лучше сока…

— Рассказывай кому-нибудь другому. Сама заварила кашу, сама и хлебай.

Монашка смиренно наблюдала, как наполнялся ее пузатый стаканчик. Выпила молча, маленькими глоточками, точно горячий чай, не морщась. И лишь отняв посуду от губ, начала задыхаться. Я обмахивал ее кухонным полотенцем, словно опахалом, расплескивая, пихал апельсиновый сок, стучал ладошкой по спине, одним словом, ухаживал за дамой.

Минутами тремя позже дама пришла в себя, сидела на краешке дивана, розовая и потерянная.

— У меня ужасно кружится голова, — произнесла она непослушным языком.

— Плотнее закусывай. Горячее, побольше горячего, — поучал я, отставляя в сторону опустевший бокал и терзая зубами резиновую сосиску.

— Я еще никогда не пила коньяка, — признавалась девушка, смотря мне в рот.

— Когда-нибудь надо начинать. Иначе жизнь скучна и бессмысленна.

— Да… Когда-нибудь…

Тут-то я и догадался, что показалось мне странным в самом начале. Когда Зина приблизилась ко мне в прихожей, мои ноздри пощекотал запах… плохоньких дешевых духов, которыми она помазала у себя за ушами. Я грустно усмехнулся, так как никогда не подозревал, что из меня может получиться роковой мужчина.

— Расскажите мне, пожалуйста, о себе. — Теперь она сначала говорила, а уже позже пугалась своих слов.

Я посмотрел в смущенное некрасивое личико девушки.

— Мне особенно нечего рассказывать. Одно время я считал себя самым счастливым, потому что у меня были родители, которые всегда были ко мне добры и привозили из-за границы самые лучшие игрушки. Не у каждого ребенка предки — военные переводчики, изъездившие весь мир. Потом я стал самым несчастным, когда узнал, что они больше не вернутся, потому что на родине их ждет суд за измену. Сейчас они живы-здоровы, живут за бугром и очень горды, что в падении красного режима есть и их заслуга. Меня с ними ничего не связывает вот уже много лет, я не виню и не оправдываю их. Мы совершенно чужие друг другу, но веришь ты или нет, я ничуть не жалею. — Я поймал себя на мысли, что мне легко быть откровенным с Зиной, откровенным настолько, насколько можно быть откровенным с самым близким другом. Но такого друга у меня никогда не было.

— Нельзя быть таким равнодушным, — отважилась девушка. — И проносить это равнодушие через всю жизнь, даже если вас предали самые близкие. Надо найти смысл в другом: в вере, в любви…

— К кому?

— К Богу, к женщине… — Она отвела смущенный косящий взгляд. — Вы любили когда-нибудь?

— У меня была женщина, которая значила для меня очень много, — ответил я. — И она убедила меня, что я значу для нее ничуть не меньше. Но женщина создана для счастья, как птица для полета. Сойдись я с ней еще ближе, сделай своей женой, что бы я ей предложил? Себя с убогой хибарой, нерегулярным заработком, вечными синяками и страхом, что каждая наша встреча может оказаться последней? Она сделала правильный выбор. Сейчас она счастлива в браке, живет в личном коттедже, купается в личном бассейне, катается на личном автомобиле. Я ее не осуждаю. Я вообще никого, никогда и ни за что не осуждаю. У каждого своя жизнь и по-своему крутятся шарики в голове.

Мне вдруг ужасно захотелось выпить. Но, даже проглотив полстакана коньяку, я не смог унять черную горечь. Потеряв свою женщину, я потерял своего ребенка. Она стала женой крупного шведского коммерсанта, который усыновил нашего сына и дал ему свое имя.

— Вы… Вам никто не говорил?.. Вы добрый человек… — Зина приблизила ко мне страдальческое, жалобное лицо.

Уж не жалела ли она меня? И я разозлился.

— Ошибаешься. Я не добрый. Я не злой. Я никакой. Будь во мне избыток слюнтяйских или, наоборот, агрессивных чувств, я не смог бы заниматься своей работой. В ней необходима бесстрастность. Единственное чувство, которое во мне живо на все сто, — инстинкт самосохранения и животный страх. Без них никуда.

— А как же… Как же насчет души? Я не поверю, что она у вас черствая. Вы ведь… Вы ведь способны прощать?

— Прощать кого?

— Заблудившихся… падших…

Я чавкнул набитым ртом:

— Ты это о Лене?

Девушка отчаянно затрясла головой.

— О себе? — ощутив легкий мандраж, догадался я.

Хихикает как ненормальная. Заваливается на бок, на меня. Начинает дрожать. Это похоже на припадок, и Зина ничего не может с собой сделать: ни подняться на ноги, ни оторвать голову от моего плеча. В слабеньком, срывающемся голоске звучат истерические нотки.

— …очень скоро… любовь… надо только… придет… я не знаю… не пойму, что со мной… Я хочу… я хочу… умереть…

Внезапно все кончается. Зина очень осторожно снимает очки, кладет их в изголовье кровати, обращается ко мне каким-то пустым, безжизненным голосом:

— Пожалуйста, погасите свет.

Я не ощущал ни трепета, ни потрясения, ни отвращения, и тем более не ощущал я страсти. Я оставался так же пуст. Очень спокойно подумав о своей холостяцкой квартире и холодной постели с несвежим бельем, где меня уже слишком давно не ждала женщина, я шагнул к выключателю.

Пили шампанское не выбираясь из кровати, как счастливые молодожены. Точнее, фужер в руке находился только у меня, грешница, завернувшись в простыню и забившись в угол, стучала зубами.

— Странно, ты вела себя как будто… Но ты же не девственница…

— Разве… Разве вам это так важно?

— Да нет. Но вроде мы решили быть откровенны друг с другом…

Они с матерью, худенькой, маленькой и болезненной женщиной, были почти незаметны в доме. Комнатка в полуподвальном помещении готовящегося на слом дома, вода в колонке, уборная на улице. Зина почти не помнила той своей жизни: дни тянулись за днями, однообразные, мутные, серые, словно затянувшаяся дождливая осень. Мать, сготовив скудную закуску и подав ее на стол, пряталась в маленький чуланчик, где уже находилась Зина. Вместе они вязали, штопали одежду, просто смотрели в глаза друг другу, и во взглядах их стоял молчаливый вопрос: «Когда это кончится?» Из комнаты доносились пьяные вопли, матерная ругань, звон бьющейся посуды; там отец, уголовник со стажем, его дружки по тому же цеху и вульгарные бабищи с золотыми зубами — боевые подруги — всегда находили повод, чтобы выпить. Тот последний день врезался Зине в память на всю жизнь. Мать «плохо» подала закуску, чем выказала «неуважение» дорогим гостям, отец вышвырнул жену на улицу, на трескучий мороз, бил в пьяном безумии ногами и, бесчувственную, окровавленную, оставил на всю ночь. Наутро несколько протрезвевший отец отправил свою жену на «скорой» в больницу, Зина осталась совершенно одна, а застолье продолжилось. Под вечер ее позвали в комнату, насильно напоили самогоном, полураздетые шалавы стали срывать одежду. Девушкой воспользовались по очереди все дружки отца, когда настала очередь его самого, она сумела вырваться, в отчаянной попытке защититься схватила что-то со стола. И кульминация семейного ада — кровь, холодный металл в девичьей руке. Острие кухонного ножа обломилось, войдя точно в сердце. В камере отцеубийца узнала, что мать умерла. Непредумышленное убийство в состоянии аффекта, блестящая речь адвоката, грязь со всеми подробностями, смачно изложенная беспринципными газетчиками… Она была оправдана, вернулась домой, сложила немногочисленные пожитки, села в первый попавшийся поезд… Незнакомый город, чужие люди с равнодушными лицами, не знала, куда идти, заплакала в отчаянии. Ей было всего шестнадцать, и жизнь казалась конченой. Кто-то тронул ее за плечо: «У тебя какая-то беда? Как тебя зовут? Меня — Лена».

Девушки нашли друг друга. Но какими же они были разными! Белокурая красавица познала первую и вечную любовь, серая дурнушка смотрела на меня молящим, стеклянным от слез взглядом.

— Вы придете еще?

— Да, — кивнул я, зная, что никогда этого не сделаю.

Глава 8. ОБМЕН РОЛЯМИ

Домой я отправился, едва стало светать. В это время у людей самый глубокий сон, и наемные убийцы — тоже люди, пусть и несколько специфичные, и тем не менее я некоторое время хоронился за железной коробкой гаража, наблюдая за своим подъездом. Сколько может продолжаться эта игра в кошки-мышки, навязанная мне школьным корешем, уже покойником, что за изощренный садизм — потянуть меня за собой? Неужели мой бред, вызванный встряской мозгов, воплотится в действительность, и мы встретимся с Олежкой Пастушковым в потустороннем мире, где у него опять будут особняки и иномарки, а у меня — бодяжная водка и рыбные консервы на завтрак, обед и ужин, думал я сначала с безнадегой, а потом с безразличием. Усталость и выпитое знали свое дело — сонная дымка окутывала мой мозг, веки смыкались. В какой-то момент я вспомнил, что в моей квартире предаются плотским утехам мой сосед и моя бывшая клиентка, и им по барабану, что я заказан и что, быть может, делаю последние шаги по этой земле, последний вздох, последний плевок, курю последнюю сигарету… Быть может, именно сегодня, несколько часов назад, я последний раз выпил и последний раз был с женщиной. Нет, не последний, повторял я как в бреду, дома у меня есть водка, и я упьюсь вусмерть, обкурюсь марихуаны, жаль, нет героина, зато есть уличная проститутка, и я в полной мере получу с нее причитающуюся мне благодарность…

Я очнулся оттого, что вода, стекающая с крыши гаража, несколькими холодными струйками проникла мне за воротник. Я сидел на корточках, и за время моего короткого забытья ботинки наполовину засосало в глиняную размазню. Поднялся рывком и направился к своему подъезду, держа на изготовку снятый с предохранителя пистолет. Мне не надоело жить. Мне надоело бояться.

Я вошел не таясь и так же, в полный рост, стал подниматься по лестнице. Исступленный женский вопль, раздавшийся из моей квартиры, разорвал спокойную тишину раннего утра.

Я бросился наверх. Дверь квартиры оказалась распахнута настежь. Дальше — лишь сумасшедшее мельтешение кадров. Голый Семушка лежит поперек прихожей, безжизненная голова на пороге, кровь бьет фонтаном из артерии на шее, на затылке — маленькая, опаленная по краям дырка от контрольного выстрела. Валька Гуляева, тоже голая, но пока живая, последние секунды, мгновения, уже не кричит, а молча сползает по стене, потеряв сознание. Нет, я не вижу ее, это всего лишь отражение в зеркале, зато вижу спину убийцы, он передо мной, вытягивает руку с пистолетом, чтобы зачистить случайную девку. К стволу привинчен глушитель — работает профессионал. И тут же грохот выстрелов, и кровь на Валькином лице, на груди, на животе, и тяжелый удар тела об пол. Нет, кровь всего лишь на ее отражении в зеркале, и кровь эта из раскромсанной пулями шеи, из снесенного бритого затылка убийцы.

Я больше не смотрел ни на трупы, ни на приходящую в сознание Вальку. Прошел в комнату, достал бутылку водки, сделал несколько обжигающих глотков из горлышка, набрал номер милиции, произнес короткое: «Бойня!» — и назвал свой адрес. После следующей пары глотков меня взорвал хохот. «Обмен ролями, — пространно и безудержно весело философствовал я, давясь спиртным. — За какую такую «шнягу» мне пришлось тогда расплачиваться, Семушка? А за что расплатился ты? Правильно, соседушка, за мой длинный вездесущий нос и глупую деревянную башку. Теперь мы квиты, только твое место на кладбище, а мое…»

Кто-то с истеричным криком набросился на меня сзади, потянул за волосы, впился ногтями в лицо. Я потерял равновесие и грохнулся на пол.

— Глаза! Глаза! — вопил я, но супруга моего соседа обезумела.

— Убийца! — визжала она.

Для группы захвата, в этот момент ворвавшейся в квартиру, услышанного было достаточно. Женщину оттащили, а меня принялись молотить дубинками и ногами. Только как следует обработав, сцепили руки за спиной наручниками. Но этого я уже не помнил. Я отключился.

Включился. То ли сам по себе, то ли потому, что на меня вылили полный графин воды. Я по-прежнему лежал на полу, запястья затекли от стали браслетов. В комнате теперь было много народу, сотрудников и понятых. Начался спектакль, свидетелем и живым участником которого я был множество раз, вот только надеть на себя шкуру главного подозреваемого мне предстояло впервые.

Они выдвигали версии одну смехотворнее другой, и я бы хохотал до упаду, если бы мне было окончательно наплевать на чудом сохранившуюся к тридцати трем годам половину моих зубов. Наконец среди них находится один homo sapiens, который, рывком подняв меня на ноги и приперев за горло к стене двумя напряженными пальцами, шипит мне в лицо:

— Хватит комедию ломать, парень! Этот голый дохляк нам хорошо знаком. Мелкий воришка и торгаш марихуаной. Мы и не трогали его, потому что он нам время от времени постукивал на более авторитетных ребят. Если его вдруг раскололи и убрали, какого хрена он делал в твоей хибаре да еще с этой рыжей курвой? И где ошивался ты сам? А может… — И homo sapiens в звании капитана ударяет мне по губам изъятой у меня лицензией. — Это ты, ищейка, во что-то ввязался и подписал себе приговор, а вас элементарно попутали. Как тебе такое предположение?

Толковый опер, он мне нравится, лишь бы не задушил, переусердствовав.

— Мне на твою дерьмовую жизнь — тьфу, — продолжал капитан. — Только не хочется еще одного жмурика на своей территории. Так что у тебя один выход — сейчас мы едем в отдел, и ты чистосердечно признаешься, на кого ты в данный момент работаешь и за какие такие открытия тебе решили продырявить шкуру. А уж я постараюсь вытащить тебя из «мокрого» дела. Ведь это ты… — брезгливый кивок в сторону убитого киллера, — снес ему полбашки?

Я бросаю мимолетный взгляд на застреленного мной убийцу и едва сдерживаюсь от мучительного приступа рвоты. Убивать людей мне еще не приходилось, вот перешагнув через пару-тройку трупов, станет легче, может, даже буду получать моральное и физическое удовлетворение, дам лаконичное объявленьице в местную газетенку: «Услуги киллера. Дешево. Согласен за спасибо». Что за идиотские мысли лезут в голову, одергиваю я себя и судорожно сглатываю готовый вырваться на волю сытный ужин. Капитан, заметив мое критическое состояние, освобождает мою шею.

— Зеленый ты еще, парень, — говорит он вроде бы сочувственно. — Сам таким поначалу был, а теперь — тьфу. Жмуриков воспринимаю вполне адекватно, жизнь, она по-всякому повернуться может. Бывает и так.

Он еще и философ, ну и в компанию меня угораздило попасть!

— Могу я позвонить адвокату? — спрашиваю, несколько придя в себя.

— А ты и адвокатом обзавелся? — удивляется капитан насмешливо. — С кем буду иметь честь лобызаться?

— С Марком Абрамовичем Сандлером, — отвечаю с отчаянной дерзостью загнанного в угол.

— А что же не с Анатолием Федоровичем Кони?

Он не только философ, но и интеллектуал. И чего до сих пор засиделся в капитанах?

— Ну, звони, — великодушно разрешает опер, пропуская меня к телефону.

Находящиеся в комнате с интересом наблюдали за нашей пикировкой. Одна Валька Гуляева, все еще находясь в шоке, ничего не видела и не воспринимала. Я представил, как бы вытянулись лица сотрудников, если бы я действительно связался с Сандлером. На полпути к телефону я вдруг вспомнил не только о скованных за спиной руках, но и о том, что не позаботился о такой мелочи, по какому номеру в случае необходимости разыскать адвоката. А необходимость эта сейчас назрела как никогда. Я остановился посреди комнаты, слыша насмешки окруживших меня милиционеров.

— Лопухнулся ты, парень, — мягко поддел меня капитан, судя по всему самый здесь главный и опытный. — Для начала помаринуем тебя в одиночке, а если не начнешь рассказывать правду, отправим в камеру к зэкам. Заодно пустим слушок, что ты мент, годится?

Капитан был подтянут, широк в плечах, имел внешность истинного арийца и, говоря, улыбался одними губами, тонко, по-садистски. Теперь я его ненавидел, но от бессильной слепой ненависти толку было мало.

Несмотря на не прекращающий моросить дождь, наш тихий дворик ожил. Жильцы выбирались из своих обветшалых квартир и грудились у моего подъезда в ожидании занимательного зрелища. Любопытство трусливых, равнодушных мещан было удовлетворено в полной мере: сначала в черных мешках из подъезда вынесли два трупа, потом вывели Вальку, напоследок меня — в наручниках. Убедившись воочию в реальности кровавой драмы, одни стали усиленно креститься, другие оживленно давать интервью подъехавшим телевизионщикам, третьи потянулись домой — кто досыпать, кто собираться на работу, кто звонить знакомым в нетерпении рассказать, свидетелями какого «ужаса» они только что стали, кто продолжать любовные игрища, прерванные в самый ответственный момент происшествием более завораживающим, кто мариновать к зиме огурцы и помидоры. И реки текли. И жизнь продолжалась.

А меня в очередной раз мариновали в камере следственного изолятора. Больше не били резиновыми дубинками, не унижали словесно, не вызывали на допросы. Я вновь потерял счет времени, и мне было уже наплевать, что ждет меня впереди. Я просто сидел на бетонном полу и спал. Я не услышал, как громыхнула железная дверь, и только голос капитана отвлек меня от неземных ласк Снежной королевы.

— А ты, парень, оказывается, не так-то прост. Имеешь покровителей у богатых дяденек, шестеришь за их грязные бабки? Ненавижу, будь моя воля… Подымайся, тебя выкупили.

— Кто? — Я заморгал, ощущая, как тает, улетучивается в небесах образ Венеры в мехах, самой желанной женщины, женщины в белом.

— Мне наплевать — кто, — огрызнулся капитан. — Я здесь мелкая сошка, и моих советов никто не спрашивает. Прокурор подписал постановление о твоем освобождении. Все куплены, мрази.

Выкупил меня Сандлер. Понял я это сразу, едва ступив на землю за воротами изолятора. Вдоль каменной стены выстроился кортеж из трех автомобилей (прибавился еще один джип), а из находящегося в середине каплевидного «лексуса» появился Марк Абрамович собственной персоной. Он был гладко выбрит, прическа — волосок к волоску, и легкая седина, тронувшая его красивую, благородно посаженную голову, только прибавляла адвокату еще больше шарма. Он прекрасно отдохнул, был сыт и свеж, и ничто в его облике не говорило в пользу того, что этого человека что-то удручает и тяготит — будь то нерегулярный стул или дела государственной важности. Как истинный демократ, Сандлер первым протянул мне руку, ничем не выдав, что мой внешний вид сейчас немногим уступает виду какого-нибудь запьянцовского бродяги и, следовательно, ему, знаменитому адвокату, ухоженному и одетому с иголочки, по меньшей мере неприятен. Его шоколадные, чуть навыкате глаза наблюдали за мной с живым интересом (так наблюдают за подопытным кроликом) и с некоторой долей сочувствия (на мой взгляд, комментарии излишни).

— Признаюсь, я начинаю сожалеть, что стал в чем-то рассчитывать на вас, — заговорил Марк Абрамович тихим бархатистым голосом. — Ежедневно вытаскивать вас из тюрьмы не такое уж дешевое занятие. Взамен же я пока ничего не получил. Если бы при нашей первой беседе вы оказались менее упрямы, столь неприятных последствий удалось бы избежать. Вы с этим согласны? А о новой крови, дай бог памяти, я вас уже предупреждал.

— Как вы узнали, что я здесь?

Неторопливая плавная речь адвоката действовала мне на нервы.

— В мире много хороших людей, значительно больше, чем мы думаем, и родная милиция — не исключение. Скажу честно — мне дали знать, что вы здесь, прямо из этих стен, едва вы сюда поступили. Но вызволить вас раньше чем через восемь с половиной часов не было никакой возможности. Пришлось подключить массу каналов, потянуть за многие ниточки, и вот вы на свободе, и вам больше не грозит никакое обвинение.

Марк Абрамович многозначительно замолчал.

— Получается, я ваш вечный должник.

Меня мутило, шатало, я с трудом держался на ногах, но не столько физическое недомогание, сколько чувство неприязни к самому себе угнетало меня все больше. Еще немного — и я начну плясать под чужую дудку, бездумно выполнять чьи-то мерзкие приказы, и управлять мной будут уже не втемную, а открыто. Однако теперь все мне было безразлично. «Ну и пусть, — подумал я, оседая на землю от страшной слабости. — Пусть будет так».

Все было бело. Простыня, наволочка, потолок — белее снега. И я чувствовал себя чистым, полным сил, словно заново родившимся. Я лежал на огромной кровати в люксе Марка Сандлера, а за окном занималось погожее осеннее утро. Наступал новый день этого жуткого, еще не законченного расследования.

— Ничего страшного, — говорил склонившийся надо мной адвокат. — Просто переутомление, нервное перенапряжение, вещи вполне объяснимые и легко поддающиеся лечению хорошим отдыхом.

Я промолчал, подумав, что вряд ли даже двенадцатичасовой глубокий сон так быстро бы поставил меня на ноги. Наверняка мне вкололи какой-то сильный стимулятор.

— Сейчас примете контрастный душ, после вас осмотрит врач, и я распоряжусь поднять в номер завтрак, — душевно увещевал Сандлер.

Он не побоялся за свой имидж и расхаживал передо мной в голубом махровом халате. Я сделал все согласно инструкциям. Душевые струи взбодрили меня окончательно. Вежливый хирург выдал заключение, что у меня треснули два ребра, и предложил госпитализацию, от которой я немедленно отказался, ограничившись перевязкой. Услужливый халдей-официант вкатил в номер тележку и тут же растворился за дверью. Притрагиваться к чудным яствам поначалу было даже неловко. Я подумал о хранящихся в моем холодильнике рыбных консервах, и мне сделалось как-то тоскливо, словно я утратил частичку самого себя или изменил любимой женщине.

Завтрак прошел отменно. Марк Абрамович делился своими пристрастиями в области живописи и музыки, не забывая, однако, подливать в мой кофе французский коньяк (предпочел бы в натуральном виде), а я слушал, прихлебывал и кивал с набитым ртом. Потом мы расположились в креслах и закурили настоящие кубинские сигары. Коньяк в хрустальном графинчике, выставленный передо мной предусмотрительным адвокатом, помог мне собраться с мыслями.

— Рассказывать? — задал я совершенно неуместный вопрос.

— А у вас есть выбор? — мягко улыбнулся Марк Абрамович, приглаживая ухоженные смолянистые усики.

В очередной раз выбора у меня не было.

Глава 9. ОСНОВНАЯ ЖЕРТВА

Более искренними не бывают даже на исповеди в церкви. Я выложил Сандлеру все как на духу, вплоть до того, где, когда, сколько и с кем выпил и какие неблагородные мыслишки вызревали у меня в голове насчет замешанного в расследование слабого пола. Выводы адвоката в отношении меня были малоутешительны: последняя стадия алкоголизма плюс грозящая в скором времени импотенция, но, к счастью, Марка Абрамовича не подвело чувство такта, и он не озвучил своего мнения о моей персоне, зато полностью сосредоточился на моих профессиональных достоинствах, и это, не буду скрывать, мне польстило.

— Да, — протянул он, когда я закончил. — Вы провели колоссальную работу, в чем-то действовали блестяще, в чем-то опрометчиво, но результат налицо. Если вы рассказали исключительно правду, которую, увы, ни подтвердить, ни опровергнуть никто не в состоянии, итог печален, и, узнай об этом Виктор Павлович Пастушков… ему будет еще больнее… и выдержит ли его сердце?..

Сандлер задумчиво помолчал, своей минутной заминкой дав мне понять, что он тоже человек и ничто человеческое ему не чуждо, однако сентиментальное, меланхолическое настроение не очень-то вязалось с его образом.

— Перескажите мне еще раз ваш последний разговор с Олегом Пастушковым, — попросил адвокат.

Пересказал я почти дословно.

— Значит, окончательно вывел его из себя ваш настойчивый интерес к Алине Жемчужной, — заключил г-н Сандлер.

Я кивнул, не преминув добавить:

— После этого Пастушков прожил не больше получаса, следовательно, этого короткого времени ему хватило, чтобы связаться с нужными людьми и пустить убийцу по моему следу. Правда, умирая, он раскаялся и предупредил меня, на какой шаг решился.

— Вы намекаете, что и здесь у него все было схвачено, — произнес Сандлер и, чтобы развеять грустные мысли, выпил не закусывая две рюмочки подряд. — Такое, разумеется, довести до сведения Виктора Павловича я не смогу. Что касается Алины Жемчужной, то подтверждений тому, что она очередная охотница за красивой жизнью, я также не имею. Да и вторгаться в сердечные дела Виктора Павловича — не мое право.

Сказал как отрезал, и я не стал настаивать, выдвигать свои, не подкрепленные доказательствами версии. Глупо, но еще более — опасно. С меня же только требовалось поделиться информацией, а выводы будут делать люди поопытнее и помудрее, если им, конечно, это захочется, в чем я очень сомневался. Над Валькой Гуляевой больше не висит обвинение в убийстве, похищенный мальчик найден, обстоятельства смерти Лены Стрелковой выяснены, и какое мне дело до убийцы Солонкова и Пырина, до афер Милы Гориной и таинственного прошлого Алины Жемчужной? Плюнуть и растереть. Неприятные воспоминания залить водкой. Дремать в конторе и ждать новых клиентов. Но какой-то мерзкий червячок подтачивал меня изнутри, не что иное, как осознание незавершенности дела, и хотя результат его был уже никому не важен, оставался принцип, от которого я еще никогда не отступал: с неразумностью длинноносой деревянной куклы, с упрямством осла, с обреченностью камикадзе добраться до окончательной разгадки.

— Вы представляете интересы советника президента, — сказал я. — А Виктор Павлович, насколько я понял с ваших же слов, в этом деле основная жертва. Неужели вы допустите, чтобы вслед за нынешним скандалом разразился новый, связанный с его молодой женой? Уверен, стоит им обручиться, как оппозиционная, да и просто желтая продажная пресса откопает о ней такое, что ему ввек не отмыться. Это крест и на репутации, и на карьере, а может случиться и так, что очередного потрясения Виктор Павлович не переживет. Пока у нас еще осталось время, чтобы изменить положение.

И тут адвокат ожил. Даже слюна выступила на аккуратную щеточку подстриженных усов.

— Я понимаю это не хуже вашего. — Мягкий учтивый голос крепчал, и скоро в его нотках зазвенела сталь. — Если Олег Пастушков предупреждал любые выпады против невесты отца, делал он это не из-за сыновней любви. В мире больших денег, власти и политики сентиментальности места нет, не мне вам объяснять. В прошлом Алины что-то нечисто, одна фамилия заслуживает того, чтобы усомниться в ее подлинности. Если я получу хоть малейшее подтверждение тому, что невеста Виктора Павловича — авантюристка, я обязательно изыщу возможности, чтобы не допустить этот позорный брак.

— Придется прибегнуть к услугам множества частных сыскных агентств, и все равно можно не успеть, — ответил я. — Ведь документы окажутся как будто подлинные, биография продумана до мельчайших подробностей, да и свидетели найдутся, которые в один голос будут утверждать, что знали Алину с младенчества исключительно как пай-девочку. Гораздо эффективнее раздобыть отпечатки ее пальцев и сравнить их с отпечатками из картотеки разыскиваемых преступниц.

— Начинаю сомневаться в вашей адекватности, — насупился Сандлер. — Я много чего могу допустить, но что она находящаяся в розыске преступница — это уже перебор.

— Есть у меня кой-какие догадки, — сказал я. — И я намерен добыть доказательства. Разумеется, с вашей помощью.

Марк Абрамович долго и сосредоточенно молчал.

— Имеется еще один способ, — продолжал я. — Правда, стопроцентной гарантии, что он окажется столь же эффективным, я не даю. Светлана Пастушкова… Она имела на мужа какой-то компромат, но не решалась использовать его, когда Олег был жив. Если ее удастся разговорить теперь… Ее сведения могут касаться связи мужа и Алины Жемчужной.

Сандлер промокнул белой салфеткой увлажнившиеся губы.

— Светлана находится в психиатрической клинике для преступников, — сообщил он. — Она в очень плохом состоянии, и верить в то, что она скажет, по меньшей мере неразумно. Да и добиться встречи с ней сейчас практически невозможно.

— Но с вашими деньгами можно?

— С деньгами можно все.

Я вспомнил Олега Пастушкова, который, разумеется, считал так же. Но деньги не спасли его от смерти, а только поспособствовали ее скорейшему наступлению.

Пришло время молчать мне. Адвокат же, достав сотовый телефон, сделал несколько звонков. Последний — чтобы машину подали к гостинице.

— Едем, — коротко сказал он.

Глава 10. ТАЙНА ИСПОВЕДИ

Если так содержат сумасшедших преступников, то и я бы на непродолжительное время не отказался побыть в их шкуре. Это не камера с холодным бетонным полом, железной дверью, полчищами вшей и мокриц и парашей у выхода. Мы вступили в просторную светлую палату, обставленную современной мебелью пастельных тонов. Интерьер и убранство навевали покой и безмятежность. Только отсутствие окон и стены с мягким поролоновым покрытием заставляют меня вспомнить о буйном нраве здешней обитательницы.

Но буйной она не выглядит. И на подверженную тяжелой депрессии тоже не тянет. Черные вьющиеся волосы Светланы подозрительно чисты и блестящи, полные алые губы как-то непроизвольно дергаются в улыбке, а в глазах, напоминающих огромное синее море, вновь игриво мельтешат маленькие темные чертики-зрачки. Госпожа весела, иными словами, под кайфом. И я не удивляюсь. У нее есть деньги, и даже тут, в психиатрической лечебнице для преступников, она смогла приобрести дозу.

На женщине — черное атласное кимоно: зеленые драконы распахнули огнедышащие пасти, в языках пламени гибнут несчастные грешники, ведьмы и кровавые шабаши — все силы зла воплотились в жутко причудливых рисунках. Убийца расположилась на ковре посреди палаты и была занята самым мирным делом — она раскладывала пасьянс.

— Привет, сыщик, — произнесла Госпожа, ничуть не удивившись. — Ты и сюда нашел лазейку? А что за красавчика притащил с собой? Жаль, угостить мне вас нечем. Здесь сухой закон и монастырские порядки.

Ее пальцы теребили последнюю карту, но вдруг женщина швырнула ее в сторону, разметала по ковру практически разложенный пасьянс, зацепила нас бесноватым взглядом.

— В этом дерьмовом городе абсолютно все куплены. Чиновники, мэрия, менты — сплошная мафия, — торопливо, взахлеб заговорила Светлана. — Олежке нравилось их покупать, это тешило его тщеславие, а мне противно. Но я все равно покупаю их пачками, чтобы еще больше унизить. Неплохо я устроилась, не так ли? Какому убийце снились еще такие хоромы? Стоит позвонить, и прибегут шестерки. Массаж, горячая ванна, кушать подано… И насчет выпивки я соврала, захочу, устрою грандиозную попойку или закажу мужичка из стриптиз-бара. А ты, сыщик, только косишь под неподкупного или уже давно и нашим и вашим? Что ты выбалтывал обо мне Олежке?

— Что бы я ни ответил, ты все равно не поверишь, — сказал я.

— Опять юлишь, — зло рассмеялась она. — Разумеется, сейчас смешать его имя с грязью не так и хлопотно. Или ты настолько благороден, что о мертвых или только хорошо, или ничего?

— Брось кипятиться. — Я расположился рядом с женщиной и, превозмогая невольную дрожь, потрепал ее за мочку уха, зарылся рукой в густые, сверкающие антрацитом волосы.

Шаг к сближению был неожиданный и рискованный. Вроде и не мужеубийца находилась рядом со мной, а маленькая несчастная девочка. Она может прильнуть ко мне точно кошка, тихонько поплакать, но Светлана остается верна себе — независимая, неуступчивая, гордая красавица, продолжающая ненавидеть даже мертвеца.

— Последними его словами было, что он тебя любит и просит не судить строго, — сам не знаю почему, сказал я.

— Как трогательно, я сейчас разрыдаюсь, — саркастически отозвалась Госпожа, отстраняясь от меня. — Чего-чего, а уж любви ему было не занимать. Ты представить себе не можешь, как я натерпелась из-за этого прекрасного чувства. Хочешь расскажу?

— Не будем терять время. На иглу подсадил тебя муж?

— Какой догадливый! Олежка рассчитал неплохо. Если не раба любви, то хотя бы раба этой белой гадости, которую подкидывает он. Зато я всегда рядом. Прекрасное излечение от супружеской неверности, уродливый суррогат благодарности и любви. Главное, что все довольны или хотя бы делают вид безмерного счастья.

Светлана горько усмехнулась.

— Бо́льшую дрянь, чем я, найти сложно, — вскоре произнесла она. — Но как в таком случае ты назовешь его? Псих, шизофреник, садист? Живя с ним под одной крышей, я постоянно боялась, что он убьет меня и тут же покончит с собой. Несчастный рогатый муженек несколько раз предлагал совместное самоубийство. Однажды открыл газ, но подоспела охрана. Наверное, я что-то недопонимаю, сыщик, скажи, все это — любовь?

— Я не берусь судить твоего мужа, — ответил я. — Но вот Лена Стрелкова его жалела.

— Одуванчик? — Я заметил, что в глазах Светланы блеснули слезы. — Может, она действительно права, и любой, пусть даже самый мерзкий и ничтожный человек заслуживает жалости и прощения? Я всегда прислушивалась к тому, что говорила Одуванчик. И Олежек если к кому-то и относился по-человечески, то только к ней.

— Что связывало их сейчас помимо старой дружбы? — спросил я.

— Я могу только догадываться, — отвечала женщина. — Олежек не верил ни в Бога, ни в черта, а грехов и грязи на нем было выше головы. Тебе может показаться странным, но он мучился. Отсюда и мысли о самоубийстве, и его алкоголизм. Особенно в последнее время. Верующие чешут в церковь замаливать грехи и исповедоваться, авось тогда хоть немного отмоешься. А Олежек ехал к Одуванчику. Использовал ее как сточную яму. Ну, приплачивал ей за тайну исповеди. Я, правда, не думаю, что Одуванчик пользовалась этими деньгами, правильной была и чистой, иначе б и квартиру приличную купила, и машину, и разоделась бы в норки там всякие…

— Следовательно, она могла быть в курсе всех планов твоего мужа? — догадался я.

— Могла, — подтвердила Светлана. — Но не думай, что ее убил Олежек за какие-то выболтанные тайны. Он бы ради нее… Если в нем и было что-то хорошее, то лишь благодаря Одуванчику.

Я и не думал, что Олег Пастушков убил Лену Стрелкову, не давало мне покоя другое.

— А если твой муж рассказал ей что-то об Алине Жемчужной? — решился я.

Обернулся, посмотрел на Сандлера. Адвокат был собран и напряжен. Перевел взгляд на Светлану Пастушкову. Она не могла так хорошо владеть собой: на смуглой шейке забилась жилка, изящные руки нервно заскользили по черному атласу кимоно.

— Мне ничего об этом не известно, — поспешно ответила Госпожа.

— Допустим. — Я придвинулся поближе, обнял Светлану за плечи. — Тогда что тебе известно о самой Алине? И не говори — ничего. Я все равно не поверю. Ты сама называла ее мошенницей и авантюристкой, а на то должны быть основания. Веские, пусть и лишенные доказательств. Подумай, что ждет тебя впереди — суд и тюрьма, где условия содержания совсем не такие. Зато Алина будет прекрасно распоряжаться вашими деньгами, а после смерти твоего дядюшки ей вообще перейдет вся империя. Это, по-твоему, справедливо?

— Убери лапы! — закричала Светлана, яростно сверкнув глазами. — Такого не будет! И если ты сможешь отправить эту сучку в грязь, откуда она и вылезла, то я не пожалею никаких денег. Это Олежка подсунул своему отцу дешевку, чтобы потом шантажировать и прибрать к рукам весь бизнес. Я догадывалась, но молчала, потому что хотела отомстить.

— Кому?

— Ненаглядному дядюшке, брату моего отца. Они только сначала были не разлей вода, всегда вместе, всегда на пару, а когда появились настоящие деньги, очень-очень большие деньги, то никак не могли их поделить. Готовы были загрызть друг друга из-за этих вонючих зеленых бумажек. В дядюшку стреляли, но киллер промахнулся. Кто же его заказал, как не мой родной папочка? А потом дядюшка предпринял ответный удар, наверняка разработав план вместе с Олежкой. Автомобильная катастрофа — и никаких подозреваемых. Мою мать тоже не пощадили. Теперь империя на двоих, ну и я — сбоку припеку. Зато Олежке и этого показалось мало. Мочить родного отца он как бы пожалел, а вот окунуть в дерьмо — пожалуйста. Олежке — лишние доходы и еще большая власть, мне — бесплатное представление, как одна гадина пожирает другую. А Алина — всего лишь красивая шлюха, которую Олежек использовал в своих целях.

Марк Абрамович Сандлер закашлялся.

— Эмоции и пустые слова значат очень мало, госпожа Пастушкова, — впервые вмешался он в разговор.

Светлана посмотрела на него как на пустое место.

— Я не знаю тебя, красавчик, и не могу понять, зачем сыщик притащил тебя сюда, — сказала она. — Я видела тебя в телевизоре, как раз там твое место. Лизать задницы советникам президента и прочему сброду.

Адвокат покраснел, но не возмутился.

— Ты мне понравился, сыщик, очень понравился, — ласково проворковала Госпожа и обняла меня за шею. — Ты идешь до конца, и это самое главное. Жаль, что у нас ничего не было и уже не будет. Но я обязательно помогу тебе, потому что верю, что ты поможешь мне. Спрашивай все, что хочешь.

— Мой вопрос остался без изменений, — сказал я. — Что тебе известно об Алине Жемчужной?

Светлана взглянула на меня искрящимися озорными глазами.

— Ничего, — хихикнула она. — Я только знаю, что она выдает себя не за ту, кем является на самом деле.

— Откуда ты это взяла?

— У нее другое имя. Однажды я слышала, как Олежек назвал ее…

— Как?

— Мила.

Глава 11. FEMME FATALE

— Что все это значит? — Сандлер обратил на меня карий встревоженный взгляд.

Мы сидели в маленьком тихом ресторанчике, где импозантная публика неторопливо поглощала свой бизнес-ланч. Лица их были в тарелках с кальмарами и устрицами, нежнейшей осетринкой и прочими морскими деликатесами, а мысли витали далеко, в мире успешных сделок, валютных торгов, финансовых махинаций, денег, денег и еще раз денег.

— Это значит то, что я предполагал очень давно, но, не имея доказательств, не решался произнести вслух, — говорил я. — Такое, с незначительными вариациями, случалось на протяжении всей истории и звучит теперь банально и скучно. Девица, начавшая карьеру с занятий детской проституцией, метит в жены одного из самых влиятельных людей страны. Конечно, без надежных покровителей это немыслимо, но разве Олег Пастушков вложил мало денег, чтобы в скором будущем полностью распоряжаться капиталами своего отца? Зная его психологию, Олег безошибочно рассчитал, что Виктору Павловичу придется платить, безвозмездно отдавать в его руки акции предприятий и оформлять на его имя валютные счета, лишь бы сынок не предал огласке сведения о женщине, которую любит отец. Просчитался Пастушков-младший только в одном: Мила Горина не собиралась быть слепым оружием в его руках. Но обо всем по порядку.

В одной умной книжке я как-то вычитал такой термин: femme fatale. По-русски говоря: жестокосердна, изменчива, никогда не принимает в расчет жертвы. Мила Горина как раз из этой породы. А еще она незаурядно умна и сверх всякой меры любит деньги.

Первой жертвой стал студентик-вымогатель. Любил шибко, капризу своей неповторимой и единственной отказать был не в состоянии. Сгорел на первом деле, сломался, покончил жизнь самоубийством. Потом наступила очередь Александра Солонкова. Парень из деревни, недалекий, но надежный, наверное, впервые почувствовал настоящую страсть. Расстался со своей невестой, думал, что с Милой на века и всерьез, хотя сам ее побаивался. Страсть страстью, любовь любовью, но и платить за юное тело надо. В результате — Мила опять ни с чем, а избранник на скамье подсудимых. Утешилась бы вскорости да благополучно забыла, ан не судьба. Головка стала покруживаться, затошнило, на солененькое потянуло, готовься стать мамой. Но Миле бессонные ночи и грязные пеленки ни к чему, молода еще, себя слишком любит и для себя пожить хочет. Готовилась к аборту, но Олег Пастушков, с которым сразу после суда над Александром познакомилась, отговорил. Пообещал, что ребенка пристроит, денег посулил, лишь бы выносила. За Лену старался, просил. Это ей хотелось оставить последнюю память о том мужчине, которого до сих пор любила. Его плоть и кровь все-таки… И Мила на деньги клюнула, родила. Олег обставил все в лучшем виде. Мальчика оформили на Лену, необходимые документики выправили, не подкопаешься, и Мила как бы ни при делах осталась, чему была только рада. Любовники, любовники, любовники, постельный шпионаж, информация Олегу, ей — щедрые премиальные. Потом работа в клубе по профилю, толстосумы валят не дуро́м в кабинки наверху, благосостояние через пикантные позы и лицемерные вздохи. Красиво жить не запретишь.

Марк Абрамович осуждающе свел брови.

— Вы утомляете, господин Галкин, ваши изыски в языке просто ужасны. У меня слишком мало времени, чтобы выслушивать эти пошлости. Нельзя ли покороче и поконкретнее?

Я подозвал официанта и заказал за счет Сандлера самого дорогого коньяка. Выпил. Не распробовал. Попросил повторить. Удовлетворенно хмыкнул, повторно подозвал официанта, покатывая во рту сигарету. Он понял намек, рванул через зал, поднес зажигалку. Деньги, деньги и еще раз деньги…

Видимо, их не хватало Олегу Пастушкову, а может, доведенный до сумасшествия ревностью и алкоголизмом, он задумал подлую аферу против родного отца. Для осуществления плана требовалась женщина, и выбор сразу пал на Людмилу Горину. Эта справится. Ее опыт в соблазнении и подчинении мужчин колоссальный, актриса отменная, отец же одинок и время от времени подумывает о женитьбе. Мила согласна, о таком можно только грезить. Она исчезает, ложится под скальпель хирурга, а когда снимает бинты, не узнает себя в зеркале. Легенда, виза и паспорта к этому времени уже готовы. Теперь она Алина Жемчужная, она утонченно, божественно красива, в нее нельзя не влюбиться, а пожилой человек и вовсе будет боготворить эту красоту. Какое-то время уходит на обучение этикету и хорошим манерам…

Роковое знакомство произошло на Кипре. Дальнейшее стало известно из светской хроники. Спустя некоторое время Виктор Павлович Пастушков объявил Алину Жемчужную своей невестой. Действие развивалось по задуманному сценарию.

Но случилось непредвиденное. Из мест лишения свободы вернулся Александр Солонков. Несмотря на долгую разлуку, страсть его к Миле не перегорела, и, едва очутившись на свободе, он бросился разыскивать свою любимую. Но где? Что стало с ней за столько лет? Выяснить это он рассчитывал через бывшую невесту. Он был немало удивлен, когда увидел рядом с Леной Стрелковой мальчика, которого та называла сыном, хотя Александр знал, что она бесплодна. Может, какие-то чувства и сохранились в нем к Лене, но что они по сравнению с одержимостью и страстью, которой он пылал к Миле Гориной? После зоны у него неустойчивая психика, неумеренное потребление алкоголя только расшатывает нервы, он не замечает, как теряет человеческий облик, чтобы выяснить местонахождение своей роковой женщины, прибегает к угрозам и шантажу. Лена Стрелкова знала о настоящем Милы Гориной от Олега Пастушкова и, понимая, что Александр все равно не останется с ней, а сделает только хуже ей и Саше, рассказывает своему бывшему жениху об Алине Жемчужной.

Ее фотографии в газетах и журналах, она посещает светские мероприятия, знакомится со многими известными людьми. В планы амбициозной девушки не входит встреча с бывшим любовником. Но ему удается выследить ее и пойти на контакт. Не получи он информации у Лены Стрелковой, он никогда бы не нашел Милу и не узнал бы ее, ведь у той новое имя, биография и лицо. Остался только голос, который он помнит, и тело, к которому он когда-то прикасался.

Алина запаниковала. Делать вид, что она его раньше не встречала, — глупо. Оскорбленный, ревнивый, наполовину сумасшедший алкоголик, он мог заговорить о ней в любой пивнушке, с первым попавшимся собутыльником, и ладно, если бы разговоры эти там и закончились, слухи могли дойти до газетчиков, а уж те, давно интересовавшиеся ее прошлым, стали копать бы на совесть.

Александр не мог привыкнуть к новому лицу Милы, испытывал к ней смешанные чувства, но оставить ее было выше его сил. Она тянула время и, чтобы обезопаситься, приблизила его к себе. Неизвестно, как она объяснила ему свое перевоплощение и убедила, что по-прежнему любит только его.

Теперь вызывало опасение другое. Если Александр узнал, что Алина Жемчужная — в прошлом Мила Горина, то же самое могут узнать и другие люди, пообщавшись с Леной Стрелковой. Что за идиот Олег, почему все рассказывал ей? Первое, что пришло в голову Миле, — Лена должна замолчать. Навсегда. Но как это сделать? Она слишком расчетлива и осторожна, чтобы стать убийцей. Рассказать все Олегу Пастушкову, пусть принимает меры, ведь именно его длинный язык становится причиной провала всей операции. Но и на это она не решилась. Олег слишком привязан к Лене и неспособен навредить ей. Рохля и тряпка, когда уяснит наконец-то, что чувства и бизнес смешивать нельзя? И тут она подумала об Александре Солонкове, этот готов ради нее на все. Был тут один неприятный момент — придется лечь с ним в постель.

Лену убивать не пришлось, она сама отравилась газом. Но остался мальчишка, совместный плод Александра и ее, тогда еще Милы Гориной. Не могла ли Лена Стрелкова что-то рассказать ему перед смертью? На авось рассчитывать нельзя, оставлять Сашу в живых — непозволительная роскошь, чем обернется дело в будущем — неизвестно. Стать жертвой шантажа собственного сына — увольте.

План по похищению она разработала сама. Очень кстати подвернулся давний друг Александра, работавший сейчас воспитателем в детском доме. Сообщник необходим, деньги, чтобы подкупить его… Да и к чему такие траты? Этот придурок Побер все такой же лох, ничуть не изменился, настоящие баксы в глаза не видел. Любовник всучит ему фальшивку, а пока воспитатель разберется, что к чему… Нет, разобраться он не успеет, Александр заткнет ему рот прежде… Ведь где один труп, там и два, и три, и… Единственное, в чем она проявила неосмотрительность, — оставила отпечатки своих пальцев на кейсе, который передавала Александру для Федора. Если что-то всплывет, будут разыскивать пропавшую полтора года назад Милу Горину. Алина также не узнала, что любовник, это ничтожество, слуга и раб, обманул ее, наверное впервые за все время их знакомства. Он не смог поднять руку на своего сына. Он уже давно понимал, что его просто используют. Но любил сильнее.

Для нее не было секретом, что Олег тоже использует ее в своих целях, и с самого начала, когда соглашалась на предложенную им аферу, она не собиралась становиться инструментом для шантажа. Она решила стать женой советника президента. Пастушков-младший держал ее на крючке, но он сделал все, что от него требовалось, и поэтому должен был умереть. Однако из Александра Солонкова вышел плохой снайпер, и оружие было никудышное, да и знал он к этому времени непозволительно много. Он, как и Федор Пырин, был обречен. И убийца, которого на этот раз наняла Алина Жемчужная, оказался более профессионален.

На румяном упитанном лице Сандлера разлилось выражение скуки.

— Де-те-ктив, — по слогам произнес он. — И не читай я в детстве книжек про шпионов, то ни за что бы вам не поверил. Да и сейчас верить затрудняюсь. В действиях вашей подозреваемой отсутствует элементарная логика. С большой натяжкой я допускаю, что Солонков нашел свою бывшую любовницу, что напугал ее своим появлением, даже убедился, что Горина и Жемчужная — одно и то же лицо. Что дальше? Неужели бы она положилась в таком сложном и опасном деле на дилетанта и алкаша? Нереально. Она бы сразу же наняла профессионала, чтобы избавиться ото всех, от кого может исходить угроза. И от Александра Солонкова в первую очередь. А с покушением на Олега Пастушкова и вовсе смешно. Горина не могла не догадываться, что тот имел на нее огромный компромат и хранил его в надежном месте, и случись с Олегом что-нибудь, сведения эти стали бы достоянием общественности.

— Здесь Солонков мог действовать по своему усмотрению, не ставя в известность Милу, — предположил я. — У него были старые счеты с Пастушковым, он догадывался, что она от него зависит, он подозревал, что они любовники. Он свихнулся от страсти к ней и был готов устранять всех, лишь бы она принадлежала только ему одному.

— Страсти, достойные пера Шекспира, — криво усмехнулся г-н Сандлер. Его не убеждало мое красноречие.

— Вовсе нет, — ответил я. — Миле с самого начала было безопасней воспользоваться услугами профессионального киллера, здесь я полностью согласен с вами, но где она могла найти его в своем нынешнем положении? Она на самом виду, вокруг нее снуют журналисты, ей следует заботиться в первую очередь о своей репутации, и самая незначительная оплошность может все погубить. Не забывайте, Марк Абрамович, Алина Жемчужная — это не Мила Горина, и она не имеет связей в определенных кругах, откуда поставляют мастеров по мокрухе. Она шла на большой риск, пользуясь услугами Александра, но ей ничего другого не оставалось.

— Тогда где же она находит киллера, чтобы отделаться от Солонкова? — спросил Марк Абрамович. — И не пытайтесь убедить меня, что она застрелила любовника и воспитателя собственноручно. Я не собираюсь защищать Алину, однако у нее есть алиби, которое могу подтвердить я сам. В момент убийства Жемчужная находилась в воздухе, летела из этого города в Москву, а ваш покорный слуга лично встречал ее в аэропорту. Может, она и гениальная актриса, но находиться одновременно в двух местах…

— Киллера в данном случае мог нанять Пастушков, — сказал я.

Адвокат утомленно вздохнул.

— Вы вступили в область догадок, а это занятие неблагодарное. Лучше, чтобы покончить со всем этим, я сообщу вам кое-какую информацию. Опять друзья в милиции подсобили. Пригодится вам, нет ли, не знаю. Все о том же злополучном убийце. Насколько вы помните, погода тогда была дождливая, а почва у дома Пырина вязкая. Следы отпечатываются прекрасно. Там обнаружили множество следов, но некоторые оставлены не Пыриным и не Солонковым. Обувь большого размера, каблук стоптан. Убийца не особо тяжелый, двигается легко, широкой походкой. На месте, где был застрелен Солонков, сплошное месиво, словно там сначала была потасовка. И именно там в грязь оказалась вдавлена пластинка с таблетками радедорма. Есть все основания полагать, что она выпала из кармана убийцы. Во всяком случае, на ней нет отпечатков ни Солонкова, ни Пырина. Убийца, или наркоман, или человек, страдающий расстройством сна.

Я не имел ни малейшего понятия, где искать киллера, большая вероятность, что он уже покойник; меня интересовала дальнейшая судьба Алины Жемчужной, о чем я напрямик спросил Сандлера. Он невозмутимо взглянул в принесенный официантом счет, расплатился за столик и, уже выбравшись на улицу и погружая свое холеное тело в припаркованный у дверей ресторана серебристый «лексус», удовлетворил мое любопытство.

— Не так-то все скоро, господин Галкин. Сначала необходимо проверить каждую мелочь, а уж потом… Во всяком случае, вам дадут знать. Спасибо за сотрудничество, прощайте…

Глава 12. ОБЪЕКТ ВОСХИЩЕНИЯ

Частые удары по голове не проходят бесследно. На подступах к подъезду меня затошнило, и я рванул за ближайший гараж, где, припечатавшись лбом к холодному железу, задергался в рвотных конвульсиях. Полегчало. А может, мне только так показалось. В этот момент я вдруг заметил, что стою одной ногой на плоской коробке из-под «Птичьего молока», которую под тяжестью моего тела уже наполовину засосало в грязь. И тут я вспомнил, что именно за этим гаражом я хоронился перед пальбой в моей квартире, что именно эту коробку вручила мне при последней нашей встрече Зина Куличок и что именно эту коробку я обронил, заснув вчерашним утром на этом месте. Я извлек коробку из чавкающей каши, отер ее о стену гаража и направился домой, неся неожиданную находку в вытянутых руках и воротя в сторону нос от впитавшегося в картон запаха мочи. Вряд ли со стороны я походил на пылкого влюбленного, спешащего на романтическое свидание с дамой сердца.

Квартира была опечатана. Не раздумывая я отодрал всю эту бумажную шелуху с гербовыми печатями и незаконно проник в свои хоромы. Хотел напиться и из ностальгических побуждений набить желудок килькой в томатном соусе, но передумал, не разуваясь, прошел в комнату и вытряхнул на диван содержимое коробки. В ней хранились письма без конвертов, все от Зои Алексеевны Стрелковой, все адресованные Лене Стрелковой, все начинались обращением: Моя дорогая дочкаи заканчивались подписью: Твоя любящая мама. У непосвященных могло сложиться впечатление об идиллии и гармонии, но я знал, что это не так. Напряжение чувствовалось в каждой строчке, каждой фразе. Это не была обычная переписка между родственниками, скорее — какая-то уродливая практика в эпистолярном жанре, когда напыщенность изложения кажется смешной и глупой, а от прочитанного между строк становится жутко: здесь и истерические упреки, и смертельные обиды, и черная горечь, и припозднившееся раскаяние. Это были письма сумасшедшей. И все же я внимательно прочитал их.

Письма отправлялись раз в три-четыре месяца, и по ним я прослеживал течение неизлечимой психической болезни. Зимой все было плохо и беспросветно, и Зоя Алексеевна с садистским злорадством предупреждала дочь, что намерена свести счеты с жизнью, подолгу рассуждая о способах самоубийства; зато к весне погода менялась, и вместе с оживающей природой к жизни возвращалась сама женщина — теперь на нее сходила высшая милость, душу переполняла любовь ко всем людям и божьим тварям.

Иногда писем не было по полгода и больше, но из последующих я узнавал, что Зоя Алексеевна находилась на принудительном излечении в больнице. Оставалось загадкой, как она при страшном диагнозе — шизофрения — умудрилась проработать в школе всю жизнь. Раскинув мозгами, я пришел к выводу, что многолетний педагогический стаж — также плод больного воображения женщины.

Под письмами лежала ретушированная фотооткрытка с изображением знаменитого киноактера, которым восхищались и в которого были влюблены тысячи советских девушек — красавиц, комсомолок и спортсменок. Мужественное, чуть удлиненное лицо с горящим орлиным взором и бронзовым загаром, кого-то неуловимо оно мне напоминало. На обратной стороне — выцветшая от времени надпись фиолетовыми чернилами:

На добрую долгую память моей лучшей институтской подруге Зоечке Стрелковой от Томочки Зайцевой.

Стершаяся дата, а чуть ниже приписка:

Не правда ли, он похож на К. Б.?

Я тупо смотрел в решительное лицо киноактера, вспоминая фильмы с его участием. А потом что-то сместилось в моем сознании, комната закружилась, мебель устроила гонки по вертикали, киногерой мстительно заблеял мне в лицо. Стены учудили танец множества животов, я, облапывая их, добрался до телефона. На нос прищепка, рот обмотан полотенцем. Плету какую-то чушь, пулеметная очередь благодарностей и извинений, спасибо, не за что, перезвоню попозже, зато теперь знаю, что нужный человек дома один и ничто не помешает нашему разговору.

Меня поглощает холодный мрачный подъезд, звук шагов гулко отдается под сводами потолка. Дребезг звонка напоминает работу машинки для сверления зубов. Зябко ежусь. Передергивает. У меня плохие зубы. Почти нет. Из-за этой работы. Сходить к дантисту. Белая крошка, сухость во рту, вязкая слюна, кровавые тампоны. Потом.

На этот раз в прихожей ярко горел свет. Застывшее напудренное лицо Тамары Ивановны поражало своей неестественной, безжизненной красотой. И я не мог прочитать по этому неживому лицу те чувства и мысли, что преследовали Белецкую: ни удивления, ни паники, ни раздражения.

— Догадываюсь, это вы звонили полчаса назад, — произнесла Тамара Ивановна, отодвигаясь в сторону. — Только к чему нужен был весь этот цирк, мы ведь уже взрослые серьезные люди? И никаких продолжений у нашей недавней беседы быть не может, я вам достаточно ясно дала это понять по телефону, когда вы звонили сюда в прошлый раз.

Ресницы и губы ее были подкрашены — легкий макияж, не способный исказить природную красоту, а лишь подчеркивающий ее, нарядное платье, туфли на каблуках — все это мне казалось неспроста.

— Вы куда-то уходите?

— Нет. Я жду. Жду Кешу. Иннокентия Георгиевича. Так уж сложилось, что в этот день, много-много лет назад, мы познакомились. Собираемся посидеть, вспомнить… Боюсь, что ваш визит сегодня тем более неуместен…

Он будет неуместен в любой другой день, подумал я, и все же лучше уйти сегодня, не портить им праздник. Зайти через день, два, три… Когда-нибудь… Или не заходить вовсе. Так я подумал, но сказал совсем другое:

— Я не займу много времени. Разрешите?

Женщина сделала еще один шаг, полностью освобождая проход.

— Вы поступаете некрасиво, действуя с такой навязчивостью, — покусывая губы, сказала Белецкая. — Это не делает вам чести, и когда-нибудь вы это поймете. Но в том, чтобы захлопывать дверь у человека перед носом, тоже нет ничего хорошего. Разувайтесь, проходите, сейчас я приготовлю кофе.

— Не беспокойтесь, Тамара Ивановна, — отказался я. — Прежде всего хочу представиться, правда уже в новом качестве. Меня действительно зовут Евгений Галкин, но я никогда не знал Лену Стрелкову. Я частный детектив, который расследует обстоятельства ее смерти.

Если Белецкая и побледнела, то за толстым слоем пудры это заметно не было.

— Вы специально выбрали сегодняшний день?.. — заикнулась она, но поспешно поправилась: — Нет, вы не могли это знать, продолжайте.

Мне предоставили еще один шанс откланяться и уйти, и я опять не воспользовался им. Неловко. Стыдно. Противно. Я стоял на своем.

Мы в гостиной. Тамара Ивановна сидит за круглым обеденным столом, по дубовой поверхности которого я двигаю в ее сторону ретушированную фотооткрытку.

— Узнаете, Тамара Ивановна? Это писали вы много-много лет назад. Я не ошибаюсь, ваша фамилия до замужества была Зайцева?

— Откуда вам известно? — Подрагивающие пальцы принимают открытку. — И как она попала к вам?

— Все по порядку, — начинаю я. — Где-то было везение, где-то мои домыслы, где-то чистая логика. Инициалы К. Б. Вы сами не раз при мне ласково называли своего мужа Кешей. А если представить, как он выглядел тридцать лет назад, то я соглашусь, что он мог быть похож на этого актера: такое же волевое выражение лица, такой же упрямый подбородок, такой же хищный разрез глаз.

Это не смазливый мальчик, а настоящий мужчина, и в такого легко влюбиться, пусть он даже старше на двадцать лет. Добавим форму, офицерские погоны, кем тогда был Иннокентий Георгиевич, майором или уже подполковником? А открытка эта из личных вещей Лены Стрелковой, и взяла она ее у матери, убегая из дома, и, узнав имя лучшей институтской подруги, нашла ту в городе. Как, каким образом, я пока не знаю, но уверен, что ваша встреча не была случайной.

Тамара Ивановна пристально смотрела на меня, глаза ее подернулись влагой. Ожил взгляд, ожило лицо, в уголках глаз и у кончиков губ проступили морщинки. Ни косметика, ни регулярный уход за кожей не могли скрыть настоящего возраста женщины. Все мы стареем, пересматриваем свои поступки и всю жизнь, и тайны прошлого, какими бы неприятными и горькими они ни были, не могут храниться вечно. И я понимал, что, даже будучи посвящен в эти чужие тайны, никогда не смогу предать их огласке.

— Даю слово, — сказал я.

— Не надо, — отвечала Тамара Ивановна. — Человеку можно верить или нет, и обещания здесь ничего не значат. Где-то в глубине души я чувствую, что вы порядочны, хотя методы ваши назвать такими, извините, нельзя. Но я совсем не понимаю, чего такого предосудительного вы усмотрели в моем знакомстве с Зоей, а в будущем — с ее дочерью. Все студенческие годы мы были очень близки, после окончания института… так уж получилось… общаться прекратили. Я лишь слышала, что Зоя уехала по распределению в деревню, родила там ребенка и в город уже не вернулась.

А я, едва получив диплом, вышла замуж за Кешу, да, статного сорокалетнего красавца офицера, и исколесила с ним полстраны. И вот спустя много лет, уже постоянно живя в этом городе, я случайно встретила на улице Зою.

Как она изменилась! Что годы сделали с этой бойкой симпатичной блондиночкой, куда делись ее веселье и жизнелюбие?! Зоя вела себя очень странно, поначалу даже делала вид, что не узнает меня, но я не могла отпустить ее просто так, сердцем чувствовала, что у нее какое-то большое горе… Наконец она рассказала мне все. Что над ее дочерью надругались, что она едва не умерла после аборта и что Лена… Лена убежала из дома и больше никогда не вернется туда.

Мне было очень жаль Зою, но что я могла сделать для нее в той ситуации? Вот тогда я и сказала Зое, что позабочусь о ее дочери, может, хоть этим успокою материнское сердце. Мы с мужем стали навещать Лену в больнице, вновь привили ей любовь к жизни, помогли устроиться в городе, поступить в университет. А когда у нас погиб сын, Лена стала нам вовсе как родная, фактически вытянула с того света. Мы продолжали заботиться о ней, но на самом деле делали это больше ради нас самих. Вот такая печальная история, и мне совершенно непонятно, почему вы хотели ее услышать.

— Лена не случайно выбрала именно этот город, — сказал я, — и не случайно всю жизнь вместе с материнскими письмами хранила эту фотооткрытку. Вы знали Зою Стрелкову в то время как никто другой, и Лена хотела узнать то же, что знали вы. Или о чем догадывались. Сблизившись с вами, она хотела узнать правду о своем отце. Она не верила, что он умер.

Лицо Тамары Ивановны вновь превратилось в безжизненную маску. Я переступил грань, переступать которую не следовало.

— Отец Лены умер, — сухо произнесла Белецкая.

— Если так, то кем он был при жизни, как его звали, где он похоронен? — спросил я. — И почему это от Лены скрывали всю жизнь? И почему ваш муж, человек отнюдь не сентиментальный, проникся к дочери вашей подруги такой трепетной любовью? Я не ошибусь, если скажу, что Иннокентий Георгиевич познакомился с Зоей Стрелковой, когда та была еще студенткой?

Тамара Ивановна произнесла тихо и напряженно:

— Он познакомился с нами обеими и не допускал в отношении нас никаких вольностей. Сначала мы просто дружили, и я даже не подозревала, что мое отношение к Ке… майору Иннокентию Белецкому перерастет во что-то более серьезное. А если вы подумали, что между мной и Зоей возникло соперничество вплоть до разрыва всяких отношений, то ошибаетесь. Зоя перенапряглась в последнюю сессию и оказалась… в больнице. Последнее время она была очень возбуждена, и в том, что произошло… винить никого не следует.

— Даже вашего мужа?

Внезапно женщина прерывисто задышала. Рука ее скользнула к горлу, расстегнула верхнюю пуговицу на платье. Я вспомнил о больном сердце Белецкой, но было уже поздно. Губы женщины мелко задрожали, щеки приняли фиолетовый оттенок. Я вскочил из-за стола:

— Тамара Ивановна, вам плохо?

Она не слышала меня. Мысли ее витали где-то далеко — в прошлом или в настоящем, которого вдруг коснулось последним холодом. Я шарахнулся через зал в прихожую, где, входя, видел аптечку. Коробка с лекарствами опрокинулась мне под ноги. Взгляд сфокусировался на пластинке с капсулами нитроглицерина, я разломал ее и вбежал в комнату с горстью капсул в руке.

— Помогите мне лечь, — простонала Тамара Ивановна. — У меня все отнялось…

Ей было стыдно за свое унизительное немощное состояние, но перед бесконечной резкой болью, когтями раздирающей грудь, рвущей на части сердце, все меркло, становилось пустым и бессмысленным. Одеревеневшие губы прихватывали шарики нитроглицерина с моей вспотевшей ладони, а они, непослушные, скользили, разбегались…

Я на руках перенес ее на диван, накрыл пледом. Вызвал скорую. Если они не поторопятся…

Один в огромной чужой квартире. В окна, стены, двери скребется старуха с косой. Минуты, минуты, минуты…

Она дышит, но на голос и прикосновения не реагирует. Неужели конец? Почему больше не ощущаю ее присутствия?

Чем бы себя занять? Возвращаюсь в прихожую, собираю рассыпавшиеся медикаменты. Маленькая картонная коробочка кажется мне подозрительно легкой. Так и есть, пуста. Что же тогда делает здесь? Краем глаза улавливаю название. Ничего не сопоставляю и ни о чем не думаю. Бригаду врачей встречаю на лестничной клетке.

Белые халаты, шприцы, электрошок, массаж сердца… Срочно в реанимацию!

Захлопываю за собой дверь и спускаюсь вниз рядом с носилками. Когда женщину загружают в салон реанимационного микроавтобуса, она приоткрывает глаза, равнодушным взглядом обводит склонившихся над ней. Из размытых желтых пятен, в которые превратились человеческие лица, узнает мое, касается моих пальцев своими, холодными, сведенными судорогой. Трудно говорить — язык, губы точно после заморозки, каждый вздох — невыносимая боль. Скорее бы все это кончилось…

— Кеша и Зоя… Я догадывалась… Ничего не говорила ему…

Сирена растворяется в монотонном городском шуме.

Глава 13. БОЛЬШИЕ ЛЮБОВИ

Я ощущал себя злым демоном. Куда бы я ни влезал, везде людей начинали преследовать несчастья. Я вспомнил незнакомца в кожаной куртке, за которым погнался по ошибке и для которого забег этот обернулся смертью под колесами автомобиля; я вспомнил жизнерадостного Семушку, в кишках которого уже цинично покопались мясники из судмедэкспертизы; я вспомнил услугу, которую оказал Светлане Пастушковой, развязав ее, и такая свобода передвижения привела к гибели моего одноклассника. Я думал о Тамаре Ивановне Белецкой, и, если бы верил в Бога, я бы молился за ее спасение.

Мою ключицу обхватили напряженные крючковатые пальцы. Я обернулся. Это был Иннокентий Георгиевич с авоськой овощей с рынка.

— Что вы здесь делаете, молодой человек? — обратился он ко мне своим типично неприязненным тоном. — У нас же не было договоренности, чтобы вы самолично являлись сюда.

Крутанув плечом, я сбросил руку старика.

— Вашу жену только что увезла «скорая».

— Тома? — Побледнев, он отшатнулся назад.

Авоська шмякнулась на асфальт, по тротуару покатились крупные свежие помидоры.

— Как?.. Почему?.. — прибавил он, слепо шагнув мимо меня. — В какую больницу ее увезли? Я должен быть там…

— К ней никого не допускают, — ответил я. — Что-либо предпринимать сейчас бессмысленно, только ждать и надеяться…

— Положение настолько серьезное? — Белецкий больше не мог крепиться, бесстрастность и холодность рассудка изменили ему, сдержанность в проявлении чувств обернулась паническим страхом перед неизбежным. — Если с Томой что-то случится, я не смогу дальше жить. Я один, совершенно один, оставьте меня!

Но это было не требование, даже не просьба, а жалкое признание одинокого старого человека.

— Вам не следует оставаться одному, — сказал я, чувствуя, какое грязное неблагодарное дело ждет меня впереди.

— Я не нуждаюсь в ваших утешениях, — неожиданно огрызнулся отставной генерал, расправив плечи. — Вы сделали много, очень много, и за это я вам безмерно признателен, но оставим разговоры на потом, когда наступит ясность с состоянием Томы. Или вы припасли что-то еще?

Я не торопился отвечать.

— Терпеть не могу недомолвок и неопределенности, это принцип всей моей жизни, и никогда я от него не отступал. — Иннокентий Георгиевич поднял с земли изрядно похудевшую авоську и направился вдоль дома в сторону автобусной остановки. — Проводите меня до больницы и можете говорить все, что вы раскопали по этому делу. Вижу, что мне будет неприятно, но я готов принять любой удар судьбы. После того, что случилось за последние дни…

— И последние тридцать лет, — добавил я.

Белецкий принял мое замечание стойко, не взглянув на меня, он продолжал свой путь.

— Никогда не думал, что моя жизнь станет для кого-то открытой книгой, — произнес он.

— Тем не менее это так, — сказал я. — Вы действительно любили Зою Стрелкову?

— Зачем же спрашивать, раз вы и так все знаете, — с укором посмотрев на меня, отвечал Иннокентий Георгиевич. — Чудесная девушка, открытая и непосредственная, само воплощение молодости. Они были с Томой лучшими подругами, и я долгое время не знал, кому отдать предпочтение. Я никогда не приветствовал случайные связи и тогда, сорокалетний военный, без постоянного угла и семьи, всерьез задумался о своем тыле. Ну и что, что разница в возрасте, что я гожусь им в отцы, настоящей любви это не помеха. Расчет? В какой-то мере да. Зоя была по-детски легкомысленна, смешлива и весела, ей нравились компании, танцы, ухаживания молодых людей, но без грязи и пошлости, в которую окунулись мы сейчас. Она была еще не готова для семейной жизни, а ее интерес ко мне… Романтическая влюбленность в человека в погонах, она бы очень быстро улетучилась, соприкоснувшись с бытом и проблемами. А Тома была другой, серьезной и вдумчивой, и ее чувства казались мне гораздо крепче. Меня любили сразу две девушки, и я любил их обеих. До этого даже представить не мог, что такое может быть. Совершенно запутался. Не хотел поссорить их, не мог принадлежать им обеим и не имел права встречаться с каждой по отдельности. Боялся обидеть их и от этой неразрешающейся неопределенности переставал уважать самого себя. Раньше были женщины, но ни одна из них не западала мне в душу так же глубоко, как эти две.

— Но с Зоей у вас был более серьезный роман…

— Роман? — Белецкий желчно крякнул. — Ах да, роман… Сейчас это называют «переспали» или еще пошлее. Однажды Зоя пришла ко мне в общежитие с бутылкой шампанского и… Не знаю, что случилось, но я проявил слабость, потерял голову… Двадцатилетняя девушка соблазнила меня, хотя сама была девственницей… В какой-то момент она испугалась и просила этого не делать, но в меня вселился дьявол. Стыд, страсть и боль… Мы были близки всего один раз, а после этого ни разу не виделись. От Томы я позже услышал, что Зоя одна воспитывает дочку. Я навел справки, посчитал срок и все понял… Но что я мог сделать к этому времени? Я был женат, у меня рос прекрасный сын… Я не видел Лену больше пятнадцати лет, а когда произошла наша встреча, не смел сказать ей, кто я такой. И так вплоть до ее смерти… Лена умерла, но остался Саша. Считается, что внуков любят больше, чем детей.

Я не стал говорить старику, что Саша Стрелков вовсе не его внук, что он сын Милы Гориной.

— Поэтому вы не оставили дела просто так, когда мальчика похитили из детдома, — продолжил я за Иннокентия Георгиевича.

— Я хотел выяснить. Я подозревал Александра Солонкова. Мне сразу же не понравился воспитатель Федор Пырин, знаете ли, какое-то шестое чувство. Но в результате не добился ничего. Их обоих убили.

— Убили, — повторил я. — Но кто? Пожалуй, это последняя загадка, и я найду ответ, если вы мне поможете.

— Каким образом? — Кустистые брови Иннокентия Георгиевича сомкнулись на переносице. Он прекрасно владел собой.

— Всего лишь правдиво отвечая на мои вопросы. Тамара Ивановна принимает снотворное?

— Нет. У нее чуткий сон, но она вполне обходится и так.

— А вы?

— С возрастом меня стала мучить бессонница. Всякие дурные мысли, особенно по ночам. Да, время от времени я принимаю транквилизаторы.

— Например, радедорм.

— Его тоже.

— И храните таблетки дома?

— Разумеется, где же еще?

— Но их там сейчас нет. Только пустая коробочка. А сама пластинка с таблетками обнаружена на месте преступления. Ее обронил убийца.

— И вы считаете, это те самые таблетки? Таблетки из моего дома?! — повысил голос Белецкий. — Но это абсурд! Подобное снотворное по рецепту врача мог приобрести кто угодно!

— Вполне возможно, — согласился я. — Однако первое, что приходит в голову…

— Хватит пороть чушь! — вспыхнул старик. — Говорите, но не заговаривайтесь! Вы решили, что Тома… как-то замешана в убийствах?

— Напротив. Ей растворяли транквилизаторы в еде или чае, чтобы она не могла слышать, что вы уходите по ночам. И делали это вы. А отправлялись вы к дому Пырина, выследив, где он живет. Да, вы подозревали и его, и Солонкова по отдельности, но когда увидели их вместе, поняли, что они в сговоре и имеют самое прямое отношение к похищению Саши Стрелкова. Вы хотели выяснить его судьбу, однако заставить говорить двух киднепперов, один из которых убийца и не остановится ни перед чем… Для устрашения вам потребовался пистолет, а с вашими армейскими связями достать оружие — раз плюнуть. Но чего вы добились, застрелив их? Вы ведь так и не узнали про лесную сторожку и, следовательно, обрекли ребенка на голодную смерть. До этого Александр Солонков регулярно привозил своему сыну еду.

Белецкий остановился. Жесткой мозолистой ладонью смял свое морщинистое посеревшее лицо, прочертив на щеках кровоточащие полоски. Мир, наполненный любовью, ненавистью, привязанностью, людским равнодушием, прекратил существовать для него.

Он не собирался никого убивать. Все ночи после событий в детдоме он проводил в засаде у дома Пырина. И однажды увидел, что к нему подходил Солонков. Белецкий вышел из укрытия и сказал, что ему все известно, но он нигде не проговорится об этом, если Саша вернется целым и невредимым. В чем-то он блефовал, но Солонков был напуган и обескуражен, и Иннокентий Георгиевич полностью убедился, что перед ним настоящий похититель. Наверное, в этот момент он потерял бдительность, Александр быстро взял себя в руки и сильно ударил противника в лицо. Белецкий упал и на какое-то время потерял сознание. Когда он очнулся, то услышал над собой приглушенные голоса и увидел точки зажженных сигарет. Говорили о нем, и из этих разговоров он понял, что живым его не отпустят. Солонков заставлял Пырина взять кровь на себя, тот отказывался и время от времени вскрикивал от боли. «Ладно, сучонок, — смягчился Александр. — Удар — ты, удар — я». Это были его последние слова. Белецкий не знал, чем и в какой момент его ударят. Руки и ноги ватные, будто чужие, густая, непроглядная тьма наваливается, душит, вдавливает в землю. Отвратительный запах гуталина, застарелого перегара и ядовитого табака, оранжевый уголек приблизился к его лицу. Иннокентий Георгиевич пошевелился, запустил руку в карман плаща, сжал рукоятку пистолета и выстрелил через ткань. Что-то тяжело свалилось рядом с ним. Грохот выстрела еще стоял в его ушах, когда другой похититель, Пырин, дико закричав, бросился бежать. Белецкий сел на земле и выстрелил два раза на этот крик. Все затихло.

Он не осматривал их, не знал, убиты они или только ранены. Он презирал себя за то, что вдруг утратил благоразумие. Старик, всего лишь жалкий старик. Он то шел, то бежал, не разбирая дороги в темноте, лишь бы как можно скорее удалиться от этого страшного места. Тогда он и обнаружил, что при падении у него из кармана выпала пластинка со снотворным. Он растворил радедорм Томе в вечернем чае и инстинктивно положил таблетки в карман, а не убрал в аптечку. Но искать их сейчас было бессмысленно.

Он не мог идти домой. Грязный, мокрый, бродил по ночному городу, где-то выпил, хотя много лет не переносил даже запаха алкоголя. Ноги сами вывели его к особняку Пастушковых.

В окнах горел свет, прямо на газоне стояла красная спортивная машина, и двое охранников вытаскивали из салона Светлану Пастушкову. Тома всегда относилась к ней хорошо, но то, что увидел он… Отвратительная пьяная дрянь, которую язык не повернется назвать женщиной. И все вскипело у него внутри! Почему его дочь умерла, а эта самка преспокойно существует, купается в роскоши и пороках?! Он почувствовал, что сходит с ума, еще немного, и достанет оружие, изрешетит это красивое развратное тело. А когда все стихло, он приблизился к машине, заметил, что боковое стекло не поднято до конца. Он не знал, что двигало им. Не задумывался, какими последствиями обернется его поступок. Он всю жизнь имел дело с оружием, любил его, но теперь рукоятка пистолета казалась ему раскаленной, причиняла нестерпимую боль. Он швырнул оружие в эту щель.

Вот и все. Я не берусь судить его, сочувствовать и обещать, что все сохраню в тайне. Он поступит так, как подскажет ему совесть. А пока его ждало новое испытание у дверей реанимации, где врачи боролись за жизнь его жены.

— Держитесь, — сказал я на прощание и пожал его руку.

Больше мы не виделись.

Конец

Каждое дело заканчивается одинаково. Галкин, точно глупый мотылек, летящий на губительное пламя свечи, устремлялся на призывно сияющие огни баров. В какой-то момент, изрядно помятый, со значительно похудевшим бумажником, герой наш обнаружил себя в своей квартире, рядом находился угрюмый следователь Иванов и отпаивал Евгения дешевым разливным пивом. От Иванова, забрав детей, ушла жена, подружка жены, выскочившая замуж за крупного мошенника, отправилась со своим избранником в кругосветное путешествие, уличная проститутка Валька Гуляева содержится в следственном изоляторе, и ей предъявлено обвинение в убийстве своего жениха, с чем она полностью согласна.

— Дед успел написать на зону письмо, что внучка вовсю гуляет, — рассказывал Иванов, стряхивая пепел на пол и себе на брюки. — Тот малый оказался горячим парнем, сиганул с кичи и заявился к невесте выяснять отношения. Слово за слово, он ее — за горло, она — за нож. Четыре проникающих ранения в область сердца, верный жмурик. Теперь ее и армия таких, как ты, не вытащит.

Частный сыщик молча цедил слабенькое водянистое пиво и отстраненно слушал язвительный монолог Иванова. На кухне хрипело радио, за окном по-прежнему шумел дождь. Все так же, как и раньше. И даже известие, полученное Галкиным накануне из Москвы, не вызвало у него ни облегчения, ни скорби. Там от острой сердечной недостаточности скоропостижно скончалась невеста советника президента по экономическим вопросам Алина Жемчужная. Марк Абрамович Сандлер сдержал свое слово.

Content

Сергей Владимиров (Белавкин Сергей Владимирович)
Бог жесток

Начало

Рассказ Евгения Галкина

Часть первая. СЕМЕЙНЫЕ ОСКОЛКИ

Глава 1. ЧАСТНАЯ ЛАВОЧКА

Глава 2. ДЕДОУБИЙЦА

Глава 3. ДИСГАРМОНИЯ

Глава 4. НА СТРАЖЕ ДЕТСТВА

Глава 5. ЯРЛЫКИ

Глава 6. Б…

Глава 7. МОНАШКА

Глава 8. ПОСИДЕЛКИ

Часть вторая. ВСЕ ПОДРУЖКИ ПО ПАРАМ…

Глава 1. НЕ ЖДАЛИ

Глава 2. БЛИЖНИЙ КРУГ

Глава 3. ВИЗИТ ЧЕЛОВЕКА

Глава 4. НАСЛЕДНИЦА

Глава 5. ГОСПОДА

Глава 6. СЛАДКАЯ ПАРОЧКА

Глава 7. ИСТИННЫЕ ЧУВСТВА

Глава 8. СРЕДСТВО ОТ ПЕРХОТИ

Глава 9. БОЛТУШКА

Глава 10. ПОРОЧНАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ

Глава 11. КОРЕША

Глава 12. ФИЛОСОФИЯ УЛИЦ

Глава 13. ЛИБЕРАЛ

Глава 14. ЗАКАЗАН

Глава 15. ДИТЯ ЛЕДНИКОВ И АЙСБЕРГОВ

Глава 16. МАРИХУАНА

Часть третья. КАЮК ИМПЕРИИ

Глава 1. СВИНЕЦ ДЛЯ КИДНЕППЕРОВ

Глава 2. ОТКРОВЕНИЯ ГЕНЕРАЛА

Глава 3. ДЕТКИ В КЛЕТКЕ

Глава 4. БЛАГОДАРНОСТЬ

Глава 5. ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ ПОКОЛЕНИЙ

Глава 6. СКОРБЯЩИЙ БАС

Глава 7. ПЕРЕД БУРЕЙ

Глава 8. ПОЧТИ КРУТОЙ

Глава 9. СМЕРТЬ РАВНЯЕТ

Часть четвертая. ГРЕХИ МОЛОДОСТИ

Глава 1. ПЕШКИ В ЧУЖОЙ ИГРЕ

Глава 2. КОРНИ ЗЛА

Глава 3. КОРНИ ЗЛА-2

Глава 4. ПО-СЕМЕЙНОМУ

Глава 5. УСТАМИ РЕБЕНКА

Глава 6. ГОРМОНЫ

Глава 7. ГРЕШНИЦА

Глава 8. ОБМЕН РОЛЯМИ

Глава 9. ОСНОВНАЯ ЖЕРТВА

Глава 10. ТАЙНА ИСПОВЕДИ

Глава 11. FEMME FATALE

Глава 12. ОБЪЕКТ ВОСХИЩЕНИЯ

Глава 13. БОЛЬШИЕ ЛЮБОВИ

Конец