Лев Пучков

Обратный отсчёт

Некоторые события, описанные в книге, выдуманы.

Названия ряда населённых пунктов, учреждений и организаций намеренно изменены.

Изменены также многие фамилии, встречающиеся в тексте.

Пролог

— …Статья шестая, пункт два: «…Каждый гражданин Российской Федерации обладает на её территории всеми правами и свободами и несёт равные обязанности, предусмотренные Конституцией Российской Федерации…»

— Это вы к чему?

— А вот ещё: статья девятнадцатая, пункт один: «…Все равны перед законом и судом…»

— Я не понял… Вы зачем мне эту дрянь цитируете?

— Это не дрянь, дражайший Лев Карлович. Это наша с вами Конституция. Основной Закон…

— Да бросьте вы! «Наша с вами»… Это ваша конституция! Вы прекрасно знаете, что я сам себе и конституция, и основной закон.

— Не гражданин?

— Не понял?

— Вы не гражданин России?

— Не надо паясничать, Иванов! Коль скоро вы детально копались в моём грязном белье, вам ли не знать, что у меня тройное гражданство? Да, я гражданин России, а также, по совместительству, Великобритании и Испании. Я только не понял: какое это имеет отношение к предмету нашей беседы?

— Вы, Лев Карлович, за время нашей недолгой аудиенции в девятый раз произносите выражение «не понял». У вас проблемы с логикой или вы просто невнимательны?

Повисла зловещая пауза…

Лев Карлович Сенковский, добрый десяток лет бессменно «сидящий» в пятёрке могущественнейших персон России и в первой десятке Европы, глава промышленной империи, умница и общепризнанный гений стратегического планирования, сегодня был не просто невнимателен, а прямо скажем, неадекватен.

И виной тому было вовсе не адское напряжение последних дней, посвящённых изматывающей борьбе за право остаться на прежних позициях. К напряжению такого рода Лев Карлович был вполне адаптирован, приходилось в своё время ещё и не так выкладываться. Любая победа в большом бизнесе, пусть даже и не очень значительная, даром не даётся. Это обязательно какие-то определённые траты: денежные, душевные, физические и так далее, в зависимости от характера борьбы и силовых ресурсов оппонентов.

Лев Карлович к финалу был не готов. В этот раз борьба была не на живот, а на смерть… А победы не было.

Сенковский смотрел на своего собеседника — никому не известного заштатного клерка, ноль без палочки, досадливо морщил лоб и нервно барабанил пальцами по антикварной столешнице.

Это было ново и необычно. Лев Карлович уже и не помнил, когда с ним в последний раз разговаривали в подобном тоне. Президент, например, себе такого не позволял. А кто позволял? Хм… Теперь уже даже и не вспомнить! Если что-то такое и было, то очень, очень давно. А может, вообще в другой жизни.

Но хамство клерка — это дело десятое, в глобальных масштабах такой мелочью можно было бы и пренебречь…

Однако этот ноль явился сюда с совершенно определённой целью: отнять у Льва Карловича, ни много ни мало, дело всей жизни.

Это было даже не странно, а дико. Ну просто полная дичь! Ни генеральный прокурор, с которым Сенковский был на короткой ноге, ни главы ФСБ, Счётной палаты, спикер Думы или там ещё какой-либо приличный господин с портфелем…

Какой-то мелкий полковник контрразведки, полное ничтожество и вообще ходячее недоразумение, которого Лев Карлович ещё вчера мог растоптать в пыль, даже не заметив, что под подошвами английских туфель что-то там такое хрустнуло! А фамилия, естественно, — оперативный псевдоним, не более, и никакой он там не родственник тем самым двум большим Ивановым…

Всё это было до того неправильно и нереально, что Льву Карловичу, скептику и рационалисту до мозга костей, казалось, что он спит после обильного застолья и видит этакий дрянной сон…

— Эмм…

— Сергей Петрович, — с готовностью подсказал Иванов.

— Ага. Сергей Петрович… У меня в штате службы безопасности одного лишь головного предприятия без малого семь сотен человек…

— То есть уж пару-то крепких рук, чтобы выкинуть меня отсюда, вы найдёте, — понятливо кивнул Иванов. — Ну что ж, если вы считаете, что это решит все ваши проблемы, — извольте. Как говорится, хозяин — барин.

— Да уж… Если бы всё было так просто… — Лев Карлович перестал барабанить по столешнице, сумрачно вздохнул и ткнул пальцем в кожаную папку, лежавшую перед Ивановым. — Это оно?

— Угу, — Иванов расстегнул папку, вынул DVD-диск в пластиковом чехольчике, семь скреплённых степлером стандартных листов, заполненных с обеих сторон убористым печатным текстом, и протянул всё это хозяину кабинета.

— Держите.

Лев Карлович мельком глянул на диск, пожал плечами, взял текст, пробежался цепким взглядом по строчкам…

— Ясно… Я так понял, что это ультиматум?

— Да ну, господь с вами, какой ультиматум! Это всего лишь предложение.

— То самое, от которого невозможно отказаться?

— Ну, это уж как вам будет угодно…

— Скажите, Иванов… Если это не ультиматум… Значит, мы можем с вами договориться?

— Ну естественно! За этим, собственно говоря, я и пришёл.

— Тэк-с… — Лев Карлович приятно порозовел, оживлённо потёр ладони и свойски подмигнул Иванову: — Ну?

— «Ну» — в каком плане?

— В смысле — сколько?

— Вообще-то я по цифрам информацией не располагаю. Но…

— Хорошо, давайте я помогу. Скажем так: двести «лимонов». А?

— Двести «лимонов» чего?

— Ну, если баксы не нравятся — не проблема, дадим в евро. Это не так важно. Это не вопрос. Скажите, когда и куда — вам занесут.

— То есть… Погодите, погодите… Вы что, хотите дать мне двести миллионов долларов?!

— Ну, долларов, евро — без особой разницы… Может, вам нужно связаться с вашим председателем, обсудить?

— В этом нет необходимости.

— А, понял: сумма вас не устраивает. Хорошо, назовите свою.

— Хи-хи… Хи-хи-хек…

Иванов громко, с подвизгом, хохотнул. Что называется, на ровном месте смешок поймал: сидел, смотрел на собеседника со всей серьёзностью, вдруг как прыснет…

— Не понял… — Лев Карлович начал медленно багроветь. — Вы…

— Да, теперь вы точно меня не поняли, — Иванов внезапно, как и начал, перестал веселиться. — Ситуация предполагает только два варианта развития событий, Лев Карлович. То есть вы либо соглашаетесь с предложением, либо отказываетесь. Насчёт всего остального — в том числе и брать какие-то деньги от вас, я, извините, не уполномочен.

— А предложение?

— Да ну, не прикидывайтесь, Лев Карлович!

— Ага… Отдать, значит, вам РОСГАЗ…

— Да не нам, а государству.

— Со всеми активами, без всяких условий…

— Но заметьте: никто ведь не неволит! Вы всё — сами. Хотите — откажитесь.

— А если нет?

— Ну что ж… Тогда степень вашей ответственности будет определена судом. В соответствии с действующим законодательством.

— Суд! Суд… Нет, я понимаю, кто за вами стоит. Понимаю, кем всё это было инициировано, но… Вы хоть представляете себе, какой это уровень?

— Представляю. Уровень — небожители. Сам удивляюсь! Как это меня вообще со свиным рылом сюда пустили?

— Да ладно вам паясничать! Это мы управляем Россией, вы понимаете, мы! Не ваше вшивое правительство, не проплаченная нами до последнего депутата Дума… Вы мне назовите хоть одну фамилию из моей категории… Приведите пример, кого из нас, таких, как я, хотя бы единожды привлекали к судебной ответственности или, паче того, дали бы срок?

— Да это ничего. Вы будете первопроходимцем. Пардон — первопроходцем. Извините, язык запутался…

— Ну и сколько?

— В смысле?

— В какой срок вы оценили мои прегрешения?

— А, это… Вообще-то я по цифрам информацией не располагаю — я вам сразу сказал, а вы почему-то насчёт денег подумали… Это всё будет решать суд. Но на мой взгляд, при участии лучших адвокатов с вашей стороны и колоссальных затрат по развалу дела… Минимум лет на пятнадцать. Минимум. А уж сколько нервов и здоровья уйдёт — даже и думать не хочется. Вы гляньте: тут у нас статьи-то все — подрасстрельные. А концерн всё равно заберут, как только вас упрячут в сизо, но уже в судебном порядке. Вы почитайте внимательно, для этого присутствуют все законные основания. Ну и, естественно, всё это станет достоянием широкой общественности. Насколько я знаю, для вас это — самое главное. Так что решайте.

— Иванов…

— Да?

— Нет, я понимаю, что вы — пешка, исполнитель… Но мне интересно: почему я? Я ведь не один успешно хапнул в своё время добрый кусок и торгую теперь стратегическим ресурсом России…

— Ой, вот это уже не ко мне. Но так, если по совести, положа руку на сердце, согласитесь: с вами ещё по-божески обходятся. У вас и без РОСГАЗА в активе сорок три промышленных предприятия, дающих в год минимум три миллиарда долларов. Так что без штанов не останетесь.

— Вы хорошо умеете считать чужие деньги…

— Да не в этом дело. Вам за этот самый кусок прощают такое, за что других никогда бы не пощадили. Меня, например, за такие чудачества моментом прислонили бы к стенке.

— Ну, у нас мораторий…

— Да за такие вещи меня бы и до суда не довели! Шлёпнули бы свои же, на первом этапе служебного расследования.

— Хорошо, закончим дискуссию. Мне надо хорошенько всё обдумать, взвесить, проконсультироваться… Сколько у меня есть времени?

— Так, сейчас… — Иванов глянул на часы. — Одиннадцать пятьдесят пять… Ага, у вас четыре с половиной минуты.

— Не понял… Это что, шутка такая?

— Нет, это не шутка. И не моя личная прихоть. Просто ровно в двенадцать я буду докладывать о результатах переговоров. Итак, Лев Карлович, у вас четыре минуты на принятие решения. Думайте…

Глава 1

Дела семейные

Всё начиналось так невинно и приятно…

— Ннн-да… Это был какой-то изврат.

— В смысле?! — Эдик даже подпрыгнул от удивления. — Что именно — «изврат»? По-моему, всё пока идёт нормально…

— Да нет, я это насчёт погоды. Зима в этом году была отвратительная. Не зима, а не пойми что. А весна — смотри…

— Фу ты, господи! А я уж подумал, что опять сделал что-то не так.

— Да нет, Эдик, ты молодец. Не напрягайся, веди себя естественно.

— Хорошо. А зима — да. На моей памяти в первый раз такое…

Да, Эдик не просто так хозяину поддакнул: зима в этом году и в самом деле была совершенно непонятная. Под Новый год подмосковные жители боролись с распутицей, москвичи, наподобие страусов, прыгали через лужи, а в январе шли дожди. И так весь сезон, с редкими порциями респектабельного мороза.

Зато март удивил. Снегу навалило даже не по колено, а по… эмм… по пояс, пожалуй. И погода установилась сугубо горнолыжная, почти как в Швейцарии, где Лев Карлович привык системно отдыхать в последние десять лет.

В общем, всё поменялось местами. Если выражаться языком, привычным для сферы существования Льва Карловича, весна приняла на себя долговые обязательства декабря — января и теперь задним числом поправляла в буквальном смысле подмоченную репутацию русской зимы. Деньки стояли — чудо! Хоть всё бросай и уходи в отпуск…

В Болене Лев Карлович был в первый раз. Сначала подумал «наверное, и в последний», а потом засомневался. Это ведь нам, простым смертным, кажется, что в Болене оттягивается некая островерхая крутизна, а для Льва Карловича и ему подобных этот спортивный парк был просто не по рангу. Не тот уровень. Это то же самое, как если бы генералу вздумалось вдруг прогуляться на заседание военной коллегии в лейтенантском кителе.

А оказалось, что тут вполне даже сносно. Природа и ландшафт если где-то и уступают элитным швейцарским местечкам для избранных, то совсем ненамного. Вокруг тебя не вьётся взвод вышколенной прислуги, но в принципе сервис тоже на уровне. А по деньгам вообще получается всё замечательно. Лев Карлович быстренько прикинул в уме (это такая личная особенность: с детства привык считать без калькулятора, практически мгновенно может произвести любое арифметическое действие и таким образом порой изумляет некоторых впечатлительных господ, что знакомы с ним недавно): даже с учётом того, что сняли, не мелочась, целый склон, дешевле выходит как минимум на порядок! Одно лишь отсутствие необходимости гонять персональный самолёт уже многого стоит. На общих Лев Карлович уже лет десять не летал — не по рангу, так что судите сами.

В общем, всё было здорово. А погода вообще чудо! Одно небо стоило целого состояния.

— Небо… — сказал Лев Карлович, задравши голову кверху и жмурясь, как мартовский кот. — А?

Когда творческие товарищи хотят живописать погоду, они начинают, как правило, с неба. При этом используются непростые эпитеты и вычурные сравнения: бездонно-голубое, васильково-синее, багрово-красное (это если намекают, что вот-вот случится какая-нибудь зловещая дрянь), хлопковые барашки, белоснежные завитки, тяжёлые свинцовые хлопья (это, стало быть, облака, а в последнем случае — опять дрянь будет). Причём даже у признанных мастеров реалистичной прозы порой встречаются трехстраничные описания, едва ли не в поэтической форме воспевающие тривиальную метеорологическую обстановку как фон настроения героя. Такая вот общая закономерность…

— Да, — подтвердил Эдик, распустив свирепую физиономию в благостной улыбке. — Небо — да…

— Это всё ерунда, что на природе небо ближе, — Лев Карлович мечтательно прищурился вдаль. — Оно везде одинаковое. Просто в городе мы на него не смотрим. Эдик, ты когда в последний раз видел на… ну, хотя бы, к примеру, на Кутузовском, — когда видел человека, сосредоточенно глядевшего в небо?

— Эмр… Уомм… Гхм… — Эдик заметно напрягся и принялся чесать гладко бритый затылок.

— Эдик, выражайся членораздельно! Конкретизирую: когда ты в последний раз видел на Кутузовском человека, застывшего столбом, приложившего ладонь козырьком ко лбу и глядящего в небо?

Эдик в замешательстве пожал плечами. Что-то ничего подобного не припоминается… Столбом, козырьком, в небо? Нет, такой господин на Кутузовском сразу бы бросался в глаза. Наверняка бы запомнился. Другой вопрос, что выглядел бы такой господин как последний идиот…

— Можешь не напрягаться, Эдик. Мы, горожане, не смотрим на небо. Нам некогда. Мы всегда спешим.

— Да уж, это точно… — привычно поддакнул Эдик, но в тоне слегка обозначился вопросец: «А какое, вообще, это имеет отношение к делу? Или просто так — маразм?»

— Да просто так, вне всякой связи, — пробормотал вдруг Лев Карлович, по-прежнему глядя вдаль.

Эдик от изумления икнул, отвесил челюсть и уставился на хозяина с суеверным ужасом. Нет, понятно, что гений, но… Неужели и в самом деле, как шепчутся сотрудники, — мысли читает?

Лев Карлович, отметив реакцию подчинённого, рассеянно хмыкнул:

— Летаем чёрт-те куда, тратим деньги… А тут, под самым боком, сорок километров всего… А здорово-то как! Ты смотри, прямо парадиз какой-то. Так хорошо, что даже нервничать не хочется…

— А вам и не надо! — справившись с челюстью, горячо заверил Эдик. — Вы отдыхайте, я сам. Вам только на последнем этапе подключиться на минутку, папой поработать.

— Папой?

— Ну да.

— Хм… В смысле — римским?!

— Нет, его папой, — Эдик едва заметно двинул подбородком в сторону инструктора, мирно скучающего на раскладном стульчике в тридцати метрах ниже по склону.

— Но почему «папой», Эдик?

— А потому что вы его заново родите. Ну, в смысле, де-факто выйдет именно так…

— Хм… Интересное сравнение… Хотя довольно неожиданное…

— Есть предложение, — польщённый Эдик тут же расправил плечи и глянул орлом.

— Слушаю.

— Ногу прострелить.

— Чего-чего?

— Можно в принципе руку, — заторопился Эдик, не встретив ожидаемого энтузиазма. — Просто ногу лучше. Проверено. Рука — да, больно, всё такое, но… Когда на двух ногах — уверенно чувствует себя, крепко стоит на земле. А если на одной, значит…

— !!!???

— Ну, это… чтобы, значит, доходчивее было, — окончательно смутившись, промямлил Эдик. — Чтоб, сволочь, сразу проникся, в какое дерьмо угодил…

— Что за вздор, Эдик?!

— Да нет, это я просто так…

— Ещё раз услышу подобную гадость — накажу! На вид вроде такой взрослый…

— Просто досадно, — Эдик метнул исподлобья неприязненный взгляд на ничего не подозревающего инструктора. — Такой человек, как вы… Ну, в общем, обидно, что вы тратите на это чмо своё драгоценное время…

* * *

Инструктор этим мерзавцам был нужен, как динозавру конвекционная печь. Видимо, они были не в курсе, что в природе существуют лыжи, и потому просто раскатывали по склону на своих навороченных внедорожниках. Вернее не просто, а с форсажем и прочими гоночными вывертами. Красовались друг перед другом, чья машина лучше, переборонили всю пятку склона.

Валера оперативно связался с администрацией, доложил о безобразиях. Ответ был такой: ну и пусть себе! Им можно. Этим всё можно. Всё оплачено. Эти, при желании, весь парк выкупят, не моргнув глазом. И смотри там, повежливее…

Валера сразу понял, что клиенты — из разряда вон, и довольно быстро догадался, зачем, вообще, пожаловали. В Болене всякие люди бывают, с положением и солидными связями, но раскатывать по склонам на внедорожниках до сих пор не дозволялось никому. А этим можно. Делайте вывод.

Прибыли целой кавалькадой в семь машин. Остальные, слава богу, остались на парковке. Сдали телефоны своей охране; шустрый мальчуган с чемоданчиком — человек вон того страховидного лысого — проверил обе машины детектором. Затем просканировал Валеру, разобрал до винтика его транк (внутренняя связь между персоналом парка) и доложил лысому: чисто.

Валера в таких вещах кое-что понимает, на вольных хлебах меньше года, а до этого долго работал опером в убойном отделе.

Ребята приехали пообщаться. Как говорится, чисто просто конфиденциально. Место во всех отношениях удобное. Вероятность «съёма» разговора с ближних подступов исключена — всё просматривается насквозь, вероятность предварительной «закладки» практически равна нулю. В таких случаях всё делается внезапно, методом спонтанного выбора, поди-ка «заряди» весь парк!

Ребятам на внедорожниках можно было глубоко посочувствовать. Жизнь у них суровая, окружающий мир отнюдь не переполнен розовым дружелюбием. Это же надо, чтобы посплетничать с приятелем (партнёром?) приходится принимать меры, едва ли не сопоставимые с организацией системы безопасности на встречах глав государств! Вот бедолаги-то…

— Интересное у вас начало рабочей недели, интересное… Ездуны, тудыт вас в оффшор! — с глубокой неприязнью пробормотал Валера, делая вид, что смотрит вдаль, и косясь в сторону клиентов. — Чтоб у вас там, в офисах, Солоник завёлся! А лучше парочка. Чтоб, значит, каждому, индивидуально…

Как видите, сочувствовать большим людям Валера не собирался. Кому сочувствовать? Вот этим хозяевам жизни, которые могут позволить себе всё, что захотят, без всяких запретов и ограничений?!

— Да уж… Такие — точно, шлёпнут и не поморщатся… — прошептал Валера, аккуратно фиксируя взгляд на физиономии лысого. — Наверно, ещё и губами причмокнут от удовольствия…

Вообще говоря, разбойная внешность лысого сама по себе не являлась поводом для последнего замечания. Это он так, под руку подвернулся. А повод автоматически вытекал из всего горького опыта общения Валеры с такими типами в бытность его на службе государевой. Валера, человек грамотный и житейски опытный, прекрасно знал, что ожидать чего-либо хорошего от подобных типов невозможно в принципе. Особенно впечатляюще в этом плане выглядел последний пример из личной практики.

Вкратце суть была вот в чём…

— Эй, мужчина!

Одну секунду: про суть как-нибудь потом, Валера зачем-то понадобился вот этому неприятному лысому.

— Я?

— А тут, кроме нас, ещё кто-то есть?!

— Я вас слушаю.

— Да ты не слушай, ты сюда иди! Иди, дело есть…

* * *

Вообще-то Лев Карлович ранее себе такого никогда не позволял. Не в том плане, чтобы систематически склоны портить — он на такую безделицу даже и внимания не обратил, — а насчёт праздного времяпровождения в начале рабочей недели. Если скажете кому из близкого окружения Сенковского, что он в понедельник, до полудня, развлекается подобным образом, вам как минимум не поверят, а в норме поступят с вами бесчестно — оскорбят словесно и, возможно, физически.

Подавляющее большинство особей нашего вида никогда не задумывается, в каких оно (большинство) отношениях со временем, и воспринимает его (время) как данность. То есть оно присутствует, обозначено определёнными числами, и всё, чего тут думать? Пусть себе философы и учёные извилинами шевелят, это уже их прерогатива.

Между тем, если хотя бы поверхностно вникнуть в этот вопрос, всё человечество по отношению ко времени можно разделить на две основные, но неравноправные категории: рабы и господа. Вы только послушайте, как приятно звучит: его Высочество Господин Своего Личного Времени! Здорово, правда?

«…— Мне бы к вам на приём попасть, дражайший Нестор Петрович… Как у вас со временем?

— У меня — со временем? Странный вопрос, дружище! Как скажу, так и будет. Сколько вам нужно? Сутки, трое, неделю, месяц?…»

Думаю, вы согласитесь, что такой вариант ответа для делового человека, к которому вам надо попасть на приём, — большая редкость или даже вообще не вариант. Чаще приходится слышать совершенно обратное. Примерно вот так, в порядке убывания благосклонности к просителю:

— Я постараюсь выкроить для вас пару минут в течение ближайших двух недель…

— Мне бы очень хотелось вас принять, но… У меня очень плотный график, так что даже и не знаю…

— Я совершенно не располагаю временем, извините…

— Да не до сук мне!!!

Ай, пардон — там, конечно же, «г» на конце и слово пишется вместе… но суть, сами понимаете, от этого не меняется. У человека нет для вас времени, и больше не стоит его беспокоить, а то скажет вообще какую-нибудь гадость.

Лев Карлович, сколько себя помнил, никогда не входил в когорту счастливчиков, которые могут своевольничать со своим временем как им в голову взбредёт. Вначале всё было от звонка до звонка, бегом, а местами и вприпрыжку, с бутербродами на ходу, наспех: не дай бог опоздать, вовремя не уложиться и выбиться из жёсткого графика! С течением времени «бегом» и «вприпрыжку» стало неактуально, да и бутерброды куда-то подевались. Знаете, есть такая штатная единица, как персональный повар, а к нему в комплекте с десяток всяких поварят и помощников.

График, однако, от этого мягче не стал. Более того, раньше, даже при ужасной занятости и загруженности, оставались какие-то резервы и «окна». Сейчас ничего этого не было и в помине.

В настоящий момент в империи Сенковского исправно функционировала целая регламентная служба, которая с научным подходом занималась планированием рабочего времени хозяина и устранением любых обстоятельств, способных негативно повлиять на составленный накануне график.

Лев Карлович, по сути своей, закоренелый трудоголик, чистое время его рабочего дня составляет четырнадцать часов в сутки. Вместе с тем в отдыхе он себе не отказывает, опять же, в соответствии с научным подходом: чтобы полноценно трудиться, нужно правильно и умело отдыхать. В конце недели, ровно тридцать шесть часов (половина субботы и воскресенье). И, разумеется, отдыхать не просто так, а руководствуясь разработанным специалистами регламентом: свежий воздух, тщательно дозированная физическая нагрузка, масса положительных эмоций, минимум алкоголя. А поскольку время дороже денег, сгонять на персональном самолёте в Швейцарию посреди российского лета только лишь ради трёхчасового горнолыжного сета — это норма.

В общем, далее можно не распространяться, и так понятно, что жизнь властелина промышленной империи расписана по секундам. По большому счёту, Лев Карлович даже не раб своего времени (раб — это когда бегом, вприпрыжку и с бутербродами на ходу), а заложник системы, которую сам же и создал. Скрупулёзный хронометраж на протяжении всей жизни — не просто составляющая производственной необходимости, а натуральный условный рефлекс.

В связи со всем вышесказанным уместно будет задать вопрос: какие катаклизмы вселенского масштаба заставили этого страшно занятого человека в понедельник бросить все неотложные дела и рвануть прямо с утра на природу?!

Если кто подумал, что причиной тому миллиардная сделка или перспектива полного развала компании, — не угадали.

Сейчас скажу, смеяться будете. Или просто не поверите. Как бы это сформулировать покорректнее? Лев Карлович, кстати, — человек жутко грамотный и мастер точных определений, сам для себя вот так с ходу не мог решить, как ему назвать вот это…

— Сердечный друг? Неадекватно. Это значит кардиохирург или как минимум — невропатолог. Дружить-то он будет не с сердцем, а с несколько иным местом… Любовник? Ну… Это слишком ёмкое понятие для такого типажа, если не сказать — слишком высокое… Е…? Грубо. Очень грубо. Речь ведь идёт о супруге, самом близком в мире человеке, а не о какой-то там абстрактной даме… А! Наверное, хахаль. Вульгарный анахронизм, однако в данной ситуации весьма точно…

Короче говоря, Лев Карлович приехал в Болен, чтобы поближе познакомиться с хахалем своей любимой супруги. Вернее сказать, с будущим хахалем. Тут у нас маленький нюанс. Хе-хе… Дело в том, что товарищ, которому уготована такая заманчивая перспектива, о ней (о перспективе) пока что даже и не догадывается…

* * *

Вот этого Валера на дух не переносил. Работа не пыльная, платят нормально, опять же, случаются вполне игривые девчата (от восемнадцати до пятидесяти), дающие конкретные перспективы на предмет непродолжительной тесной дружбы.

Однако, бывает, попадаются такие господа, что обращаются с персоналом, как со своими личными лакеями. Инструкторам проще, они, как правило, всегда при деле, а вот остальным нередко достаётся. Что поделаешь, издержки производства.

— Я не понял… Ты глухой или уши отсидел?

— Иду, иду…

Валера встал, сложил стул и неторопливо направился вверх по склону, стараясь не смотреть лысому в глаза. Тридцать метров, есть время обдумать варианты поведения. Клиенты попадаются всякие, опыт общения присутствует, вариантов совсем немного.

А взглядами лучше не встречаться. За год Валера так и не научился изображать милую приязнь к клиентам. Особенно вот к таким типам. Типы эти неглупые, читать взгляды умеют. А что можно прочесть во взгляде бывшего опера, пусть даже и имеющего на настоящий момент зарплату в пятьсот у. е.? В лучшем случае: «Уж я-то знаю, где и как вы добыли эти деньги! Ох и не люблю я вас, буржуины проклятые…» Ну а для таких, как этот лысый, ментальный посыл, исходящий от Валеры, совершенно очевиден и однозначен: «На пол, б…!!! Руки за голову, с…!!! Шаг в сторону — огонь на поражение!!!»

Так что в глаза — не надо. Лучше поиграть в привычную уже шараду: попробовать предугадать, какая блажь взбрела в голову клиенту.

Обычно посылают за напитками и закусками. Мотивация простая: твои услуги оплачены, но не востребованы. А выглядишь ты, нуль без палочки, как-то странно и даже неприлично гордо и независимо (это контекст вслух не произносится, но явственно читается в выражении глаз и интонации). Так что давай, не торчи тут без дела, сгоняй за пивом и фисташками.

Решается такая проблема одним движением. Точнее, двумя. Достать из кармана рацию и нажать кнопку. И сообщить «вниз» о пожелании клиента. В течение десяти-пятнадцати минут курьер снизу доставит всё, что требуется.

Однако бывают нюансы. Попадаются господа, которых такое незамысловатое решение вопроса мгновенно приводит в дурное расположение духа. Это что же такое получается? Вместо того чтобы браво гаркнуть «да, сэр!» и сломя голову умчаться выполнять приказ, оно (персонал — суть мебель, фигура неодушевлённая) с этаким деловым видом куда-то там сообщает, а потом стоит себе, даже шагу не сделает, да ещё и смотрит независимо! А ну, е… ты (варианты), бегом! Какой, е, курьер? Засунь этого курьера себе куда хочешь — бегом, я сказал!!! Тебе что, работа надоела?!

Вот так. Не сказать, чтобы прямо каждый день, однако случается.

Удивительно даже. Не то удивительно, что среди господ попадаются конченые хамы. Это как раз норма, исходя из того факта, что у большинства нынешних «господ» генеалогическое древо рядом с дубом-богатырём и не валялось, а более всего похоже на тундровый кустарник.

Удивительно, что вроде бы неглупые люди (тупице, по определению, трудно добыть, преумножить и сохранить такие деньги) не могут с ходу сообразить, что курьер «снизу» доставит заказ в два раза быстрее, чем гонец «сверху». Хотя бы уже лишь потому, что гонцу для начала придётся спуститься вниз…

— Машину водишь?

— Вожу.

— Тачка есть?

— Ну, есть, — сбитый с толку Валера озадаченно пожал плечами. — А зачем, собственно…

— А не надо «ну», — напористо поправил лысый. — Она или есть, или нет, по-другому не бывает. Что за тачка? Марка, возраст?

— «Ауди-80», девять лет…

Клиенты переглянулись и синхронно покачали головами. Можно сказать, с сожалением и укоризной покачали. Это же как надо себя не уважать, чтоб на таком вот ездить!

А Валере вдруг стало неловко перед лысым и даже стыдно. Вот так новости! Никогда в жизни такого не было, только затаённая злость да негодование (буржуины проклятые, наворовали, теперь жируют!). А тут вдруг — на тебе…

Лысый примерно его возраста. Такой же рост и комплекция, крепкий, спортивного типа. А личиком вообще не удался. Личико, я вам скажу… Видимо, все пугаются и потому легко отдают деньги.

Валера рядом с ним — просто красавчик… И чего ж ты, красавчик, такой тупой, что не смог на нормальную тачку заработать? А если бы лысый ещё знал, что не только на тачку, но и на хату красавчик заработать не сумел! Так и живёт с мамой в родительской хрущёвке…

— Ну, это ничего, — с неожиданной мягкостью сказал красавчик (прозвучало так: какие твои годы, у тебя ещё всё впереди!). — Главное — в «немцах» ты шаришь. Верно?

В таких «немцах» Валера «шарил» примерно, как скотник Игнат из Нижнего Удодова в декоративной татуировке полинезийских племён. Но, так как был растерян и сконфужен, на вопрос лысого с готовностью кивнул и слово сказал:

— Ну, есть немного…

— Ну и здорово, — в тон поддержал лысый. — Ты нас раньше не видел? Знаешь, кто такие?

— Не видел, не знаю. А что?

— Ну и вообще здорово. Значит, будешь объективен. Ну-ка, давай, навскидку: какая тачка лучше?

Лысый повернулся к внедорожникам и простёр руку в жесте конферанса, вызывающего на сцену звезду эстрады.

— Даже и не знаю… Навскидку — сложно. Надо же знать, что там под капотом, конфигурацию…

— Да нет, ты просто скажи своё мнение! Вот смотри: две тачки. Вот они. Мы катались, ты видел, как ездят. Что чувствуешь, как они тебе?

Валера добросовестно наморщил лоб, пытаясь быть объективным. Вам я скажу, что лысый приехал на «BMW X5 4.6is», а его приятель на «Mercedes-Benz ML55 AMG». Познания Валеры так глубоко не простирались, единственное, что он сумел различить, это марки: соответственно «бэха» и «мерс». «Мерс», понятное дело, на непросвещённый обывательский взгляд, солиднее и дороже.

— «Мерседес» лучше, — вынес наконец свой вердикт Валера.

Лицо лысого от огорчения стало похожим на мяч для регби. Его спутник победоносно ухмыльнулся и потёр ладони.

— Ну, по крайней мере, выглядит он солиднее, — Валера решил слегка подкорректировать вердикт. — А что там по характеристикам, понятия не имею: когда вы катались, я особой разницы не заметил.

— Посмотри в последний раз на свой «патэк», — спутник лысого впервые за всё время подал голос. — Я тебе говорил — не спорь со старшими.

— Одну минуточку! — лысый послушно снял с руки часы, но отдавать их своему приятелю не торопился. — Одну минуточку… Спорить не буду, но мне кажется, мнение прозвучало совершенно неоднозначно.

— То есть?

— Он сказал «„Мерседес“ лучше», — лысый говорил о Валере так, словно он отсутствовал (или присутствовал, но был каким-то вычислительным механизмом). — Человек купился на брэнд. Как же — «Мерседес»! Типа, Эверест автомобилестроения. А насчёт характеристик?

— И что насчёт характеристик?

— «Особой разницы не заметил»! — процитировал лысый Валеру. — Ну а теперь представьте, что он не знал бы марку машины?

— Короче, так и скажи: часы зажал, — спутник лысого простецки хмыкнул.

— При чём здесь «зажал»?! — обиделся лысый. — Дело разве в часах? Да хоть десять заберите, суть-то от этого не изменится!

— Ну а в чём тогда дело?

— В чистоте пари. Мы как условились: чья машина человеку больше понравится, тот и выиграл.

— Абсолютно верно! Ну и вот: человеку понравилась моя машина.

— Человек купился на марку, — настырно повторил лысый. — Он на вашей машине ни разу в жизни не ездил. Как и на моей. Верно?

— Верно, — кивнул Валера и тихонько вздохнул: — Как-то всё недосуг…

— Ну и какие проблемы? — спутник лысого беззаботно пожал плечами. — Пусть прокатится с ветерком до парковки и обратно. С виражами и заносами.

— Вот это другое дело, — с ходу согласился лысый. — Пусть прокатится, тогда и спросим. Чья первая?

— Твоя, естественно!

— Почему? Давайте бросим жребий. Последняя машина оставит свежие впечатления, поэтому первая в любом случае будет в проигрыше.

— Никаких жребиев. Ты, по сути, проиграл пари. Я иду на уступки, никаких дополнительных условий мы не обговаривали, так что — никаких жребиев.

— Ладно, не буду спорить, — лысый подошёл к своей машине, раскрыл дверь и, кивнув Валере, с любовью похлопал по сиденью. — Иди сюда, объясню, что почём…

С управлением Валера разобрался моментально: всё просто и со вкусом, как это обычно бывает у педантичных германских товарищей. Тут же походя решили вопрос этического характера.

— Это вам всё можно. А если меня увидят рассекающего на такой тачке по склону — уволят мгновенно.

— Ну-ка дай сюда…

Лысый взял рацию, коротко переговорил с администратором и тотчас же получил «добро» (а никто и не сомневался!).

— Можешь теперь кататься где хочешь. Хоть по стойке экстрим-бара на двух колёсах.

— А при чём тут экстрим-бар?

— Да так, заодно за пивом заедешь, — лысый протянул стодолларовую купюру. — Возьмёшь по паре, нам и себе.

— Я не буду — на работе, — Валера машинально принял купюру и сунул в карман.

— Ну, смотри, наше дело — предложить. Значит, нам по паре. Четыре бутылки, короче. Сдачи не надо.

— Хорошо…

Валера запустил двигатель, пробно крутанул трехспицевый спортивный руль и только сейчас до него дошло: всё-таки послали за пивом! Ха-ха три раза. Но как-то легко и непринуждённо, между делом. Даже в позу встать забыл, так машиной занят был. А теперь полемизировать — язык не повернётся. Кроме того, «сдачи не надо», это тоже немаловажно. Самое дорогое пиво в баре стоит сто пятьдесят рублей. Сдача с сотни — это три Валериных рабочих дня. Что ж, у богатых свои причуды.

— Ничего говорить не буду, — напутствовал лысый, покосившись в сторону своего спутника. — Просто запомни свои ощущения, когда будешь кататься.

— Хорошо, — кивнул Валера. — Какое пиво хотите?

— «AMSTEL», — сказал лысый. — В последнее время другое не пьём.

— Ладно…

* * *

Впечатления были двойственные. Машина — зверь. Просто чудо какое-то, венец фашистской технологической мысли.

Машина вела себя как живой организм. Мягко жмёшь на длинноходную педаль газа — разгоняется плавно и мощно, довольно урча при этом. Резко топнешь — приседает на задние лапы… пардон — колёса, конечно же! — яростно рычит и бешеным прыжком устремляется вперёд, мгновенно набирая максимальную скорость.

Валера даже представить себе не мог, что от обыкновенного управления автомобилем можно получать такие ощущения. Что за ощущения? Да так… короче, сплошная эротика.

— Полжизни за такую красавицу отдал бы…

А ещё было грустно. Грустно до щемящей боли под ложечкой. Валера прекрасно понимал, что ему никогда в жизни на такую тачку не заработать. Хоть наизнанку вывернись. Разве что убивцем заделаться и заказы принимать…

«AMSTEL» в «Бугель-Вугеле» (это бистро так называется) отсутствовал как класс. То есть не просто кончился или забыли подвезти, а…

— Не возим такое, — сообщил бармен Володя, рассматривая через окно машину, на которой приехал Валера. Вопросов не задавал — Валеру знает, понятное дело, тачка клиентов.

— Может, в «Васаби» или «Траттории» спросить (это, соответственно, суши-бар и ресторан, здесь, неподалёку)…

— Да не утруждай себя, там тем более нет, — компетентно заверил Володя. — Сроду такого не завозили. Вон, возьми «Heineken», тоже неплохое. Они его сейчас все пьют.

Валера огорчился и принялся сосредоточенно морщить лоб. Он парень обязательный, привык всё делать от и до. Если люди просили одно, а им привезут другое, получится нехорошо. Несолидно как-то.

— А хочешь, сгоняй в «Дюка», — понятливо вник в проблему Володя. — Ребята продвинутые, у них наверняка есть…

«Дюк» — мелкооптовый магазин эксклюзивных продуктов, в трёх километрах от Болена по направлению к Москве, на Дмитровском шоссе. На Дмитровке в последнее время много небедного люда строят себе коттеджи, желающих покушать вкусно и дорого хоть отбавляй.

— На такой тачке домчишь за минуту, — Володя кивнул за окно. — Класс. Мне б такую птичку…

— У тебя по зоологии, видимо, была двойка, — Валера усмехнулся и направился к выходу. — «Птичка»… Это же тигр, неужели не видно?!

Правильно сказал Володя. Почему бы и нет? Три кило для такой красавицы — ничто. Разок присесть да прыгнуть как следует.

На выезде Валеру остановила бдительная охрана лысого и его спутника, скучавшая на парковке.

— За пивом, — объяснил Валера.

Ребята на несколько секунд впали в ступор. Телефоны боссы сдали, рацию инструктор с собой увёз. Как связаться да взять подтверждение?

— Ага, я их обоих замочил и угнал тачку, — язвительно пробурчал Валера.

— Ладно, езжай, — выпал из ступора один увесистый товарищ (видимо, вождь секьюрити — соображает быстрее всех). — Только ты это…

— Что?

— Ты так больше никогда не говори. Это плохая шутка.

— Хорошо, не буду…

По трассе «тигр» мчался как пуля. Долетел за минуту, только разогнался, глядишь, уже тормозить надо.

В «Дюке» Валера был от силы секунд сорок. Сервис тут на уровне, привыкли к взыскательному клиенту, обслуживают мгновенно и качественно.

— Мне бы «AMSTEL» …

— Сколько?

— А есть?

— Странный вопрос! Сколько?

— Четыре бутылки.

— Шутите?!

— А что, собственно…

— Мы упаковками продаём.

— Тогда одну упаковку.

— Ещё будете брать что-нибудь?

— Нет.

— Хорошо. Платите в кассу, идите в машину — сейчас вынесут. Спасибо за покупку.

— Да чего там — «вынесут», давайте я сам.

— Здесь у нас нет, в подвале. Это буквально полминуты, вы двигатель не успеете завести…

Валера резво сбежал с крыльца, сделал шаг к расположенной в пяти метрах от входа стоянке и замер, как бронзовый памятник жертвам фашистской оккупации.

Стоянка была пуста.

Асфальтовый пятак, заботливо очищенный от снега, глумливо пялился на Валеру, подмигивая, как подбитым глазом, здоровенным масляным пятном на самом выезде.

— Нет-нет… Нет, так не должно быть… — У Валеры перехватило дыхание и мгновенно вспотела спина. Сердце, подскочив на месте, захотело куда-то рвануть, но вместо этого с грохотом рухнуло в желудок. — Это… Это что же такое, а…

Валера крепко зажмурился, потом опять раскрыл глаза и ущипнул себя за ляжку…

Увы, лучше от этого не стало. Короткая асфальтовая аллея, что вела от магазина к трассе, была пуста. И на самой трассе в это мгновение, насколько хватало глаз — что вправо, что влево, до самого горизонта, было совершенно пусто. Ни единой транспортной единицы.

Валера охнул и медленно присел на корточки.

Откуда-то сзади вынырнул парень в фирменном фартуке, с упаковкой пива.

— Ну и где ваша машина?

— Я не зна… — Валера не узнал своего голоса — в горле вдруг запершило, получился какой-то задушенный петушиный всхлип. — Гхм-кхм… Это… Кхе-кхе… Это не моя машина…

* * *

Проигравшим Лев Карлович сочувствовал крайне редко — такие случаи можно сосчитать по пальцам одной руки. Между тем этих проигравших в жизни олигарха было столько, что для их учёта следовало бы завести специальную службу. Причём большинство проигрывали не просто так, по мелочи, а всё сразу и с тяжёлыми последствиями.

Последний случай: коммерческий директор одного из бесчисленных предприятий, грамотно «поглощённых» империей Сенковского, застрелился в своём кабинете…

— Тряпка, — бросил Лев Карлович, узнав о случившемся. — Сорок лет всего, талант, связи — можно было ещё три раза по столько заработать. Даже не поборолся! Сразу — стреляться. Ну, раз такая размазня, туда ему и дорога…

Из вышесказанного вовсе не следует, что Лев Карлович является конченым негодяем или маньяком-людофобом. Просто он прагматик, в меру циник и считает, что во всём нужно следовать законам природы. А законы природы таковы: в мире есть слабые и сильные, и все мы неравны изначально. Сильные едят слабых и тем живут, слабые, по мере возможности, сбиваются в кучу и стараются как можно дольше не быть съеденными. В природе нет места сочувствию в чистом виде. Если волк будет сочувствовать овце, которую собирается задрать, он просто сдохнет с голоду. Всё просто и не нужно лишних сантиментов.

А к этому— проникся. Хотя, конечно, парадокс: его бы, гада, ненавидеть надо, желать ему смерти всеми фибрами души…

Не за слабость проникся, за искренность. Так искренне переживает, мерзавец, так страдает об утрате чужой машины — вплоть до того, что готов, пожалуй, собственноручно зарезаться. Настолько считает себя виноватым, что даже слова не сказал в своё оправдание, тем паче не осмелился что-то возразить Эдику.

Эдик — красавчик. В роль вошёл просто и естественно, работает элегантно, в человеке явно пропадает талантливый артист. Всё как на репетиции, поэтапно.

Этап первый: здоровый скепсис на фоне благодушного веселья.

— Ну, шутники, мать вашу! Хе-хе-хык… А ты молодец: «…я вас не видел, не знаю…»! Но вообще немного коряво получилось. Скажи Гарику, что шутка не совсем удалась. Потому что…

— Да я вам говорю — это не шутка!!! Вы что, не понимаете?!

— Не, я понимаю… Каждый шутит как умеет. В меру своих способностей, — Эдик согнул палец крючком и отстучал по лысой голове какой-то короткий, но затейливый код. — Но думать-то маленько надо! Ладно, у кого другого… Но — у меня?!!!

— У вас украли машину. — Инструктор прерывисто вздохнул и с обречённым видом уточнил: — Вернее, у меня украли. Вашу машину. Какие тут могут быть шутки?!

— Шутка не удалась по одной причине. У таких, как я, — не воруют. Понимаешь, малыш? По определению. Ты — ладно, может, и не в курсе. Но Гарик-то очень даже в курсе! Это же… Ммм… Это то же самое, что у президента утащить ядерный чемоданчик!

— И тем не менее я вам говорю ещё раз: вашу машину угнали! И я не знаю никакого Гарика!

— Слушай, ты мне начинаешь надоедать…

— Ну почему? Почему вы мне не верите?!!! Я же вам говорю…

Этап второй — быстро, мимолётно: недоумение на фоне формирующегося раздражения.

— Алё, Гарик? Да ещё бы ты не узнал… Слушай, это не ты? Не, я понял, что это ты! Я в каком плане: если это твои хлопцы тиснули мою тачку, самое время покаяться… Не понял? Что значит — «ни сном ни духом»? Погоди, погоди… Эта твоя дурацкая шутка мне уже не нравится. Так что, дорогой, быстро делай выводы, а то у меня начинает портиться настроение…

Этап третий: вспышка гнева, переходящая в холодную ярость, и, как следствие, готовность к противоправной деятельности.

— Нет, Гарик, ты мне даже и не говори об этом… Это твой район, ты здесь за всё отвечаешь! Кто?! Кто посмел без твоего ведома, в твоём районе… Что?!!! Какие-такие «отморозки», че ты гонишь?… Чего? Да мне по барабану, что там в центре Москвы, да у знаменитостей! Да хоть в Кремле, у президента, это не мои дела… Не, а при чём здесь «мерс» Жванецкого?! Ты думай, что говоришь! Где я, а где Жванецкий! Ты че, совсем нюх потерял?! Да я вас всех…

Гарик — это, видимо, какой-то большой человек — хотя бы уже потому, что он отвечает за целый район. Что, по сравнению с Гариком, какой-то там безвестный инструктор, по сути, ноль без палочки? Это просто какое-то ходячее недоразумение, с которым можно поступить как угодно.

И потому сразу, практически без паузы — этап четвёртый. Собственно противоправные действия.

Декорация и мизансцена: парковка, машины, секьюрити полукругом, из-за чьей-то широченной спины выглядывает бледное от страха и напряжения лицо администратора, инструктор уже в наручниках, рядом с раскрытым багажником. Состояние уже подсчитано — так, мимоходом, на глазок (да просто считать нечего!), несостоятельность вполне очевидна:

— Тачка стоит сто двадцать. Плюс индивидуальная доводка, тюнинг, аппаратура — ещё как минимум восемь. У тебя: мамина хрущёвка в Дмитрове — максимум полтинник, плюс твоя дрянная лайба, верх — трёшка. Не, мне без разницы, где вы жить будете… Но это ведь даже половины стоимости моей красавицы не будет! Ну и че теперь?

— Я отработаю, — инструктор против несанкционированного взятия под стражу слова не сказал, по-прежнему готов сквозь землю провалиться. — Я отдам, вы не думайте…

— Сколько ты за месяц подымаешь?

— Пятьсот баксов. Я буду откладывать…

— Пятьсот?! Ты шутишь?! Нет, меня не волнует, что ты там будешь жрать. Хотя, если ты не будешь жрать, то быстро сдохнешь и не отдашь вообще никогда… Так… шесть в год, минус по сотне в месяц на хлеб — итого пять… Не понял — мне что, десять-двенадцать лет ждать? Да я в любой момент могу лыжи сдвинуть, доброжелателей — море!

— Сожалею, но… больше ничего предложить не могу. Если вас это утешит, можете меня пристрелить — я расписку напишу, что не против…

Эдик выкатил было глаза и в бешенстве разинул рот, как будто собирался откусить инструктору как минимум полголовы… Но осёкся. Последнее предложение было подано без всякого ёрничества, с предельной искренностью и звенящим отчаянием в голосе. Такое сыграть трудно.

Эдик закрыл рот и задумался. Личико в руку (всё не влезло, больно здоровое личико — только нижняя челюсть поместилась), ножка вперёд, глазки в кучу.

Пожалуй, излишне театрально. Поправлять нельзя, всё в процессе. Да и не надо поправлять. Жертва вся в себе, в своём переживании ситуации, вряд ли обращает внимание на детали.

— Интересный тип, — отметил Лев Карлович. — И чего так убивается по чужой тачке? Наручники надевали, даже не пикнул…

Эдик челюсть мял недолго — человек действия, обозначил задумчивость, и ладно, — через минуту опять позвонил загадочному Гарику. Из разговора было понятно, что Гарик не стал обнадёживать своего грозного приятеля и посоветовал мужественно принять утрату.

Эдик грубо послал советчика в некое известное место и позвонил ещё какому-то большому челу.

Увы, спустя уже минуту было ясно, что все большие люди сегодня договорились поочерёдно огорчать славного парня Эдика.

— Я не понял!!! Что значит «не обещаю»? Ты генерал или конь в лампасах?! — злобно орал Эдик в трубку. — Твои люди вообще что-нибудь могут, кроме как пьяных обирать?!

Откричав в трубку, Эдик поманил пальчиком админа и кивнул в сторону жертвы: уволить вчерашним числом. Вымарать из всех списков. И вообще, забыть о нём. Нет такого человека.

— Но…

— Свободен!!!

— Понял…

Админ мгновенно испарился.

Эдик резко развернулся к своему пленнику:

— Ты здоров?

— Здоров.

— Насколько здоров? — В тоне явственно сквозила какая-то нездоровая деловитость. — Сердечко, печень… А?

— Здоров как бык. Спортсмен, не пью, не курю. У меня даже ни одной пломбы нету, — инструктор сокрушённо вздохнул. — Была б ещё польза от этого…

— Будет, будет, — Эдик ободряюще похлопал парня по плечу. — Я вот что… Я тебя на органы сдам.

— Хорошая шутка, — одобрил Лев Карлович. — Надо будет запомнить.

— Это не шутка, — в голос Эдика увесисто звякнула металлическая нотка. — Я знаю серьёзных людей, которым прямо сейчас нужны сердце, почки и печень. И по деньгам всё тип-топ — почти укладываюсь в тему…

Про куражливые интерпретации некоторых своенравных товарищей, обладающих властью над текущим моментом, обычно говорят так: «… и непонятно было, шутит он или говорит всерьёз…»

А тут вдруг всем стало понятно: не шутит!

Секьюрити от неожиданности синхронно разинули рты. Ребята тёртые, вроде бы всякого повидали, а вот поди ж ты…

— Я живым не дамся, — угрюмо пробормотал пленник. — Лучше сразу валите…

— Да тебя вообще никто не спрашивает, — Эдик брезгливо дёрнул щекой — как мошку согнал — и задумчиво качнул в руке телефон. — Так…

— Погоди, — вмешался Лев Карлович. — Я не понял… Ты из-за каких-то ста штук хочешь человека угробить?

— В наше время и за меньшее убивают, — Эдик глумливо хмыкнул. — Я знаю людей, которые за такие бабки целый детсад вырежут — глазом не моргнут. А потом, разве в деньгах дело?

— А в чём?

— В том, что этот хрен с бугра мне в душу плюнул, — Эдик обернулся к пленнику и глянул на него так пронзительно, что все присутствующие невольно вздрогнули. — В общем-то, даже и не в тачке дело… Просто я её под себя подгонял, потратил на это уйму времени. Я привык к ней, полюбил, как женщину… А теперь, значит, мне целый милицейский генерал советует не падать духом — потому что, типа, я не один такой! У многих, типа, больших людей тачки угнали и потом хрен нашли… Не, вы прикиньте: он мне вот это советует! Значит, пусть какой-то там чмошный отмороз катается на твоей красавице… А ты, типа, размажь плевок по всей роже и ходи себе!!!

На последних словах Эдик аж взвизгнул от злобы. Секьюрити дружно потупили взгляды и втянули головы в плечи. На лице инструктора явственно читалось одно желание: умереть быстро и безболезненно.

— Эдик…

— Ну?

— Ты меня уважаешь?

— Не, а вы-то тут при чём? Ваша тачка на месте. А, вы насчёт часов? Да я отдам, вы не думайте… Вот…

— Эдик, я вопрос задал, — Лев Карлович решительно отстранил протянутые часы. — Оставь, у нас тут явный форс-мажор, так что пари недействительно… Ты меня уважаешь?

— Могли бы и не спрашивать. Не знаете, как я к вам отношусь?

— Понял, спасибо. Тогда вот что… Эдик, продай мне его.

— Вот это? — Эдик ткнул пальцем в инструктора и скривил личико в недоумённой гримасе. — Оно же абсолютно никчёмное! Полный ноль. Зачем оно вам?

— Зачем? Понятия не имею. Просто «оно» — это живой человек. Понимаешь?

— Ну, живой — это ненадолго, — Эдик нехорошо ухмыльнулся. — Это очень легко исправить… Вообще, ума не приложу, какой вам от него толк будет…

— Тебе какая разница? Я предлагаю тебе сделку, а ты просто скажи, согласен или нет.

— Ага… — заинтересовался Эдик. — И что предлагаете?

— Номинал.

— То есть?

— Фактическая стоимость твоей машины, плюс бесплатная доводка и тюнинг в моём сервисе. Моральные траты — извини — компенсировать никак не могу.

— Угу… — Эдик опять забрал челюсть в руку и свёл глаза в кучку. — Так…

— А потом, ты же у нас шустрый мальчуган. Глядишь, через недельку-другую отыщешь свою тачку. Тогда тебе вообще кругом сплошная выгода.

— Продано, — Эдик решительно взмахнул телефоном и сунул его в карман. — Но я надеюсь, вы его хоть немного на цепи подержите?

— Ну, это уже моё дело, — Лев Карлович царственно кивнул в сторону пленника: — Браслеты можете снять.

Секьюрити сняли наручники с пленника и подтолкнули его в спину. Жест смотрелся однозначно: давай, скотина, топай к хозяину!

— Убивать никого не буду, — глухо пробурчал инструктор, растирая запястья. — Так что, если вы за этим… Если есть какие-то мысли на этот счёт…

— Убивать никого не надо, — совершенно серьёзно сказал Лев Карлович, с интересом рассматривая своё приобретение. — Всех, кого надо, уже давно убили. Шутка…

— Да уж, это точно, — авторитетно подтвердил Эдик.

А прозвучало так, что непонятно было, что именно «точно». Точно шутка или точно всех убили?

— Думаю, я тебе найду работёнку попроще, — Лев Карлович достал из кармана блокнот и зачем-то принялся его листать. — Отсюда тебя уволили, так что…

— Да, я готов, — торопливо кивнул инструктор. — Я отработаю, вы не сомневайтесь! Сутками буду пахать! И это… Короче, я попробую найти машину.

— Пфф… — Эдик презрительно оттопырил нижнюю губу. — Ну ни чмо? Всё-таки надо было его на органы сдать…

— Похвальное рвение, — всё так же серьёзно одобрил Лев Карлович. — Имеется опыт в делах подобного рода? Связи, информеры, источники?

— Ну… Понимаете, я работал опером в убойном отделе. Довольно долго. Год как уволился… Да, связи кое-какие есть…

— Я опером не работал, — с сожалением развёл руками Лев Карлович. — Так что понятия не имею, что это такое. Но я тут слушал, как Эдик общался по телефону с начальником УВД. И тот, судя по всему, не смог ничего пообещать. Нет, безусловно, если у отставного опера больше возможностей, чем у действующего начальника УВД…

— Извините… — инструктор покраснел и уставился в землю. — Просто подумал: надо же что-то делать, не сидеть же сложа руки…

— Ничего, я найду, чем занять твои руки. И не только руки… — Сенковский внимательно посмотрел на своё «приобретение» и на несколько секунд задумался. — Так… Значит, говоришь, здоров как бык… Ну что ж, посмотрим. Клинику Сеченова знаешь?

— Та, что на Еланского?

— Именно.

— Знаю.

— Завтра туда — к семи утра, натощак, сдашь анализы. Я распоряжусь, тебя встретят.

— Погодите… Там же гинекология! И потом, зачем мне сдавать анализы?!

— Я должен быть уверен, что ты абсолютно здоров. Профиль учреждения пусть тебя не волнует, там сделают всё, что надо. Алкоголь сегодня не принимать, завтра с утра ничего не есть, — Лев Карлович достал из портмоне визитку и протянул инструктору. — И завтра же, ровно к двум дня — по этому адресу. У меня перерыв на второй завтрак, уделю пять минут. И смотри, не опаздывай: я очень ценю своё время…

Глава 2

Действующие лица и исполнители

«…Председателю Государственной Комиссии по борьбе с коррупцией

РАПОРТ

Довожу до Вашего сведения, что за истёкший квартал т. г. возглавляемый мною Комитет не выполнил ни одной из поставленных в начале отчётного периода задач. Сообщаю также, что перспектива выполнения этих задач в ближайшее время отсутствует, в связи с чем целесообразность функционирования Комитета практически равна нулю.

Учитывая вышеизложенное, прошу Вас перевести меня для дальнейшего исполнения обязанностей по прежнему месту службы — в Главное управление военной контрразведки.

Директор Исполнительного Комитета

Государственной Комиссии по борьбе с коррупцией

Иванов С.П.

Число, подпись…»

— Тэк-с… Это что у нас?

— Гхм… Виктор Николаевич, вы же прекрасно видите — это рапорт.

— Вижу. И что мне с ним… А! Вы, очевидно, резолюцию хотите?

— Хочу. И не только резолюцию…

— Легко!

Витя, не раздумывая, размашисто накатал в левом верхнем углу рапорта:

«Работать! Сидеть по управлениям вы все мастера!»

Затем, призадумавшись ровно на секунду, добавил:

«Работать, работать и работать! А кто не работает — тот не мужик!!!»

И поставил «министерскую» подпись.

— Держите.

— Зачем вы так? — обескураженно пробормотал Иванов. — Это, между прочим, официальный документ. Я ему собирался дать ход…

— А куда, если не секрет? — вяло заинтересовался Витя, глянув на часы.

— В смысле — «куда»?

— Куда ход?

— Ну… в секретариат, наверное…

— В думский или правительственный?

— Эмм…

— Сергей Петрович, вы же прекрасно знаете, что комиссия подчиняется непосредственно Президенту. У нас тут такая коротенькая «вертикаль»: предкомиссии — Президент, дальше — Господь Бог. А ход — это, насколько я понимаю, движение документа «наверх», правильно?

— Ну, в общем — да…

— Хе-хе… Вы что же, думаете, вашу бумажку зарегистрируют в Администрации?

— Я не думаю, но…

— Бросьте дурака валять, Петрович, — Витя недовольно поморщился и опять глянул на часы. — Я вас хоть раз упрекнул в отсутствии результатов?

— Нет, не упрекнули. Однако…

— Ну так и в чём проблема? Совесть мучает?

— Да просто непривычно как-то… Понимаете — чувствую себя полным дармоедом.

— Да бросьте вы! — Витя небрежно плеснул ручкой. — Это что ещё за приступ гражданского самосознания?! Любой крупный государственный проект вот так с ходу, с бухты-барахты, не делается. На реализацию всех проектов такого рода уходят годы. А вы хотите, чтобы у вас за три месяца функционирования были какие-то видимые результаты?

— Вы знаете, что мы за это время собрали немало информации. У нас имеется очень даже приличная база данных…

— В курсе. Видите, какие-то результаты всё же есть. Я в курсе, что команда трудится не покладая рук, так что насчёт дармоедства — это вы зря, батенька, зря!

— Так вот, боюсь показаться конченым пессимистом, однако…

— Да не бойтесь, уже показались. И не сейчас, а бог знает как давно. Пожалуй, при первом же знакомстве… Что — будет трудно? Это для меня не новость. Когда нам с вами было легко?

— Нет, боюсь, что будет совсем никак. Вернее — совсем не будет.

— То есть?

— Рапорт, который вы испортили… Я написал чётко и ясно: перспективы выполнения задач отсутствуют, целесообразность равна нулю…

— Может, механизм стимулирования пересмотреть? — Витя озабоченно изогнул бровь. — Так, что мы там ещё можем дать…

— Да не в этом дело! — в отчаянии воскликнул Иванов. — Ну что вы, не понимаете, что ли? Это же глухая стена, без малейшей бреши! Это Система! Что может какой-то там кроха-Комитет сделать против Системы?

— Шура! — вопреки ожиданиям, Витя впадать в панику не стал, а напротив, отчего-то разулыбался и лукаво подмигнул Иванову.

— Слушаю, — в дверях кабинета мгновенно возникла секретарь-референт, дамочка от тридцати, сугубо делового, а местами даже военного обличья.

— Две тысячи второй, Иванов, безысходность, — отдал странное распоряжение Витя.

— Сию минуту, — Шура кивнула и скрылась за дверью.

— Не понял… Что вы имеете в виду?

— Сейчас принесут — сами всё увидите. Вернее, услышите…

Через две минуты вернулась Шура с лазерным диском. По-хозяйски расположилась за боковым столиком с компьютером, диск воткнула в привод, порхнула пальчиками по клавиатуре…

— Тут три безысходности. Нам какую надо?

— Пожалуй, самую первую. По-моему, это сентябрь… Сентябрь есть?

— Есть.

— Ну вот, давай её.

— Пожалуйста.

«… Да я говорю вам — никаких шансов!.. — ворвался в кабинет тоскующий голос Иванова. — … Вы же прекрасно знаете статистику. Куда ни посмотрите — везде по нулям! И это — ФСБ, могучее ведомство с неограниченными возможностями и отлично налаженной машиной военной контрразведки. Ну и что, по-вашему, здесь может добиться какая-то паршивая кучка дилетантов? Вы что, не понимаете, что это тупик? Это же глухая стена, без единой бреши!!!..»

— Знакомая песня, не правда ли? — Витя кивнул Шуре, чтобы остановила трансляцию, и жизнерадостно хмыкнул. — Вы, Петрович, судя по всему, в детстве мечтали стать каменщиком…

«Мало того, что всё подряд пишет, так ещё и не скрывает этого, — машинально отметил Иванов, чувствуя, что щёки его наливаются конфузливым багрянцем. — Вроде бы государственный человек, персона самого высокого уровня… а как был майором-чекистом, так им и остался…»

— …И знаете — легко верится, что при других обстоятельствах ваша мечта наверняка бы осуществилась. И были бы вы прекрасным мастером! Стены у вас получались бы без единой бреши… Хе-хе…

— Это всё, конечно, занимательно… — Иванов досадливо нахмурился. — Но связи с нынешней ситуацией не вижу. Согласитесь, что это вещи совершенно разного порядка. Если взять условия работы команды в две тысячи втором и сейчас — так их просто даже сравнивать нельзя. Там мы были, что называется, как рыба в воде, а здесь… Как нечто такое нехорошее в проруби… Гхм-кхм… В общем, извините, но аналогия не совсем верная. Не вижу связи.

— Спасибо, Шура, — Витя опять кивнул — секретарь изъяла диск и удалилась. — По поводу аналогии спорить не буду, вам виднее… Насчёт связи — не согласен. Связь есть, причём самая что ни на есть прямая. Вам напомнить о результатах деятельности команды?

В дискуссии Витя беспощаден, на мелочи не отвлекается, бьёт козырями, наповал, так что даже и контрольного пинка в голову не надо. Судите сами, вот краткий итог поэтапной деятельности возглавляемой Ивановым команды за двухлетний период:

— ликвидация резидентной сети, поимка самого резидента иноразведки, арест высокопоставленного предателя в наших рядах, уничтожение банды «оборотней», работавших на подрыв репутации Федеральных сил;

— ликвидация организации, которая занималась массовой подготовкой шахидов. Возглавлял эту кампанию матёрый международный террорист с колоссальным стажем, взяли его, как ни странно, живым и при этом умудрились предотвратить крупные теракты в ряде кавказских городов;

— ликвидация террористического отряда сапёров «Дашо Гов» (букв. перевод — «Золотой гул»), этакой сборной, созданной для срыва чеченского референдума и возглавляемой легендарным асом минного дела — неким Шахом;

— ликвидация террориста номер два (по списку СНГ) в Баку и предотвращение теракта в отношении первой леди Российской империи;

— ликвидация группы террористов, готовивших захват Госдумы, и, как следствие, предотвращение захвата этой самой Думы;

— ликвидация диверсионной группы «Трибунал Джихада», состоявшей из наёмников-славян и успевшей за краткий период своего функционирования нанести колоссальный ущерб в нашем «тылу».[1]

Да, есть такое дело: сплошь и рядом получаются одни «ликвиды». Но это уже ненамеренно, так вышло. Рассматривается ведь не весь комплекс мероприятий (читай — каторжная оперативная работа без сна и отдыха, провалы и озарения, смертельный риск и повседневная рутина), а итоги жизнедеятельности. Да и не всех подряд там ликвидировали, кое-кто остался в живых и по сей день потребляет казённые харчи в хорошо изолированных учреждениях пенитенциарного типа.

Если кто не совсем в курсе специфики профиля, спросите у знакомых, работающих в Системе: каковы результаты для коллектива в семь человек за два года? Хотя можете не спрашивать, поверьте на слово: результаты просто колоссальные, а местами даже и фантастические. Трудно поверить, что всё вышеперечисленное — дело рук одной немногочисленной команды.

Теперь остаётся увязать с данными результатами пессимистические вопли Иванова в ходе «ввода» команды в процесс, и уже не надо объяснять иронию вредного Вити. Итак…

— Вам напомнить о результатах деятельности команды?

— Спасибо, необязательно. Знаете, я некоторым образом в курсе…

— Язва вы, Сергей Петрович, — Витя укоризненно сморщил нос. — «Некоторым образом»… Ну что, вы от меня так отстанете или мне прокомментировать связь?

— Связь между ситуациями присутствует, согласен, — неуступчиво пробурчал Иванов. — А вот условия совершенно разные. Там мы работали в группировке, скажем прямо — в режиме военного положения, в районе боевых действий и «прифронтовой» зоне. Методика работы была целиком и полностью увязана с условиями и давала определённый результат. А что мы имеем сейчас?

Последняя фраза прозвучала с явственной трагично-ностальгической ноткой. Витя — большой любитель побрызгать скепсисом, тотчас же ухватился за интонацию:

— Да, я понимаю. Трудно вам тут. Ни подъехать на танке — шарахнуть прямой наводкой, ни фугас тебе поставить, ни зачистку провести, парочку «духов» из погреба выкурить…

— Весёлый вы человек, Виктор Николаевич, — уныло заметил Иванов, глядя в сторону. — Всё-то у вас легко и запросто. А я, хоть убейте, не вижу ни единого повода для такого здорового оптимизма…

Витя покачал головой, встал и застегнул на пиджаке пуговку. Простой начальственный жест, доступный для понимания даже самого тупого подчинённого: «Достал, нытик! Щас я те…»

Иванов дисциплинированно подскочил, взял со стола свою папку.

— Ну что ж, извините, что отнял у вас время…

— Сергей Петрович…

— Да?

— В некоторых кругах бытует мнение, что я к подчинённым мне людям отношусь сугубо утилитарно… Да вы, наверное, в курсе…

Иванов вслух данное высказывание подтверждать не стал — не совсем корректно получится, а просто неопределённо пожал плечами и прочистил горло. А взглядом подтвердил: да ещё бы не в курсе! Сатрап ты, вот что! Есть результат — молодец, ты мне нужен. Нет толку — убирайся к чёртовой матери, проследите, чтобы это чучело получило расчёт и больше никогда не появлялось даже в обозримой видимости. Никаких личных симпатий или антипатий, все отношения основаны исключительно на полезности субъектов, вращающихся в орбите звезды по имени Витя…

— Так вот, я на эту тему дебатировать более не желаю. Вы меня знаете не первый год. Подумайте — стал бы я терпеть бездельников и дармоедов только лишь за их высокие заслуги в прошлом?

— Ну, я не знаю…

— Да всё вы прекрасно знаете! Уж поверьте, давно бы отдал всех обратно — просто за красивые глаза держать не стал бы.

— Насчёт отдать обратно — хорошая мысль. Может, пока не поздно…

— Поздно, батенька, поздно! Теперь уже всё, назад дороги нет.

— Не понял… — Взгляд Иванова наполнился нешуточной озабоченностью. — В своих ведомствах мы пока что в штате… Или я чего-то не знаю? Это с какого момента стало поздно?

— Да с того самого, как родились! Вы, Сергей Петрович, — талант. Яркий, самобытный, один на сто тысяч. Ваши люди — такие же, я сам вас всех выбирал именно по этому признаку.

— Это, конечно, приятно слышать, однако…

— Да хватит, надоели вы со своим брюзжаньем! Поверьте мне, Петрович: условия — фигня! Просто вы ещё не обтёрлись. Для ознакомительного этапа это нормально. Главное — люди! Понимаете?

Взгляд Витин светел, устремлён в будущее и отчасти даже преисполнен некоего должностного фанатизма. Флаг в руки, вентилятор со спины включить, грамотная подсветочка сбоку — образец служебного оптимизма.

Иванов не выдержал: потупился и прерывисто вздохнул. Может, сказать тебе, энтузизист ты наш, чем твои люди со скуки маются? Маленькие такие шалости, типа насильственного захвата власти в отдельно взятом административном районе, со всеми вытекающими последствиями…

— Ну вот… Что опять такое? Я не прав насчёт людей?

Нет, пожалуй, не стоит. Не тот уровень. Больно высоко для сельских масштабов. Даже в подробности вдаваться не станет, самого и обвинит в безрукости. Совсем, скажет, скурвились, по таким мелочам сами разобраться не в состоянии…

— Да нет, это я так — о своём.

— Ох, Сергей Петрович!.. Вы мне это дело прекращайте. Всё будет нормально, дайте срок. И не надо давить на меня своим пессимизмом, всё равно без толку! Я вас уже вдоль и поперёк изучил.

— Да я, в общем-то…

— Ну вот и славно. Идите и работайте. Брюзжать и ныть мы все умеем — работать некому…

* * *

Исполком располагался здесь же, на Большой Дмитровке, — в трёх минутах ходьбы. Отдельная парковка с декоративной оградкой, охрана снаружи, охрана в вестибюле.

— Доброе утро, Сергей Петрович!

Охрана Иванову не подчиняется, но эти посты стерегут именно его контору, хлопцы заступают одни и те же, знают: Сергей Петрович — большой человек. Потому что пускать внутрь можно только тех субъектов, у которых на пропуске личная подпись Сергея Петровича. Или по личному звонку Сергея Петровича. А кто он вообще такой и чем конкретно занимается комитет — чёрт его знает, это какой-то жуткий государственный секрет.

— Да просто будем груши околачивать, — задумчиво пробормотал Иванов, набирая код на входной двери Исполкома. — Совершенно секретный тунеядец всех времён и народов…

Апартаменты Исполкому выделили — оторви да брось. В этом доме до Октябрьского переворота проживали вредные жирные империалистические буржуи, и аккурат в том месте, где сейчас располагается команда Иванова, у них был бальный зал. Они тут на ассамблеях оттягивались да маскарады закатывали. И не помышляли ведь, недальновидные аристократы, что очень скоро всем будет рулить весёлая еврейская интеллигенция, которая всех буржуев отчасти расстреляет, отчасти выкинет к чёртовой маме в Европу, а прямо в зале оборудует государственное учреждение.

Подобные апартаменты все неоднократно видели в кино, поэтому нетрудно будет представить себе интерьер Исполкома. Никаких тебе прихожих-ресепшн, сразу от входа шагаем в большущее помещение идеально круглой формы, с высоченным сводчатым потолком, разноцветным паркетом и стрельчатыми многоячеистыми окнами. Это холл, комната совещаний и оперативный зал. Если снять крышу и посмотреть сверху, апартаменты Исполкома будут похожи на гигантскую шестерню с несимметричными зубцами: двери всех служебных помещений выходят прямо в зал, тамбуров и коридоров нет. Справа налево у нас располагаются: дверь номер один — как водится, санузел; дверь номер два и три — двухсекционные покои НТО (научно-технического отдела) и его лаборатории; посерёдке, аккурат напротив входа, — кабинет Иванова; дверь номер пять — оперативный отдел; и последняя (или первая слева от входа) — отдел физзащиты.

Отдел физзащиты хронически пуст. Там, по идее, должны находиться Петрушин и Вася Крюков. Но эти занятые люди постоянно торчат в учебном центре, что располагается в двадцати километрах от Москвы, готовят три отделения физзащиты для непонятно каких острых акций. В оперативном отделе обосновались Костя Воронцов и Сергей Кочергин. В покоях научно-технического отдела и лаборатории — Глебыч и Лиза.

Сегодня исключение. Петрушин с утра здесь — по делу, Вася с личным составом остался «на хозяйстве». Остальная публика, как обычно, собралась в зале, жаждет прибытия начальства. Смотрят выжидающе и как-то ещё. Как-то даже требовательно, что ли…

— Доброе утро, Сергей Петрович!!!

— Да, утро… (Чтоб вам всем провалиться, оболтусы!) Гхм-кхм… Доброе, если оно доброе…

А вообще, если честно, прекрасные апартаменты. Если вы с командой уже знакомы, можете легко оценить степень комфортабельности в сравнительном эквиваленте. Раньше-то наши хлопцы ютились в палатках, блиндажах да полуразваленных дощатых модулях. А совсем рядом, в тридцати метрах, располагались позиции артдивизиона, который имел обыкновение по ночам работать в профилактическом режиме. Хе-хе…

Отсутствие коридора стесняет Иванова только последние две недели. До этого как-то даже не обращал внимания на такую мелочь, не до того было.

А сейчас пригодилось бы. По коридору можно было бы прошмыгнуть незамеченным в кабинет, засесть там с важным видом, а по селектору распорядиться: всё по графику, работаем…

А тут заходишь: вот они все! Смотрят пристально, ждут озадачивания и комментариев к ситуации (как десять минут назад сам Иванов от Вити).

Иванов уже две недели не проводит совещания. И не потому, что от рук отбился или заразился вельможным чванством, шастая по высоким кабинетам. Просто нечего сказать людям. «Совещания не будет, всё по плану…» И — двадцать четыре шага по прямой, до кабинета. Сказать, что ли, чтобы столы в центр поставили, загромоздили площадь? Столы у стены стоят, между кабинетом директора и оперативным отделом — места навалом, четыре в ряд влезли. Пока идёшь, все смотрят. Люди умные, каждый — самородок, правильно Витя сказал. Смотрят с сочувствием, постепенно, день ото дня переходящим в досаду.

— Новости есть, Сергей Петрович?

— Новостей пока нет, одни старости. Всё по плану, занимайтесь. Евгений, давай ко мне.

Петрушин — богатырь под два метра, самый бравый вояка в команде. В партикулярном платье (проще говоря — в гражданке) похож чёрт знает на кого. Не сказать, чтобы совсем уж горилла во фраке, но прямо сейчас можно фотографировать анфас и вешать на холодильник. Похудеете быстро и качественно.

В руках у Петрушина пухлая папка. Во взоре задумчивость, весь облик ратного человека насыщен досадной неопределённостью. Неопределённость — самая мерзкая вещь для людей действия. Сам Петрушин по этому поводу высказывается так:

— Лучше твёрдо знать, что тебя завтра расстреляют, чем теряться в догадках, когда «финик» привезёт «боевые»…

Накануне человеку довели, на что примерно тянут чудачества его лично и подчинённых ему личностей, а безболезненного разрешения ситуации не пообещали. И хотя всё вроде бы сделали правильно и методически грамотно, чем всё это кончится, пока что никто не знает…

— Сергей Петрович, я к вам человека привёл, — поспешно сообщил в спину начальнику Костя — поймал на последних семи шагах.

— Человека — Петрушина? — вяло отшутился Иванов, не сбавляя темпа. — Спасибо, что привёл. Сам не хотел идти?

— Чего это я не хотел? Если Родина сказала «надо»…

— Другого человека.

— ??? — Иванов таки притормозил у самого кабинета и обернулся с выражением лёгкой досады. Не то чтобы с Костей общаться не хочется, просто вид у психолога маленько того… Какой-то нездорово оптимистичный вид. Совершенно не соответствующий мрачной безысходности ситуации. Откуда что берётся — непонятно. Видимо, очередной бредовый инсайн. А говорить гадости хорошему человеку лишний раз не хочется.

— Валера!

Сортирная дверь распахнулась, являя постороннего. Симпатичный крепыш выше среднего, скуластенький такой шатен, розовощёкий, здоровьем пышущий, пронзительно голубоглазый и… сумрачный. Примерно как Петрушин. Руки мокрые, волосы влажные, торопливо промакивает короткую причёску носовым платком.

— Там ветродуй есть, — подсказал Костя.

— Кто?

— Сушилка, — уточнил Глебыч.

— Да ладно, я так… — во взгляде крепыша легко читается — но без декларации, ненавязчиво: у меня проблемы, беспокоить осторожно. А лучше вообще — ну вас всех…

«Ну и зачем тогда пришёл? — по инерции подумал было Иванов и тотчас же спохватился: — Ни фига себе, новости!»

Апартаменты Исполкома вообще-то — режимный объект особой категории. Сюда уборщица (проверенная до седьмого колена, система-то ещё со времён КГБ работает) в сопровождении двух охранников заходит. Прибирается, а они следят, глаз не спускают.

Вопрос: как впустили чужого без разрешения Иванова? Пусть даже и в сопровождении Кости Воронцова, это значения не имеет. Для охраны единственным основанием к допуску является личное распоряжение Директора, это прописано во всех инструкциях, которые здесь, слава богу, блюдутся неукоснительно.

Костя — уникум, непревзойдённый мастер по части всего, что касается человечьей психологии. Бывает так, что мимоходом балуется на заданную тему, но это ненароком, безо всякого злого умысла. Надо будет потом истребовать синхронную запись аудиоконтроля и видеонаблюдения в вестибюле, послушать, чего он им такого наплёл…

— Гхм… Ростовский. Валера… Иванович.

— Очень приятно, Валера Иванович. Чем обязан?

— Да вот, Костя сказал… Гхм-кхм…

— Сергей Петрович, вы знаете — я бы просто так беспокоить не стал, — Костя буквально светится весь от азарта, как будто кто-то включил в нём киловаттную лампу. — Это что-то! В общем, надо всё бросить и заняться…

— Ну-ну, — Иванов кисло ухмыльнулся. — Сейчас с Петрушиным разберёмся — потом всё бросим и займёмся. Заходи, Евгений…

* * *

Предлагаю, пока Иванов разбирается с Петрушиным, коротенько пробежаться по сути и задачам Исполкома, а заодно познакомиться с командой и большим мужиком Витей. Кто с командой уже общался, можете листать далее, ничего нового для себя на следующих трёх страничках вы не обнаружите.

Итак, знакомьтесь. Нумерация просто по позывным, без всяких предпочтений.

№ 1. Иванов Сергей Петрович. Сорок четыре года, женат, двое детей. Полковник, до недавнего времени начальник оперативного отдела контрразведки Северо-Кавказского военного округа. В настоящий момент числится на генеральской должности в Главном управлении военной контрразведки, но в собственно должности не был ни дня, сразу с Кавказа бессрочно откомандирован (с сохранением жалованья и всего соцпакета по постоянному месту службы) в распоряжение Председателя Государственной комиссии по борьбе с коррупцией. В Витино, то бишь, распоряжение. Сразу оговоримся: остальные члены также откомандированы с сохранением по прежнему месту службы.

Пожалуй, самый приличный товарищ в команде, без каких-либо сдвигов. Главарь всей этой банды. Взяли за то, что умница и прекрасный аналитик. Дополнительные характеризующие черты: неплохо стреляет и слывёт большим либералом (при условии, что подчинённый — тоже умница). Страдает аллергией на дешёвые сигареты и идиотов.

№ 2. Семён Глебович Васильев. Сорок три года, холост. Подполковник, начальник инженерной службы ДШБр (десантно-штурмовой бригады). Специализация — взрывотехника, а вообще просто золотые руки: из пачки гвоздей и отрезка канализационной трубы может миномёт собрать. Соавтор семи пособий по сапёрному делу. Во время прохождения службы в Афганистане был два месяца в плену. Взорвал базу моджахедов, на которой содержался. Бежал, прихватив с собой двух оставшихся в живых контуженных охранников, месяц прятался в горах. Непонятно, как выжил, ушёл от всех облав, добрался до своих, в процессе путешествия обоих моджахедов… съел. После лечения в психбольнице вернулся в строй, живёт в «горячих точках», дома — проездом. Хобби: любит в пьяном виде, с завязанными глазами разминировать МВУ (минно-взрывные устройства) повышенной категории сложности.

Известный баловник. Шутит не всегда корректно: то заминирует большое начальство, а потом предлагает самостоятельно обезвредить ВУ (при этом вместо ВВ использует муляж — большое спасибо за это, но запалы-то настоящие, бывает ужас как неприятно!), то просто демонстрирует твёрдость рук. То есть это не всегда, а в крепком подпитии: глядите, вроде пьяный, а руки не дрожат… Как-то раз в процессе тяжёлого застолья наш сапёр выдернул у «Ф-1» чеку и принялся выкручивать запал. Гранату он зажал меж колен, а выкручивал запал обеими руками (они у него и в самом деле не трясутся даже в мертвецки пьяном состоянии — это похоже на чудо, но это факт!).

Присутствующие при эксперименте товарищи шутки не поняли (все военные, соображают — замедлитель горит не более четырёх секунд), ломанулись кто куда. Но сапёр справился. Запал, отброшенный в сторону, шлёпнул уже в полёте, в метре от гранаты.

Дополнительные характеризующие черты: болезненно свободолюбив, не выносит хамов, отсюда постоянные конфликты с начальством. Терпят исключительно ввиду высочайшего профессионализма — другого такого, пожалуй, во всех Вооружённых силах не сыщешь.

№ 3. Петрушин Евгений Борисович. Тридцать восемь лет, холост. Майор, зам по БСП (боевая и специальная подготовка) командира седьмого отряда спецназа ВВ. Профориентация — специальная тактика. Прозвище — Гестапо. Живёт там же, где и Глебыч, дома — проездом. В первую чеченскую три недели был в плену, сидел практически в самой южной точке республики, высоко в горах. Не укокошили сразу только потому, что хотели обменять на известного полевого командира. Посидел три недели — надоело, вырезал всех лишних и удрал. Обозначил ложное направление движения, обманул погоню, забрался во двор хозяина района — одного из полевых командиров, наглухо упразднил охрану, самого командира взял в заложники и, пользуясь им, как живым щитом, на его же джипе добрался до расположения наших. Командира сдавать не пожелал — застрелил на глазах бойцов блокпоста. Видимо, был не в настроении.

Хобби — пленных не брать. Вернее, брать, но до штаба не довозить. Есть информация, что лично любит пытать пленных и вообще слывёт мастером допросов. Даже самые крутые горные орлы «раскалываются» на пятой минуте общения. Видимо, отсюда и прозвище. Обладает молниеносной реакцией, специалист практически по всем видам стрелкового и холодного оружия, бесстрашен, беспощаден к врагу и слабостям соратников. Персональный кровник девяти чеченских тейпов. Имеет маленький пунктик: вызывать на дуэль плохо обращающихся с ним старших чинов. Понятное дело — на дуэль с этим головорезом согласится не каждый, да и закона такого нету! Но прецедент, как говорят, место имеет…

№ 4. Воронцов Константин Иванович. Тридцать восемь лет, женат, двое детей. Майор, военный психолог. Кадровый военный, психологом стал, заочно окончив столичный пед. Единственный в войсках доктор наук, проходящий службу в действующей части.

Среди своих имеет обусловленное профессией прозвище — «Псих», или «Доктор». Автор двух диссертаций, имеет нехорошее отклонение: страшно не любит тупых начальников и подвергает их всяческой обструкции. Прекрасный педагог, мастер психологического прогноза, специалист по переговорам в экстремальной ситуации и так называемым обменам. В начале второй кампании был в плену: на переговорах взяли в заложники. Посидел пять дней, от нечего делать расколупал психотипы охранников и каким-то образом умудрился так их поссорить меж собой, что те вступили в боестолкновение с применением огнестрельного оружия. Проще говоря, перестрелялись. Психолог, воспользовавшись суматохой, завладел оружием одного убитого стража и принял участие в ссоре — добил двоих раненых. И удрал, прихватив с собой других пленных. Короче, хороший солдат.

№ 5. Василий Иванович Крюков. 28 лет, холост. Майор, начальник разведки энской бригады. На должность назначили в конце прошлого года, хотя ВРИД ходил года три. Мотивация была простая: молодо выглядит, да и вообще… хулиганит маленько. Имеет репутацию отъявленного грубияна и задиры.

Потомственный сибиряк-охотник, мастер войсковой разведки, недоброжелатели утверждают — мутант-де, ночью видит, нюх как у собаки. Может бесшумно перемещаться по любой местности, сутками напролёт лежать без движения, прикинувшись бревном, «читать» следы и так далее. Дерсу Узала, короче — войскового разлива.

В жизненной концепции Крюкова отсутствует пункт, необходимый для успешного продвижения по службе. Вася не признаёт чинопочитания и относится к людям сугубо с позиции человеческого фактора. Если человек достойный, но всего лишь солдат, Вася будет пить с ним водку и поделится последней банкой тушёнки. Если же это генерал, но хам и «чайник» в своей сфере, Вася запросто выскажет ему в лицо своё мнение или просто пошлёт в задницу. В общем, тяжёлый случай.

Если подходить к вопросу с официальной точки зрения, Вася — военный преступник и полный кандидат в группу[2] «Н» (склонен к суициду). Примеры приводить не станем, это долгая история. Вот наиболее яркий: как-то раз, чтобы разгромить базу боевиков, скоординировал нашу артиллерию метр в метр на точку своего нахождения!

Особенности: страдает графоманией. Сочиняет жутко скабрёзные стишки и два года подряд рожает военно-полевой роман. Если таковой вдруг когда-нибудь родится, все вместе взятые литературные грубияны страны могут отдыхать…

№ 6. Старший лейтенант ГРУ — Сергей Александрович Кочергин. Выглядит как минимум на тридцать. На самом деле парню в следующем месяце исполнится двадцать три года. Взрослый товарищ. Выпускник МГИМО. Из семьи высшего столичного света. Холост, естественно.

Плюсы: свободно владеет чеченским, английским, арабским и фарси. Отменный рукопашник и стрелок. В совершенстве знает компьютер. В общем, полезный малый. Дополнительные характеризующие особенности: несмотря на светское воспитание, в некоторых случаях склонен к силовому решению конфликтов. Было дело, избил двоих полковников своего ведомства, якобы оскорбивших его сослуживца. Кроме того, если верить оперативным данным, в биографии молодого человека имеет место какой-то расплывчатый эпизод с десятком трупов чеченской принадлежности. Эпизод четырёхлетней давности, нигде официально не значится, но информация присутствует. Будучи ещё гражданским лицом, находился в плену на базе Умаева-младшего (Итумкалинский перевал). Организовал и возглавил побег (опять оперативные данные, фактов нет) полутора десятков пленных, в результате которого небольшой отряд Умаева был полностью уничтожен. Больше ничего по нему нет.

И в завершение № 7. Елизавета Юрьевна Васильева. Уроженка Санкт-Петербурга. Майор ФСБ. Двадцать восемь лет, вдова. Муж — полковник ФСБ, погиб при выполнении особого задания в конце первой чеченской. Детей нет.

Специалист по радиоэлектронике, устройствам видеоаудиовизуального контроля (читай — шпионской техники). Владеет английским, разговорным чеченским, сносно знает турецкий (и соответственно — азербайджанский). Серебряный призёр Северо-Западного управления по стрельбе, мастер спорта по биатлону. Хобби — китайская философия, ушу, макраме.

В своё время была сослана в команду за нанесение тяжких телесных непосредственному начальнику. Вроде бы этот непосредственный воспылал к Лизе нездоровой страстью и пытался в условиях командировки неправильно воспользоваться своим служебным положением. Такое частенько случается: вдали от семьи, на чужбине, дивчина симпатичная и так далее…

Однако что-то там у них не заладилось. Задумчивая Лиза к начальственным поползновениям отнеслась без должного понимания и… прострелила непосредственному мошонку. Из табельного оружия. Трижды. И, как утверждает пострадавший, сделала это без какого-либо оттенка скандальности. Задумчиво улыбаясь и глядя вдаль туманным взором. Вот такая тихоня.

Всё, по составу полный расклад. Почему такой странный состав для полугражданской организации? Следите за развитием событий, очень скоро всё будет ясно.

Теперь пара слов о большом мужике Вите. Сразу, чтобы не было никаких недомолвок: Витя — бывший чекист, человек из «питерской команды», лицо, особо приближённое к Хозяину. А то знаете, как бывает, — подпустят туману и намекают постоянно: высокое покровительство, какие-то там офигенные связи, потому, мол, всё и решается на раз… Нет, тут всё просто и ясно, хотя, если честно, на раз или даже на раз-два-три что-то решается крайне редко, а в норме — с большими потугами и страшным скрипом.

В своё время Витя пытался единолично бороться с разнообразными иноразведками и их вредными резидентами на Северном Кавказе. А поскольку до него эта борьба уже вовсю велась, причём специально адаптированными к такой работе могущественными ведомствами, нужна была какая-то в корне нестандартная новация (получится — молодец, первооткрыватель, не получится — ну что ж, новация всё же, процесс апробирования и всё такое прочее…).

Витя, большой оригинал и выдумщик, рассуждал так: иноразведки без людей внутри Системы — ноль. Они обязательно должны контактировать с нашими военнослужащими и сотрудниками, вербовать их, общаться и т. д. Потому в команду, которая должна была осуществлять великодержавные планы спецпредставителя президента, подобрали мастеров ратного и оперативного искусства… но не отличников боевой и политической подготовки, а отъявленных негодяев, башибузуков, которых начальство терпело лишь ввиду их высокой квалификации и в некотором роде даже незаменимости. Дело в том, что эти люди, благодаря их колоссальному личному авторитету, имели массу «достойных» знакомств и доступ едва ли не ко всем интимным секретам и мелким тайнам ОГВС (объединённой группировки). Что в принципе и требовалось для результативной работы по выявлению возможных «агентов влияния».

Другими словами, команда была создана Витей конкретно для борьбы с иноразведками и резидентами.

Результат двухлетней деятельности этого необычного формирования нам известен: в числе всего прочего отловили всего лишь одного резидента. То есть, по большому счёту, вроде бы не оправдали высокого доверия… Но от «побочной» деятельности команды вышла очень даже немаленькая польза, в результате чего инициатор, Витя, крепенько приподнялся буквально по всем позициям.

Приподнятому Вите на Кавказе стало тесно, и он решил, что пора перебираться в центр и попробовать свои силы в каком-нибудь очередном грандиозном предприятии. Осмотрелся по сторонам, прислушался — чем там Хозяин дышит, о чём шушукаются в кулуарах на злобу дня, быстренько составил проект и, как всегда, попал в унисон с чаяниями времени.

Вот таким образом Витя стал спецпредставителем президента по ЦФО и одновременно председателем государственной комиссии по борьбе с коррупцией. Всё по его проекту, даже указ под него делали.

Команду перетащил с собой в полном составе. Не потому, что полюбил всех, как братьев, а просто привык. Удобно, знаете ли. Надёжный, проверенный агрегат для решения разного рода вопросов. Если обратиться к практике повышений, такое зачастую случается даже без учёта какой-либо полезности той или иной составляющей прежнего бытия. Человек получает новую должность, переезжает в новый кабинет и тащит с собой, допустим, какие-нибудь старинные часы с кукушкой или дубовый письменный прибор. Ему бы, конечно, новые аксессуары дали, современные, красивые, эргономичные и так далее… Но он привык к старым вещам. Они удобны и в некотором роде уже не просто вещи. Они — свидетели карьерного роста, сожители, соучастники, если хотите. А всё новое, кстати, надо осваивать, подгонять под себя, доводить до ума, тратить на это довольно много времени.

Кроме того, существовал и вполне практический аспект использования старой команды в новом режиме: исходя из поставленных задач.

Задач было две: основная и сверх.

Основная, понятное дело, — борьба с коррупцией. С какой именно и как, это уже детали, главное — борьба.

Сверхзадача… Хе-хе… Для начала процитируем первую страничку нового ежедневника Васи Крюкова — человека крайне дремучего, но скрупулёзно записывающего всё, что с ходу не укладывается в «оперативную память», — чтобы потом поинтересоваться у более мудрых собратьев, что это такое:

«…Сверхзад: создание предпосылок… Ну ни… себе! Короче — это круто, но это военная тайна. Писать нельзя… В смысле, „писать“ — ударение на „сать“ а не на „пи“…»

Итак, сверхзадача (прошу не падать в обморок!): создание предпосылок для возврата стратегических сырьевых ресурсов России в государственное пользование.

Здорово, правда? Сначала, значит, раздали за бесценок кому ни попадя, теперь хотят вернуть всё обратно. Даже на первый взгляд, без углубления в подробности, понятно: процесс намечается неподъёмно тяжёлый, непредсказуемый, с великой массой разнообразных нюансов. И потом: что общего между командой специалистов, посвятивших свою жизнь борьбе с терроризмом, и (иначе и не назовёшь!) переделом собственности?!

— В общем, это жест отчаяния, — вот так пояснил ситуацию Витя. — Причём жест с самых верхов. Есть мнение, что далее терпеть нельзя и надо что-то делать. Цитирую Хозяина: «…Если мы в самое ближайшее время не займёмся ситуацией, то… ситуация займётся нами…» В общих же чертах ситуация примерно такова…

Далее Витя высказывался долго и весьма пространно, но мы это дело опустим и объясним коротко и по существу.

Все в курсе, что ловкий предшественник нынешнего Хозяина сотоварищи де-факто раздал практически бесплатно весь стратегический ресурс России. Есть, правда, предположение, что это было сделано не просто хищнически, а вполне с благой целью: поднять стремительно хиреющую экономику бесславно павшей великой державы. То есть создать класс капиталистов — комсомольцев, которые, хапнув как следует, в конечном итоге воскресят отечественную промышленность, осуществят какие-то там передовые реформы, возродят купечество, сельское хозяйство и так далее и тому подобное.

Размышляли, по-видимому, так: когда всё общее, то, по сути, оно всё ничьё — нет хозяина. Пусть принадлежит кому-то конкретно, глядишь, получим результат и будем все кругом в шоколаде!

Под это дело, между прочим, в кратчайший срок основательно перелопатили (хочется сказать — извратили донельзя) наш с вами Основной закон. То есть предшественник нынешнего Хозяина издал несколько десятков «приватизационных» указов, радикально меняющих экономические основы общественного строя, что в соответствии с Конституцией могло быть сделано только волеизъявлением всего народа, иначе говоря — референдумом.

Недаром нынешнему Хозяину одним из основных условий вступления в должность было вменено подписание Указа № 1763[3] — старый лис прекрасно знал, что за это беспрецедентное ограбление, если не принять должных мер, спросят на полную катушку — никакие прежние заслуги не помогут!

В общем, ладно, не будем расклеивать ярлыки, пусть с этим разбираются соответствующие органы. Вернёмся к тому, что, очень может быть, ловкие ребята никаких вредительских целей не ставили, а просто хотели как лучше.

Но получилось-то как всегда!

Смотрим итог, дни сегодняшние, результаты работы младореформаторов-затейников:

— сельское хозяйство уничтожено (не «практически», не «почти», а именно уничтожено, нет его!), промышленность благополучно испускает последние вздохи;

— экспорт созданного на территории страны продукта на нуле — мы уже давно не производим в массовом порядке ничего такого, что могло бы заинтересовать соседей;

— зато экспорт непереработанного сырья на высшем уровне: стратегический ресурс рекой течёт на запад. Река эта не безразмерна, есть вполне научно обоснованные факты, утверждающие, что довольно скоро она иссякнет. Интересно, что народ имеет от этого дела не просто ноль целых ноль десятых, а даже какие-то отрицательные цифры! То есть в минусах сидим, сырьё наше качают, да с нас ещё за это высчитывают. Подробнее об этом тремя абзацами ниже, сейчас — результат;

— страна на грани голодного бунта, на фоне пяти десятков миллиардеров и нескольких тысяч миллионеров мы имеем жуткое тотальное обнищание и перспективу стремительно надвигающегося экономического (и как следствие — государственного) коллапса.

Наша великая страна, по сути, превратилась в сырьевой придаток Запада, как и планировалось. Планировалось, естественно, не нами и не у нас, но это уже дело десятое, главное — результат.

Примечательно, что сами «насосы»-затейники, получившие в своё время доступ к богатствам недр, энергетическим запасам и вообще к сырью и ударно качающие всё это из страны, даже и не думают скрывать свои дальнейшие намерения и ведут себя как заправские командированные старатели.

Они все имеют двойное гражданство, дети их живут и учатся «за бугром», там же находится практически вся собственность, туда же они качают через офшоры вырученные за наши ресурсы деньги, приобретая зарубежную недвижимость и производство. Реабилитация выработанных месторождений не ведётся вообще, подступы к объектам загажены донельзя, там рядом не просто плохая экология, а без всяких прикрас — зона, опасная для жизни, мёртвая земля. Если кто не верит, прокатитесь на вертолёте над бескрайними просторами Тюмени, Сургута, Сибири и так далее — в тех местах, где функционируют добывающие предприятия.

Вывод: ребята в командировке. Всё вычерпаем, завалим мусором, уедем домой, а как вы тут будете — это уже не наше дело.

Понятное дело, что из всего вышеперечисленного власть больше всего беспокоит перспектива коллапса. Это самое неприятное, и главное — это уже не отдалённая перспектива, а где-то совсем близко. В общем, сложа руки сидеть нельзя, надо что-то делать, как-то выкручиваться, выходить, выправлять, восстанавливать…

А восстанавливать всё неимоверно трудно (или просто невозможно), потому как де-факто страна отлучена от своих же собственных стратегических ресурсов! Это же какой жуткий парадокс: в мире повышается цена на нефть (нашу с вами нефть), нам, по идее, должно от этого быть лучше, но… У нас, вопреки логике, тут же повышаются цены на бензин, солярку, масло и, как следствие, на всё остальное! Как тут не процитировать классика: «…это как же, вашу мать, извиняюсь, понимать?!..»

Поневоле напрашивается аналогия: ловкие люди взяли у вас с кухни, без вашего ведома, картошку, пожарили её на вашей плите, на вашей сковороде, на вашем масле… И вам же продают по ресторанной цене. Скажете — глупости? А у нас с вами сейчас разве не так?!

Вопрос: вы, товарищ, у которого на кухне хозяйничают эти ловкие люди, — вы конченый идиот или совсем без рук — самостоятельно не можете себе картошку пожарить?!

Однако хватит рыдать, у нас не семинар по самобичеванию — пора чётко сформулировать проблему и двигаться дальше.

Суть проблемы в том, что в настоящий момент по данному вопросу у нас имеет место совершенно тупиковая ситуация. Вроде бы всё ясно: отменить приватизацию в отношении стратегических ресурсов, вернуть государству бывшую госсобственность (сплошь и рядом высокорентабельную и отторгнутую в своё время совершенно противозаконно, по антинародным, преступным, специально сработанным к случаю Указам) и приступить к плановому восстановлению разрушенного врагами народа общего хозяйства…

Ан нет, тут не всё так просто. Думаете, глупые люди в верхах сидят, тупые, слепые и ничего не понимают?

Всё видят, понимают… а сделать ничего не могут. Во-первых, правовое поле в порядке, все разбойные указы действуют по сей день и никто их отменить не в состоянии. Реквизировать всё нахрапом нельзя, попробуй только тронь, весь цивилизованный мир дружным хором заорёт: ратуйте, люди добрые, произвол, насилие, полнейшее беззаконие, тоталитарный режим и всё такое прочее. И так ведь кивают всё время: чего жалуетесь, у вас же не силком отняли, сами всё раздали, да не чужим, а своим же!

Позиция цивилизованного мира (читай — наших западных «стратегических партнёров», США и Евросоюза) вполне понятна и заслуживает уважения. Говоря проще, без зауми и хитросплетений следует признать, что «партнёрам» такое положение крайне выгодно: то, что у нас полнейшая разруха, бардак и что мы уже не грозная, некогда могучая империя, а всего лишь их сырьевой придаток.

Это крайне невыгодно нам, но нас с вами в данном случае никто не спрашивает. У нас демократия, мы всей душой хотим в ВТО и ЕС, «партнёры» дают нам деньги… в конце концов, они очень здорово наловчились этак запросто, по-свойски, давить на нас с позиции силы (мы не то чтобы слабее — это не совсем так, просто мы в стельку пьяны, жрём что попало, всего боимся и давным-давно не тренировались, поэтому повалять нас сейчас не может разве что самый ленивый).

По определению статуса можно спорить, но де-факто наши «насосы» — люди Запада, хотя бы уже лишь потому, что у них там дети, дом и деньги, а здесь у нас — всего лишь выработка, карьер.

Естественно, своих людей Запад будет защищать до последней капли крови и никогда не даст в обиду. А мы конфликтовать по этому поводу с Западом не станем ни в коем случае, у нас сейчас для этого совершенно нет ни позиций, ни возможностей.

В общем, этот аспект можно далее не рассматривать: думаю, понятно, почему в данном конкретном случае силовое решение вопроса, ставшее вполне традиционным для наших разухабистых органов правопорядка, тут не лезет ни в какие ворота. Это вам не Петю Удодова выгнать взашей с пивзавода при помощи судебных приставов, это совершенно другой уровень.

«Снизу», какими-то народными средствами (акции протеста, блокады-пикеты, саботаж или просто элементарное масштабное вредительство) — вообще бесполезно. Денег на свою охрану и оборону эти ребята не жалеют, их службы безопасности содержатся в образцовом состоянии и, без преувеличения, соответствуют самым высоким мировым стандартам.

Вот так и получается: сверху нельзя, снизу — никак. Неприступная крепость. Цитадель. Окопались, зарылись, обставились, на пушечный выстрел не подойдёшь.

Хоть стреляйся! До того обидно — жуть. Мы с вами сидим в своей квартире и молча наблюдаем, как ловкие ребята неторопливо и основательно всё уносят — телевизор, холодильник, старенький компьютер, потёртый палас… глядишь, вот-вот кафельную плитку обдирать пристроятся. Можно орать в голос, изрыгать проклятия — кляп в рот никто не совал, но реально помешать этому процессу мы не в состоянии. Потому что нас с вами просто вычеркнули из этой жизни. Мы лишние. Мы — это весь совокупно взятый российский народ, кроме той малой его части, что трудится на предприятиях «насосов».

По большому счёту, конечно, неплохо было бы, если бы мы все (кроме тех, кто трудится на этих самых предприятиях) в одночасье благополучно сдвинули лыжи. Тогда в нашем большом карьере ребятам было бы совсем привольно. А то сидим тут, толку от нас никакого, только ноем постоянно и смотрим завидущими взглядами…

Да уж… Картинка у нас получилась — ну просто полный пи… Нет, Пикассо тут ни при чём, скажем так: просто полный чёрный квадрат!

Однако не всё так безнадёжно, как кажется.

Если рассуждать категориями военных, неприступных крепостей не бывает в принципе. Почти в каждой крепости, если как следует поискать, найдётся какой-нибудь древний тоннель, заваленный камнями два-три столетия назад, или что-нибудь типа совершенно «левого» тайного лаза, о котором не подозревал ни один архитектор (какой-нибудь Конан-Вася прорыл его в незапамятные времена, чтобы без проблем шляться на свидание к любушке, проживающей за крепостной стеной). А если и нету таких замечательных лазов-тоннелей, это тоже не беда. Дело в том, что… Так, сейчас банальность скажу, но без этого — никак.

Дело в том, что крепости охраняют люди. Хи-хи… В последнее время, правда, такие хитрые крепости пошли, с электронными системами охраны, сложнейшей техникой, которая видит в темноте, улавливает малейшие колебания почвы, тончайшие вибрации и самые ничтожные изменения магнитных полей…

Но технику эту тоже настраивают и обслуживают люди. Сама по себе, автономно, она работать не может. Это только в фантастических фильмах всякие там «Скайнеты» мировые дебоши устраивают, а в реальности техника без человека — полный ноль.

Теперь — аксиома. В мире нет людей непогрешимых. У каждого человека, внешне безукоризненного и практически святого, если как следует за него взяться, рано или поздно обнаружится какой-нибудь изъян (а то и несколько). Главное — внимательно и терпеливо изучать объект своего исследования.

Далее. Следуя элементарной логике, эти загребущие «насосы» ведь не в безвоздушном пространстве существуют. Они тут, рядышком, на земле, хоть и за крепкими стенами закона безопасности и под прикрытием многочисленной прислуги.

И что характерно, они, мягко говоря, далеко не всё на свете делают сами, своими руками.

На этих ребят (это грустно, но это факт!) пашет целая армия государевых и общественных людей, которых купили или намеренно поставили на нужные места. Высокие чиновники во всех известных учреждениях (а в первую очередь в силовых структурах и исполнительных органах), многочисленные депутаты, отдельные представители прессы и целые концерны СМИ, и так далее и тому подобное — список просто огромный.

Если опять же выражаться языком военных, это всё — наёмники. То есть не кровные родственники или близкие, повязанные объективно-корпоративной мотивацией, а сторонние люди, которые за хорошие деньги действуют в ущерб своей стране.

Все вместе, в совокупности, эти наёмники — монолитная армия, воюющая за деньги на стороне старателей-«насосов», и, надо признать, без всяких натяжек — грозная сила.

А каждый по отдельности?

Каждый представитель этой армии по отдельности — всего лишь слабый человек. Не имеющий и тысячной доли той защиты, которой окружены сами полководцы и их приближённые.

И пусть в глазах простых людей они — несокрушимая мафия, каждый из них всего лишь крохотная, легко заменяемая деталь государственной машины, которая (деталь) одновременно работает на враждебный агрегат, использующий те же ресурсы, что и сама эта машина.

Вот эти отдельно взятые наёмники и есть основной контингент, с которым предстоит работать в ближайшее время. Если их как следует перелопатить, прошерстить, выбить наиболее злостных… То можно заставить «насосы» шевелиться. Пусть выйдут на стену своей неприступной цитадели, посмотрят, что это там неладное творится на поле битвы. Глядишь, для поправки ситуации откроют ворота, резерв выпустят на подмогу. А на плечах этой подмоги, если повезёт, можно будет попробовать ворваться в неприступную крепость. Ну а не повезёт, так хоть предместья захватим. Они потом в крепости, оставшись совсем без наёмников, всё съедят, выпьют и сами сдадутся. Хе-хе…

А кто будет этим заниматься? Все на местах — та самая мафия, только уровни разные (снизу вверх, вертикаль, и по диагонали!). У Хозяина, как это ни парадоксально звучит, нет инструмента для такого рода работы. Нет команды единомышленников, которой можно было бы доверить такой щекотливый вопрос.

Вот поэтому нужны проверенные люди, но… как бы со стороны. Чтобы они были по всем параметрам вне. Вне игры, вне гильдий, вообще вне сложившегося у нас за последнее десятилетие коррумпированного уклада.

А чтобы никто не совал палки в колёса, нужна вполне дееспособная и приличная легенда, которая била бы по всем пунктам.

Завершая презентацию, следует отметить: Витя на центральном театре военных действий появился очень вовремя и с полным боекомплектом. У него была команда и легенда — с пылу, с жару, вовсе не натянутая откуда-то, а вполне рабочая.

Товарищи, осведомлённые по этой части, могут скептически поджать губы: ну-ну, порезвитесь, хлопцы, потешьте себя… У нас же как: легендируйся, сколько влезет, всё равно очень скоро узнают, почём за рыбу деньги, запрутся на семь замков и будут от тебя хорониться.

В этом плане команде было проще. Все прекрасно знали, чем она занималась до недавнего времени, и потому по новым задачам вопросов ни у кого не возникло.

Задачи Комиссии — а, как следствие, и Исполкома — декларативно (и псевдосекретно, чтобы придать жизнедеятельности команды нормальный служебный флёр) были сформулированы предельно отчётливо и закономерно вытекали из всей предыдущей деятельности команды.

А именно: тотальная проверка чиновников государственных структур на предмет пособничества террористам и преступным этническим сообществам.

Согласитесь, в сообразительности Вите не откажешь. В этом случае состав Исполкома вполне оправдан и ни у кого не вызывает никаких нареканий. И потому (это уже не предположение — это трёхмесячная практика показала) никто не боится и не «гасится».

Оставалось только работать и показывать результат…

* * *

Ну что, самое время вернуться к нашим… эмм… «силовикам».

Женя Петрушин и Вася Крюков, как уже говорилось, живут «на выносе» — на территории учебного центра в Подмосковье. И не просто живут, а очень активно функционируют: воспитывают три отделения физзащиты. В каждом отделении по семь человек.

Вообще-то, на стадии планирования, при определении профиля служебных задач отдела физзащиты, речь шла о примерно вот таком соотношении: десять процентов — силовое сопровождение, всё остальное (девяносто процентов) — оперативная работа. То есть подобрать следовало неприметных товарищей средних кондиций, с опытом работы в органах.

Увы, увы — всем было как-то недосуг, и подбор осуществляли Женя с Васей. Хе-хе…

Отбирали среди своих, про органы даже и не вспомнили. В результате и в самом деле ребятишек набрали внешне вполне средних кондиций (спасибо Петрушину, не приволок гренадеров под стать себе), но… они все, как один, были родом из разведки и спецназа!

— Ну, удружили… — сказал Иванов, ознакомившись с личными делами вновь принятых бойцов. — Хотя бы одного бывшего опера для приличия взяли!

— Зато мы их всех знаем, — парировал Петрушин. — Эти не сдадут и не подставят. А обучить можно чему угодно, это не проблема…

В общем, ребята третий месяц живут «на казарме»: днём лекции и практические занятия от лучших оперов-отставников (лично Витя расстарался), штудируют законодательство, кодексы и прочие документы, а вечером и отчасти ночью Женя с Васей по старой памяти дрючат всех по части специальной тактики. Никто, правда, не просил, но это так — чем бы дитя не маялось…

Спят по шесть часов, нагрузка весьма приличная, дома бывают два раза на неделе — в выходные. А поскольку острых акций (да и просто каких бы то ни было акций вообще) в обозримом будущем не предвидится, люди воспринимают свою жизнь как отработку тривиальной учебной программы и параметры задач этой программы с лёгкостью переносят на окружающий мир.

Результат такого образа жизни налицо: как раз по этому поводу Петрушин сегодня и сидит в кабинете у Иванова.

Рядом с учебной базой располагается райцентр Вознесеновка. Райцентр — это только звучит весомо, на самом деле там посёлок на три тысячи жителей: бывший колхоз, поля, церквушка, население, согласно древней традиции, активно пьянствует и помаленьку что-то выращивает.

Вася Крюков — ревностный блюститель военной диеты (диета такая: едим всё, что увидим, а если темно, едим всё, что унюхаем и нащупаем) — быстро разобрался в окружающей обстановке и повадился шастать в посёлок за молоком. Алюминиевый термос «десятка», три километра по относительно ровной дороге, минных полей нет, не стреляет в тебя никто, ползать не надо — короче, сплошная лепота!

Может, тут не только в молоке дело: Петрушин говорил, что где-то там рядом с бабкой некая симпатичная дивчина проживает… Но суть не в этом — началось-то всё как раз с молока.

В общем, пришёл Вася в очередной раз за молочком, а бабка возьми да и пожалуйся бравому военному: вот, мол, беда какая — обобрали до нитки, супостаты бессердечные!

— В хату залезли, что ли? — Вася быстренько осмотрелся: следов вторжения вроде незаметно, всё чистенько и опрятно.

Нет, оказывается, — не в хату. В душу залезли! Без спросу и в грязных сапогах.

Оказывается, в посёлке с месяц назад открыли зал игровых автоматов. Бабкин внучок, развитой оболтус пятнадцати лет, быстренько просадил в этом зале какие-то свои личные сбережения (три года на мопед копил), но этим не ограничился. Движимый жаждой реванша, ловко спёр у бабки «гробовые» — десять тысяч рублей… Но, как и следовало ожидать, ничего не отыграл — все деньги достались «однорукому бандиту».

Ну, городским товарищам, может быть, это покажется смешным… А для традиционно нищих сельчан потеря таких денег — огромное горе.

Бабулька в слезах бросилась к участковому: обороните от грабителей, верните кровные! Участковый, усмехаясь в пшеничные усы, спросил: а что, внука туда кто-то силком тащил? Если не силком — извините, ничего поделать не можем. Всё по закону, никаких нарушений. Можешь, конечно, обращаться вверх по инстанции, но только зря время и нервы потратишь, поверь на слово…

— Внуку сколько?

— Да только пятнадцать исполнилось.

— Ну, это не проблема, — заверил бабульку юридически подкованный Вася (недаром три месяца кряду кодексы штудировал!). — Это как два пальца… эмм… Короче, сейчас разберусь. Ждите.

И направился в отдел милиции. Так с термосом и пошёл.

В отделе говорит: поправьте этого вашего игрового коммерса, ему тут жить, зачем на ровном месте неприятности зарабатывать? Мальчишка несовершеннолетний, играть по закону нельзя. С его карманными, ладно — чёрт с ними, а бабкины пусть отдадут. А то ведь нехорошо может получиться!

Хлопцы в отделе посмотрели на Васю, как на сумасшедшего, переглянулись и дружно послали его в разные известные места. Не потому, что мелкий, а ввиду статуса. Ты, вообще, чего тут забыл, военный? Иди во все эти самые места и воюй себе, Родину защищай. А советовать нам тут нечего, а то ведь, это, с тобой может нехорошо получиться.

Вася, надо отдать ему должное, не стал вдаваться в полемику, чреватую стрельбой по площадям, а просто тихо вышел. Ну и фиг с вами. Тут, помимо вас, ещё служивые люди есть.

И направился прямиком к главе администрации (типа, мэру). Там всё рядом, на одной площади.

Глава, однако, проявил политическую близорукость: на Васину дружескую критику в адрес недобросовестных коммерсантов и «якобы» покрывающих их правоохранительных органов отреагировал болезненно, не в тему разорался — так, что забрызгал слюной портрет Президента, и в конечном итоге вызвал милицию.

Васю взяли. Ну вот, допрыгался, военный. Тебя же предупреждали — иди, и не просто иди…

Посадили военного под замок, термос с молоком отняли, а обыскать не удосужились. Ничего себе, разбаловались хлопцы на вольных деревенских хлебах! Это как же надо деградировать, чтобы при «приёме» офицера войсковой разведки не обыскать его?

Вася дождался, когда всё стихнет, и передал по рации Петрушину — дословно:

— Повязали. Сижу в ИВС. Молоко забрали, скоты! Прими меры…

Охранник в коридоре это дело услышал, рацию отняли… Но было уже поздно. Раньше надо было головой думать.

Минут через сорок в посёлке Вознесеновка Московской губернии как-то сам собой, тихо, бескровно и очень естественно, случился тривиальный государственный переворот…

Да, вот до сего момента — это было со слов Петрушина и Васи, а всё, что далее, Иванов сам видел, своими глазами.

Однако давайте по порядку.

Утречком в штаб-квартиру подъехал Петрушин, привёз на подпись документы и доложил о ситуации. Иванов машинально подмахнул заявки на продовольствие и матбазу, вполуха слушая доклад Петрушина, добрался до первого протокола допроса, пробежал его глазами… Тут он понял, о чём рассказывает начальник отдела физической защиты, и волосы у него встали дыбом. Да и на голове тоже.

За ночь Петрушин провёл следствие по своей индивидуальной методике (те, кто с Петрушиным знаком, сейчас, наверное, глумливо хмыкнули). И знаете, как ни странно, все добровольно признались. Хором. В чём? Ой, да чего там только не было!

В общем, мафия там у них. Зал игровых автоматов, оказывается, на пару держат сын главы и зять начальника отдела. Но это только начало, это строго по существу дела. А дальше раскол пошёл по всем пунктам, включая события пятилетней давности. Махинации с «социальными» деньгами, подпольный спиртзавод (теперь понятно, куда у них уходит всё зерно и свёкла), незаконная продажа цыганским наркобаронам не принадлежащего посёлку брошенного городка воинской части, хищническая вырубка реликтового леса в заповедной зоне, незаконная продажа государственной земли возле водохранилища богатеньким дачникам, сановное браконьерство на том же водохранилище… и ещё двадцать пять пунктов примерно в том же ключе. В общем, нормальный набор должностных злоупотреблений, присущий всем без исключения административным образованиям. В принципе можно либо расстреливать без суда и следствия, либо привычно махнуть рукой — чего уж теперь, у нас ведь все так делают…

— А это что такое? — Иванов добрался до заключения экспертизы ДНК.

— Ну, это липовое, — Петрушин смущённо зарделся. — Оперов-преподов попросили, они состряпали. Но сами поймите — где я ночью возьму эксперта?

Оказывается, Вася сказал, что глава администрации в его присутствии оплевал портрет президента. Теперь, ко всему прочему, главе инкриминировали оскорбление символов государственной власти действием. И за это его, как и всех остальных районных чиновников, за прочие гадости, по совокупности, надлежало расстрелять до исхода текущих суток. Вот постановление, извольте ознакомиться и подписать. Да, ещё неплохо было бы комитетскую печать поставить — для большей солидности…

Постановление было выполнено в соответствии со всеми требованиями штабной культуры, на фирменном комитетском бланке (Петрушин с Васей заявки на продовольствие, боеприпасы и матбазу на них печатают).

— Женя…

— Да, Сергей Петрович?

— Ты совсем навернулся, друг мой?

— Так шутка же! — Петрушин лучезарно разулыбался. — Это ж в плане профилактики. Пусть со страху уписаются — урок будет. Да вы не волнуйтесь, там всё тип-топ. От вас нужны только печать и подпись…

Иванов ничего подписывать не стал, печать ставить — тем более, прихватил с собой Костю Воронцова и экстренно выдвинулся с Петрушиным к месту событий.

Вознесеновка как будто вымерла. Все коммуникации отрезаны, на подступах к посёлку — вооружённые бойцы физзащиты, всех заворачивают: карантинные мероприятия, типа. Улицы пусты — жители по домам, мобильная связь изъята…

— А что ж вы так — не доработали? — скорбно пошутил Иванов, имея в виду новостройку справа от южного въезда в посёлок: там этак резвенько сновали товарищи в оранжевых спецовках, весело журчал экскаватор, ворочающий упаковки кирпичей…

— Да это свои, — махнул рукой Петрушин. — Это сын главы и зять тутошнего главмента бабушке-молочнице дом строят. С шести утра затеялись. Добрейшей души товарищи! Благотворительность, типа. Смотрят — у бабушки халупа вот-вот развалится, ну и давай…

— Ой-е-е… — озабоченно пробормотал Иванов. — Вот это вы тут устроили…

Арсенал милиции был опечатан и взят под охрану, у правления, почты и отделения МДС-банка стояли парные посты. Рядовые сотрудники провели ночь в поселковом ДК, всё руководство сидело в подвале РОВД. За дежурного по райотделу — препод по оперативно-розыскному делу, опер в отставке, в меру пьян, но всё как надо, на звонки отвечает, руководство на территории и так далее!

— Ну ни фига себе… — машинально отметил Иванов, глянув на часы. — Райцентр сутки как захвачен не пойми кем, по сути, тут у них натуральный государственный переворот… А никто даже и не почесался!

На двери кабинета начальника РОВД висела свежая табличка (трафарет, бронзовые буквы — как на остальных дверях, и уже под стеклом! Только больше в два раза — букв больно много): «Трибунал Исполнительного Комитета Государственной Комиссии по борьбе с коррупцией».

— Ну, это так, чтобы прониклись… — смущённо пояснил Петрушин, заметив нездоровый блеск в глазах командира. — Вы не думайте, они всё правильно поняли…

Иванов достал руководство из подвала, предъявил полномочия, пообщался.

Более других пострадал глава администрации. Он ползал на коленях вокруг Иванова, всё норовил облобызать его ботинок и, подвывая наподобие калифорнийского шакала, блажил:

— Мой рот… Мой рот… О-о-о, мой рот!!!

Петрушин, не удержавшись, крепко пнул его в задницу, и глава тотчас же родил нечто вразумительное:

— Всё не так! Я старый партиец!! Товарищ неправильно понял!!!

— Да вы успокойтесь, — посоветовал Иванов, отметив направление взгляда главы и опасливо пряча ноги под стол. — Товарищи у нас понятливые, так что…

— Нет!!! — взвизгнул глава, опять бросаясь на пол и устремляясь к ботинкам Иванова. — Я не плевал, не плевал я! Просто мой рот оказался рядом с портретом, поэтому капельки слюны… Мой рот!!!

Остальные начальники пребывали в полуобморочном состоянии, просили пощады и дружно раскаивались.

— Удивительное дело, — с тяжёлым сердцем отметил Иванов. — Людям хватило одной ночи, чтобы поверить, что вернулись времена репрессий…

Потом Иванов пообщался с массовиками-затейниками — Петрушиным и Васей — и популярно объяснил им, что они натворили. Вдаваться в подробности не будем, это долго и надрывно (Иванов таки дал волю эмоциям, высказал подчинённым всё, что о них думает.)

Просто подведём итог: в райцентре Московской области, в двадцати километрах от столицы нашей Родины, группа военных лиходеев при одобрительном попустительстве местного населения произвела насильственный захват власти (Статья 278 УК РФ), незаконно водворила под стражу государственных чиновников и сотрудников правоохранительных органов (Статья 301 УК РФ), да не просто водворила, а с применением насилия (Статья 318), в изуверской форме принудила их к даче показаний (Статья 302 УК РФ) и, узурпировав функции судебных органов, вынесла заведомо неправосудный приговор (Статья 305 УК РФ). Намерения по исполнению, надо признать, отсутствовали, однако…

— Вы, хлопцы, хреново кодексы штудировали, — заметил по этому поводу Костя. — За ваши чудачества, по совокупности, каждому минимум по двадцать годков светит…

Резюме по делу: Петрушин и Вася попросту отбились от рук. Будучи в курсе основной задачи комиссии в целом и Исполкома, в частности, вообразили о себе чёрт знает что!

Затем Иванов с Костей — мастером развязывать психологические узлы разной степени запутанности — разруливали ситуацию и аккуратно сдавали назад. В завершение Костя с наибольшими начальниками поработал индивидуально, чтобы закрепить результат.

Сдали, закрепили, все вроде бы пристроены как надо. И Петрушин с Васей за сутки разбирательств по уши прониклись (теперь десять раз подумают, прежде чем что-то захватывать), и местные власти уверены, что от справедливого гнева сурового закона их спасло лишь чудо: напоролись на добрых человечных товарищей…

Сейчас Петрушин привёз заявы от властей Вознесеновки: никаких претензий, обязуются на будущее и так далее. И коллективная просьба: не сообщать в УСБ и губернатору об этом маленьком инциденте…

— Вам жутко повезло, — завершая аудиенцию с Петрушиным, заметил Иванов. — Косте в ноги падайте, спас. Не знаю, чем будете расплачиваться, но факт: людей сутки держали в подвале, обращались, как со скотом, а потом они же сами и просят…

— Да, Константин у нас — уникум, — согласился Петрушин и, уже прикрывая за собой дверь, глубокомысленно буркнул: — Однако это ещё вопрос, кому повезло — нам или вознесеновским…

— Ой-е-е… — Иванов от огорчения чуть не прослезился. — И в кого же вы у меня такие тугие…

— Разрешите?! — В дверь тут же просунулся Костя, за которым маячила угрюмая физиономия товарища Ростовского.

— Заходите. — Иванов тяжело вздохнул и счёл нужным сразу расставить акценты: — Предупреждаю, Константин: у меня было суровое утро…

— И…?

— Если это очередная бредовая идея насчёт борьбы с коррупцией — давай завтра. Сегодня я что-то того… Не готов, в общем.

— Да фиг с ней, с коррупцией! — Костя, щурясь, как кот, оставшийся наедине с банкой сметаны, простёр обе руки в направлении Ростовского, не решавшегося пройти дальше порога. — Вы на это посмотрите!

— На это?

— Да, на это. Это что, по-вашему?

— Костя, ты знаешь, я товарищ терпеливый. Однако…

— Сергей Петрович, это не просто индивид. — Костя, верно оценив состояние начальника, не стал испытывать его терпение и перешёл к делу: — Это тот самый подземный ход, о котором не знает даже архитектор.

— ???

— Нет, ход — это как-то убого. Это… Это туннель.

— Туннель куда?

— В самую главную крепость. В цитадель. Такой туннель, по которому мы заедем туда всем полком! С полевыми кухнями и тяжёлой артиллерией…

Глава 3

На ближних подступах

Костя Воронцов. Мечты и перспективы

Мечта детства… Или так: главная мечта моего детства… Произносится, как правило, с придыханием, глаза в кучу, вверх — влево. На лице задумчивое выражение, во взгляде дымка, у особо трепетных особ в уголках глаз проступают слезинки…

Знакомое понятие? Нет, ясно, что знакомое, просто надо уточнить кое-что.

Дело в том, что сейчас мы все люди взрослые, детство было давно, и теперешние наши мечты напрочь лишены волшебного флёра детского романтизма, основанного на элементарно наивном восприятии окружающего мира, такого доброго, отзывчивого и многообещающего в те счастливые первые годы нашего в нём пребывания…

Взрослые мечты, как правило, понятны и строго логически обоснованы. Они наполнены глубоким практическим смыслом и проистекают из отсутствия того или иного средства удовлетворения жизненных потребностей.

Взрослые мечты, по большей части, просты как три копейки. Если нет денег — найти миллион баксов. В какой-нибудь потёртой кожаной сумке, на запылённом чердаке, в углу… Открываешь, а там… Е-моё!!! Вот так ничего себе, привалило! Да и желательно — разными купюрами и не в банковской упаковке. Так безопаснее.

Впрочем, не обязательно в сумке и мирно, бывают некие творческие подвывихи. Есть у меня друг — Вадим Жуков, тоже военный и тоже нищий, за двадцать пять лет безупречного служения Родине заработал двенадцатиметровую комнату в офицерской общаге на семью в четыре лица. Вот он как-то под откровение (да просто мертвецки пьян был, чего уж тут!) поделился со мной своим вариантом заветной мечты. Надо сказать, что Жуков заядлый охотник: в те годы, когда Родина ещё сносно платила своим защитникам и не нужно было по ночам подрабатывать охраной пельменной фабрики, он мог сутками слоняться по лесам и полям с ружьецом за плечами. Отсюда, видимо, и вариант.

Заветная мечта у Жукова была такая: напороться в лесу на пару джипов, с тёплыми трупами вокруг, числом под дюжину… И пусть в одном джипе лежит чемодан с героином, а во втором — рюкзак с десятью миллионами баксов. Типа, хлопцы меняться приехали и чего-то не поделили. И — тишина…

Да, насчёт тёплых трупов — это обязательное уточнение. Это значит свежие и не пахнут. Потому что на те, что несвежие, Жуков за свою военную жизнь насмотрелся — на десятерых хватит. И вовсе без джипов и баксов.

В общем, поделился мечтой. А потом, глядя сквозь меня печальным взором, уточнил:

— Хотя, в принципе… Необязательно, чтобы все — трупы. Пусть даже кто-то там агонизирует, это не проблема. Я с собой всегда запас патронов с картечью ношу…

В общем, мечты взрослых примерно одинаковы и логически опосредованы. Проще говоря, чего нет, того больше всего и хочется. Если есть деньги, здоровье надо. Если есть деньги и здоровье, неплохо было бы поправить общественное положение. Пусть все кланяются и шляпы снимают (только свои шляпы, а не со случайных прохожих). А у девушек при встрече пусть расширяются зрачки, заметно влажнеют и наливаются кровью губы и непроизвольно раздвигаются коленки. Вот это мужчина!

Ну а если есть всё, то непременно хочется два раза по всё и чтобы у соседа отняли хотя бы половину…

Мечта детства — это явление совершенно иного порядка. Её не следует путать с сиюминутными потребностями и драйвами: типа, ведра мороженого, тазика пирожков, рюкзака с шоколадками. Её нельзя ставить на одну доску с типичными детскими декларациями для взрослых. У моего сына мечта: стать космонавтом! Варианты: лётчиком, полярником, капитаном дальнего плавания. Ближе к нашей эпохе: банкиром, адвокатом, нефтепромышленником, директором мясокомбината, криминальным авторитетом…

Это всё декларация: чтоб тупые взрослые отстали и не лезли со всякими глупостями.

Мечта детства — это квинтэссенция душевной целеустремлённости маленького человечка. Это то, что кажется панацеей от всех бед окружающего мира, универсальным средством решения любых проблем. Вот сбудется — и всё, мир станет иным!

Мечтой детства, кстати, в самом детстве никто не делится. Это табу. Потому что это всегда стыдно, неприлично и идёт вразрез с морально-этическими нормами окружающего мира. Товарищ Фрейд, например, утверждает, что у любого ребёнка без патологии нормальная мечта детства… гхм-кхм… (прошу прощения, это не моё, это всё старикашка Зигмунд!)… Короче, мечта такая: отыметь маму и заколбасить папу. Типа, чтобы не мешал иметь маму, гад. То есть, если такой мечты в детстве нет, это уже отклонение.

Вы можете смеяться, но на данной конструкции строится весь этот модный западный психоанализ.

Так вот, мечтой детства обычно делятся с громаднейшими потугами, как правило, глубоко в зрелом возрасте или в пограничном состоянии, и обязательно только с очень близкими людьми. Типа, с палачом, психиатром, врачом-наркологом или личным психологом. Скажу больше: для психолога такой делёж — огромная профессиональная удача. Потому что «мечта детства» (если только это не очередная декларация родом из детства) — очень яркий характеризующий штрих в психологическом портрете человека, который во многом определяет его совокупный поведенческий комплекс на протяжении всей жизни.

Например, Вася Крюков признался мне, что главная мечта его детства была такая: чтобы вся тайга вокруг их посёлка, в обозримой видимости, выгорела дотла!

Для городских товарищей объясняю: самое страшное для таёжных жителей — это не медведь-шатун или банда луноликих хунхузов (в Васиных краях их полно), а элементарный лесной пожар.

Я сопоставил факты, проанализировал Васю с ног до головы — знаете, на декларацию вроде не похоже. Вася родился и вырос в семье потомственных звероловов. Каждое третье выражение в обиходе у них связано с тайгой: тайга-матушка, тайга-кормилица и так далее. Казалось, откуда бы такое изуверское желание? Да всё просто. Взрослые сызмальства таскали Васю с собой на промысел. По его словам, тайга у них такая, что мимо тропы шагу без топора не ступишь: густейший подлесок, упавшие деревья, пни-коряги, сплошной бурелом. А звероловы сплошь и рядом шарахались по этому самому бурелому (тропу, типа того, нельзя пересекать, зверь почует враз!).

В общем, во все эти таёжные хитросплетения я не вдавался, но легко мог себе представить, как плохо там было маленькому Васе — рядом со взрослыми звероловами, с их длиннющими ногами, широченным шагом и огромным следопытским опытом. Наверное, пока подрос, сто раз проклял и тайгу, и промысел. Так что мечта выглядела на все сто.

— Всё выгорит, будет ровное поле, вместо бурелома — головешки. И зверьё за версту видно. Беги да лови.

— Зверьё? А как оно в пожаре выживет?

— Ну… Знаешь, тогда я как-то об этом не думал…

Примечательно, что Вася, взрослый майор и грозный ночной воин, рассказывал мне всё это шёпотом и озираясь и при этом взял с меня клятву, что я никому не проговорюсь об этой кощунственной для чалдона мечте.

Теперь пара слов о моей личной мечте детства. Я тоже вам это по секрету расскажу, только чур — без передачи моему начальству. А то ведь уволят к известной маме (а книг они не читают — некогда). Да, прошу не думать, что это притянуто за уши в угоду контексту. Мечта такая на самом деле была… и уверен, не у меня одного! Почему я так в этом уверен, будет понятно буквально через пять минут.

Так вот, по поводу мечты… Нет-нет, на папу с мамой я, конечно, малость косился (всё по Фрейду, никакой патологии), но это мелочь. Это не главное. Да, перед объявлением хочу напомнить: всё это в детстве, очень давно… а сейчас я чистый и светлый.

Моя мечта детства — массовые публичные казни.

Читать я научился очень рано. И к моменту, когда в моей жизни прозвучал первый звонок, прочёл столько, что иному военному за всю жизнь не прочесть. Особенно в этом плане меня впечатлил «Пётр Первый» А.Н.Толстого. Вспомните-ка: плахи, топоры, три сотни стрельцов, безропотными колоннами идущие на казнь. Онемевшая от ужаса публика, с разинутыми ртами, кругом кровища, отрубленные головы… А палачи? Верховные бояре и самые близкие к царю люди, гвардия императора Петра, который, по замыслу «красного графа», видится нам, в общем-то, симпатичным и прогрессивным товарищем…

Будучи ребёнком, я был поставлен перед жуткой дилеммой: чью сторону выбрать?!!! Поборников бунтовщицы Софьи, олицетворявшей мракобесие и средневековую темень, или царя Петра, представленного этаким локомотивом истории, преобразователем и реформатором… но с замашками палача и руками по локоть в крови. Представьте, каково это было в шесть лет!

Выбрал, естественно, Петра. Скрепя сердце. Впрочем, приговорённых стрельцов было до слёз жаль (а их ведь ещё и пытали перед этим, и не понарошку). По сути, хлопцы были рядовыми солдатами проигравшей армии и пострадали ни за что. Не тем, ох, не тем надо было головы рубить!

В общем, к тому моменту, когда в жизни моей грянуло самое первое сентября, я уже давно и отчётливо понимал, что окружающий мир состоит не только из добрых людей. В нём, увы, было полно как просто мерзавцев разного калибра, так и совершенно конченых негодяев. Это и участковый, отнявший у моей живущей в деревне бабки самогонный аппарат с тем, чтобы поставить его в своём сарае и гнать самогон для себя (двуличная сволочь!), и кривой плешивый начальник папы, не дающий ему повышение из зависти к его молодости, и соседи, воровавшие у нас варенье из кладовки в подвале, и живодёры, отлавливавшие наших блохастых четвероногих друзей, и все уличные хулиганы из приблатнённой шпанки, обиравшие детей, и ещё целый ряд мрачных личностей. Список негодяев был просто огромный.

Вот к этим гражданам, в отличие от стрельцов, у меня жалости не было совершенно. Их следовало как можно быстрее собрать в кучу, построить в колонну по три и вывести на публичную экзекуцию. А начинать, безусловно, следовало с физика! (В первом классе физики ещё не было, но физик в школе был, и был он вездесущ и всевидящ.) Этот страшный негодяй выслеживал малолетних курильщиков в туалете, отлавливал их и с особым цинизмом заставлял убирать мусор и мыть полы. Гад!

Впрочем, совсем уж кровожадным я не был. В моей мечте отрубленные головы отсутствовали, а факт умерщвления хоть и витал, но как-то расплывчато и бесформенно, просто по аналогии с казнью стрельцов. А мне вполне достало бы самой атмосферы массовых репрессий. Набатный звон, многочисленная публика с транспарантами (типа, «мочи физика!»), разноцветными воздушными шариками и бесплатно розданным мороженым, пахнущие смолой виселицы из свежеструганых брусьев, плечистые, по пояс голые палачи в колпаках из красного атласа, тускловатые отблески наточенной стали… И обязательно: колонны онемевших от ужаса негодяев, бредущих на эшафот. С отчётливым пониманием неотвратимости наказания и безысходностью в затравленном взгляде…

Ну что, довольно? По-моему, самое время прекратить словоблудие и перейти к сути. Я ведь вам не просто так всё это наплёл, от нечего делать, а чтобы чётко обосновать морально-психологическое состояние нашего небольшого коллектива и его общий настрой на работу.

У меня профессия такая, ковыряться в человечьих душах и выворачивать их наизнанку. И потому, когда команду в полном составе перевели на новый участок работы (новое направление, новый виток жизни) и отчётливо сформулировали задачи, я, как обычно, проанализировал реакцию на это дело моих боевых товарищей и задался вопросом… А не по этому ли признаку ловкий Витя собрал нас всех до кучи?

Следует заметить: до этого момента я думал, что моя мечта детства — явление не просто нездоровое, но и в своём роде уникальное.

Товарищи, все без исключения, отреагировали однообразно. Даже Вася с его выжженной тайгой! (Неужели навешал мне декларацию? А казался, гадёныш, таким искренним)…

Вот вам реакция: пронзительный взгляд-вопрос — неужто правда?! Это не шутка?! А потом, после уточнения, длительный немой восторг (тишина в зале) и фанатичный блеск в глазах: ну всё, теперь держись, враг! Будем брать косяками и пачками сажать навсегда — пока мораторий. Ух, как мы вас всех!!!

Короче, сбылась мечта идиота…

Потом, после первых восторгов, мы вдумчиво проанализировали ситуацию, коллегиально обсудили это дело и разложили всё по полочкам. Люди все опытные, жизнью кусанные и битые не раз, никто уже давненько не смотрит на мир сквозь розовые очки. В принципе всё понятно: большие люди опять собираются загребать жар нашими руками. Поправка: на этот раз — очень большие. Больше просто некуда.

Понятно также, что речь, по сути (если ориентироваться на сверхзадачу), идёт о тривиальном переделе собственности. Причём в данном случае государство нам виделось в роли этакого тупого загребущего хуторянина. Сначала — нате пользуйтесь, на фиг нам оно… Ан нет, оно, оказывается, жутко полезное и без него, если разобраться, вообще никак! А ну вертай всё взад!

Согласитесь, хуторянин выглядит полным уродом: роль весьма и весьма неприглядная.

Однако для нас всех данная ситуация совсем не нова. Мы всё это уже проходили, и не раз. Это ведь не мы начали все те войны, на которых прошла большая часть жизни каждого из нас. Мы не рвались в командировки, не обивали пороги: пустите пострелять! Родина сказала надо — и вперёд.

Короче, последние пятнадцать лет мы все как раз тем и занимались, что голыми руками разгребали пожары, устроенные нерадивыми большими дядями. Выглядели дяди при этом ничуть не лучше того тупого хуторянина, а местами даже на порядок хуже: на совести хуторянина, по крайней мере, не было горы трупов.

И ничего, никто не пищал. Просто работа такая: служить Отечеству.

И вполне естественно, что теперь, когда возникла вдруг такая великолепная возможность — взять за жабры окопавшихся в тылу жирных гадов, которые за большие деньги (ей-богу — это без пафоса, чисто от души!) предают интересы своего народа, — никто из нас даже и не подумал роптать. Более того, огромное спасибо Вите и провидению (заметили: рядом поставил, явления чуть ли ни одного разряда), что нам при жизни выпала такая честь. Опять оговорюсь: это всё без пафоса, искренне, от души. О таком мечтает каждый маленький человек в форме: в окопах, на заставах, на блокпостах, в покосившихся офицерских общагах и забытых богом дальних гарнизонах. Это, пожалуй, сродни мечте моего детства.

Теперь добавлю, для большего понимания ситуации: мы все, за исключением Серёги Кочергина, выходцы из низов. Иванов, правда, из семейства потомственных контрразведчиков, но в наше время это вполне эквивалентно рабоче-крестьянскому происхождению.

Серёга — особый случай. Выпускник МГИМО, медалист, вундеркинд и всё такое прочее — и представитель семьи высшего столичного света… у которой не так давно всё отняли ловкие чабаны под покровительством наших больших чиновников. И не просто отняли, а ещё и надругались как хотели…

Всё, далее живописать настрой команды нет смысла. Думаю, и так понятно, какие светлые чувства мы питаем к контингенту, который с недавних пор входит в орбиту наших интересов. Мы тут ходим и с утра до вечера слюни пускаем: вот ужо погодите, скоро период предварительных ласк завершится, и дело дойдёт до страстной любви… Ух, как же мы вас будем любить! Во всех мыслимых позициях, с полной отдачей и безо всякой контрацепции. Ожидайте!

Ну а если вдруг повезёт через вас как-то ненароком до «насосов» добраться… Гхм-кхм… Это вообще будет сплошной перманентный оргазм…

* * *

Так, о мечтах детства, чувствах и настрое коллектива рассказал. До глубокой любви ещё далеко, остановимся пока на периоде, характеризующемся как «предварительные ласки».

Ну что, если отбросить эйфорию и личные эмоции каждого, следует признать: до недавнего времени у нас не было ничего толкового и хоть сколько-нибудь полезного.

Докладываю, чем мы занимались и каких результатов достигли за три месяца функционирования в ипостаси борцов с коррупцией. Если кому-то покажется, что перегружаю повествование деталями, извините: просто хочу, чтобы было понятно, с чем нам пришлось столкнуться в начале работы.

Мимоходом замечу: живу давно, но только в этом году отчётливо понял, как счастливы люди, которые могут внятно ответить на два извечных русских вопроса («кто виноват?» и «что делать?»).

Хорошо бизнесмену на Руси. Купил рыбу в Астрахани, привёз в Москву, продал — гуляй себе. Нет, понятно, что там масса своих нюансов: опасности дороги, вредные ребята из разных государственных органов и местных ОПГ, капризы рынка и перепады температуры… Но самое главное — бизнесмен твёрдо знает, что делать. Взять товар в одном месте, где подешевле, перевезти в другое — где подороже, по ходу дела дать денег разным типам, чтобы не мешали, потом продать. Всё!

Хорошо охранникам. Вот склад, следи, чтобы никто не залез. Больше ничего делать не надо, уследишь — и никто не будет виноват.

Хорошо товарищу в оранжевой спецовке. Вот лопата, вот куча. Да, тяжело, жарко, платят мало… Но голову ломать не надо. Бери больше, кидай дальше, пока летит — отдыхай.

Даже оперу на «земле» хорошо (а это традиционно одна из самых неблагодарных и тяжёлых должностей в системе правоохранительных органов). Если опер не конченый лентяй, он в полном объёме владеет обстановкой и без особых проблем может немного заработать на жизнь и одновременно давать план. То есть он точно знает, кто виноват в противоправных деяниях, произошедших на его «земле», и кого из этих виноватых можно взять за кадык в свою пользу, а кого просто сдать по протоколу — в интересах всё того же пресловутого плана.

Насчёт опера — это не от фонаря, я долго и вдумчиво беседовал с однополчанином, который с 1993 года трудился как раз в данной системе и всё это пропустил через себя. Он мне такого понарассказывал — волосы дыбом встают, и на голове тоже!

Впрочем, к этому загадочному однополчанину мы обязательно вернёмся чуть позже, давайте пока о результатах.

Итак, всем хорошо, кроме нас. Нет, задачи были сформулированы — вы в курсе… Но с какого конца к ним подступиться, мы абсолютно не имели понятия.

— Собрали в кучу столько всякой дряни… Абсолютно непонятно, с чего тут можно начать…

Вот так сказал Иванов две недели назад. Это уже после трёх месяцев неустанной добычи информации и скрупулёзной аналитической работы. Это Иванов — признанный гений оперативного мышления, голова и вождь всей банды!

Не буду разбрасываться витиеватыми аллегориями, скажу проще: на старте у нас в информативном плане был полный ноль. Ни примерной методики (ну-ка, вспомните, кто у нас за последние триста лет системно и хоть сколько-нибудь успешно боролся с коррупцией?), ни даже какого-нибудь завалявшегося образца для подражания, ни перечня первоочередных объектов приложения усилий… С основными объектами мы были заочно знакомы (это по сверхзадаче), они возглавляли список Пола Хлебникова, но до них пока было так далеко, что даже не стоило упоминать их имён всуе. А кроме того, у нас не было элементарного штатного расписания и функциональных обязанностей!

То есть ловкий Витя нас озадачил, снабдил матбазой и бросил на произвол судьбы. Работайте!

Штатное расписание Иванов родил лично, исходя из специфики предполагаемого(!) рода деятельности. Обязанности каждый из нас составил себе сам, исходя из штатного расписания. Короче, сплошной волюнтаризм, военные меня поймут.

Потом мы несколько дней осваивали помещение и учебный центр, после чего Иванов не выдержал и опять полез к Вите.

— Не подумайте, что мы такие тупые, но… просим дополнительных указаний. Подскажите хоть, с какого конца начинать. Кого конкретно разрабатывать в первую очередь? Каким образом? Каковы в данном случае приоритеты?

Витя легкомысленно отмахнулся: ну ты какой вредный… чего пристал? Задачи определены, ими и руководствуйтесь. Сначала основная, потом, по ходу — сверхзад, вот вам и приоритеты. И — полнейшая свобода действий. Весь мир у ваших ног! Работайте, короче.

— Легко сказать… — Иванову, сами понимаете, этого было мало. — Работайте… А как?

— Да как обычно. Я вам верю. Иначе не поручил бы такое ответственное дело. Ну, для начала соберите всю доступную информацию по теме. А когда она у вас будет в полном объёме, сразу станет ясно, чем конкретно заниматься. Вы же у меня умницы! Вам только начать. А там — всё в цвет ляжет…

Вот такой замечательный у нас патрон. Весёлый и простой. Рубаха(от Версаче) — парень…

Информацию добывали непросто, а поначалу, пока не приноровились, и вовсе занимались дурной работой. Всё здесь для нас было в новинку, необычно, а местами и вовсе очень странно. Не раз с теплотой и грустью вспоминали наш военный «дурдом» в зоне боевых действий, где всё казалось таким простым и знакомым.

Дурная работа была представлена таким вот образом: вламывались к людям «сверху», с парадного входа, предъявляли полномочия и требовали полный расклад по делам ведомства. Нас всюду пускали, безропотно давали доступ к секреткам, позволяли смотреть всё, что там находится, и беседовать с любыми сотрудниками по нашему выбору. Мы очень быстро убедились, что во всех ведомствах всё устроено точно так же, как у нас, военных. То есть в секретках хранятся штампованные материалы целевых и комплексных групп, образцовые заключения служебных расследований и фиктивные акты всех подряд липовых комиссий. А люди, с которыми довелось общаться (у нас работает Исполком, будут беседовать: смотрите мне, чтобы одну только правду о том, как у нас всё здорово!) насчёт интересующих нас вопросов, молчали как рыба об лёд и рассказывали местные былины-прибаутки.

Приноровились мы тем не менее довольно быстро, дурную работу забросили, взялись за старое. Старое — это друзья-знакомые, аналитическая работа по несвежим, но доступным базам данных, привязка их к современности и замысловатые интриги в верхнем уровне.

Расшифровываю каждую составляющую по отдельности.

В 1993–1994 гг. (многие товарищи наверняка вспоминают этот сложный период недобрым словом) был большущий отток офицеров из Вооружённых сил в органы и разные полугосударственные, а то и вовсе коммерческие организации. Помню, был какой-то хитрый указ, разрешающий разброд и шатание по всем подряд военизированным структурам, люди пользовались этим и удирали в поисках лучшей доли. Таким образом в органах правопорядка и на некоторых солидных предприятиях оказалось немало наших однополчан, друзей и боевых братьев.

Мы подняли все адреса, обзвонили кого достали — получился довольно нехилый список, и принялись системно общаться с этими интересными товарищами. Некоторые из них, кстати, за прошедшее десятилетие успели сделать карьеру и обрасти солидными связями.

Информированная Лиза аккуратно дала Вите наводку (чтоб не ссылался на неё — ей ещё работать с этими товарищами), и ФСБ с барского плеча скинула нам десяти-пятилетней давности базы по оргпреступности, наркомафии и злоупотреблениям крупных чиновников. По базам никто уже не работал, все дела были закрыты… Но люди (кроме тех, кто совсем умер), на которых составлялись в своё время эти данные, вполне благоденствовали и продолжали тихонько трудиться каждый на своём месте! Это был очень ценный материал, чекисты, как всегда, работали на пять баллов: оставалось лишь сказать ребятам огромное спасибо и… ждать случая, когда этими базами можно будет воспользоваться. Потому что в данной ситуации они пока что выступали в роли произведений Дюма-отца: жутко интересно, захватывающе… и не более того. В обозримой видимости даже отдалённо не просматривались условия для того, чтоб можно было дать этим материалам ход. Единственная польза: поближе, что называется, изнутри, познакомиться с некоторыми ныне действующими столпами истории, большими людьми государственного управления и российского бизнеса.

Интриги, как водится, плёл товарищ Иванов. Он у нас большой мастер по части тонкого пускания слухов и стравливания на ровном месте вроде бы паритетных сторон.

Я на этих интимных встречах не присутствовал, но, памятуя о том, каким образом это делалось у нас в группировке, запросто могу сказать, как примерно всё происходило здесь.

Иванов являлся, допустим, в Н-скую префектуру, у которой давняя и затяжная война с УВД. И, уединившись в кабинете с первыми лицами, доверительно сообщал что-то типа:

— В настоящее время Исполком расследует некоторые шалости больших ребят нашего дорого УВД. Настаивать не смею, но… может, поделитесь своими мнениями на данный счёт?..

А потом этаким же гоголем заваливал в УВД — но уже насчёт префектуры. Список слегка соперничающих и откровенно враждующих структур и ведомств составить было нетрудно, о таком столичном раскладе разве что глухонемой таджик на стройке века не знал.

И знаете… Делились как миленькие. О себе ни слова, но облить помоями конкурента — это вполне в духе нашего национального менталитета. А порой и о себе было. Желание утопить соперника нередко захлёстывало с такой силой, что радение о собственной безопасности отступало на задний план.

В общем, помаленьку у нас всё вошло в колею, и довольно быстро мы насобирали вполне приличную информационную базу. А кое-что из этой базы очень даже эффективно обработали сугубо в утилитарном аспекте: хоть сейчас возбуждай уголовные дела и начинай официальное следствие. Причём не по кому попало, а в отношении не самых маленьких людей нашей великой страны!

Впрочем, ничего мы возбуждать не собирались, держали до поры как возможный компромат.

Это было не наше… Дела, коль скоро таковые не развалят на корню в доследственный период и всё же примут к производству, будут вести прокуратура и ФСБ. Насчёт коррупции там — ни слова. Кроме того, там такие люди фигурировали, что, начни мы ковыряться самостоятельно, без посвящения соответствующих структур, можно было огрести нешуточную войну со стороны всей ведомственной мафии, причём не на жизнь, а на смерть. К такой войне мы пока что были не готовы, да и, честно говоря, это не входило в наши планы.

И самое главное… По «насосам» у нас не было ровным счётом ничего. Кроме целого вагона сплетен и общедоступной информации. Отчасти удалось произвести сортировку по клановой принадлежности (то есть кто на кого работает) в верхних эшелонах власти, но этого в принципе и не требовалось: никто из больших людей особо не скрывал, кому он симпатизирует и оказывает разные протекции.

Не было также никаких намёков на возможность пробить хоть какую-то микроскопическую брешь в монолитных стенах любой из основных цитаделей или просочиться хотя бы за пределы первого круга обороны. Всё там было железно схвачено и до того надёжно неприступно, что поневоле возникало желание писать рапорт на увольнение.

Честно говоря, у меня до вот этого момента было какое-то совершенно дилетантское мнение по данному вопросу: типа того, все всё знают, в любой момент могут всех подряд рассадить по камерам… Но просто не хотят связываться. Или боятся — ввиду самого высокого покровительства.

Оказывается, я был глубоко не прав. И теперь, заочно, задним числом, прошу прощения у нашей славной прокуратуры и прочих интересных органов.

Теперь, будучи умудрён личным опытом и соприкоснувшись с вопросом вплотную, я знаю истину. И с вами поделюсь, по секрету.

Им (всем вместе взятым славным органам) туда просто не допрыгнуть, вот что я вам скажу. Не пробраться, не просочиться, не прорыться тихой сапой. Потому что это действительно цитадель, которая охраняет покой высшей касты неприкасаемых.

Вот и весь секрет. Мы таким образом обозвали корпорации «насосов», совершенно не задумываясь, просто по исторической аналогии… Оказалось, что всё таким образом и устроено на самом деле. У этих ребят такая мощная защита, что пробить её существующими на сей момент инструментами законодательства и правопорядка просто невозможно (об этом мы уже говорили выше). А запустить туда троянского коня не представляется возможным даже чисто по техническим причинам. В цитадель пускают избранных — только тех, кого захотят, а ребята из органов и наша команда в их число, увы, не входят…

Но так было до тех пор, пока в один сумрачный вторник, с утра, ко мне не ввалился наш с Петрушиным недавно обретённый в рамках темы однокашник и однополчанин, озабоченный выше крыши неким странным происшествием, случившимся с ним не далее как накануне, в понедельник.

Итак, прошу любить и жаловать: отставной офицер спецназа внутренних войск, бывший опер с десятилетним стажем, бывший же горнолыжный инструктор (вчера выперли с треском), рас…дяй и баболюб, Валерий Иванович Ростовский.

Господа офицеры — приз в студию!..

Валерий Ростовский. Аудиенция…

Штаб-квартира злодеев-благодетелей располагается в центре столицы, в трёх кварталах от апартаментов загадочного комитета, в котором работают Костя и Петрушин. Машину я оставил у комитета (для этого потребовалось разрешение полковника Иванова — охраняемая зона), а туда добрался пешком минут за пятнадцать.

Ннн-да, ну и домишко… Посчитать этажи на дальних подступах не догадался, а когда подошёл поближе, было уже поздно. Раз, два, три… двенадцать… голову задрал — отблёскивающая тонированным стеклом махина уходит прямо в свинцовое московское небо.

Короче — гигант. Соседние дома-лилипуты как будто присели в знак покорности. Помните «Кин-дза-дза»? Колокольчик в ноздри — «ку»!

— Стоять! Куда, к кому?

Невесть откуда вынырнувший наряд милиции с пристрастием проверил документы и задал ряд вопросов. Старший, целый капитан, уточнил:

— К кому именно на приём?

— К Сенковскому.

— Шутишь?

— Нет.

— Ну-ну… Хорошо, заходите…

Я зашёл, краем глаза отметив: хлопцы в форме внимательно смотрят мне вслед. А может, даже и не просто внимательно, а с какой-то завистью. Как будто их в это прекрасное здание не пускают, а лишь милостиво позволяют охранять его снаружи. Хотя это, скорее всего, лишь впечатление. Знаем мы такую форму обеспечения специальным суточным постом: хлопцы наверняка заходят внутрь покушать или по какой другой надобности.

Вестибюль, одетый в мрамор и гранит, выглядит безразмерным. С перепугу мне показалось: сюда запросто влезут как минимум два футбольных поля.

Стеклянные столики, массивные кожаные кресла и диваны, пальмы и фикусы в огромных дубовых кадках, два фонтана в глубине вестибюля…

Всё очень добротно, просто шик, но… Как-то всё это давит. Вернее, подавляет своим величием. Ощущение такое, что не в офис пришёл, а в какой-то грандиозный музей на экскурсию. Сейчас придёт гид и потащит по залам с лекцией.

Хорошо живут буржуины. Думаю, если этот домишко с внутренним убранством продать, можно будет пару лет кормить всю Московскую область…

— Добрый день. По какому вопросу?

Секьюрити — двое у турникета, трое за пультом, — в безукоризненно подогнанных по фигуре «тройках» и ослепительно белых рубашках, галстучные зажимы и запонки червлёного серебра с готическими вензелями «РГ». Лица холёные, чисто выбритые, в плечах — сажень, в глазах уверенность и лёгкая настороженность.

— Да так… Карлыча проведать зашёл…

Я на пороге империи, государства в государстве. Турникет, «рамка», видимо, недавно поставили, после терактов, стойка с пультом — словно зона пограничного контроля, область перехода на территорию суверенного государства.

Секьюрити-«пограничники» ведут себя наподобие латышских таможенников (как-то доводилось по работе бывать: почти один в один по Задорнову!). Тяжёлые пристальные взгляды, едва ли не минутная пауза, синхронное недоумение. Нет, хлопцы, не ослышались, я так и сказал — «Карлыча».

Наверное, зря так сказал. В этой империи, видимо, так не принято…

— Вы ничего не путаете?

— Чего тут путать? Мне назначено на четырнадцать ноль-ноль.

— Кем назначено?

— Что значит — «кем»?! Я же сказал!

— Повторите, пожалуйста.

— Львом Карловичем Сенковским, — я достал визитку, чтобы не ошибиться. — Аудиенция. На два часа дня.

— Так бы сразу и сказали. Минутку… — Секьюрити за пультом нажал кнопку: — Седьмой, соедини с протоколом…

— А я так и сказал!

— Вы не так сказали, — негромко выступил секьюрити у турникета. — Вы вообще выбирайте слова, когда о таком человеке говорите…

— Ну надо же… Меня теперь что — посадят за оскорбление величия?

— Если будешь продолжать в том же духе — тебя положат, — ещё тише пообещал второй секьюрити у турникета. — Ты чего такой шебутной, брат?

Пожалуй, точно — брат. Пацаны, судя по обличью, успели прилично послужить, пока не угодили на такое тёплое местечко. Мы же, бойцовые псы, друг друга за версту чуем…

— Зря вы так, хлопцы, — я осуждающе покачал головой. — Вы же ведь многого не знаете. А вдруг я какая-нибудь шишка…

— У нас тут все шишки с охраной и на приличных тачках, — доверительно сообщил второй у турникета. — О них о всех заранее секретариат предупреждает: будет такой-то. А ты, видимо, устраиваться пришёл. Ты смотри, не хами зря, а то враз вылетишь…

— Ну, блин, попал, — обиделся я. — Я не понял, чего вы так окрысились? Всего-то делов: сказал «Карлыч», и на тебе…

— Вас проводят, — вмешался товарищ за пультом — чего-то там ему подтвердили. — И я вас прошу: ведите себя прилично. Иначе к вам будут приняты адекватные меры…

Двенадцать ступенек из вестибюля — просторный холл с четырьмя выходами на служебные лестницы и, как мне показалось, минимум с дюжиной лифтов. Сопровождал меня секьюрити из-за пульта (вежливый). Мы миновали этот холл, повернули направо и по широкому коридору дошли до стальной двустворчатой двери.

Слева от двери — конторка с пультом и мониторами, ещё двое хлопцев в «тройках». Один протянул руку, дежурно улыбаясь, попросил:

— Куртку, ключи, телефон. Пожалуйста.

Я пожал плечами и вопросительно уставился на сопровождающего.

— Пока у рамки стояли, вас просветили, — пояснил секьюрити. — Обычная процедура. Сдайте, пожалуйста, телефон и связку ключей. Возвращаться будете — вернут.

— А куртку?

— Наверху тепло. Будьте добры — куртку тоже сдайте. Неудобно в верхней одежде…

— Пожалуйста. — Я, учёный горьким опытом, не стал артачиться и отдал требуемое товарищу за конторкой. — Надеюсь, оттиски с моих ключей снимать никто не будет?

— Надейтесь, — благосклонно разрешил товарищ и, надавив кнопку, доложил куда-то в панель конторки:

— К вам двое. Всё чисто.

— Вижу, — раздался приглушённый голос из конторки. — Заходите…

Стальные двери мелодично звякнули и разъехались. Мы с сопровождающим вошли в просторную зеркальную кабину, двери сомкнулись, лифт плавно взмыл вверх, ни на йоту не потревожив мои травмированные суставы хотя бы даже намёком на перегрузку.

Хорошо живут буржуины. Такую технику себе могут позволить только избранные.

Спустя несколько секунд лифт выпустил меня в огромный зимний сад, вольготно раскинувшийся под стеклянным куполом на плоской крыше дома-гиганта.

Сопровождающий тотчас же уехал обратно, меня приняли под руки очередные товарищи в «тройках» и под щебетанье порхавших под куполом ярких птиц, повели куда-то по дорожке, усыпанной мелкой галькой. Галька, как мне показалось, была предварительно обработана рашпилем и вымыта в дезрастворе. Такая она была одинаковая и на вид совершенно стерильная.

Не заметил, откуда — как будто из близлежащих кустов — возникла бойкая барышня в строгом офисном наряде, с папкой и тремя телефонами на поясе. Бросая на меня пристальные изучающие взгляды (маньяк, псих, мало ли?) и загибая пальчики, барышня по ходу движения в два счёта объяснила мне правила поведения.

Не тыкать. Величать по имени-отчеству. Говорить строго по существу, не отвлекая Хозяина на посторонние темы.

— Постарайтесь вести себя прилично, иначе придётся вас поправлять…

И со значением посмотрела на хлопцев в «тройках». Хлопцы тотчас же согласно кивнули, а в глазах их я заметил какой-то нездоровый огонь: мне показалось, что они не прочь бы прямо сейчас начать «правку», да повода пока нет!

«И куда это я попал?» — с тревогой подумал я и на всякий случай решил заверить барышню в своей лояльности:

— Вы не думайте… Я сам терпеть не могу хамов. И к начальству всегда отношусь с должным почтением. Просто так получилось: был рассеян, думал о предстоящей аудиенции, поэтому неудачно пошутил… Понимаете?

— Понимаю, — барышня озабоченно посмотрела на свои часики. — Под вас отведено пять минут. Это максимум, с запасом. Постарайтесь уложиться в три. Вам же будет лучше. Входите…

Грубая кирпичная стена, увитая плющом, массивная двустворчатая дверь из неокрашенного дуба. За дверью небольшой, но всё же просторный холл: огромный персидский ковёр, биллиард, кожаный диван, приземистый дубовый столик, по бокам два кожаных кресла. Холл проходной, он завершается коротким застеклённым коридором, который ведёт в просторный обеденный зал. Из зала доносятся ароматы хорошей кухни, от дверей видно, что две девицы в белых фартуках занимаются сервировкой.

Впрочем, это добавочное впечатление, из будущего. Позже мне доводилось разок обедать за этим столом. А тогда, при первом посещении, я лишь краем глаза отметил какие-то белые фигурки и вяло отреагировал на вкусный запах.

Дело в том, что я сразу, как вошёл, сразу сосредоточился на главном, а остальное воспринимал весьма рассеянно.

Главный, в одной сорочке, без галстука и запонок, сноровисто гонял шары. Вид у него был крепко задумчивый, а где-то даже напрочь отсутствующий. Человек был не здесь. Ловкие руки как будто самостоятельно управлялись с киём. Одного взгляда было достаточно, чтобы сделать вывод: господин Сенковский по части биллиарда — большой дока. Когда успел наловчиться — непонятно, вроде такой занятой товарищ…

— Угу… Вовремя. Это приятно. Проходи, присаживайся, где понравится.

— Здравствуйте, Лев Карлович, — я аккуратно присел на краешек кресла, стараясь держать спину ровно — как на строевом смотре в присутствии большой комиссии из главного управления.

— А, да… Извини. Задумался. Здравствуй, конечно… Партию?

— ???

— В «американку». Сто штук на кон.

— Сто штук чего?

— Естественно — баксов. Чего ещё может быть «штук»?

— Шутите? Откуда у меня такие деньги?

— Я тебе одолжу. Соглашайся, это шанс. Выиграешь — считай, «отбил» тачку Эдика.

— Вы серьёзно?

— Вполне.

— А если проиграю?

— И что? У нас вся жизнь такая: кто-то выигрывает, кто-то проигрывает… Ну, ничего страшного: будешь должен мне.

— Ну уж нет, спасибо. Я вам и так должен — дальше некуда.

— Ну, как знаешь. — Сенковский, закругляя тему, доверительно подмигнул: — А кто у нас на Большой Дмитровке?

Оп-па… Это правильно, что мы с Костей всё обмусолили. Хорош бы я был, застань меня такой вопросец врасплох.

— Не понял… За мной что, следят?

— Ну зачем так сразу — «следят»? Приглядывают. Ты теперь нам не посторонний, мы тебя пока что как следует не изучили. Так что — извини… Ну и кто там у нас в комитете?

Да, «наружка» у них работает неплохо. Там полно учреждений, масса машин, с ходу высчитать, кто к кому зашёл — достаточно проблематично.

— Отвечать обязательно?

— Да нет, это твоё личное дело. Это так — элементарное любопытство. Совершенно новая структура, до этого — ни одного аналога. Новое дело. Куча сплетен и слухов. Четыре месяца функционируют, за это время никак себя не проявили. Интересно посмотреть, как они вообще собираются бороться с этим страшным зверем — коррупцией…

Тут Сенковский хмыкнул и покачал головой. Как-то даже осуждающе хмыкнул: мол, делать людям нечего, баловство всё это и напрасная трата казённых денег!

— У меня там двое однокашников работают. Ну, они вроде бы какое-то влияние на органы имеют, доступ к базам… В общем, просил, чтобы помогли с розыском машины.

— А, это… Ну что ж, тоже дело…

Сенковский, мгновенно утратив интерес к этой теме, с размаху уселся на диван — через столик напротив меня. Широко расставил ноги, наклонился вперёд, мягко стукнул киём по ковру и, медленно перекатывая его в ладонях, уставился на меня всё с той же нешуточной задумчивостью. То есть смотрел на меня, как бы оценивая, и в то же время думал о чём-то своём, глубоко личном.

— Что?

— Что — «что»?

— Вы так смотрите…

— А, это… Ну… Я всё-таки думаю, что ты хороший человек.

— Спасибо.

— Да нет, кроме шуток. Понимаешь… Что-то есть в тебе такое… Что-то цельное…

— Лев Карлович…

— Да?

— Как у нас со временем?

— У нас со временем… Да нет, у нас полно времени. Это я хозяин своего времени, а не умники из протокольной службы, как им мнится… Кроме того, нам и надо-то всего пару минут, чтобы всё решить…

— Что решить?

— Да вот я и думаю, как бы это сформулировать… Так… Значит, ты будешь работать водителем у моей жены.

— Спасибо за доверие.

— Пожалуйста, — рассеянно буркнул Сенковский, глядя сквозь меня и как будто пытаясь сосредоточиться на чём-то важном. — Так… У неё девять машин, четыре сменных водителя… два дневных, одного я уволил… вот… Впрочем, это не так важно. Так… А, да: содержание — штука в неделю.

— Штука чего?

— Штука чего… Штука… Слушай, не отвлекай меня на такие глупости! Чего ещё может быть штука? Естественно, баксов.

— Ага! Итого в месяц — четыре штуки…

— Да ты просто математический гений, — Сенковский недовольно нахмурился. — Но ты не думай — это только стартовое вознаграждение. По мере работы будем вводить коэффициент, так что там будет вполне достойная зарплата.

— Коэффициент — это сколько?

— Да разберёмся, это мелочи… А пока: будь добр — помолчи. Дай с мыслями собраться.

— Да пожалуйста.

— Спасибо… Если год проработаешь нормально, без всяких там… Короче, про машину можешь забыть. Спишем… Впрочем, не это главное… Угу…

Сенковский встал, прошёл в угол, аккуратно, словно боясь, что спугнёт кого-то стуком, поставил кий в антикварную подставку… В углу он задержался дольше, чем того требовала ситуация, как будто зачем-то тянул время или откладывал принятие какого-то решения… Затем он вернулся на диван, сел прямо, скрестив руки на груди, и сообщил изменившимся голосом:

— Ну вот, теперь главное… Гхм… П-п-пфф…

— Я вас внимательно слушаю.

— Да помолчи ты!

— Прошу прощения…

— Вот же нетерпеливый… Гхм… В общем, мы люди взрослые, давай без всяких там «ой, да что вы такое говорите» и «да как вы могли подумать»… Договорились?

— …

— Чего молчишь?

— Сами сказали — помолчать.

— А, да… Ладно, — Сенковский прерывисто вздохнул. — Эмм… В общем, ты, по всей видимости, будешь это… Гхм… Ну, короче… Ты, видимо, будешь спать с моей женой…

Ну ни фига себе! У меня от удивления в буквальном смысле отвисла челюсть. Нет, не потому, что блестящий умница и властелин всего подряд Сенковский вдруг стал на какое-то время косноязычным и робким. И не собственно из-за пикантности ситуации…

Меня в очередной раз удивил Костя. Вот это мастер наш Костик, вот это спец…

— Чего молчишь?

— Ну, вы же сказали… Но вообще… Вообще я в шоке.

— Я тоже…

Сенковский вдруг с каким-то облегчением выдохнул, повёл плечами и, достав шёлковый платок с шитым вензелем, промокнул вспотевший лоб.

— Ннн-да… Вот уж никогда не думал, что о таких вещах смогу говорить вот так запросто… По сути, с первым встречным… Хотя, если разобраться… Короче так: меня совершенно не волнует, чем вы там будете заниматься. Меня волнует моя жена. Понимаешь? Это самый дорогой для меня человек в этом мире. Нет, это не просто дорогой человек — это я сам. То есть моя половинка. Причём моя лучшая половинка. И она, эта половинка, сейчас не в порядке. Понимаешь?

— Ну…

— Помолчи!!! Она душевно не в порядке. Духовно. Морально. У нас сейчас очень сложный период. В общем, я хочу, чтобы в этот период рядом с ней был мой человек. Ты понял?

— В смысле — шпионить…

— Да брось ты! «Шпионить»… Шпионить — это когда филёры с камерами шныряют по подворотням и ловят момент, чтобы заснять с молодым любовником в обнимку. «Шпионить»… Нет, друг мой, тут совсем другое. В общем, я хочу знать о каждом её вздохе. О каждом взгляде. Хочу, чтобы её… этим, как его… ну, ты понял — был не какой-нибудь смазливый проходимец не пойми откуда. А именно мой человек. Человек хороший, чистый, которому я могу доверять как себе. Человек, зависящий от меня, обязанный мне многим, может быть, самой жизнью…

— Понимаю. Только вот…

— Что?

— Откуда вы взяли, что я «чистый»? Вы меня едва знаете. Вчера познакомились.

— Я разбираюсь в людях. Абы кого в свою спальню не пущу, уж поверь мне. Вчера я понял — это будешь ты. Знаешь почему?

— Почему?

— Вовсе не потому, что ты молод, завидно здоров, симпатичен и хорошо сложён. Хотя это тоже играет определённую роль в данном случае. Лысый слюнявый старик, больной псориазом, тут точно не подошёл бы. Хе-хе… Вчера тебя могли убить прямо там, на месте. Запросто. Но ты не трясся за свою шкуру. Самое большое чувство, которое вчера тебя переполняло, — это неудобство. Тебе было так неудобно, что из-за тебя пострадал совершенно чужой тебе человек… В общем, ты готов был даже умереть, настолько чувствовал себя виноватым. Я не прав?

— Ну, в общем…

— Да ладно, чего там — «в общем». Я всегда прав. Поэтому я и занимаю такое положение в этой жизни… Так вот, я и подумал: этому малышу можно доверять. Это большая редкость в наше время — такие люди, как ты. Такие наивные и совестливые. Поэтому я очень надеюсь, что я в тебе не ошибся и всё у нас будет как надо… Понимаешь, о чём я?

Последний вопрос прозвучал с каким-то трагическим надрывом. Так, бывало, в своё время у меня на допросах шептали и кричали в голос о своей невиновности сильные солидные мужики, угодившие в передрягу по прихотливой воле жестокого случая.

И мне вдруг стало жалко этого всемогущего человека, баловня судьбы и властелина империи. Жалко, несмотря на то, что я был в курсе Костиной гипотезы, а может быть, как раз благодаря этому. Это что за катаклизм такой должен приключиться, чтобы такой господин своей судьбы собственноручно тащил в постель к жене молодого любовника?!

— Знаете… Это всё очень странно… и даже дико. Но я постараюсь вас не подвести.

— Да уж, ты постарайся, голубчик. — Сенковский вдруг отвернулся, голос его звучал глухо и даже как-то сыровато. — А уж с меня станется, будь уверен. Если благополучно выберемся из этой ситуации, тебе до конца жизни не придётся ни о чём беспокоиться…

Костя Воронцов. Версия.

А точнее — очередная бредовая гипотеза…

Сколько раз убеждался на практике: миром правит случай. Прошу прощения: Его Величество Случай. Так будет правильно. А то как-то фамильярно получилось — вдруг обидится.

По этому поводу сказано так много, что добавить что-либо новое практически невозможно. Тем не менее ситуацию надо как-то прокомментировать, поэтому приведу пару аналогий. Нет, про сперматозоиды говорить не будем (миллионы нормальных — мимо, а один хромой и горбатый — точнёхонько в яйцеклетку!). Этот пример слишком общеупотребим, нагляден и доступен: достаточно посмотреть вокруг себя… Е-моё! Ну и рожи… Вот это покуражился старина Случай!

Аналоги у меня такие: люди и кирпичи.

Когда я был курсантом военного училища, нас по выходным гоняли работать на новостройки. В плане гуманитарной помощи народному хозяйству и, как я теперь понимаю, с высоты своей зрелости — одновременно для организации самостоятельного культурного досуга личного состава.

В основном мы рыли какие-то безразмерные траншеи или убирали строительный мусор. Но частенько оставалось время и для развесёлых ребяческих забав. Одна из таких форм досуга была представлена в виде одномоментного испытания табельного защитного средства, получения на ровном месте солидной порции адреналина (сразу для всех участников!) и проверки теории вероятности.

Проще говоря, один камикадзе просовывал голову в тугую шинельную скатку (для защиты плеч), надевал оранжевую монтажную каску и по команде старшего начинал с произвольной скоростью перемещаться вдоль стены пяти-девятиэтажного дома. А целое отделение, стоя через равномерный интервал на крыше, высунув правую руку за борт и отвернувшись в сторону (обязательное условие — для чистоты эксперимента), в произвольном же порядке роняло вниз битые кирпичи…

Именно битые, причём от четвертинки до половинки. Во-первых, доступ к целым кирпичам был затруднён, во-вторых, мы же были неглупые люди! То есть мы смутно догадывались, причём безо всякой подсказки: если целый кирпич упадёт на тыкву, пусть она даже и в каске, — будет не очень хорошо…

Придумал это дело наш первый «замок», отслуживший год в морфлоте, и называлось сие развлечение «стравливание балласта». Моряки вообще — я заметил по жизни — ребята опытные и такие затейники — просто ужас!

— Ну шо, хлопцы, потравим балласт?

— А як же!!!

И занимательное же времяпрепровождение, доложу я вам!

Адреналина — море. И у того, кто внизу зигзаги выписывает, и у тех, кто сверху кирпич мечет. Думаете, «камикадзе» назначали в приказном порядке? Как бы не так! У нас для такого благого дела конкурс устраивали. Жребий тянули, спорили, чуть ли не до драки дело доходило.

Но эмоции тут — дело второе. Нас с вами в данном случае в первую очередь интересует результат. А результат такой: можете мне не верить, но… за всё время никто ни разу не попал кирпичом по тыкве «камикадзе». То есть какие-то там касательные, скользящие попадания были: по шинели, чирком по ноге, спине, «ой, бл…!!!» и всё такое прочее… Но вот этого заветного «бум-м-м!!!», которого, затаив дыхание, ждали суровые люди на крыше, — увы, не было. Так и не дождались…

И это странно. Странно потому, что, по статистике, от упавших с крыш кирпичей ежегодно погибают сотни людей. Заметьте: никто ведь не бросает, стараясь угадать по звуку шагов и используя для этого полученные на полигонах навыки прицеливания в неблагоприятных условиях. Сами падают!

Так это был комментарий чистого случая. Теперь более близкая к теме аналогия: люди.

Если вам не доводилось лично заниматься розыском людей, можете подтвердить моё наблюдение у товарищей, которые делают это системно, в силу специфики профессии.

По роду деятельности мне частенько случалось искать людей, как хороших, так и наоборот. И вывел я такую вот закономерность… То, что я сейчас скажу, наверняка не понравится сыскарям-профессионалам, а особенно их начальству, поскольку данное утверждение ставит под сомнение целесообразность существования самой оперативно-розыскной системы Российской Федерации. Сразу оговорюсь: система очень нужная, важная, без неё — никуда, но…

Почти всех, кого ищут — за редким исключением, — находят совершенно случайно. И как правило, вне временных рамок громких оперативных мероприятий типа «Вихрь», «Перехват», «Кольцо», «Гастролёр» и ещё целого ряда им подобных. Да, если будете брать подтверждение у оперов со стажем, прошу помнить, что на официальные вопросы во всех системах вам дадут такие же официальные ответы. Вы этих оперов сначала напоите как следует, а потом уже потолкуйте по душам: они вам всё расскажут.

На практике это обычно бывает так. Допустим, ищем мы всем личным составом какого-нибудь злого типуса, совершившего теракт. С ног сбились, ночей не спали, каждый квадратный метр прощупали… ну и, как водится, — не нашли. Всё — операцию свернули, уже давно все другими делами занимаются… А спустя где-нибудь пару месяцев, когда уже и думать забыли про этого злыдня, — оп-па! Кто-то из участников операции лоб в лоб сталкивается с искомым лиходеем на людном перекрёстке.

Нежданчик называется! И тут уже никакие мероприятия массового характера не помогут: тут всё зависит от личных качеств военного или сотрудника. Хватит самообладания спокойно пройти мимо, грамотно «сесть на хвост» и одним заходом решить эту, всем надоевшую проблему… Или злыдень по твоей нервозной реакции с ходу поймёт, что его вычислили, и прямо на людной улице устроит кровавую баню, прихватив с собой на тот свет пару десятков мирных граждан.

Увы, увы… Очень хотелось бы, чтобы всё было не так. Чтобы оперативно-розыскная система функционировала с эффективностью хорошо отлаженного механизма. Но на практике, к сожалению, в большинстве случаев получается именно так, как я вам тут проиллюстрировал. Достаточно поднять статистику громких задержаний и ликвидаций (не пресс-релизы, а обычные сводки для служебного пользования), и сразу будет понятно: да, ребята… тут у вас вовсю рулит старина Случай. Случай куражится, бесчинствует и командует ситуацией без каких-либо ограничений…

Всё, аналогии кончились, переходим к теме. Заявляю со всей ответственностью: в нашем деле случай сыграл не просто особую, а прямо-таки ключевую роль. Не пойди тогда Валера в церковь, ничего бы такого и не было. То есть вообще ничего — ровным счётом. Или так: не сел бы Валера пьяный за руль — задолго до этого, в один нехороший вечер, — вот тогда уж точно ничего бы не было.

Однако это давно в прошлом, нам этого, увы, уже не исправить. Согласно же моей гипотезе, первое мимолётное соприкосновение двух линий жизни произошло именно в церкви. Именно в церкви и вспыхнула та самая волшебная искра…

Впрочем, давайте по порядку и сугубо по теме, а то я часами могу отвлечённо строить гипотезы, и все они будут вполне рабочими и логически обоснованными!

События будем рассматривать не в хронологическом порядке, а по мере их пересечения с нашей жизнедеятельностью. Так будет удобнее для анализа.

Итак, в рамках борьбы с безысходной ситуацией мы по распоряжению Иванова стали активно поднимать свои старые связи. Скажу сразу: мероприятие это для общего дела полезное и нужное, но довольно трудоёмкое, а подчас и опасное для здоровья. Особенно в части, касающейся связей Глебыча. И это вовсе не потому, что контингент — сплошь отъявленные мерзавцы, а, скорее, в силу некоторых особых обстоятельств, понятных любому военному.

В отличие от нормальных людей, военные не имеют возможности поддерживать принятые во всём мире добрые традиции коллективных сборищ типа встреч выпускников, однокашников, однополчан, разных юбилеев и так далее. Потому что военные ходят в отпуска не по личному плану, а когда начальство позволит. И работают не в родном городе (ну, это вообще несбыточная мечта!), а там, где Родина прикажет.

У нас вообще это в норме: живёшь рядом с человеком, воюешь рука об руку, дружишь с ним… А потом человека переводят на новое место, и ты можешь больше его никогда не увидеть. Или, если повезёт, встретишься лет через десять. Вот сейчас, например, Васю Крюкова спишут в нестроевые по ранению (тьфу три раза), переведут служить домой — в Сибирь, и я его больше никогда не увижу. Разве что на пенсии, если доживу.

А Вася — это не просто боевой брат. Это человек, которому я неоднократно обязан жизнью. То есть сделал он для меня больше, чем все вместе взятые родственники, а к ним и родное Отечество в придачу. Вот такие дела.

Когда в нашей среде случаются такие встречи служебно утраченных друзей, это, сами понимаете, как минимум повод для вдумчивого и длительного застолья. Обычно это бывает в командировках, а если по мирному расписанию — чаще всего на сборных пунктах военкоматов (кто не в курсе — это такие места, куда сгоняют наших несчастных рахитичных детей для призыва в Вооружённые силы).

Ночи при таких застольях мало: столько ведь всего рассказать надо. Трёх суток, отведённых для набора команды, тоже не хватает. Короче, призыв — к чёрту, командировка побоку, здоровье и благоразумие — в сторону. Самая приятная концовка подобной истории, как правило, такая: предупреждение о неполном служебном соответствии (команду не привёз!!!), сильные головные боли трёхсуточной продолжительности и печёночные колики.

Это ещё нормально. Вариантов там масса: от водворения в пенаты за драку, дебош и битьё ресторанных витрин до нешуточных продолжительных разборок с «мэстными сэрьезными» хлопцами.

А Глебычу труднее потому, что он ЗМС (заслуженный мастер спорта) по военно-прикладному застолью, в то время как все мы — едва ли даже третьеразрядники. У Глебыча просто нормативы другие, там всё гораздо сложнее и круче…

Так вот, когда подобные радостные события случаются с периодичностью, допустим, в полгода (на худой конец — раз в квартал), это ещё терпимо.

А теперь представьте себе, как непросто военному человеку, когда он волею случая вдруг стал обретать служебно утраченных друзей десятками и в течение какого-то месяца!

Тем, кто незнаком с существом вопроса, это может показаться несущественным, однако поделюсь: я человек малопьющий, но было так тяжело, что порой возникало устойчивое желание застрелиться из табельного оружия. Каково же было несчастному Глебычу!

Кстати, у Васи с Петрушиным разлучённых с ними боевых братьев было куда больше, чем у меня (Вася у нас вообще очень популярная личность в войсках), но эти мерзавцы устроились очень даже неплохо. Практически все их кореша, как и они сами, либо не употребляют совсем, либо чисто символически. Самое разнузданное, что они себе позволяли в таких случаях, — это футбол до упаду, баня с кружкой пива на брата, а потом обильное застолье длиной в целый вечер: много вкусной еды и… соки. Маньяки, короче, русскому человеку такое понять непросто.

— Вчера кореша из двадцать первой встретил… — рассказывает бодренький розовый Петрушин, одаряя светозарным взглядом зелёного Глебыча, потухшие глаза которого полны боли и желания немедля похмелиться. — Собрались с пацанами, оттянулись по самое не могу: четыре часа в футбол гоняли…

Вот такая суровая оперативная работа. Ничего не попишешь: мы привыкли, что в нашем деле всегда приходится чем-то жертвовать…

Ростовского мы достали через третьи руки. Во время очередного оперативного застолья мне сообщили, в числе прочих новостей, что Валера жив, вроде бы работает в убойном отделе, находится где-то неподалёку, в зоне досягаемости, и даже дали домашний телефон.

Телефонный номер я неровным почерком занёс в блокнот и на пару недель вычеркнул это событие из памяти. Как-то всё недосуг было. Спустя две недели, на очередном совещании, достал зачем-то блокнот, напоролся на Валерин номер и сообщил Петрушину:

— Слушай, совсем из головы вылетело… Ростовский отыскался. Может быть полезен в плане сбора информации, как-никак опером работает. Нет желания навестить?

Петрушин почесал затылок и надолго сморщил репу. Задумался. Заметили, я не взвыл от радости, получив данные о местонахождении Ростовского. И не помчался сломя голову бросаться в объятия нашего давно не виденного однополчанина и однокашника. И Петрушин не взвыл и даже не подпрыгнул.

Объясняю, что это за странности поведения такие.

Петрушин, Ростовский и я, будучи в своё время курсантами, учились в одной роте. Причём Петрушин с Валерой были в одном взводе, который готовили по программе обучения спецподразделений. Проще говоря, в спецвзводе. У нас в каждом батальоне (то бишь на курсе) был один такой взвод, в который отбирали наиболее крепких, жизнеспособных и кровожадных товарищей, чтобы вырастить из них терминаторов.

По окончании училища мы все вместе служили в одной дивизии (оперативных бригад тогда ещё не существовало в природе, это 87-й год, там пока что всё было лепо и тихо). Петрушин с Валерой были командирами взводов спецназа, я — простым пехотным офицером. Жили в одной общаге, совместно питались и проводили нехитрый лейтенантский досуг. Однако крепкой дружбы там не было, общались, скорее, в силу необходимости — когда с человеком живёшь в одной комнате, поневоле приходится контактировать.

Валера оказался человеком довольно сложным, однако чтобы в деталях охарактеризовать его, потребуется много времени. Дабы не вдаваться в пространные описания, могу сказать попросту: Ростовский — это нечто среднее между мной и Петрушиным. Гибрид, короче.

С Петрушиным мне было просто. Он хотя и обзывал меня головастиком, но безоговорочно признавал верховенство моего интеллекта. А я с большим уважением относился к его незаурядным физическим параметрам. Этот человек не просто высок ростом, имеет стать Геркулеса и наделён чудовищной силой — в нём клокочет какая-то особая первобытная мощь. Феномен в своём роде, попробуй такого не уважать!

А ещё Петрушин отличается своей фундаментальной, я бы даже сказал — гранитной надёжностью. У него это сызмальства: если обещал — умрёт, но сделает.

В первый год нашей офицерской службы был случай: я попросил Петрушина встретить меня ночью, когда буду возвращаться от дамы. Дело было в Тбилиси, там своя местная специфика. Имелась достоверная информация, что некие злые грузины сильно не одобряют мои ухаживания за местной дивчиной, проживавшей в районе Самгори. Да бог с ними, если бы просто не одобряли, но ведь они собирались отловить меня в укромном местечке и примерно воспитать по своему образу и подобию! То есть сделать мне большой горбатый нос, большую репу и чтобы я разговаривал с сильным акцентом. А я такие вещи не люблю: я берегу себя, любимого.

Петрушин как раз выводил свой взвод по плану выходного дня в город, просьбу слушал на ходу, в ответ едва кивнул и буркнул:

— Ладно.

Спустя часа четыре гуляю я с дивчиной по Руставели, встречаю наших из дивизии, и они мне сообщают: у нас новости — Петрушин на «гарнизонке» (гарнизонной гауптвахте). Водил солдат в кино и там поправил лица двум нетрезвым майорам — они его равнять пытались. Один из майоров, к несчастью, оказался приятелем коменданта.

Ну всё, думаю, пропало моё «сопровождение». Вечерком пощебетал с дивчиной, проводил до дому и отправился обратно. Дошёл до опасной зоны — там по-другому к дивизии не пройдёшь, надо выбирать один из трёх переулков, каждый из которых выходит на небольшую площадь, где ежевечерне тусуются мои «доброжелатели»: играют в нарды, пьют вино и травят анекдоты.

Стою, как тот пьяный богатырь у дорожного камня, и гадаю, по какому переулку двигаться навстречу неизбежному воспитательному процессу. Вдруг из каких-то кустов выламывается наш «майороизбиватель» и как ни в чём не бывало бурчит:

— Не фига там стоять, пошли домой…

Я в трансе. Ту площадь мы миновали вмиг — приставать к нам постеснялись (к тому моменту Петрушин уже имел в округе репутацию конченого негодяя). Стал выяснять, что да как, оказалось: товарищ элементарно сбежал с гауптвахты. А на «гарнизонке», между прочим, режим содержания, как в нормальном сизо, — это вам не домашняя дивизионная «губа». Малость придушил выводного (это товарищ, который арестантов выгуливает по разным надобностям) — тот минут на пять отключился, жить вроде будет, забрал ключи и удрал.

— Совсем сдурел?

— Так обещал же…

Потом товарища отмазывали всей дивизией: его самую малость под трибунал не отдали. Вина отвезли в комендатуру — немерено, хватило бы неделю поить целую роту.

Валере с нами было нелегко. Потому что он по натуре чемпион и пессимист. Он по жизни привык со всеми подряд соревноваться и при этом всегда бился за первое место, остальные позиции его не устраивали. А тут, как ни крути, выходило, что Валера гораздо слабее Петрушина (вот нашёл, с кем тягаться!) и… на порядок дурнее меня.

В училище это как-то особо не проявлялось: нас там было сто пятьдесят гавриков, без единой минуты свободного времени, нормативы Валера выполнял не хуже Петрушина, а полосу, например, бегал быстрее — он в полтора раза меньше и потому шустрее. Со мной же вообще практически не общался, мы в разных взводах были.

А тут мы жили в одной комнате, предоставлены были сами себе, и всё очень быстро проявилось.

Я пробовал с ним проводить индивидуальную работу, поскольку уже тогда испытывал вредную потребность ковыряться в человечьих душах.

— Ты не можешь быть первым буквально во всём. Всегда найдётся человек, который что-то делает лучше тебя. Это закон жизни.

— Это закон слабаков и неудачников. Мужчина должен стремиться быть первым, только тогда жизнь имеет смысл.

— Ну-ну… Но ты хотя бы будь немножко оптимистом. Приукрашивать никто не заставляет, но будь к себе хотя бы объективен! Зачем такая беспощадность? Я, например, вижу себе ситуацию так: ты гораздо умнее Петрушина и на порядок сильнее меня. Доволен?

— Нет, недоволен. Ты видь себе на здоровье, как тебе хочется, — это твоё право. Но я-то знаю, как всё обстоит на самом деле!

— Ну хорошо, ладно… Главное-то в чём?

— В чём?

— Есть факт, с которым ты поспорить не можешь.

— И какой же?

— Ты у нас красивый. Ну просто цаца!

— Да пошёл ты! Я те че, баба, что ли…

Вот таким образом. А Валера у нас и в самом деле был симпатичным — куда мне, «головастику», или тем паче суровому воину Петрушину. Все девчата окрест сохли по Валере, и он этим беззастенчиво пользовался. Он буквально купался в море женской любви. Гарнизонные дамы, занимавшие в дивизии «хлебные» должности (все как одна — жёны или любовницы больших военных), оказывали нашему славному мальчугану бескорыстный протекторат. Мы ему за это слегка (а местами и не слегка) завидовали. Да и потом, положа руку на простату, давайте признаем: мы, середнячки, всегда искренне недолюбливаем симпатичных типов. За что их любить? За то, что природа-мать обнесла тебя, а кого-то наградила такой привлекательной внешностью? И за какие такие заслуги, спрашивается?!

В общем, жили мы вместе, но не дружили. Валера довольно скоро стал командиром группы (роты), Петрушин был у него взводным, потом мы все разбежались по службе, и я его не видел вплоть до вот этой нынешней встречи. Единственное, что знал по слухам: Ростовский перевёлся в органы и уехал жить в родной Дмитров.

Ну вот, теперь, думаю, понятно, почему мы с Петрушиным себя так повели — не прыгали и не вопили от радости.

— Так что, нет желания проведать своего бывшего командира?

— Давай так… — после длительной паузы предложил Петрушин. — Если вдвоём — можно прокатиться, посмотреть, как он там. А один я не поеду.

— Договорились, — согласился я и набрал домашний телефон Ростовского…

В последний раз мы виделись в начале девяностого. За пятнадцать лет наш чемпион здорово изменился. Раздобрел, заматерел, потяжелел в движениях и жестах и, как мне показалось, стал заметно мудрее. Увы, увы — привлекательность его никуда не делась. Как был красавчиком, так им и остался — даже стал как-то более интересен.

Вопреки ожиданиям, Валера обрадовался нам так, словно мы были его родными братьями, обещавшими немедля вернуть долги трёхлетней давности.

Данные у нас были не первой свежести: вновь обретённый боевой брат уже год как не работал опером. Впрочем, его информативная ценность от этого меньше не стала, а может быть, и наоборот. Валера тихонько трудился на должности инструктора в Болене, был на хорошем счету и имел одну незначительную на первый взгляд, но весьма приятную и полезную льготу.

Льгота была такая: раз в неделю (кроме выходных) Ростовский получал в своё распоряжение на вечер и ночь коттедж с сауной на территории парка.

В сауне регулярно «зависали» бывшие Валерины сослуживцы: опера, их начальство, знакомые по прежней работе товарищи из смежных отделов и прочая милицейская публика. Никаких далеко идущих целей Валера не ставил, просто приятно было, что может сделать знакомым людям доброе дело. По крайней мере, сам он именно так и сказал: мужики рады, а я рад, что они рады…

Это было что-то новое. Раньше наш чемпион этим не страдал. То есть вообще никаких намёков на благотворительность не было. Всё строго по делу и исключительно для достижения какой-то цели.

И вообще, если бы поменять ему личико и не сообщать мне, что это Валера, я бы его не узнал.

Это был какой-то совсем другой Ростовский. Как будто мастер-судьба поковырялся в нём, удалил какие-то ненужные острые и угловатые детали и создал принципиально новый механизм жизни. Такой гладкоровный, кристально чистый и добрый.

Так, по крайней мере, казалось на первый взгляд. А что там у него внутри, это ещё разбираться надо. Для этого нужны время и благоприятные условия…

Мы не стали изображать бескорыстную радость (а просто смысла нет: мы были шесть лет вместе, он нас знает, сразу всё поймёт) и прямо сказали Ростовскому, что нам от него надо.

— Да не вопрос, — Валера посмотрел на часы. — Пошли, покормлю обедом. Потом покатаетесь пару часов, и пойдём работать.

— ???

— Сегодня у меня хлопцы из северо-западного ОБЭП отдыхают. Думаю, вам будет интересно…

Никаких натяжек, просто так совпало. Был четверг, по графику — Валерин «льготный» день. С восемнадцати сегодня и до семи утра завтра.

Мы позвонили на базу и пошли развлекаться. Почему бы и нет? За свои деньги мы сюда никогда бы не поехали — тут всё очень дорого.

Пока обедали да катались, Серёга подвёз пару диктофонов. Афишировать, понятное дело, не стали, мимоходом познакомили Серёгу с Ростовским. Валере сказали, что надо быстренько решить один вопрос по работе, пошептались в сторонке и отправили Серёгу обратно.

— Да могли бы не шептаться. Вы не стесняйтесь, я подскажу, как этот ваш вопрос решить, — Валера невесело усмехнулся. — Если пара, один за панель в комнате отдыха — там отодвинуть можно, второй под подоконник рядом с бассейном…

— ???!!!..

— Как-никак десять лет опером работал. Вы уж меня совсем-то со счетов не списывайте…

— Гхм-кхм… Эмм… Понимаешь, тут такое дело…

— Понимаю. Вы не краснейте, всё нормально. Я же вас знаю. Я верю, что вы не сделаете ничего плохого ни мне, ни моим приятелям. Иначе не пригласил бы…

Валера сказал это совершенно серьёзно и безо всякой рисовки. Вот же чёрт — как неудобно получилось… Выходит, мы отъявленные мерзавцы без чести и совести, а Ростовский — этакая мать Тереза, готовая простить даже своего убийцу!

— Слово офицера… — У Петрушина от стыда даже щёки запылали (напомню, это Петрушин, терминатор и общепризнанный грубиян!). — Если у тебя от нас будет хоть какая-то мелкая неудобь… Можешь пристрелить меня из табельного оружия. Я расписку напишу — типа того, сам захотел!

— А у меня нету, — Валера хмыкнул: насчёт расписки — это их старый спецназовский прикол из лейтенантской жизни. — Год как без ствола — и ничего, привык уже.

— Ничего, я тебе свой дам.

— Договорились…

Первый раз мы с Петрушиным навестили Валеру в конце января и после этого стали активными завсегдатаями «банных дней». То есть каждый четверг, регулярно, в 18.00 — мы на месте.

Не сказать, чтобы прямо уж совсем какие-то там грандиозные секреты лопатой гребли, но полезной информации добыли немало. А уж столичных сплетен и слухов наковыряли море. Контингент Валериных приятелей был представлен в основном московскими хлопцами. Наш чемпион живёт в Дмитрове, а десять лет работал в Москве. Думаю, это было непросто: кататься каждый день на работу за полсотни километров. Пришлось сильно ужаться в бюджете и разориться на машину. Стойкий товарищ: готов был страдать и многим жертвовать, чтобы сохранить престижную, по провинциальным меркам, работу.

Маленькое лирическое отступление. Разок Валерины приятели уехали пораньше, мы остались втроём и непонятно с какого перепугу, что называется, на ровном месте упились в дым. Вообще-то мы не такие, просто, видимо, вечер был какой-то аномальный. Свидетельствую: в тот странный вечер Петрушин пил с нами! И пил даже больше нас.

Кстати, напрасно он теряется. Выпили мы так много, что потом мне было просто невероятно дурно. Давненько таких ощущений не испытывал, пожалуй, с того момента, как нас с Васей злые нохчи насильственно угощали наркотиками. Так вот, Петрушин — ни в одном глазу. То есть при таком организме может спокойно пить вёдрами и ничего ему не сделается.

В общем, тот вечер в информативном аспекте был просто нулевой. Зато в плане душевных откровений и неожиданных проявлений чувств у нас был полный порядок.

Мертвецки пьяный Валера плакал навзрыд и рассказывал нам про свою беду.

Вы в курсе, год назад он уволился из органов. Но вовсе не по ранению, возрасту либо нерадению. Здоровья — вагон, возраст — тридцать восемь, до пенсии работать ещё как минимум семь лет, а уж на каком он там счету был, и говорить не стоит. Наш чемпион если где-то работает, то всё там обязательно делает лучше всех и исключительно на пять баллов. Он по-другому просто не умеет.

Уволили Валеру из-за того, что он элементарно запил… Представляете? Ростовский и запой — настолько несовместимые вещи, что это даже не укладывается в сознании. И чего, спрашивается, запил?

— Я убил свою жену и дочь…

— Убил?!!!

— Именно. Пьяный сел за руль… Ну, слегка поддатый, под градусом… Не справился с управлением… Попали в аварию. Жена с дочкой — насмерть. А на мне — ни царапинки…

Короче, запил, и надолго. Месяца полтора беспробудно бухал. Уволили заочно — он на работу не ходил, стыдно было перед людьми в таком виде показываться. Начальник приехал, привёз документы и выходное пособие. Передал пожелание руководства:

— Если выправишься — приходи, мы тебя опять примем, без всяких там…

Понятное дело — в наше время такие работники на дороге не валяются.

Из запоя Валеру вытащил местный батюшка. Детали опустим, это долгая история, но факт: выправился наш парень. В органы не вернулся, неудобно было. За десять лет обзавёлся кучей знакомств и связей, все его знали как обязательного и толкового товарища, поэтому предложений насчёт работы было немало. Выбрал самое необременительное: инструктором в Болене. Это показательно: сломался наш парень. Раньше он обязательно выбрал бы самую трудную и заковыристую работёнку и с ходу, засучив рукава, с азартом ввязался бы в дело.

Да, по поводу батюшки-спасателя…

Стал Валера в церковь ходить. В местный собор. Не то чтобы вдруг свято в бога уверовал, а так — для себя. Свечку поставит, молитву прочитает, иногда поплачет — всё легче…

Петрушин на откровения Валеры реагировал неадекватно. Расскажи ему в обыденности про плачущего в церкви мужика, уж поверьте мне, реакция была бы однотипная. Типа того: а он точно мужик? Ну и чмо этот мужик!

Если же уточнили бы, что этот мужик — наш чемпион Ростовский, то просто не поверил бы. Потому что такого не могло быть в принципе…

А тут — проникся. Говорю же, тот вечер был насквозь неадекватный, какой-то задушевный и слезоточивый. Смотрю, наш терминатор вовсю сочувствует. Засопел, носом захлюпал, в сторону смотрит, молчит, голову опустил. Катаклизм!

Есть такой древний стих про большевика. Если кто не в курсе, были такие существа — большевики, но очень давно, в начале прошлого века. Рушили наши храмы, убивали цвет нашей нации и вообще системно работали над уничтожением русской идеологической сущности, проще говоря — духовности. Товарищи были очень стойкие, едва ли не железные — ну, почти что роботы, и это нашло отражение в поэзии. Там примерно так: «Если выставить в музее плачущего большевика — в этом бы музее толпились ротозеи, такого не увидишь и в века…» А ещё: «…гвозди бы делать из этих людей, не было б крепче в мире гвоздей».

Это про Петрушина с Ростовским. Они как раз из этой породы. Не той, что храмы рушит, а той, что крепка как сталь. Именно такими гвоздями Родина всегда забивает свои самые страшные прорехи и пробоины.

Так что поздравьте: я был свидетелем уникального в своём роде природного явления.

Вот такая лирика. Теперь понятно, почему наш чемпион так изменился. Большое горе всегда меняет человека, вопрос только, в какую сторону. Многие ведь после такого, образно выражаясь, с катушек слетают, и никакие батюшки не в состоянии помочь.

А в нашем случае, как мне думается, сработали бойцовские задатки. Пить бросил, выправился, нашёл хорошую работу, машину купил почти задаром, по блату — старую, правда, но работает как часы. Теперь за руль — только в совершенно трезвом виде, даже глотка пива себе не позволит…

Всё, лирическое отступление закончилось, возвращаемся к делам сегодняшним.

Итак, во вторник с утра ко мне заехал весь из себя взъерошенный Ростовский (я в районе речного вокзала живу, в служебной квартире) и с ходу заявил:

— Покорми меня быстренько, потом я тебя на работу отвезу. Что ты всё — на метро да на автобусе…

Вот спасибо-хорошо! Какая трогательная забота.

— Отлично. Выходит, не зря я тебя нашёл. Ты теперь меня каждый день будешь на работу возить?

— Нет, не каждый. Просто сегодня так вышло…

— А что вообще вышло-то? Ты чего в такую рань в городе — да ещё и натощак?

— Ну… Анализы сдавал, короче.

— Ты — анализы?! Зачем тебе анализы? Ты же у нас «мистер — идеальное здоровье»!

— Да так… На работу устраиваюсь, там требуют.

— Интересно… И что за работа, если не секрет?

— Да я сам пока толком не понял. Короче — поехали, по дороге расскажу…

Поехали, рассказал. Чётко, лаконично, всё по сути.

Да уж… Вот так ничего себе история! Вот это попал наш чемпион. И теперь, естественно, вовсю шевелит извилинами, пытается найти пути решения проблемы. А от меня хочет консультацию.

— По машине?

— Да ну, что ты там можешь — по машине… По ситуации!

— А что по ситуации?

— Знаешь, кажется мне, что здесь кое-что натянуто…

Ага. Ну что ж, Валере можно верить. Даром что красавец (народная мудрость гласит, что все красавцы — недоумки, этакий компенсаторный комплекс), он у нас товарищ смекалистый, неглупый, да и опером работал десять лет, практику имеет.

— Что, было похоже на постановку?

— Да нет, не похоже. Если и постановка, то всё было сделано мастерски.

— А что именно тебе не понравилось?

— Ха! «Не понравилось»… Знаешь, брат, — всё не понравилось. Когда человека внезапно опускают на сто двадцать штук баксов, ему это вряд ли может понравиться. Если, конечно, он не полный идиот.

— Хорошо, формулирую иначе: что тебе показалось странным? Что-то резало слух, бросалось в глаза или это просто твои домыслы?

— Вот когда всё это было — ничего не показалось и не резало. Как-то недосуг было анализировать, сам понимаешь — немножко другим делом занят был. А уже потом, задним числом, стал просматривать ситуацию… В общем, две детали не срастаются. Я за последние десять лет привык владеть обстановкой в нашем криминалитете: кто чем дышит, какие изменения, что намечается. И уж тем более в районе, где живу…

— Ну и?

— Первое: этот Эдик тему знает, но малость промазал. Правильно, рулит там ОПГ Гарика. Он с ним по телефону разговаривал, претензии предъявлял. И знаешь — зря предъявлял. Потому что тачками там занимается Грек. Это совсем отдельный бизнес, серьёзный и развитой, Гарик туда даже и не пробует мешаться. Эдик, если так крут, как изображает, должен бы знать такие вещи!

— Ну что ж… Неплохая зацепка. А что у нас на второе?

— На второе у нас начальник УВД. Опять сошлюсь на свою прежнюю работу: десять лет был в этой системе, прекрасно знаю, что это за человек, несколько раз общался лично. Так вот, при всех его недостатках — мужик в полном смысле этого слова. То есть топтать себя не даст никому. А за такие слова, вообще не задумываясь, убьёт любого, пусть хоть сам президент будет! И все его знакомые это прекрасно знают.

— А какие слова?

— Ну, типа «…ты генерал или конь в лампасах?…».

— Хм… Нехорошо так — с генералом.

— Вот и я про то же.

— Да, занятно… Ну что — будем думать. Но… Материала мало. Ты собери, что сможешь, по этим людям, попробуем поработать…

— Надо быстрее.

— Насколько быстрее?

— У меня сегодня в 14.00 аудиенция.

— С Эдиком?

— Нет, с благодетелем.

— В каком смысле — с благодетелем?

— Ну, короче — этот добрый хрен с бугра, типа того, выкупил мой долг у Эдика. Или меня выкупил — понимай как хочешь. Сказал, завтра подъезжай к двум дня, я тебе работу найду. И не вздумай опоздать!

— Ничего себе! С каждой минутой всё занятнее.

— Вот и я про то же. Теперь понятно, почему прошу консультацию именно у тебя?

— Понятно. Кто этот твой благодетель?

— Да ты его знаешь, — Валера протянул мне визитку. — Его по телику частенько показывают.

Я прочёл на визитке: «Лев Карлович Сенковский»…

Поморгал как следует, ущипнул себя за двуглавую мышцу бедра и переспросил:

— Как, говоришь, фамилия благодетеля?

— Читать разучился?

— Фамилия!!!

— Ты чего, профессор? — Валера с удивлением покосился на меня. — Сенковский. Там же написано…

— Слушай… Ты ничего не попутал? Может, недоразумение… Может, как-то там вышло…

— Я его тоже сразу не узнал, — Валера моё замешательство истолковал по-своему. — В телевизоре-то он мелькает, как-то особо не вглядываешься… А потом визитку дал, смотрю — ну ни фига себе! Точно — он.

— Значит, ты по-прежнему настаиваешь на консультации?

— Тебя фамилия смущает? Я же не прошу его арестовать или взять в разработку. Гы-гы… Просто психанализ ситуации. Не нравятся мне эти нестыковки, и всё тут. А ты — мастер. Ну?

Да уж… Судьба, конечно, Валеру малость обломала… Но не совсем до упора. Какие-то чемпионские дрожжи в укромном уголке всё же остались. Это же надо: вообразить себе, что такой человек всё бросил, дабы поучаствовать в дешёвой инсценировке, направленной исключительно на опущение пупа земли русской Валеры Ростовского и, как следствие, на его порабощение!

Для справки: Сенковский — персона нон грата даже в наших далеко идущих сверхзадачах. Мы, конечно, собирали на него и его окружение всю доступную информацию, но только в общем порядке, как и на всех остальных ребят, возглавляющих список Пола Хлебникова. Образно выражаясь, Сенковский — это флагман всех цитаделей, а по своей мощи его империя будет равна примерно трети совокупной активности всех наших остальных многочисленных «насосов».

Но и достать его, разумеется, практически невозможно. Если в отношении других товарищей какие-то разговоры и планы были, то в этом направлении никто из нас даже и думать не пробовал!

— Валер…

— Ну?

— Как бы тебе объяснить… Этот Сенковский… Это просто другая планета. Ты, вообще, по всем мыслимым логическим законам, не должен был никогда в жизни пересечься с этим человеком. Понимаешь?

— Понимаю… Но я пересёкся.

— Да, уж угораздило так угораздило…

— Ну, давай пристрелим меня за это! Теперь всё — помогать не будешь?

— Да ну, при чём здесь это… Просто ситуация, даже на первый взгляд, — из ряда вон.

— Понимаю. Но ты у нас тоже из ряда вон. Иначе бы и не обращался.

— Ладно. Попробуем разобраться в этой «изрядавонючей» ситуации…

Система охраны у нас на уровне, сложные психологические этюды тут не проходят, поэтому провёл я Валеру просто и без затей. Дождался Петрушина (раньше он только стропу с собой таскал, а теперь в соответствии со статусом — наручники… и стропу), надели на Валеру наручники, взяли под руки, сделали суровые лица и провели. Охранники наши слова против не сказали, более того, в глазах их я прочёл одновременно интерес и какое-то нездоровое удовлетворение. Типа того — ну вот, наконец-то работать начали! А то сидели тут, занимались не пойми чем…

До четырнадцати время у нас было, и я решил немного поработать головой. Не потому, что рассчитывал на какой-то результат, а просто — для Валеры. Человек не чужой, на что-то там надеется — даже в такой тупиковой ситуации… В общем, надо поддержать хотя бы из чувства солидарности.

Залез в нашу базу данных, открыл папку с материалом по всему, что хоть как-то касается империи Сенковского, стал просматривать и по ходу дела неторопливо соображать. Лиза затеяла готовить кофе — за всё время в наших апартаментах это первый гость (да к тому же симпатичный какой — не чета нам, уродцам!), — Петрушин с Ростовским принялись бубнить: Валера пересказывал ему то, что я уже знал. Оба хмурые, жизнью опечаленные — коллеги по плохому настроению.

За основу взял версию элементарного «развода». Если Ростовский стал жертвой чудовищной случайности (а в данной ситуации девяносто девять процентов за то, что так оно и есть на самом деле!) и никто против него намеренно не злоумышлял, то психологический анализ здесь не нужен. Остаётся только констатировать: попал по самое не могу.

В данном случае схема «развода» сама по себе проста и понятна. Человеку при каких-то вроде бы стандартных обстоятельствах всучили машину, которую у него при первой же благоприятной возможности умыкнули. Виноват, гони деньги. Денег нет, продавай хату. Не хватает стоимости хаты, иди в кабалу на неких неопределённых условиях.

Цепляемся к вопросу: на каких условиях? Пробуем высветить генеральную мотивацию инициатора инцидента. Иначе говоря, за каким чёртом ему понадобился простой парень Валера?

Элегантно отодвигаем в сторону неудобные, но неприятно реальные (и потому для нормальных дипломированных психологов непреодолимые) обстоятельства. То есть считаем, что Сенковский — не глава промышленной империи, а его кореш — не загадочный тип, наделённый полномочиями обзывать начальника УВД «конём в лампасах» (надо будет Васе сказать — ему понравится)… А просто обычные гопники. Которые решили на досуге «развести» на тачке инструктора спортивного парка.

Далее. Так же элегантно берём из отодвинутых обстоятельств нужные детали и помещаем их в нашу схему — для полноты картины. Детали немножко странные, но это ничего, мы готовы к такому обороту. Вот детали: деньги гопникам не нужны. Их у них столько, что запросто выкупят все российские долги Парижскому клубу. Поскольку при любом «разводе» основной мотив — деньги (либо их эквивалент, например, в форме недвижимости), выражаем недоумение: зачем в таком случае вообще затевались?

Мы гопников не знаем, поэтому, руководствуясь шкалой общечеловечьих ценностей, рассмотрим три равноправных ответа:

а) просто так, из спортивного интереса;

б) проучить Валеру за какие-то прошлые грехи;

в) поставить Валеру в крайне зависимое положение, которое обеспечит безусловное доминирование над личностью, и, как следствие… Нет, давайте короче: просто обратить человека в рабство.

Первые два варианта сразу отметаем. Наверное, всем понятно — почему. Если непонятно, поясняю. Даже обладая изощрённой фантазией, трудно представить, что глава промышленной империи сидит в своём кабинете и с утра до вечера мечтает: вот ужо поеду в понедельник в спортивный парк, развлекусь: зачморю там пару-тройку инструкторов на досуге…

Кстати… А ведь понедельник был! Насколько мне известно, Сенковский — жуткий трудоголик. Какого чёрта его понесло в начале рабочей недели в парк? Интересно…

Далее. Вариант «б» исключается автоматически, поскольку Валера ранее ни при каких обстоятельствах не мог пересечься с Сенковским и, таким образом, не мог как-то его обидеть. И вообще, попробуй обидь такого! Только на одну охрану надо будет извести вагон патронов.

Остаётся третий вариант: рабство. Если режет слух — помягче: желание сделать Валеру крайне зависимым. Суть от этого не меняется.

Исходя из того факта, что в процессе инцидента нашего чемпиона на правах эстафетной палочки запросто передали Сенковскому, резонно будет предположить, что инициатор инцидента — именно он. Если это так, то всё остальное легко объясняется. У такого человека достаточно средств, чтобы нанять первоклассных актёров или специалистов по такого рода вопросам, выкупить весь парк с потрохами и организовать какой угодно антураж.

Всё, конец анализа, озвучиваем основной вопрос, на котором строится вся мотивационная подоплёка происшествия.

Вопрос звучит просто: зачем Валера нужен Сенковскому?

И попробуй тут ответить с ходу, располагая лишь общедоступными данными о персоне!

Знаете — ни малейшей зацепки. Ну просто совершенно ничего общего. Сами подумайте: где Валера — и где Сенковский. Это примерно как боевой муравей на лесной тропинке Западной Сибири и Хуитцилопоцли (бог-покровитель ацтеков)…

— Ты чего, профессор? Тут у нас дама, между прочим, — поправил меня Петрушин.

— А что общего между муравьём и родоначальником ацтекского пантеона? — заинтересовался грамотный Серёга.

Да — ушёл в себя, начал вслух болтать. Со мной такое случается. Поэтому в шпионы мне нельзя.

— Да ничего общего. Это совершенно несопоставимые явления.

— А зачем тогда сопоставляешь?

— Да это не я. Просто так ситуация сложилась…

Материал сортирует и систематизирует Лиза, всё аккуратно разбито по категориям и разложено по «папкам».

Папка с Сенковским самая толстая. Не потому что информации море, просто картинок много, они весят значительно больше, чем текстовые файлы. По Сенковскому у нас минимум фактических данных — только те, что в общем доступе, и масса сплетен и слухов, собранных до кучи из Интернета и СМИ. А также куча ярких фото — это, пожалуй, самая снимаемая персона из наших «насосов».

Факты. Пятьдесят пять лет, уроженец Москвы. Генеральный директор и владелец контрольного пакета «Росгаза». Выпускник МГУ, миллиардер, член всего, чего только можно вообразить, совладелец ещё как минимум трёх десятков крупных промышленных компаний, меценат и покровитель научного развития медицины. Двое сыновей — старшему двадцать три, младшему двадцать один, оба живут и учатся в Лондоне.

Долго и счастливо женат, в следующем году будет справлять серебряную свадьбу. Надо же, какой правильный товарищ… Супруга — Качалова Наталья Марковна, сорок два года, умница-красавица, представитель могущественного и древнейшего московского клана. Ага, это, видимо, она его двигала в самом начале карьеры. Впрочем… На момент женитьбы ей едва восемнадцать исполнилось, ему — тридцать один. Оба симпатичные, яркие. Вполне может быть, что и любовь присутствовала. Хотя он уже взросленький был, наверняка помимо любви какие-то расчёты строил. И скандал место имел, как пить дать! Больно молода была дивчина для брака, ещё гулять да гулять… Наверное, там просто получилось интересное положение… Родители, видимо, рвали и метали, уж не без этого. Интересно, как он с ней пересёкся — математик без роду-племени, выходец из бедной интеллигенции…

Супруга в принципе нам не нужна. Ну и, как обычно, того, чего не надо, всегда много. Материала по ней раз в пять больше, чем по благоверному.

Материал можно посмотреть — просто для ознакомления, на предмет обнаружения каких-нибудь характеризующих деталей. Говорят же в народе: муж и жена — одна сатана. Так… Благотворительность, приёмы, инспекции детских домов, опять благотворительность, покровительство храмам, патронаж, ещё раз благотворительность… Так… Косметика, эксклюзивные тряпки, какие-то странные фамилии в совокупности с нехорошим словом «кутюр»…

Не понял… Надо уточнить — Лиза лучше знает.

— Лизавета, вопрос по Качаловой.

— Качалова… А что-то не припомню такую.

— Ну, жена Сенковского. В девичестве Качалова.

— Так бы сразу и сказал. Спрашивай.

— Где вся мизеркордия до лета 2004 года?

— Её или мужа?

— Да про мужа на одной страничке всё уместилось. Я вот тут ковыряюсь в её папке — такое впечатление, что не весь материал. Или не туда скопировала?

— Минутку…

Лиза подошла, посмотрела. Бегло проскочила по резервным каталогам, покачала головой:

— Всё правильно. Ничего больше нет, данные в полном объёме.

— Так где же мизеркордия до лета 2004 года?

— А не было.

— То есть как это не было?!

— Вот так и не было. До лета прошлого года она занималась эксклюзивным модельным бизнесом и косметикой. А потом забросила всё это дело и с головой нырнула в милосердие. Так что, коллега, зря катишь бочку: данные в полном объёме, ничего никуда не делось…

Странные какие-то вещи… Дамочка серьёзно и успешно занимается прибыльным бизнесом — пусть на деньги мужа, это не принципиально, — организует всякие там выставки, показы и презентации, работает с лучшими кутюрье с мировым именем… Потом какой-то непонятный рубеж — лето 2004 года, после чего нигде ни словом не упоминается об этой её предыдущей деятельности на косметико-кутюрьевых фронтах… Зато сплошным потоком прёт благотворительность. Как будто всё бросила и, как правильно заметила Лиза, с головой нырнула в милосердие. Ко всему прочему, что-то у нас там с характером стряслось…

Насчёт характера — это тоже из папки со сплетнями и слухами. До лета прошлого года всё, что связано с личными качествами мадам Сенковской, звучит стандартным рефреном: добродетельная жена и мать, обаятельная, благоразумная, рассудительная, «железные нервы», короче — образец бизнес-вумен, да и только. А вот после лета 2004-го: взбалмошная, непредсказуемая, скандальная, чуть ли не истеричка, какие-то активные сплетни о молодом любовнике — некоем модном художнике, который вдруг потом куда-то исчез, не из алькова мадам Сенковской, а вообще, из жизни. То бишь вроде бы пропал без вести…

Интересно, что у них там такое приключилось? Какое событие подвигло статс-даму на такую внезапную перемену профиля и характера? По опыту знаю, на ровном месте такие вещи не случаются, обязательно должен быть какой-то мощный привнесённый фактор.

Не может человек просто так, от нечего делать, взять и в одночасье перемениться. Вот по мужу всё понятно и ровно: с одной стороны, бизнес, с другой — систематическая многолетняя благотворительность в сфере искусства и медицины. Товарищ не разбрасывается, милосердствует в одном направлении: много лет щедро спонсирует три известных института акушерства и гинекологии. И в плане меценатства — тоже много лет, и всё в одну сторону: скупает по всему миру картины, реквизированные в своё время победителями из знаменитой Дрезденской галереи, и возвращает на место. Совершенно бесплатно. Видимо, немцы его за это любят.

А у супруги — этакий внезапный и сумбурный набор клокочущего через край доброхотства: забросив бизнес, взялась вдруг разом курировать полтора десятка детских домов и интернатов для детей-сирот, вошла в попечительские советы ряда знаменитых подмосковных храмов, зачем-то регулярно посещает Сергиево-Посадскую духовную академию, заделалась основной патронессой Дмитровского Успенского кафедрального собора, последние несколько месяцев самолично занимается его реставрацией (думаю, мастерок всё же не держит, а просто даёт деньги и смотрит, как там идут работы) и бьётся на самых высших уровнях за возвращение на прежнее место из запасников Государственной Третьяковской галереи чудотворного Животворящего Креста, явленного в Дмитрове в 1295 г. (современные искусствоведы датируют его XV в.) и до 1933 года пребывавшего в Успенском соборе…

Так, стоп… Нашёл какое-то общее место — чисто на слух, как дирижёр услышал в звучании оркестра фальшивую ноту. Только с чем общее — пока не понял… А! Дмитров же. Тупею, что ли?

— Валера, ты где там свечки ставил?

— Ты чего, профессор? — Валера украдкой покосился на Лизу и сердито нахмурился. — Какие свечки? Я здоров, как бык!

— Да не те свечки, горе ты луковое! Есть ведь ещё и нормальные, обычные, в первичном значении этого слова свечки — восковые, что в церкви ставят! Как тот собор называется, куда ты ходишь?

— Он не «тот», — Валера неодобрительно покачал головой. — Он у нас один такой. Дмитровский Успенский кафедральный собор. А тебе зачем?

У меня мгновенно подскочило давление и внезапно задёргался глаз. Вот так ничего себе, «общее место»! Нет-нет, погоди, Костик, ты у нас молодец насчёт извилинами погудеть, но не так же сразу…

Такого просто не может быть. Чтобы за полчаса, пользуясь исключительно досужими слухами, сплетнями и статейками из бульварной прессы…

А с другой стороны… Почему бы и нет?! Если не зацикливаться на исходном наборе данных и немножко выйти за пределы стандартной системы координат…

Чем отличается прямоходящий хомо Сенковский от такого же хомо Ростовского? Нет, про деньги и власть говорить не будем, это наносное. Это понятия, присущие цивилизации, то есть недавние в принципе вещи, возрастом едва ли в тысячу лет. А мы рассматриваем гораздо более древние проявления человечьей сущности — эмоции и чувства, которым несколько миллионов лет. Разницу улавливаете? А если позиционироваться именно в этой системе координат, прямоходящий Ростовский на порядок лучше кривоездящего и косолетающего Сенковского. Хотя бы потому, что на семнадцать лет моложе и гораздо симпатичнее.

Кроме того, он, наверное, очень красиво тоскует. Завораживающе… Я в истероидных характерах малость понимаю, здесь огромное значение может сыграть какая-нибудь мимолётная, сиюминутная эмоция. Этакий тонкий чувственный шлепок на фоне определённых обстоятельств, срабатывающий как детонатор, который запускает мощный лавинообразный процесс, не поддающийся учётам и анализу…

Ну, проще говоря — тут имеет место любовь, как это ни банально звучит. Не буду терминологией травить, покажу, как я это вижу.

Внутреннее убранство храма, баюкающий речитатив молитвы, благовония, таинственное мерцание множества свечей… Прекрасный витязь, преклонивший колено у аналоя, в пронзительных голубых глазах — вселенская скорбь, слезинка по щеке катится…

А тут, рядышком, за колонной — внезапная свидетельница витязевой скорби, у которой (ещё одно общее место — надо будет всё же с этим разобраться как-нибудь на досуге…) год назад чего-то там такое глубокое случилось, что заставило переменить весь образ жизни…

А ещё рядышком, может, с другой стороны или вообще где-то на хорах (уж не знаю, как они там ухищрялись, но наверняка присутствовали), бдительные ребята из СБ мужа. Это уж как водится. Великий умник муж наверняка догадался ещё год назад, что за трагически впавшей в истерию любимой женщиной нужно денно и нощно приглядывать. Как бы чего не выкинула из ряда вон.

А любимая женщина потом, не мудрствуя лукаво, стала наводить справки, что это за витязь печального образа, да как к нему подойти. Ну и, понятное дело, бдительные ребята из СБ доложили хозяину. А дальше уже дело техники.

Вот такая история. Сумбурно, но вроде бы ничего не упустил. Вот так и пересеклись!

Да, самое главное. Это, безусловно, всего лишь скоропалительная гипотеза, основанная на мизерном наборе имеющихся данных. Не более того. С точки зрения зрелого практика она, наверное, не выдерживает никакой критики и выглядит как некий недоношенный детёныш диплодока. Сейчас Иванов придёт и камня на камне не оставит от этого гадкого страшилища.

Но пока его нет, надо поделиться с публикой.

— Есть гипотеза.

— Ну? — Валера с Петрушиным разом повернулись ко мне. Лиза, Глебыч и Серёга тоже подтянулись поближе — просто из любопытства. Валера для них чужой, да и об этом деле пока ещё никому ничего не известно.

— В общем, так… Валера, это может показаться полнейшей дичью, но… Гхм-кхм… Не знаю, какие у них катаклизмы случились, чтобы подвигнуть людей на такие вещи…

— Короче, Склифосовский, — требовательно пробурчал Петрушин. — Мы знаем, что ты умный. Давай по делу.

— Я предполагаю… нет, прошу помнить — это всего лишь гипотеза, так что….

— Короче!

— Короче, Сенковская, образно выражаясь, положила на тебя глаз…

— Чего?!!

— И теперь Сенковский хочет предложить тебе быть… эмм… ну, скажем так — бойфрендом его жены.

— Пффф… — У Валеры даже слов не нашлось на достойную реакцию. — Ну ты… Уфф…

— Тебе надо бегать, профессор, — Петрушин посмотрел на меня с глубоким сочувствием. — Целыми днями сидишь и башкой работаешь. Кровь не циркулирует — оно и немудрено, такую ахинею несёшь. Этак недолго и инвалидом заделаться…

— Вот это страсти, так страсти, — Лиза внимательно оглядела Ростовского с ног до головы. — Бразильские сериалы отдыхают. Но хочу заметить: у этой Сенковской губа не дура…

Глава 4

Цитадель

Валера Ростовский. Ввод в должность…

Разделить трапезу меня не пригласили. А зря — это было бы кстати. Аппетит у меня всегда отменный, а сегодня отменный дважды. Встал в чёрт-те какую несусветную рань (к семи — на анализы), выехал из дома натощак, у Кости перехватил пару бутербродов…

По выходу из апартаментов меня сразу взял в оборот товарищ из местной СБ (службы безопасности). Товарищ сидел на диване, лениво барабанил толстыми крепенькими пальцами по кожаной папке и смотрел на восток. Сказал бы «смотрел в окно», но собственно окон тут не было — просто застеклённая сфера, а в сторонах света я малость разбираюсь. У меня в своё время в молодости работа была такая: перепутаешь сторону света — можешь запросто не дожить до конца дня.

Увидев меня, товарищ сказал «Ага!», неспешно встал, потянулся и сразу стал похож на ленивого турка. Такой: небольшого роста, коренастый, хваткий на вид, но какой-то весь округлый — спортзал посещает, но нерегулярно. Феску, шёлковый халат, кальян — и натуральный турок. Бывал я в Турции, не по делам, а просто отдыхал, причём совсем недавно, поэтому и сравниваю.

Сходство дополняли чёрные как смоль волосы, тщательно стриженные густые усы и выразительные глаза с антрацитовой черноты зрачками.

— Николай Семёнович, служба безопасности, — «турок» коротко и энергично произвёл рукопожатие, тут же вежливо взял меня под локоток и повлёк к лифту. — Я введу вас в должность. Пройдёмте в наш офис, надо соблюсти кое-какие формальности…

По дороге в офис СБ Николай этак ненавязчиво задал мне ряд вопросов сугубо биографического свойства (похоже, ответы он уже знал, просто решил перепроверить информацию) и по своей инициативе удовлетворил моё невысказанное любопытство.

— Славянин до седьмого колена, хохол.

— Да я ничего такого и не…

— А это и не надо, и так понятно. У нас таких много. Чернявые да мясистые. Потому что в своё время турки там баловались.

— Да вы не думайте, я этим не страдаю. Главное — чтобы человек хороший был.

— А вот это правильно. Это я одобряю…

Опасный тип. Насчёт правильно расшифровать взгляд собеседника я тоже кое-что умею. Но сам-то, как мне думается, вполне профессионально могу прятать свои подлинные чувства и мимолётные состояния. В моей предпоследней работе — это уже не в молодости, а совсем недавно — от такого умения подчас зависел не только успех разработки, но и твоё здоровье, а порой и жизнь.

А этот — разок глянул и моментом всё сосчитал. Не хотел бы я с таким пересекаться без лишней надобности…

В офисе СБ меня сфотографировали во всех мыслимых ракурсах, сняли отпечатки для дактокарты (!), которую завели тут же, в моём присутствии, и взяли:

— образцы почерка — под разным углом наклона;

— образцы голоса в разных состояниях (в статичном и после приседаний и отжиманий);

— несколько зубных слепков;

— запись сканирования сетчатки (каждого глаза в отдельности и оба разом);

— пробу крови.

— Я не далее как сегодня утром уже сдавал…

— Это для экспертизы ДНК, — пояснил Николай. — Сделаем, и пусть себе лежит. Вдруг пригодится…

— А анализы мои вас не интересуют?! Я тут утречком уже во все баночки…

— Анализы все у меня, — Николай широко улыбнулся и похлопал ладонью по своей папке. — И, признаюсь, таких анализов я давно не видел. Просто удивительно, до чего бывают здоровые люди!

— Не понял… Когда успели? Я же только утром сдавал!

— А это, в общем-то, недолго — при должном умении и хорошей оплате труда.

— Ну а если, предположим, у меня были бы не такие благоприятные анализы?

— В каком смысле?

— Ну, допустим, был бы я болен какой-нибудь…

— …опасной болезнью? Да ну, какие проблемы! Вас просто не допустили бы до аудиенции с Хозяином.

— Даже если бы он настаивал?

— Нет, вы неправильно поняли. Никто и не думает оспаривать требование Хозяина. Вас не допустили бы именно в этот день. Сначала бы вас вылечили, а уже потом…

— Но ведь есть такие болезни…

— Которые неизлечимы или просто долго лечатся? Валерий, Хозяин хорошо разбирается в людях. Вряд ли бы он пригласил на собеседование неизлечимо больного человека. И вообще, мы с вами как-нибудь обязательно поболтаем на эту тему — если пожелаете, а сейчас предлагаю заняться делом…

Дело у нас было несложное: спуститься в гараж, взять машину и ехать в загородную резиденцию — в Жуковку.

— Заодно проведём тест на уровень водительского мастерства, — сказал Николай. — Я верю, что вы неплохо управляете автомобилем — раз уж Хозяин взял вас водителем… Однако надо посмотреть, насколько это неплохо…

По моим расчётам, в подземном паркинге такого большого здания наверняка поместятся сотни две машин. Дело в том, что вокруг самого здания не было ни одной транспортной единицы, как, впрочем, и специально оборудованных мест для их парковки — сплошь газоны и фонтанчики. А мне хотелось посмотреть, на чём ездят сотрудники. Любопытство далеко не праздное, учитывая, что по машине легко определить уровень благосостояния её хозяина, а мне здесь работать. Четыре штуки в месяц, это, конечно, вполне… Но там ведь речь шла о каком-то жутком коэффициенте! Так вот, хотел я посмотреть, на что мне следует примерно расcчитывать…

А не дали. Мы спустились на лифте в довольно вместительный, но совершенно отдельный гараж, где стоял «BMW-750» цвета «тёмный металлик» и два его тёмно-синих «младших братца» пятой модели.

— Поехали, — Николай фамильярно хлопнул по глянцевому капоту «750» и раскрыл переднюю правую дверь. — С управлением разберётесь?

— Разберусь. — Я уселся на водительское место, с затаённой грустью огладил зашитое в мягкую дорогую кожу рулевое колесо (ну точно как чужой любушке-красавице целомудренно пожал ручку!) и, припомнив вдруг вчерашние приключения, зачем-то не к месту добавил: — Только чур — за пивом не посылать.

— За пивом? — Николай как-то неопределённо хмыкнул и покачал головой. — Хм… Ладно, не будем. Трогайте помаленьку…

Выезд из гаража тоже был отдельный: мы сразу оказались на улице, несколько в стороне от парадного подъезда. Два синих «братца» тут же ненавязчиво пристроились сзади, и мы покатили к выезду из города.

Я настроился отвечать на вопросы, а Николай почему-то молчал. Включил «Авторадио», слушал и как-то отстранённо смотрел на дорогу. Так… Не понял юмора. Ну и в каком месте я допустил очередной ляп? Про пиво, что ли, неправильно пошутил?

— А кто у нас начальник СБ? — спросил я просто так, чтоб разговор завести.

— У «нас»?

— Ну, я же теперь у вас работаю, так что…

— Пока не работаете.

— Не понял… А как насчёт распоряжения хозяина?

— Тут, Валерий, не всё так просто… В общем, надо сначала представиться Наталье Марковне. Всё зависит от того, что она решит. Так что, извините, но вы пока у нас не работаете. А зачем вам знать, кто у нас начальник СБ?

— Ну, мало ли… Может, я его знаю. Может, работали вместе или даже служили…

— Не может, — Николай решительно покачал головой.

— Почему?

— Вы служили во внутренних войсках, потом работали опером в убойном отделе. Всё так, вы ничего от меня не скрыли?

— Нет, всё правильно.

— Ну вот. А я двадцать лет, как говорится, — от звонка до звонка, оттрубил в СВР.[4] То есть мы с вами даже отдалённо не могли пересечься. Слишком уж разные ведомства.

— Так… Значит, вы и есть начальник СБ?!

— Значит, я.

— Интересно… Нет, я понимаю, конечно, что вы очень добросовестный, но… У вас на работу поступают тысячи сотрудников — вы же не проверяете лично всех подряд?

— Всех — нет. Меня чисто физически на это не хватит.

— А за что мне такая честь?

— Я лично работаю со всеми, кто имеет допуск в Первый круг.

— Первый круг?

— Да. Это первые персоны империи и их ближайшее окружение.

— То есть Сам, супруга и дети?

— Сам и супруга. Дети живут не здесь, ими занимается другой начальник СБ — тамошний.

— Понятно.

— Что именно вам понятно? — В голосе Николая я уловил невесть откуда взявшуюся нотку раздражения.

— Ну… Понятно, кто входит в Первый круг.

— Я хочу, чтоб вы поняли, — Николай убавил звук стереосистемы и вполоборота повернулся ко мне. — Первый круг — это мы. То есть Хозяин и Хозяйка — центр круга, а собственно Круг — это персонал, который по служебному положению постоянно с ними контактирует. Это особый статус. Особый допуск. И особый контроль. Я не говорю, что это особая честь и огромная ответственность — вы человек чужой, вам этого не понять… Но послушайте меня… Какое бы вы положение ни занимали, всегда прошу помнить: фокус — на безопасности первой персоны. Для вас это будет Наталья Марковна, с Хозяином, думаю, вы вообще пересекаться не будете.

— Да я понимаю…

— Не перебивайте! (Манеру разговора с «младшими по званию» перенял у Хозяина — один в один!) В этом плане категорически приветствуется добровольное сотрудничество. Нет, я недостаточно отчётливо выразился, это как-то мягко… Вот недавний пример: с год назад у нас был недобросовестный водитель…

— ???

— Почему не спрашиваете, в чём заключалась его недобросовестность?

— Вы сказали — не перебивать.

— Молодец, быстро учитесь. Может быть, сработаемся… В общем, он показывал фокусы. Отменный водитель, мастер. Мастер насчёт того, чтобы оторваться от сопровождения и попетлять по закоулкам. Но главное — он разбирался во всём этом… В общем, из бывших сотрудников, как и многие у нас. Изъял из машины «маяк». И таким образом поставил под удар безопасность хозяйки. Понимаете?

— Понимаю. Уволили?

— Разумеется, уволили! Но… сначала он умер. Уволили уже задним числом.

— Шутите?!

— Нисколечко.

— Вы мне угрожаете?

— Да ну, как можно! Просто ставлю в известность. Кстати, умер этот парень от большого огорчения. Никакого насилия — боже упаси.

— ???

— Понимаете, он был членом Первого круга. Был долго и счастливо. Почёт, уважение, солидное вознаграждение. Все личные вопросы решаются одним движением. Особый статус. Привык… А тут вдруг его поймали на предательстве… Нет, он действовал, конечно же, бескорыстно, желая угодить хозяйке…

— Это преступление — угодить хозяйке?

— Да нет же, разумеется, нет! Но с некоторых пор… понимаете, Хозяйка у нас… Гхм… В общем, действует не всегда себе на пользу. Понимаете?

— Не понимаю. Она что — не в себе?

— Больше не говорите такие вещи, — взгляд Николая разом посуровел. — Прошу помнить, о ком идёт речь. Это понятно?

— Хорошо, не буду.

— Да, вы покладистый… Хочется верить, что это искренняя покладистость, а не маска… Так вот, она в этом деле ничего не понимает. Просто попросила его — сделай так, чтобы нас потеряли…

— Понятно. У нас так говорили: дурная инициатива наказуема. Мог бы валенком прикинуться — никак, мол, и всё тут…

— Очень верно мыслите! Это хорошо, возможно, сработаемся…

— Так он только из-за этого и умер?

— Мало?!

— Ну, не знаю… Меня, например, не далее как вчера опустили на сто двадцать штук баксов и выперли с неплохой работы. И ничего: как видите, жив и даже анализы в норме.

— Он противопоставил себя всему Первому кругу, — зрачки Николая сузились и стали похожи на кинжалы. — И лично — понимаете, лично! — жутко провинился перед Хозяином.

— Понятно…

Я решил не развивать далее тему об излишне чувствительных водителях — по-моему, сейчас не стоило этого делать. Хотя вопросы, конечно, были, и меня, как очередного водителя дамы, которая «действует не всегда себе на пользу», это заинтересовало ну просто до крайности! Николай — очень опасный тип для обсуждения таких тем. Будем общаться с другими членами Первого круга, глядишь, что-нибудь да выяснится…

— То есть мне нужно будет шпионить за хозяйкой, правильно я понял?

— Неправильно! Вы, вообще, что понимаете под словом «шпионить»?

— Ну… Знаете, я достаточно долго работал опером, так что…

— Да бросьте вы! — Николай брезгливо поморщился. — «Опером»… Что вы, местечковые пинкертоны, можете понимать в шпионаже? Это высокое искусство, освоить которое могут только избранные! А вам надо будет всего лишь добросовестно исполнять свои обязанности и не уклоняться от добровольного сотрудничества.

— Это как?

— Это очень просто. Все маршруты, выезды и посещения у нас планируются заранее. Но, знаете, бывают такие… порывы, что ли… В общем, если вдруг последует какое-нибудь непредсказуемое распоряжение со стороны хозяйки, стоит об этом сообщить.

— Кому?

— Вы увидите. Рядом всегда будут люди, которые отвечают за безопасность хозяйки. Они к вам сами подойдут, вы насчёт этого не беспокойтесь. Вот в принципе и… Да, думаю, не надо даже напоминать, что фокусы категорически не приветствуются.

— В смысле, такие, которые показывал тот умерший водитель?

— Когда показывал, он был не совсем умерший, — Николай криво ухмыльнулся. — Но в принципе вы всё поняли. Не надо пробовать вынимать маяки — кстати, сейчас это практически невозможно, нужен специалист — менять наши машины на какие-то «левые», не оборудованные специальной аппаратурой, и устраивать гонки — даже если Сама потребует. И вообще, даже не стоит хоть как-то проявлять ту самую дурную инициативу, о которой вы упоминали. Думаю, мы в этом плане сработаемся.

— Я тоже на это надеюсь. Кстати, вопрос: водитель, который был до меня, — он что, отчудил что-то в таком вот духе? За что его уволили?

— Ничего он не чудил, — сухо ответил Николай, глядя в сторону. — Он отличный парень и прекрасный водитель. И вообще, все водители в Первом круге — мастера. Люди прошли уникальную практику, возили первых лиц государства. Других не держим…

А прозвучало это так: ты-то не возил первых лиц… Но именно из-за тебя и уволили, сволочь! Откуда ты вообще такой взялся — с такими чудесными анализами…

Интересно. Гипотеза Кости вторично подтверждается.

Это не меня берут на чьё-то место. Это место специально освободили под меня. Выходит, я тутошний пуп земли. Вопрос только, будет ли мне от этого польза…

По нынешним меркам, загородная резиденция главы промышленной империи выглядела вполне скромно. Всего-то два этажа, двор — от силы полгектара, рядом с основным зданием несколько небольших одноэтажных построек — видимо, службы.

Костя показывал мне интернетное фото семейного поместья Сенковских в Суссексе (кто не в курсе — это Англия), там да — есть на что посмотреть. Огромный средневековый замок, личная церковь, конюшня, озеро, лес — общей сложностью площадь поместья составляет что-то около двухсот гектаров. Вот это я понимаю!

А тут — просто сторожка какая-то по сравнению с британским вариантом. Как будто времянка для непродолжительного пребывания.

Во дворе я насчитал с полдюжины хлопцев в одинаковых куртках с вензелями «РГ». Однако они не топтались в куче, как это обычно показывают в дрянных сериалах про наших «крутых», а каждый был занят делом. Двое дежурили у ворот, один маячил на крыльце, остальные орудовали мётлами и гребли лопатами мокрый снег — пока мы ехали, опять навалило.

Хлопцы были обычных стандартов: богатырских плеч и каменных челюстей тут не было и в помине.

Я почему на это обращаю внимание… Понимаете, я ведь первый раз в жизни попал в эту цитадель, как её называет Костя. И, по большому счёту, не только в конкретную семью, а вообще впервые допущен в этот чужой для меня мир. Раньше я на них смотрел издали, снизу вверх, разве что крепления на лыжах иногда поправлял. А может, и не у тех поправлял — судя по вчерашним событиям, те на пару порядков ниже по статусу. Ещё раньше я вообще на пушечный выстрел к ним не мог подойти. Потому что эти люди неподсудны и никаким краем не попадают в орбиту деятельности правоохранительных органов. Они неприкасаемые.

А теперь, значит, сподобился. Больша-ая честь для нашего замарашки…

Хлопцы в униформе вели себя свободно, при появлении шефа в струнку не тянулись. Тем не менее товарищ справа у ворот чётко доложил в приспущенное Николаем окно:

— Одна. Доктор убыл сорок минут назад. Всё в норме.

— Хорошо, спасибо. — Николай повернулся ко мне и, внезапно переходя на «ты», показал рукой в сторону крыльца: — Подъезжай.

— А в гараж?..

— Да ты не беспокойся, отгонят кому положено.

Интересно, мне теперь тоже можно на «ты»?

— Это твоё дело, — сказал Николай, покидая салон машины. — Я тебе не начальник, формально ты подчиняешься заведующему нашим автопарком…

Да уж… Точно — опасный тип. Или это я от рук отбился? Всего год на вольных хлебах — и уже каждый третий неглупый товарищ может прочесть по выражению глаз мои мимолётные мысли?!

— Не бери в голову, у меня работа такая, — Николай улыбнулся одними уголками рта, глаза оставались мрачными.

— Так я прошёл водительский тест или как?

— Ездить умеешь, — суховато ответил Николай. — Всё, пошли представляться.

Угу… А как-то не получается у нас пока что тёплой дружбы. Почему так? Я вроде бы всеми фибрами души — навстречу, человек-то нужный, значимый, с таким надо приятельствовать…

Внутри было хорошо. Внушительных размеров холл, сводчатый потолок, без всякой лепнины, просто чисто выбеленный, разноцветный паркет, никаких тебе дорогущих гобеленов и неприличных персидских ковров (а вообще, ожидалось что-то именно такое), цветные занавески из толстого натурального холста, палас, кажется, неокрашенной шерсти, могучий грубый камин из крупных камней, с дровами, но без огня…

Очень уютно. И тихо, как в склепе… Слышно, как мерно тикают старинные часы — высотой в человеческий рост, как караульный гвардеец, примостившиеся справа от широченного коридора, убегающего прямо от центра холла куда-то в глубь здания.

У меня сложилось такое впечатление, что я попал в какое-то присутственное место. Понимаете, уютно тут было, всё здорово — нам, простым смертным, так никогда не жить, но… Не было ощущения дома. Казалось, что всё это казённое. Даже и не знаю, почему — я не Костя, не могу вот так запросто разложить по полочкам свои мимолётные ощущения.

По обеим сторонам коридора, метрах в пяти от выхода из холла — две совершенно одинаковые дубовые двери. Расположены они одна напротив другой, и знаете, глядя на них, возникает такое странное чувство… Будто они смотрят друг на друга, насупившись, исподлобья и вообще враждебно…

На диване жёлтой кожи, у потухшего камина, сидел, положив нога на ногу, солидный мужчина лет пятидесяти — в тёмной «тройке», накрахмаленной белой рубашке и чёрных лакированных туфлях. Вензелей «РГ» я на нём не заметил, зато обратил внимание на добротно серебрившиеся виски. Как червлёное серебро на запонках и заколках у секьюрити. Не иначе товарищи в тон подбирали.

Мужчина читал газету, когда мы вошли, лишь едва взглянул в нашу сторону.

— Ну что там? — негромко, почти шёпотом спросил Николай, покосившись в сторону коридора.

— Да пока нормально, — так же тихо ответил мужчина.

— Азаров долго был?

— Да тебе, поди, доложили…

— Сказали, что уехал сорок минут назад.

(Ага, Азаров, стало быть, — это доктор. Кстати, такое впечатление, что разговаривают, как у дверей палаты, где лежит больной человек…)

— Ну, часа полтора был. Завтракали вместе.

— Выгнала?

— Да нет, сам. Но напоследок изругала последними словами. Самому, говорит, нужен доктор. И не психиатр, а патоанатом. Хе-хе…

— Ну, значит, всё в порядке. Я вот тут человечка привёз…

— Угу… — мужчина встал с дивана, аккуратно сложил газету и поправил галстук. — Как доложить?

— Новый водитель. Вместо Савченко.

— Угу. А про тебя?

— Нету, — совсем шёпотом сказал Николай и зачем-то приложил палец к губам. — Типа, сам приехал.

— Понял…

Мужчина подошёл к одной из «насупившихся» дверей — той, что справа по коридору, и негромко постучал. Ему что-то ответили, после чего он осторожно приоткрыл дверь и, не заходя внутрь, доложил:

— Прибыл новый водитель. Смотреть будете?

(Ну! Типа, вам тут нового коня привели, смотреть будете?)

Николай зачем-то поднял правую руку вверх, как будто кого-то приветствовал — и замер.

— Мыкола! — раздался из приоткрытой двери певучий женский голос.

Николай резко махнул рукой справа-налево — наподобие сердитого дирижёра — и надул щёки.

— Мыкола, не делай вид, что тебя нет! Так я и поверила, что вы шофёра одного отправили!

— Пффф, — Николай стравил воздух сквозь плотно сжатые губы, с сожалением развёл руками и пошёл к приоткрытой двери, тихо бросив мне через плечо: — Пошли.

— А меня не зовут…

— Дважды не повторяю, — Николай даже не обернулся и не возвысил голоса. — За мной шагом марш!

У двери показал мне жестом — стой здесь, — а сам вошёл в кабинет. Но не по-свойски — запросто, а как-то без особой охоты. Я бы даже сказал — с робостью.

— Здрасьте…

Занимательно. Солидный товарищ, здоровается с хозяйкой, как школьный хулиган с директором в преддверии очередной взбучки.

Мужчина с фирменными висками тут же благоразумно ретировался в холл, по ходу движения приняв у меня куртку и при этом умудрившись одним мановением руки поправить мне галстук. Мастер, что и говорить.

— Я вам русским языком сказала: мне не нужен новый шофёр. Вы что, совсем идиоты?

А по голосу не скажешь, что бабонька больна: очень даже приятный, полнозвучный меццо-сопрано, насыщенный жестковатыми оттенками властности и уверенности в своих силах.

— Понимаете…

— Не понимаю! Где Егор?

— Уволен. Вам же докладывали…

— И слушать не хочу! «Уволен»… Если ещё хоть раз кто-то тронет мой персонал без моего разрешения — я вам устрою!

— Но вы же знаете — он по собственному желанию…

— Не знаю! И вообще, это ваши проблемы, меня это совершенно не волнует. Срочно разыскать, вернуть на место, доложить к концу дня. Ты меня понял?

— Пффф…

— Ты чего фырчишь, как кот? Давай, показывай, где этот ваш новый шофёр…

— Заходи, — Николай открыл дверь пошире, шагнул в коридор, вроде бы пропуская меня… а когда я вошёл, он так там и остался!

И тихонько прикрыл за мной дверь.

В кабинете находились две женщины, и обе были страшно заняты. Одна, помоложе и попроще, сидела за огромным столом красного дерева и быстро писала что-то на коробке. Вторая, значительно старше и гораздо симпатичнее, сидела на ковре, широко расставив ноги и наклонившись вперёд. Между ног у неё была картонная коробка, в которую дама укладывала яркие пакетики. Рядом возвышалась внушительная куча таких же коробок, стопка пакетов и другая куча со всякой всячиной: майками, кепками, игрушками, печеньем, конфетами и прочими разнообразными сладостями импортного производства.

Дама была явлена в состоянии «по-домашнему»: ненакрашенная, нечёсаная, босая, белые шерстяные лосины в обтяжку, какая-то легкомысленная шёлковая распашонка… Не знаю насчёт возраста, но кожа у неё была изумительной свежести — как юный персик из холодильника, а судя по непринуждённости, с которой она возилась на полу с коробкой, такой растяжке (для неспортсменов — это попросту гибкость) мог бы позавидовать любой практикующий йог.

Сердечко моё подпрыгнуло, крепко стукнувшись о грудную клетку, и поскакало куда-то галопом. Я замер, застыл истуканом, боясь вздохнуть и вообще хоть как-то привлечь к себе внимание.

— Я вас слушаю…

Дама, как я сказал, была занята — досадливо сдувая непослушную прядь волос, спадавшую на глаза, доклеивала коробку скотчем, навалившись на неё всем телом. Напихала столько, что коробка вспучивалась и не желала нормально закрываться.

Сидела дама боком к двери, в мою сторону не смотрела, сосредоточившись на своём занятии. Фигуру в таком положении оценить сложновато, но, судя по пропорциям, в этом плане тут было всё очень даже в порядке.

А ещё Костя мне показывал интернетные фото. Так вот, там она была, несмотря на свои сорок два, — просто цаца.

Я чего тут рассыпаюсь по адресу хозяйки… С того момента, как Сенковский отчасти подтвердил бредовую гипотезу Кости, я чувствовал какое-то странное и плохо объяснимое волнение… Знаете, такое давно забытое ощущение неотвратимо надвигающейся встречи с Прекрасной Незнакомкой, которую ты лично никогда в жизни не видел. Понимаю, что в моём возрасте, после такой бурной жизни, это может показаться смешным, но… Короче, если говорить проще, чувствовал я себя наподобие жениха в стародавние времена, который вступал в брак, исполняя волю родителей, и ни разу в жизни невесту в глаза не видел. Что там за невеста такая? Вдруг окажется какой-нибудь уродкой, хромой-горбатой или больной на всю голову? Или напротив: будет писаной красавицей, но по душевному складу редкой дрянью — с порога опарафинит по всем статьям, а то и просто заворот даст… А ведь встречаются ещё и такие, что сразу читают лист анализов, не глядя на личико, а потом с линейкой в штаны лезут…

— Вы немой, что ли?

— Гхм… Нет.

— Ну так скажите что-нибудь. Вы что, ни разу на работу не устраивались?…

Мне вдруг стало стыдно. Не конкретно перед кем-то — а просто так, перед самим собой. Редкое дело, скажу я вам! Даже краснеть начал. Я вдруг отчётливо понял: эта дама мне нравится. Всё нравится: тембр голоса, сильные стройные ноги, обтянутые лосинами, непослушная чёлка, розовая мочка уха…

А стыдно стало оттого, что это было за деньги. Я сказал себе: «Поздравляю, Ростовский, — ты натуральная б… в штанах. Тебя наняли за сто двадцать штук — не возить кого-то, не выслеживать или ловить, а как раз для этого самого. Если тебя это немного успокоит: ты, Ростовский, дорогая б… Девчата с Тверской отдыхают, им такие бабки и не снились…»

— Когда человек устраивается на работу, он обычно старается произвести впечатление… Ну и как минимум он для начала должен представиться.

— Меня зовут Валерий.

— А меня — Наталья Марковна. И я с вами чаи гонять и фамильярничать не собираюсь. «Валерий»… Ну-ка, представьтесь по полной форме…

Тут она закончила клеить коробку и повернулась ко мне. С недовольством во взоре и сердито поджатыми губами.

— Вы, вообще, где воспитыва… Ой…

И что же это такое приключилось с нашей повелительницей?! Наталья Марковна медленно подняла руки, прижала обе ладошки ко рту и, как будто внезапно онемев, уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

Глаза мне тоже понравились — они были похожи на полевые васильки, но вот их выражение… Не знаю, чего там напридумывал Костя, но даже капельки радости или хотя бы просто удивления я в этих васильках не заметил.

Они были переполнены совершенно искренним мистическим ужасом…

Лев Карлович Сенковский. Недалёкая ретроспектива объектно-эротических шалостей…

Многие неглупые товарищи из «низов» имеют мнение, что наши недосягаемые олигархи-небожители, мудро взирающие на остальной народ с глянцевых обложек дорогих журналов, — тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. То бишь имеется подозрение, что они должны есть-пить, отправлять какие-то надобности, самую малость спать… А иногда спать не совсем в одиночестве. Проще говоря, у них, по идее, как и у нормальных людей, должен быть секс. Пусть маленький, плохонький — но должен. Потому что они не роботы.

Свой внутренний мирок эти ребята охраняют не хуже американского резервного банка и досужих наблюдателей к себе почему-то не пускают. Но запретный плод сладок, и потому информацией об этом (как правило — до упора «эксклюзивной» и обязательно «из первых рук») переполнена буквально вся печатная продукция разряда бульварной прессы. И непечатная тоже. Имеется в виду не грязная ругань, а Интернет.

Публике это интересно не в связи с собственно процессом (если это не загадочные создания типа Трёхголового Семи… то процесс, по идее, должен быть как у всех особей нашего вида), а ввиду особых качеств обозначенных выше личностей. То есть, если они такие гениальные, приподнятые и необычные, тогда и это, по всей логике, у них должно быть как-то по-особому. Либо очень высоко и безумно красиво, либо жуткий разврат и грязные оргии.

Понимаю, что тема неблагодарная, и суровые борцы со злом могут за это дело кинуть обломок кирпича в мою сторону… Но нам с вами всё же придётся об этом поговорить. Потому что, как скоро вы сами сможете убедиться, это будет нужно по сюжету. Однако обещаю: беседовать об этом мы будем строго в рамках темы и постараемся избегать ненужных подробностей и совсем уж пикантных деталей.

Итак, поехали.

Скажем сразу: жену свою Лев Карлович Сенковский любит не ввиду её сословной принадлежности и, как следствие, большой личной полезности, а просто так. Потому что любит. Более того, справедливости ради следует уточнить: Лев Карлович у нас однолюб, жена для него — самый близкий и дорогой в мире человек, и он запросто готов умереть ради неё. То есть в этом плане никак нельзя сказать, что он конченый мерзавец и сволочь. Напротив, отличный семьянин и душка.

Супруга у Льва Карловича, как он сам считает, — это его самый большой выигрыш в вечном соревновании с капризной судьбой. Чудо как хороша, стройна не по годам и, что странно для красавицы, — умница, характер добрый, душевно тонка и благонравна и любит супруга примерно так же, как он её. Иначе, спрашивается, зачем бы ей, великосветской даме, выходить замуж за какого-то там невесть откуда затесавшегося в приличное общество заштатного математика? И не просто выходить, а с жутким скандалом на грани разрыва отношений со всей родовитой и многочисленной семьёй!

Но давайте короче — переходим прямо к этому самому.

Тут с самого начала супружеской жизни у Льва Карловича были определённые сложности. Супруга его воспитывалась в старозаветном стиле Гумилёва и Ахматовой (а по материнской линии доводилась родственницей М. Волошину) и по поводу этого самого имела совершенно однозначную и категорическую точку зрения. Вот вам точка: секс — это венец любви, вершина близких отношений, и оформлен он должен быть исключительно как величайшая драгоценность — в очень привлекательную и дорогую упаковку. То есть как минимум — ужин при свечах в самом респектабельном ресторане (после посещения театральной премьеры), вечерняя прогулка на яхте, пара корзин роз и обязательное проявление творческого экстаза: сонет, посвящённый именно этому вечеру, как яркому и незабываемому событию.

Эта весьма обременительная традиция блюлась Натальей Марковной неукоснительно, без выходных, отпусков и просто перерывов на внезапные вспышки страсти. Достаточно сказать, что сразу после медового месяца супруги стали ночевать в разных спальнях и где-то с полгода немного конфликтовали: Лев Карлович пытался бороться за право на упрощённый порядок исполнения супружеских обязанностей.

Да уж, тут поневоле задумаешься… Нам, простым смертным, куда как проще: встал вопрос об исполнении — дверь на крючок, Маруся — в позицию! Всё-таки есть и в нашей жизни свои прелести, грех жаловаться…

Первые три года Лев Карлович справлялся. Даже интересно было, каждый такой вечер — событие. Потом, когда дела пошли в гору и бизнес стал съедать большую часть личной жизни, стало труднее. На все эти романтические вечера элементарно не хватало времени. А когда хватало, бывало, что не хватало сил! Работа порой так выматывала, что вечером хотелось только одного: ванна, лёгкий ужин с телевизором вполглаза, и — спать. Спать, спать, спать… Конечно, было бы совсем хорошо спать не одному, чтобы перед сном накоротке полюбезничать с подругой жизни, но увы. Подруга имела на этот счёт свои устойчивые принципы.

Зато утром Лев Карлович был бодр и свеж. И не просто свеж…

Впрочем, к этому «зато утром», с которого, собственно, всё и началось, вернёмся чуть ниже. А сейчас самое время сказать пару слов о «левых» похождениях нашего баловня судьбы.

В этот же период Лев Карлович, тогда ещё не особенно большой человек по столичным меркам, имел неосторожность самую малость расслабиться в сауне с девчатами. Знаете, совсем без злого умысла, просто так получилось. Поехал сугубо в сауну, всё было чинно и солидно, с бочковым пивом и астраханской воблой… а уже на финише появились девчата. Приятель-благодетель оказал добрую услугу. Ну и расслабились. Все семейные, хоть небольшие шишки, но хлопцы с респектом — а вот поди ж ты, на халяву морально упали. Да не по разу! В общем, дали оторваться, показали удаль молодецкую.

Да уж… Как говорится: знал бы, где упадёшь, не то что соломки — не появлялся бы в этом месте вовсе!

Этот вечер Сенковский потом долго вспоминал с содроганием и болью в сердце. Вернее, не сам вечер (стыдно признаться, но там было весело и вообще всё получилось просто здорово), а то, что было после.

А после приятель-благодетель показал семейным товарищам запись их приватного досуга и заявил, что кассетка эта продаётся в рассрочку. И три года подряд занимался тривиальным мелким шантажом. Не то чтобы все соки высосал — брал он немного и вроде бы даже в шутку… Но, пока совсем не выкупили кассету с копиями, нервы потрепал изрядно. Да и потом с опаской жили: товарищ был взбалмошный, все ждали, когда он в очередной раз нажрётся как свинья и проболтается где не надо.

Грех говорить такое, но спасибо провидению — приятель помер в одночасье. Ничего никто не подстраивал — не такие люди, просто в пьяном виде заснул за рулём и въехал в столб. Насовсем.

Только не надо думать, что Лев Карлович — этакий наивный простачок, обучающийся жизни исключительно на своих ошибках. Просто время такое было, если помните: публика ещё не совсем испорчена, какие-то представления о морали и чести присутствовали. Не принято было в банях снимать, чтоб потом шантажировать. Это уже потом в норму вошло, гораздо позже…

Для мужающего Сенковского это было хорошим уроком. Выводы бывший математик делать умел, и можно смело сказать, что эта мелкая неприятность на стадии становления сберегла его потом, когда он с ног до головы состоялся, от множества больших бед. Уже войдя в возраст и обретя подобающее положение, Лев Карлович был очень разборчив в связях (как пикантных, так и просто дружеских) и только головой качал, наблюдая, как многие партнёры по бизнесу и близкие знакомые — люди вроде бы умные и житейски опытные — сплошь и рядом попадают в древние как мир «медовые ловушки»…[5]

Наряду с прочими досужими слухами в народе бытует мнение, что наши «первые люди страны», сатанея от своего могущества и вседозволенности, сплошь и рядом закатывают дикие оргии, в процессе которых стреляют по мирным грибникам, разъезжают по улицам голышом, на крыше лимузина, любят сразу дюжину девчат в фонтане перед зданием ратуши и так далее, и тому подобное — в общем, пускаются во все тяжкие.

Это мнение, мягко говоря, несостоятельно. Такой вид досуга, разумеется, доступен для людей с деньгами и положением… Но только на уровне мелкого купчика или провинциального нувориша. Потому что любой большой бизнес в наше время — это прежде всего репутация. Особенно когда речь идёт о делах за рубежом, как просто в плане партнёрства и размещения капитала, так и в серьёзных перспективах всей дальнейшей жизни и работы. Ребята, пришедшие в большой бизнес из криминальной среды, тратят фантастические деньги для первичной отмывки своего общественного положения и последующего подъёма респектабельности на должный уровень. А впоследствии тратят такие же деньги для охраны своей сомнительной репутации и псевдореспектабельности от разного рода посягательств.

Между тем на всех более-менее известных «больших людей» давно и всерьёз идёт самая настоящая охота. Целая армия нехороших ребят только тем и занимается, что выискивает бреши в репутации (или создаёт их намеренно) вышеупомянутых товарищей — либо просто ради личной наживы, либо по целенаправленному заказу вредных конкурентов. И примерно такая же армия нехороших девчат активно тусуется вокруг да около с совершенно определённой целью. Ну, не обязательно — замуж, люди-то все в основном семейные, — но как минимум неплохо провести время, а потом тянуть деньжата. Попробуй только дай слабину и загуляй не туда, куда надо, — потом будет столько проблем, что десять раз пожалеешь о той «чудной романтической ночи».

Чтобы противостоять всему этому злонамеренному натиску, большим людям приходится содержать целую армию охраны и прибегать ко всяческим ухищрениям. Это, как уже говорилось, требует больших денег. И вообще, вся эта нездоровая возня вокруг «большого человека» заставляет его поступаться многими вещами, которые доступны простому смертному.

Проще говоря, можно категорически утверждать: ни один из великих олигархов, дорожащих своей репутацией, не может позволить себе упиться в дым, дать в рыло соседу, а соседову жену — опять же, спьяну, тут же на завалинке подвергнуть скоротечному интиму.

Видите, как всё скверно! Несчастные люди, эти олигархи, натуральные лишенцы. Попробуй после всего этого сказать, что у них сказочная житуха. Купчику третьей гильдии Никифору Ундякину из Нижнего Обдолбаева куда как проще и вольготнее. Он-то запросто может позволить себе нализаться в дым, прогуляться нагишом по центральной площади и расстрелять из автомата рекламный плакат оппонента на выборах в городское собрание…

Став рангом повыше и масштабом побольше, Лев Карлович завёл себе офисный штат, в составе которого была должность секретаря-референта. Не надо искать в этом некий тайный умысел, такая должность на самом деле была нужна. Работы было — невпроворот.

Первые две секретарши — дамы в возрасте, с большим аппаратным стажем, подобранные исключительно по деловым качествам, — достаточно быстро «сгорели» на работе. Не то чтобы хлипкими оказались или разбаловались в госучреждениях — просто нагрузка была колоссальная. Сенковский сам пахал как вол и всех вокруг себя заставлял работать в таком же темпе.

Третьей была Люба. Помните песенку? Эх, ба-ба Лю-ба… Гхм-кхм…

В отличие от первых двух, Люба не имела высшего образования, по профилю вообще была аптекарем (закончила какой-то фармацевтический техникум) и до недавнего времени работала экспедитором у одного ныне широко известного товарища, который занимается производством медикаментов.

Товарищ этот был добрым приятелем Сенковского — тоже гений в своём роде, — вместе росли как на дрожжах, мужали вширь и вглубь и частенько общались.

На очередном этапе своего делового роста ловкий «Медикамент» оценил работу Любы и её пригожую внешность и перевёл девушку из экспедиторов в секретари. Люба перевелась охотно: работа непыльная, а платить обещали на порядок больше… Но от преступных объятий «Медикамента» (а он был счастливо и удачно женат — совсем как Сенковский) почему-то решительно уклонилась. Типа того: не надо мешать бизнес с трусиками, особенно когда любви нет, а есть лишь неприкрытая похоть.

«Медикамент» осерчал и тут же изгнал Любу из своей жизни. И как-то пожаловался Льву Карловичу в бане (совсем без девчат, чисто-просто — оба уже учены): вот, мол, пригрел анаконду на широкой груди, всё дал, вытащил из подвалов, а она в благодарность даже юбчонку приподнять не соизволит!

Сенковский Любу знал, ценил за деловые качества и неженскую хватку, а последний поступок вообще говорил сам за себя: значит, цельная барышня, принципиальная и не склонная ко всякому такому! А у него как раз вторая статс-дама, не выдержав колоссальной нагрузки, подала в отставку. Как будто судьба так распорядилась, всё по времени подгадала.

— Ну так я у тебя её заберу, — решил Лев Карлович. — Мне как раз секретарша нужна.

— Да теперь уже не у меня, — справедливо уточнил «Медикамент». — Теперь она сама по себе. Только смотри, если для этого дела, то зря. Она не такая. С принципами, стерлядь драная…

Так в офисе Сенковского появилась Люба Кравченко — потомственная кубанская казачка, дочь отставного полковника авиации, застигнутого пенсией по инвалидности в ближнем Подмосковье, да и осевшего там на ПМЖ.

Люба была одногодкой Льва Карловича и полной противоположностью его «тургеневской» молодой супруги. Высокая, статная, полнокровная — осиная талия, крутые бёдра, пышная грудь, озорные карие глаза с вечной искоркой-смешинкой… Ух!

И — нечеловеческая трудоспособность. Была в ней какая-то неискоренимая крестьянская сущность. В полном смысле: и парнокопытное любого рода на скаку остановит, и при надобности бойцом пожарного расчёта запросто выступит.

Появившись в офисе, Люба сразу взвалила на себя целый воз всевозможных обязанностей и освободила Льва Карловича от великого множества рутинных забот, которые, при всей своей никчёмности, съедали массу рабочего времени. Впервые за всё время Сенковский мог спокойно вздохнуть и целиком погрузиться в решение важных проблем, не отвлекаясь на разные мелочи. Это не замедлило сказаться на результатах: дела тут же пошли в гору.

Можно смело утверждать: Люба была секретарём от бога. Работать с ней было — одно удовольствие. Со всем персоналом быстро нашла общий язык, поладила даже с самыми строптивыми и этак ненавязчиво командовала всеми в части, касающейся регламента рабочего времени хозяина: вскоре люди и думать забыли, что можно запросто ворваться в любое время к шефу для подписи какой-нибудь дрянной бумажонки или опроблемить неплановой просьбой насчёт аванса.

При этом она умудрилась никого не обидеть и со всеми поддерживала добрые отношение, что, сами понимаете, по любым временам — большая редкость.

К начальнику относилась с благоговением, считала его гением и в буквальном смысле в рот смотрела, чтобы немедля исполнить любое его пожелание. Ну, короче, одно слово: повезло Сенковскому с секретаршей!

Заметили: он вообще по жизни везунчик. Везде-то ему пока везёт…

Что там насчёт недостатков? Не бывает ведь непогрешимых людей, верно?

Недостатки место имели. Впрочем, такое вряд ли можно назвать недостатком, так, одно маленькое неудобство.

Когда Сенковский взял Любу на службу, стояла ранняя весна и это было не так заметно…

А когда наступили погожие деньки, стала Люба, как и все дамы, ходить на работу в летней одежде. Представьте себе: дивчина с такой роскошной фигурой, с распущенной копной пышных волос, юбчонка не то чтобы — ах, но всё же выше колен, блузка на бретельках… Гхм-кхм…

Лев Карлович к тому моменту уже вполне освоился с Любой, поэтому терпел недолго и как-то утром после совещания деликатно намекнул:

— Я, конечно, извиняюсь, но… Попрошу вас, голубушка, одеваться как-то иначе.

— А что такое?

— Да так… — Лев Карлович смущённо помял ладонями воздух перед собой и, не найдя обтекаемой формулировки для претензии, тяжело вздохнул: — Ну, понимаете… Отвлекает от работы. Нет, не то… Как бы это сформулировать… Чёрт! Ну, в общем — мешает…

Люба озабоченно нахмурилась и украдкой сместила взгляд на нижнюю половину Льва Карловича — он как раз стоял у окна и, пытаясь отвлечься, сосредоточенно рассматривал безобразный рекламный щит на здании напротив.

— Ага!

Да, тут весьма кстати будет вспомнить про вот это самое «зато утром». Это ведь по вечерам Сенковский бывал уставшим, вялым и сонным, поскольку за день выкладывался по полной программе, весь, без остатка, отдаваясь работе.

А по утрам было всё наоборот!

Особой статью Лев Карлович не обладал, по физическим кондициям он был вполне себе средненьким мужчиной, не спортсменом и даже не атлетического сложения. Но здоровье имел просто железное, а уж мужской силой Господь его наделил такой, что и на троих бы хватило! Может, отсюда и успехи в бизнесе: всю эту силу он как раз и положил на дело.

Так вот, в тот период жизни Сенковского по утрам это проявлялось очень отчётливо — даже до неприличия, приходилось порой папочкой прикрываться. Попытки решить этот вопрос с супругой, как вы уже знаете, успеха не имели, и порой дело доходило до конфликтов. Хотя, казалось бы, чего проще — на время забыть про принципы и отыскать в утренней постели какие-нибудь десять минут совместной физической радости…

А в офисе, представьте себе: розовая Люба в кружевной блузке на бретельках, с отчётливо выраженными пропорциями и просто умопомрачительными подколенными ямочками… Да это ведь невыносимые условия для творческого труда! Как тут можно работать?!

— Да, так дело не пойдёт… — Люба тут же вывесила строгую табличку «Аудиенция!», закрыла дверь на замок, приспустила жалюзи на окне и решительно взяла Льва Карловича за гульфик.

— Давайте быстренько оформим этот вопрос и будем спокойно работать дальше…

Стремительно вкусив запретный плод на подоконнике — в полуобморочном состоянии, не совсем понимая, что вообще с ним происходит, — Лев Карлович немного передохнул, пришёл в себя и… перенёс развратные действия на диван. Дело было в приёмной, диван вообще-то предназначался для посетителей. Но посетители обыкновенно приходили во второй половине дня, так что…

На диване получилось неожиданно хорошо и ладно: Лев Карлович ощущал себя этаким ковбоем на смертельно опасном родео — ловким, могучим, ну просто натуральным былинным богатырём! Впервые в жизни он во время этого в полной мере проявил дремлющую в нём мужскую ярость и скрытую первобытную силу, чего никогда не позволял себе в отношении трепетной и душевно тонкой супруги, ни с прежними своими подружками из интеллигентных семей.

И вообще, наш офисный умелец никогда ранее такого не испытывал — буквально во всех аспектах, и потому получил немалое душевное потрясение.

Судите сами: он, очень осторожный, благоразумный и даже трусоватый, с такой лёгкостью слился в экстазе с посторонней женщиной — прямо в офисе, в начале рабочего дня и чуть ли ни при всём персонале (в любой момент кто-то мог позвонить, позвать или просто постучать в дверь по какому-то чрезвычайному делу)!!!

И это, как ни стыдно признать, было просто чудовищно здорово… Сенковский выпустил на волю зверя, о наличии которого ранее и не подозревал.

Оказывается, несмотря на очень даже средние кондиции, он просто могучий варвар в этом деле! Гм… Это же надо было дожить почти до сорока лет, чтобы узнать про такое…

А женщина, ставшая соучастницей в этом непристойном действе? Она же ведь вроде как не склонна к этому, её даже с прежней работы попёрли из-за отказа заниматься с шефом чем-то подобным!

— Да, тут что-то вообще непонятное…

— Что непонятное?

— А вот тебя выгнали с прежней работы…

— Ну?

— Ну, за то, что ты Вовке отказала…

— И что?

— А со мной, значит… Гхм-кхм… Почему?

— Он противный, — бесхитростно заявила Люба. — Курит. Пиво пьёт постоянно. И вообще, от него воняет, как от душного козла.

— Только из-за этого?!

— А что, мало?

— Угу… А я, значит, не противный?

— Нет, — Люба шевельнула ноздрями, принюхиваясь, и, счастливо зажмурившись, потянулась, как тигрица на солнышке. — Ты сладкий…

Медовым месяцем тут не обошлось. На привыкание к Любе у Сенковского ушло всё лето и лучший фрагмент осени.

По утрам Лев Карлович торопливо завтракал — с туманным взором и отсутствующими видом, отвечал невпопад и спешил на работу. Возвращался затемно, и не просто сильно уставший, как бывало прежде, а в буквальном смысле вымотанный донельзя и выжатый до последней капли. Очень коротко ужинал и сразу же валился спать: даже на ванну и телевизор его не хватало.

Жена жалела его:

— Трудоголик ты мой! Поберёг бы себя. Работа, это, конечно, хорошо… Но ведь так и здоровье подорвать недолго! И потом: я уже забыла, когда мы в последний раз ужинали при свечах…

Глава 5

Действующие лица и исполнители…

— Да… Аппетитный кусочек…

Витя рассеянно смотрел сквозь Иванова, и во взгляде его боролись противоречивые чувства: большая и высокая надежда не на шутку схватилась с мудрым сановным недоверием.

— Кусочек?!

— Ну, не кусочек… Формулировка действительно не самая удачная — какой тут, к чёрту, «кусочек»… Гм… Если оперировать вашей терминологией, это… Это скорее склад.

— Гхм…

— Да, склад, — Витя стряхнул задумчивость и несколько оживился: — Как это в армии бывает: пошли ночью на кухню воровать картошку, взяли рюкзачок — рассчитывали на пять-шесть кило, да, может, пару банок какой-нибудь лишней тушёнки… А напоролись на целый продовольственный склад!

— Картошку лучше воровать из овощерезки, — Иванов усмехнулся и покачал головой. — Вы, Виктор Николаевич, давно служили… Лишней тушёнки на кухне уже не бывает, там всё закрывают на замок. А в том месте, где закрывают, спит, плюс ко всему, дежурный повар — какой-нибудь здоровенный волосатый дагестанец, вооружённый топором для разделки туш. Так что…

— Да ну, это всё мелочи, — Витя пренебрежительно дёрнул плечиком — что вы тут со своими деталями! — Это не главное. Знаете же — «я художник, я так вижу».

— А что главное?

— Главное — несопоставимость ожидаемого эффекта с конечным результатом. Поэтому я и привёл в пример склад. Сугубо в количественном отношении. Хотели пять кило картошки, а напоролись на десятки тонн тушёнки, сгущёнки… Чего там у вас ещё ценного на складе бывает?

— На складе много чего ценного бывает. И вообще, склад — это здорово. Вы Васю спросите, он вам скажет.

— Да, Вася в этом деле понимает… — Витя встал из кресла и подошёл к окну, как будто хотел убедиться, что их никто не подслушивает. — Пошли себе с рюкзачком, сварганить ужин на отделение… А напоролись на такое количество провианта, что можно год кормить всю дивизию… В связи с этим вопрос, Сергей Петрович…

— Слушаю?

— А не подавимся?

— Гм… — Иванов, чтобы не выдать нечаянную радость, опустил взгляд на кончики ботинок и принялся чесать бровь. — Хороший вопрос…

Вопрос хороший не потому, что прозвучал. А потому, как прозвучал. «Не подавимся»! Если вдруг что — не вы одни будете давиться, а мы все вместе.

То есть Витя уже соучаствует. За время совместной работы Иванов изучил шефа вдоль и поперёк: теперь вопрос по поводу вовлеченности в процесс можно не задавать. Как и по факту существования самого процесса как такового.

В данном случае от Вити, товарища несколько взбалмошного и своенравного, но весьма дальновидного, практичного и досконально владеющего политической конъюнктурой, следовало ожидать лишь один из двух равновероятных ответов. Отработанная формула: «Займитесь этим, а я посмотрю, как у вас получится» — здесь не лезла ни в какие ворота. Тут или так: «Вы, хлопцы, от безделья совсем навернулись! Даже и не думайте об этом!!!» Или этак: «Вы, конечно, камикадзе… Но, раз уж замахнулись — засучивайте рукава, будем пробовать…»

Потому что замахнулись на такую гору, что смотреть со стороны, как обычно, и ждать положительных результатов просто не получится. Если вдруг что-то там не срастётся… лавина будет такая, что моментом накроет и бригаду первопроходимцев, и самого смотрителя — не убежишь, не спрячешься. Такой вот исключительный объект.

В общем, либо сразу сдавать назад, пока не поздно, либо с самого начала активно участвовать в процессе и управлять им. Первое, между прочим, во всех отношениях предпочтительнее второго хотя бы по соображениям личной безопасности.

Витя молодец — не подкачал. Отбросив все инсинуации и толкование особенностей поведения шефа, можно сказать одно: мужик! Не сдрейфил…

— А глотать его живьём пока никто не собирается, — хитро прищурившись, негромко сказал Иванов. — Сначала надо попробовать хотя бы малость разжевать…

— Интересная мысль, — одобрил Витя. — Разжевать… Ну, давайте работать. Озвучьте мне ещё разок вашу версию. Внятно и отчётливо.

— Это не моя, — заскромничал Иванов. — Это Костина.

— Я не про гипотезу. Мы собираемся работать в рамках версии, которую вы создали на основе этой самой гипотезы. Итак, я вас слушаю.

— Гхм-кхм…

«Вредный ты наш! — подумал Иванов, украдкой оглядывая панели кабинета. — Прекрасно понимает, что в этом деле, если вдруг что-то пойдёт не так, никакие ссылки на тупых подчинённых не помогут. Ну и зачем тогда страховаться?»

— Ну конечно, пишу, — по-своему истолковал заминку подчинённого Витя. — И не в одном экземпляре. Я всё слышал, понял: у нас есть агент, есть зацепки, есть направление. В общем, мы — в цитадели, как вы её называете. Это здорово, это прорыв! Ну а теперь давайте к рутине. Конкретнее, что мы имеем. Я хочу знать всё.

— Да тут пока никакой конкретики. Так — одни домыслы да предположения…

— Да ладно вам! Чего вы со мной церемонитесь? Давайте без манерничаний, вываливайте всё! Считайте, что просто есть желание послушать ещё разок, что называется, вживую. Когда вы излагали впервые, я был весь в эмоциях, трепетал. Теперь маленько остыл: может, подловлю на неубедительности или подтасовке. Уж доставьте удовольствие: не каждый день такое слышать приходится.

— Хорошо… Сначала гипотеза. Судя по обрывочным данным невысокой степени достоверности, примерно год назад у Сенковских произошло нечто экстраординарное. Об этом в первую очередь свидетельствует поведение Натальи Сенковской и её отношение к мужу, а также ряд личных наблюдений нашего агента, внедрённого…

— Ох, как это звучит! — Витя от удовольствия даже зажмурился, наподобие голодного бульдога при виде только что поджаренного аппетитного стейка. — Как звучит, а? «Нашего внедрённого агента»…

Иванов смущённо замолчал: не совсем понял, как реагировать. То ли искренне хвалит, то ли подначивает… У этого товарища такая своеобразная манера, что не всегда разберёшь: улыбнуться в ответ или состроить дежурно-виноватую рожицу.

Внедрение агента в любое сообщество, пусть даже какую-то мелкоуголовную шайку, — это всегда фундаментальная и кропотливая работа, требующая высочайшего профессионализма. Внедрение агента в святая святых могущественной корпорации с такой мощной системой безопасности — проще говоря, «в спальню» — это апогей профессионализма, венец оперативного мастерства. Если можно сравнивать, просто для лёгкости восприятия, это… Пожалуй, это золотая медаль. И даже не на чемпионате мира, а на Олимпийских играх.

Между тем никто из команды даже палец о палец не ударил в этом направлении — всё получилось как-то само собой, совершенно случайно. Повезло, одним словом. Ну и на что товарищ намекает?

— Давайте дальше.

— Дальше… Эмм…

— «…Нашего агента, внедрённого…»

— Внедрённого менее чем неделю назад совершенно случайно и вообще абсолютно без нашего участия…

— Ну, это вы зря, — Витя нахмурился и с неудовольствием покосился куда-то в угол — видимо, там камера. — Ростовский — друг Кости и Петрушина, восстановленный в процессе оперативной работы по обновлению старых связей. Случилась беда — побежал именно к ним. Мало у него других приятелей? Просто знает: Костя — гений, Петрушин — глыба и матёрый человечище… Если кто и поможет, так только они. Верно?

— Ну…

— Да можете не подтверждать, это и так понятно. А Костя и Петрушин — наши люди, родные. Ну и где бы мы взяли такого золотого агента, не будь у нас этих людей?

— Ну, не знаю…

— Зато я знаю. Вы все у меня — золото. Потому что я и сам малый не дурак, и подле себя держу таких же. Хе-хе… Но конкретно вы, золотой вы наш, — вы конченый пессимист и совершенно не умеете подать себя в ипостаси героя текущего момента. Или не желаете. Ну что это такое: «…судя по сплетням невысокой степени достоверности…», «…совершенно случайно и абсолютно без нашего участия…» Это что?! Разве так можно? Кто вас не знает, подумают: «Вот это растяпа!»… Впрочем, мне это не надо — я-то вас знаю… Ладно, продолжайте.

— Есть основания полагать, что в семье произошло нечто экстраординарное…

— Слышали уже. Давайте конкретнее. Что именно экстраординарное? Может, просто поймала мужа с какой-нибудь бабёнкой? Дело житейское — он ещё не старый…

— Это исключено.

— Ага… Это мы так считаем или это на самом деле исключено?

— Разумеется, в реальности это могло быть и так… Но Костя утверждает, что это исключено.

— Да, Косте можно доверять. Он, конечно, парень с подвывихом, но… Когда он выдвинул гипотезу насчёт того, что Ростовского намеренно берут «в спальню» на совершенно определённую роль, это, наверное, тоже звучало дико и абсурдно… Но так всё и оказалось. И вообще, голова у него на месте. Ну и почему это исключено?

— Потому что тривиальная супружеская измена не может вызвать такой каскад отклонений — как в отношении к самому близкому человеку, так и вообще в мировоззрении и самом образе жизни. За год женщина стала совершенно другим человеком.

— Здесь я с Костей не совсем согласен, — Витя с сомнением покачал головой. — Они на это реагируют по-разному. Некоторые, между прочим, травятся или вешаются. Всё от человека зависит.

— Есть эпизод семилетней давности…

— Травилась, вешалась?

— Неподтверждённый…

— Ну вот, опять сплетни!

— Сплетни были в прессе. Насчёт попытки суицида. Как именно — это так и не выяснено, причина достаточно спорная, но злые языки утверждали, что якобы Наталья пыталась покончить с собой.

— Что-то не припомню…

— Если надо, я скину вам тот материал.

— Секунду… Осень девяносто восьмого?

— Точно.

— Так дефолт же был!

— Верно. Сплетни как раз и утверждают, что её личный бизнес тогда здорово пострадал. Просто настоящий крах был. И хотя империи Сенковского дефолт совершенно не навредил — скорее, наоборот, — Наталья вроде бы восприняла крах своего бизнеса как огромную личную неудачу и в состоянии аффекта решила наложить на себя руки.

— Ну так, видите: опять же — «вроде бы» да «якобы».

— Ростовский этот факт подтверждает.

— Да неужели! Мы уже настолько близки, что щебечем о таких интимных вещах?!

— С ней каждый день работает психиатр. Профессор, светило и всё такое прочее… Вроде бы как просто в гости ездит, но она отчётливо понимает, для чего он ездит, и постоянно с ним дискутирует. Бабонька развитая, чешет деда в хвост и в гриву. Он только пыхтит и краснеет. Это у них уже давно стало вроде какого-то домашнего развлечения.

— Думаю, Сенковский ему немало платит. За такие деньги можно и потерпеть. Однако при чём здесь подтверждение Ростовского и профессор? Он что, с ним на короткой ноге?

— Нет, он просто подслушивал.

— Вот это по-нашенски! Ну и?..

— Прозвучала такая фраза — за точность не ручаюсь, но что-то вроде: «…даже пусть и не надеются. Я теперь не такая психованная, как семь лет назад, — и у меня есть то, ради чего стоит жить…»

— Интересно… Послушать бы эту фразочку в оригинале, а то ведь интерпретировать-то можно по-всякому… Мы там не пишем?

— Нет. Даже и не пробуем.

— А, ну да… СБ у них, конечно, на валютном уровне, так что… Значит, была попытка?

— Ну…

— Ну понятно. И наличие двоих детей её не остановило — если действительно что-то такое было… Ладно, давайте дальше. Что в вашей версии имеется по данному пункту?

— Это не наша версия, — упёрся Иванов. — Вот именно — это не более чем Костина гипотеза.

— Ну хорошо, пусть будет так. Ну и как это себе видит Костя? Что там такого экстраординарного натворил наш горячо любимый Лев Карлович?

— Про Сенковского он ничего не видит. Он полностью сфокусирован на Наталье. Потому что Валера с Сенковским практически не видится, общается в основном с Натальей. Что узнаёт, то и сообщает Косте.

— Ну вот, здрасьте вам! Нам кто нужнее?

— Это уж извините: как говорится, что имеем…

— И что же мы имеем?

— По наблюдениям Кости, у Натальи в полном объёме присутствует тяжелейший комплекс кающейся грешницы. Отягощённый нормальным истерическим психозом.

— А попроще?

— В общем, она ведёт себя так, как будто была соучастницей какого-то страшного преступления…

— Ни фига себе, новости! Ну и куда мы подошьём это её преступление?

— …которое совершил самый близкий ей человек.

— То есть муж?

— То есть да.

— Угу… Это уже что-то. Муж — это как раз то, что надо… И с чего мы это взяли?

— Судя по её поведению, она всеми силами пытается искупить вину. Причём искупить сторицей, как бы за двоих. То есть торопится, делает это жадно, обильно и порой совершенно бессистемно.

— А как относится к мужу?

— А никак.

— То есть?

— Они практически не общаются. Живут врозь — она в Жуковке, он — в Барвихе. Причём тщательно это скрывают. Так тщательно, что даже сплетен об этом нет. Вернее — муж скрывает, она на это вообще не обращает внимание. Вся в своих новых заботах.

— Мы узнали об этом от Ростовского?

— Да.

— Хорошо! Видите, уже есть результаты. Но насчёт того, что врозь… Это скверно. Нам-то в первую очередь нужен сам…

— Что характерно: на большие приёмы она с ним ходит.

— Ага… Типа перемирия?

— Не знаю, типа чего, но не далее как вчера они обедали в немецком посольстве. Его секретарь позвонил её секретарю, попросил выделить три часа под это дело. Она сказала: ладно. Без всяких эмоций. Спокойно надела присланное специально для данного случая платье и поехала.

— Опять Ростовский?

— Да.

— Чёрт, как приятно иметь своего человека в таком доме… Однако лучше бы они жили вместе…

— В общем, по ряду признаков, муж ведёт себя как человек, глубоко перед ней виноватый.

— Это Костя?

— Да, это его вывод.

— Заискивает?

— В буквальном смысле — стелется. Пылинки сдувает. А уж про Ростовского, думаю, и говорить не надо. Такой властный товарищ — прирождённый правитель, настоящий самодержец! А вот поди ж ты, пустил в спальню мартовского котяру…

— Понятно… Если верить Косте — а до этого он нас не подводил… Угу… Угу… Ну что, весьма занимательно. Надо работать. Как говорится, будем много думать, читать пейджер… Что имеем по зацепкам?

— Ну, пока направление одно: умерший год назад водитель. Есть ещё кое-что, но это пока так, в стадии проверки. Больше ничего не имеем.

— Хорошо. Спасибо и на этом. Собирайте информацию, легендируйтесь, работайте. Я должен знать о каждом вашем шаге — и не после того, как всё завалите, а до начала любого мероприятия. И у меня будет одна маленькая просьба…

— Да?

— Понимаете… Сенковский — это ведь не полевой командир. И даже не иностранный резидент в предгорьях…

— Да могли бы и не напоминать…

— А я напомню, мне нетрудно. Лучше сто раз напомнить, чем потом читать некролог. В общем, просьба такая… Вы у меня жутко интуитивный и чувствительный…

— Спасибо.

— Пожалуйста. Вы, чувствительный, не прозевайте тот момент, когда станет ясно, что нас ждёт полный провал и сделать мы уже ничего не сможем.

— Это чтобы вовремя прекратить разработку и отыграть назад? Ну, я не обещаю, но постараюсь.

— Это чтобы вовремя удрать из страны.

— Шутите?

— Нет.

— Ага, понял! Хотите, чтобы я проникся?

— Нисколечко. Просто объект и в самом деле уникальный. До нас с вами подобными вещами никто не занимался. Понимаете?

— Понимаю.

— Это хорошо, что понимаете. Ну, тогда всё. Желаю удачи…

* * *

Может, кто-то подумал, что Иванов рванул с низкого старта в Исполком и с порога рявкнул: «Всем строиться, щас делянки нарезать буду!»? Если так, то это вы зря. Всё давно было в процессе, с того момента, как Валера в полдень вторника вышел из Исполкома и направился к офису «РОСГАЗа». А Вите ничего не сообщали потому, что это была проверочная версия, следовало накопить хоть какой-то первичный материал и просто убедиться, что на этом поле вообще возможно работать.

Первым делом, как водится, взяли под наблюдение квартиру Ростовского в Дмитрове. Валера в «РОСГАЗ» — наши в Дмитров. По дороге вызвонили Васю: подъезжай, тут для тебя работёнка есть.

Пользуясь правом преимущества внезапности, маскироваться и чего-то выдумывать не стали. На лестничной площадке, под потолком, установили камеру, направили на дверь квартиры Ростовского и на скорую руку закамуфлировали под фрагмент проходящей рядом газовой трубы. Фрагмент получился страшноватым и корявым, но там весь подъезд такой неухоженный и запущенный, что вряд ли кто обратит внимание на подобную мелочь. Бдительной бабусе, заинтересовавшейся от скуки вознёй в блоке, сообщили:

— «РОСГАЗ». Труба пропускает, заплатку ставим.

— Может, заодно сливной бачок мне почините?

— Да запросто!

Где проходит неуловимая грань сопряжения газовой отрасли и сливного бочка, так никто и не понял, но рукастый Глебыч поправил всё за три минуты, взял у бабки десятку «на пиво», и компания убыла восвояси.

Пока ковырялись в блоке, Вася с Лизой наскоро оборудовали наблюдательный пост и пункт аудиоконтроля. Точнее, Вася — пост, а Лиза — пункт, и оба в розницу. Вася устроился на чердаке соседнего дома: как зашёл и влез, никто не видел, просто по факту определили, потому что доложил:

— У меня готово…

Лиза поставила комитетский микроавтобус «Газель» на платную стоянку на приличном удалении от дома, развернула лазерный сканер и сообщила, что окна зала и кухни квартиры Ростовского можно «слушать».

— Вот это ты спряталась… А чего в Яхрому не уехала? — пожурил подчинённую Иванов. — Тут как раз напротив дома полно удобных мест для парковки — вставай и слушай сколько влезет.

— Если будут не просто «заряжать», а «поведут» с круглосуточной наружкой — как раз в том месте, где вы сказали, будут ставить авто технического сопровождения, — пояснила Лиза. — Проще говоря, фургон для прослушки. Если они такого уровня, как вы сказали, или просто не хуже нас… В общем, есть вероятность, что вычислят. Причём вероятность достаточно высокая: знаете — когда борт в борт ставят две «технички»… Гхм… Нам оно надо?

— Понял, вычёркиваем, — Иванов несколько смутился — в принципе мог бы и сам додуматься, дело-то нехитрое.

— Это правильно, — одобрил Петрушин. — Считай противника равным себе, пока не убедишься, что он мёртв…

Вообще, расчёт был на неторопливую и вдумчивую работу (это при большой удаче) или на отсутствие работы вообще. Никто же ведь не обещал, что Ростовского возьмут с первого предъявления. Поэтому составили графики дежурства на посту и на пункте — завтра с восьми утра (мама Ростовского работает в городской управе, уходит в восемь, приходит в 17.30), оставили на месте Лизу и Васю, остальные отправились по своим делам: Петрушин — в учебный центр, подготовить смены, остальные — в штаб-квартиру, ждать вестей от Ростовского, бездельничать и строить великие планы на будущее…

Однако «оппоненты» оказались куда как проворнее, чем ожидалось! Не прошло и двух часов с момента убытия основной группы, как к Ростовскому пожаловали непраздные посетители.

— У нас были гости, — доложил по телефону Вася вибрирующим от смущения голосом.

— Ага! — обрадовался Иванов. — Однако быстрые хлопцы! Погоди… Что значит — «были»? Ты, наверное, хочешь сказать: «обнаружил вторжение»? Они что, уже ушли?

— Ни фига я не обнаружил, — даже по телефону было понятно, что Вася расстроен. — А ушли — да. Зашли, сделали, что хотели, и ушли. Точнее, уехали. И даже без «хвоста». И вообще, это не совсем «хлопцы»…

На самом деле всё было не так трагично и обстояло примерно следующим образом.

Через некоторое время после убытия основной группы к дому, на чердаке которого скучал Вася, подъехал мебельный фургон. Из кузова вылезли четверо в синих спецовках и неспешно, с глубокой профессиональной деловитостью принялись таскать в этот же подъезд (над которым Вася сидел) мебель. Спустя несколько минут прибыла вишнёвая «десятка» с «руководством», состоящим из молодой парочки и сурового мужчины в районе пятидесяти. Парочка тут же включилась в процесс — потащили разные бытовые мелочи, коробки и так далее. «Спецы» ворочали крупногабаритную мебель, а суровый в районе пятидесяти всеми командовал. Вернее, не всеми, потому что «спецы» и так справлялись, а парочкой: они между делом умудрялись лизаться на ходу, постоянно всё роняли и при этом ржали, как невыезженные лошади в манеже. Суровому приходилось несладко: он всячески пытался «построить» парочку, но эти охламоны, кажется, не воспринимали его всерьёз и продолжали беситься.

В общем, выглядело всё это как обычное вселение семьи со средним достатком. Вася на них обратил внимание только лишь по факту присутствия, а не в связи с какими-то отклонениями.

Присутствия было — хоть отбавляй. Топот и возня в блоке, мельтешение таскателей аккурат в середине сектора наблюдения, задорные покрикивания парочки, командирские вопли сурового, а в дополнение, как будто всего было мало, ещё и магнитофон включили. Чтобы, значит, веселее таскать было.

— Ну, блин, угораздило… — с большим неудовольствием пробурчал Вася, быстро сообразивший, что вся эта возня на свежем воздухе будет продолжаться как минимум пару часов. Сами понимаете, наблюдать в такой обстановке — занятие не особенно приятное. Попробуй тут сосредоточься, когда в секторе сплошное брожение и шумы!

Почему Вася не обратил внимания на следующий эпизод, этот вопрос до сих пор остаётся открытым. То ли отупел от мелькания в секторе, то ли просто «глаз замылился», то ли вообще этакое оперативное наваждение случилось… Но факт: когда сладкая парочка, прихватив очередную порцию коробок, пошла не к себе в блок, а через улицу и шмыгнула прямиком в подъезд Ростовского… Вася и ухом не повёл. Как будто так и надо было! Чего всё в один подъезд тягать, давай малость в другой потаскаем…

Спустя минуту Васе позвонила Лиза и сообщила, что у неё «…в наушниках тихонько хлопнула дверь…». Вася посмотрел на часы (до прихода мамы Ростовского оставалось ещё довольно много времени) и протёр глаза. За всё время наблюдения в подъезд входил какой-то древний дед с палкой, три девчонки не старше седьмого класса и выходила бабуська — вроде бы даже та самая, которой Глебыч бачок ремонтировал. Да вот эта парочка молодых балбесов.

Товарищами, годными для шпионского ремесла, в радиусе квадратной мили даже и не пахло. Наблюдал непрерывно, со всем тщанием — спать на дежурстве в команде считалось признаком дурного тона.

Спустя минут десять Лиза позвонила вторично и сообщила, что у неё в наушниках опять раздался звук закрываемой двери. А через минуту из подъезда вышла та самая парочка с коробками. И преспокойно направилась к своему дому. Как будто немного заблудились, погуляли и опять вернулись.

Вася окончательно протёр глаза, крепко хлопнул себя по лбу и связался с Лизой насчёт результатов сканирования окон квартиры Ростовского. Расчёт правильный: люди втихаря проникли в чужое жилище, работали торопливо, с волнением и дрожью в руках… Люди на вид далеко не профи, напротив — как раз полное недоразумение. То есть наверняка там была напряжённая атмосфера: стулья роняли, переругивались вполголоса, как-то комментировали ситуацию…

— По нулям, — удивила Лиза.

— То есть вообще ничего не было слышно?!

— Дверь — раз, четыре перестановки стула, дверь — два.

— Может, прибор отстроила неправильно? А потом — ты что, видела, как они стул переставляли?

Лиза не стала впадать в ярость по поводу обидных сомнений в профессионализме, просто в двух словах объяснила: если бы переругивались вполголоса и, тем паче, стукали передвигаемой мебелью, всё равно было бы слышно. Дверью-то ведь не хлопали. Открывали и закрывали очень осторожно. Насчёт стульев всё просто: доводилось самой такими вещами заниматься. Четыре раза стул ставили на непокрытый пол. Ставили крайне аккуратно, но стук всё равно был слышен. А сколько там фигур со стульями они выписывали на паласе (ковре), осталось за кадром. Очень осторожные товарищи.

— Ну и что всё это значит?

— Ничего особенного. Просто ребята — мастера.

— Ну-ну… — Вася до полного подтверждения фактов не желал мириться с ситуацией. — Видел я тех мастеров! Если это мастера, тогда я — полковник Иванов…

Минут через пятнадцать суровый с грузчиками убыли на фургоне, а молодёжь с «десяткой» остались. Вернее, «десятку» бросили на улице, а сами пошли осваивать новую квартиру. Вася позвонил Лизе и елейным голоском поинтересовался, не желает ли она аккуратно проводить товарищей на своём замечательном микроавтобусе. Нет, он, конечно, не хотел беспокоить, но другой техники у них нет… а товарищи, между прочим, вот-вот уберутся из сектора!

Лиза сказала, что занята делом — слушает окна только что заселённой квартиры и уже имеет кое-какой результат. А провожать фургон будет неправильно, поскольку понятно, что работают хорошие ремесленники — наверняка где-то торчит сопровождение.

Тотчас же, словно желая подтвердить правоту вредной чекистки, откуда-то из переулка вырулила серая «Мазда», неспешно прокатилась по улице, как будто оглядывалась, и пошла точно по маршруту фургона, на границе зрительного контакта.

Васе было неловко. После долгого перерыва это первая работа в незнакомых условиях, и всё как-то комом. Объект прошляпил, дурное предложение выдвинул — в общем, со всех сторон показал себя как зелёный стажёр на учебной практике. Неудобно перед Лизой — жуть! Надо же теперь как-то реабилитироваться…

Лиза выждала ещё минут двадцать, между делом продолжая слушать окна свежезаселенной квартиры, затем позвонила коллеге и намекнула, что самое время проявить активность:

— Ну что, «полковник Иванов»… Хм… Надо придумать, как половчее забрать нашу вещь. Да пора уже докладывать о результатах. Не желаете присоединиться?

— Желаю, — буркнул Вася, распахивая дверь микроавтобуса и забираясь в салон. — Точнее, не желаю, но всё равно ведь придётся…

Угрюмый разведчик отключил телефон и достал из-за пазухи камеру.

— Ну, Вася… Ну ты монстр! Через чердак, что ли, залез?

— Не видела?

— Не видела.

— Ну вот… Такая у нас работа. Не всё же нам косяки пороть, когда-то надо ведь и делом заниматься.

— Да ладно тебе! «Косяки»… Просто надо правильно настроиться. Город на порядок сложнее, чем зона боевых действий. Там обстановка, враг и пособники. Всё смертельно опасно, но просто и доступно. А здесь кругом сплошь мирные люди, никаких тебе минных полей и засад, всё вроде так дружелюбно… Это здорово расслабляет и роняет эффективность восприятия враждебных проявлений едва ли не на порядок. Я доступно излагаю?

— Да скажи короче: расслабился ты, хлопец, и вообще скурвился!

— Скажу короче: привыкнешь. Ты у нас товарищ способный, быстро втянешься.

— Трудно мне здесь, — пожаловался Вася, включая просмотр записи. — Не люблю я все эти сложности. Три месяца штудировал эти долбанутые основы оперативного искусства, лекции слушал… Столько там всего лишнего! Мне бы днём полежать в скрадке, всё высмотреть, а вечером подползти незаметно да потихоньку всех зарезать…

Посмотрели запись, почесали затылки. Молодёжь с коробками вела себя бесцеремонно и легкомысленно. Парень поставил коробки на пол, что-то достал из кармана (что именно — в объектив не попало), открыл дверь без всякой возни, как будто у него были «родные» ключи. Дивчина в это время не озиралась, стояла спокойно, как будто ей не о чем было волноваться. Вошли, закрыли за собой дверь — тут Лиза права, закрывали несколько дольше, чем обычно, придерживая.

Одним словом — наглые товарищи. Вломились в чужую хату, а ведут себя так, словно пришли к себе домой! Как вариант: мастера своего дела, всё отработано до мелочей, продумана каждая деталь, заготовлены три десятка «отмазок» на все случаи жизни.

Запись «снятого» со стёкол разговора подтверждала: молодёжь обосновалась в новой квартире исключительно для всестороннего контроля квартиры Ростовского, которая располагалась как раз напротив, более того — на том же этаже. А всесторонним контроль можно было считать потому, что парочка обсуждала качество картинки с первой и второй камер.

— Обалдеть! — В голосе Лизы, наряду с нормальной профессиональной завистью, присутствовали некие тёплые нотки, как будто она встретила глубоко симпатичного ей человека.

— В каком плане «обалдеть»? — не понял Вася.

— Зарядить помещение микрофонами за десять минут — это хороший результат, — пояснила Лиза. — Но если они, помимо этого, за то же время умудрились воткнуть в чужой квартире две камеры…

— Типа — круто?

— Это же не просто войти и поставить, где придётся. Надо найти позицию для удачного ракурса, чтобы она, помимо всего прочего, находилась в труднодоступном месте. Ну и, разумеется, надо как следует замаскировать. В общем — хорошие ребята. Они мне нравятся…

Каким образом хорошим ребятам удалось заполучить квартиру как раз напротив «объекта», оставалось только гадать, поэтому доложили Иванову и выдвинулись на базу. Всё равно делать здесь больше было нечего.

* * *

Пока наблюдатели ехали из Дмитрова, Иванов отправил Серёгу Кочергина добывать информацию по странной квартирке. Предполагалось, что это будет долгая и занудная рутина, которая начнётся с поиска подходов к Дмитровскому БТИ и завершится аккуратными расспросами окрестных бабулек. Серёга — местный, коренной москвич, у него тут масса связей и знакомств. Если поедет прямо сейчас, то, пожалуй, за сутки управится.

Серёга управился за двадцать минут и никуда не поехал. Просто стал названивать всем подряд знакомым и трепаться о всякой ерунде. А может, не всем подряд, а по какой-то схеме, и трепаться не об ерунде, а как раз по делу… Но уже примерно на седьмой коммутации наш коренной вышел на риэлторшу, которая работала даже не просто по северному направлению, а конкретно в Дмитрове — в агентстве недвижимости «Кристалл». Агентство занималось новыми квартирами, но варианты обменов в практике присутствовали, поэтому обстановкой по фонду вторичного жилья риэлторша владела в полном объёме.

В близких отношениях с данной особой Серёга не состоял, поэтому счёл нужным незатейливо залегендироваться:

— Срочно нужна хата в центре, в старом панельном доме, желательно на третьем этаже. За ценой не постою.

— Интересно… Если не секрет — для чего?

— В общем-то, не секрет… но особо афишировать не хотелось бы. А почему спрашиваете?

— Да так… Создаётся такое впечатление, что у нас тут что-то затевается с этими старыми панельными домами…

— А что такое?

— Да вот тут намедни как раз такой случай был…

Через двадцать минут Иванов имел полный расклад по обстоятельствам приобретения загадочной квартиры. Хотя ничего загадочного тут не оказалось — просто деньги, и ничего более. Семья, жившая в этой квартире, в ближайшие тридцать лет никуда переезжать не собиралась. А может, и в ближайший век не собиралась — просто дальше ничего не планировали, так как предполагалось, что через тридцать лет дом рухнет. Товарищи, которые пожелали приобрести эту недвижимость, предложили неравноценный обмен: квартиру с евроремонтом в новом доме на Оборонной (кто Дмитров не знает — хорошее место) и по площади значительно большую! Чем мотивировали столь странное желание, неизвестно. А семья, получившая предложение, минуты не раздумывала — переехали мигом.

Характерная деталь: квартира в новом доме была куплена как раз накануне. Это что же получается: купили, чтобы обменять на старьё?!

— Погоди… Ты хочешь сказать, что они организовали весь этот обмен вместе с переездом семьи за одни сутки? — справедливо усомнился Иванов.

— Почему за одни сутки?

— Вчера Ростовский попал — сегодня в квартиру вселились «слухачи».

— Ну нет, не совсем так. Сделали всё быстро, это точно… Но не с такой скоростью, как вы подумали. Меняться вообще-то начали две недели назад. Вернее, две недели назад оформили сделку по новой квартире, тогда же и начали меняться.

— Вот это уверенность! — искренне восхитился Иванов. — Вот это планирование… То есть решение он принял две недели назад. А может, и раньше. И при этом был уверен, что Ростовский от него никуда не денется…

Это было что-то новое. Ранее в практике команды такого не случалось. Не в том плане, что такой умный и дальновидный планировщик попался: такое бывало как раз сплошь и рядом, идиотов среди врагов, противостоящих команде, к сожалению, было очень мало.

Новшество состояло в несопоставимости ожидаемого эффекта с конечным результатом. Самобытный Витя, надо отдать ему должное, очень верно привёл аналогию с ужином на отделение и продскладом. Надо будет взять это на вооружение и в дальнейшем руководствоваться. Потому что масштабы здесь совсем другие, к этому надо ведь ещё приноровиться. А то привыкли, понимаешь, мыслить такими категориями: «для подрыва объекта использовались две „мотороллы“ и килограмм пластида — то есть следует учитывать, что диверсанты не стеснены в средствах…»

Проще говоря, ребятки выкупили хату фактически по двойной цене — и только лишь для того, чтобы с комфортом слушать ещё не поступившего к ним на работу товарища. То есть вполне возможно, что он по каким-то причинам не будет принят и квартиру купили зря. И всё равно они готовы на такие траты!

— Нормально… — оценил Иванов. — Значит, вот такое у вас «техническое сопровождение»? Сильно, что сказать… Интересно, если купили хату, чтобы только слушать… А как далеко они готовы зайти, чтобы, допустим, устранить неугодного человечка? Выкупят весь дом и взорвут к чёртовой матери? Интересные ребята. С такими нам ещё возиться не доводилось…

Прибыли наблюдатели-слухачи, дали послушать и посмотреть записи.

— Не похоже, чтобы отмычкой пользовались, — заметил мастеровитый Глебыч. — Открывает так, как будто у него ключ от этого самого замка. Такое впечатление, что у Ростовского на пару минут тиснули ключики и сделали слепки.

— Если и так, то это было именно сегодня, — сказала Лиза. — Потому что ранее они не контактировали. Что мы имеем по их начальнику СБ?

— Почти ничего, — Иванов что-то черкнул себе в блокнот. — Известно, что служил в СВР. Больше ничего. Пока. В самое ближайшее время мы это наверстаем. А какое это отношение имеет к ключам?

— В общем, не знаю, как там у них организована СБ — каждый ведь систему под себя «затачивает»… Но в самом простом варианте это делается так: человека просят сдать всё металлическое и электронное — потенциальное оружие и средства связи-записи, в частности, телефон и ключи.

— Шустрые ребята, — одобрил Глебыч. — На все руки мастера. Хату купить — бегом, с электроникой развлечься — пожалуйста, малость послесарничать на досуге — нет проблем! Просто универсалы какие-то. Надо держать с ними ухо востро…

Кратко посовещались, определились по первоочередным действиям. Несмотря на полное отсутствие отчётливо сформулированной задачи и каких-либо положительных результатов, настроение у всех было задорное и боевитое. Томительный период вынужденного бездействия кончился, объект приложения усилий определён. Объект, конечно, — исполин, не сравнить с прежними задачами… Но факт: он существует и как-то себя проявляет. Приходилось ведь работать с такими объектами, существование которых в природе сначала следовало доказать (это по самому первому делу об инорезидентной сети) и которые вообще никак себя не проявляли!

А тут — двигается, шевелится, вообще активно ползёт в непонятном пока направлении: организует инсценировки для отдельно взятых спортивных инструкторов, квартиры покупает, ключи вытачивает, лезет в чужое жилище…

И что самое приятное: объект этот — вовсе не божество недосягаемого порядка, как можно было предположить с самого начала. У него есть свои слабости и маленькие бреши с тенденциями к их последующему разрастанию. В частности, он пока что даже и не предполагает, что существует организованная сила, которая с некоторых пор отслеживает все его телодвижения.

— Если ты врага видишь, а он тебя — нет, это уже девяносто процентов победы. Это подарок! Тебе осталось только тщательно прицелиться и снять его одним точным выстрелом.

— А лучше тихонько ползти за ним и высмотреть, где у них схрон и место сбора. Из схрона всё забрать себе, а по сборному пункту дать наводку артиллерии…

Первое высказывание принадлежит Петрушину, второе — Васе, и оба они в таких вещах знают толк.

— …А когда артиллерия отработает, добить выживших. И всё, что у них осталось целое, тоже забрать себе…

Ну, это уже так: мелкие особенности военного быта. Вася вообще максималист в таких вопросах. Впрочем, «забрать всё» касается только того, что годно для войны: провианта, оружия, экипировки.

А по большому счёту, конечно, следует согласиться с Петрушиным: та ситуация, что сложилась на данный момент, — действительно подарок.

И совсем необязательно добавлять при этом, что заслуги членов команды в этом нет никакой, а собственно подарок — это товарищ Ростовский, который сейчас чёрт знает чем занимается во враждебных пенатах!

Иванов позвонил Петрушину и дал команду «отставить»: выставлять людей на пост у квартиры Ростовского уже не было смысла. Потом поставил задачу присутствующим.

— Первое: думать, как безопасно предупредить Ростовского о прослушивании квартиры. О камерах не сообщать: не артист, будет вести себя неестественно, моментом спалится — ребятки-то не дилетанты. Это сейчас главное. Причём думать поживее: надо управиться до того, как он явится за машиной. Второе: думать, как организовать с Ростовским надёжную, постоянную и бесперебойную связь. Сейчас это не экстренно, но будет главным завтра — без этого мы просто не сможем работать. Так… Костя, если вдруг Ростовский позвонит — не отвечать. Пока не придумали, как предупредить. А то ляпнет что-нибудь не то, и вся работа насмарку.

— А если Петрушину позвонит?

— Да, это я как-то упустил… Созвонись, предупреди. И вообще, впредь прошу всех крепко думать, прежде чем что-то сказать по телефону. Отпуск кончился, мы в деле. Вопросы?

Вопросов не было. Иванов созвонился с каким-то своим приятелем, пожелал всем приятного вечера, сказал, что отправляется добывать информацию по начальнику СБ империи Сенковского и убыл… пить пиво. Не на Лубянку (ведомственное подчинение военной контрразведки), не в ГУВК, а в пивную на Пятницкой. Наверное, всем понятно, что официально наводить справки по такому вопросу — себя не уважать. Мало того, что подставишься, так ведь и оппонент после этого будет думать, что имеет дело с дебилом либо с дилетантом, который таким необычным образом решил дать знать о своих намерениях.

Получить информацию о начальнике службы безопасности «РОСГАЗа» следовало вовсе не для общего развития, а конкретно по делу: именно он будет одним из основных (если не самым главным) оппонентом в намечавшемся противостоянии. Конечно, Сенковский хозяин и властелин… но все меры противодействия, а также повседневную охрану и оборону «объекта» организует начальник СБ. Этакий серенький мышонок, никому не известный и вроде бы совсем неинтересный, который сидит себе в тени и потихоньку трудится на своей утоптанной «площадке».

Про начальника СБ «РОСГАЗа» было известно две вещи: ФИО — Николай Семёнович Доценко, и где работал до прихода к Сенковскому — в СВР. Информацию взяли там же, где всё остальное про Сенковского, — в Интернете и в прессе.

В ведомстве Иванова трудились несколько товарищей, в своё время «сосланных» из СВР за разные провинности, а с двумя из них он приятельствовал. Легенду даже и готовить не надо было — она целиком и полностью соответствовала действительности… но до определённого момента. Вот легенда: обратился к моим подчинённым приятель, который подозревает, что его как последнего «чайника» (а он десять лет опером работал) развели на сто двадцать штук баксов. В связи с этим хотелось бы прокачать личность Доценко: может он такими вещами заниматься или приятелю тому просто не повезло…

Заодно (если вообще не в первую очередь!) Иванов таким образом рассчитывал оправдать контакт Ростовского с Исполкомом. Если за парнем был «хвост», сейчас Доценко наверняка сидит и чешет репу по поводу этого нездорового контакта. Так вот, пусть не чешет — у него и так дел хватает. А в том, что бывшие коллеги «сдадут на раз» их пивные посиделки, Иванов даже и не сомневался. Товарищи активно общались со своим бывшим окружением, к основной массе «контриков» относились свысока, если вообще не с презрением, считая себя «белой костью», а с Ивановым дружили исключительно ввиду его общепризнанного оперативного таланта…

* * *

Предупредить Ростовского было нетрудно — тут и думать не пришлось. Машина его стояла возле Исполкома, вероятность того, что за ней кто-то приглядывает со стороны, была нулевой. Просто смысла нет: объект не скрывает свою связь с людьми из Исполкома, в настоящий момент он отсутствует, а охранять госпарковку потенциальных наблюдателей никто не подряжал! Кроме того, тут повсюду трудятся такие же специалисты в сфере безопасности, необоснованно торчащие чужие «уши и глаза» вычислят довольно быстро.

Как стемнело, уведомили охрану (а то ведь хлопцы бдительные, ещё впотьмах вязать бросятся!) и пошли всей кучей дышать свежим воздухом. Глебыч с Лизой — к машине, остальные — гулять неподалёку да любоваться обстановкой. Это понятно, что вражьим наблюдателям нет смысла тут торчать, но подстраховаться в таком деле никогда не помешает. Не Южное Бутово, чай, бдительных хлопцев из других учреждений тут хватает, дай только повод — враз набегут.

Сигнализация и двери машины Ростовского для Глебыча были, как детский конструктор для сборщика истребителей, — разобрался за сорок секунд. На рулевое колесо приклеил скотчем загодя приготовленную записку: «В хате уши, следи за речью». Лиза тем временем «прозвонила» салон сканером: без всякой задней мысли — собиралась ставить активный маяк, ну и решила проверить объект, так, на всякий случай.

Ну так вот: маяк уже присутствовал. Точно такой же, как и у наших, и аккурат в том месте, где его собиралась приспособить Лиза.

— Мне эти ребята определённо нравятся, — сказала Лиза Глебычу. — Куда ни сунься, везде они уже побывали…

Больше никаких излишеств в машине не обнаружилось, но и этого было вполне достаточно. Теперь, суммируя все данные, можно было смело заявить: если, ко всему прочему, прослушивается и мобильный Ростовского (а это в принципе не такая уж и проблема), то парень весь, с ног до головы, «состоит на учёте» в СБ «РОСГАЗа». Поздравлять его, конечно, по этому поводу не стоит, но учитывать данный факт в последующей работе — обязательно.

Ставить свой маяк Лиза не стала. По понятиям специалистов, это моветон: люди ведь могут как-нибудь наведаться, чтобы обслужить свой прибор, просто проверить, всё ли в порядке, «прозвонить» на всякий случай салон… Ну и нехорошо будет — возникнут ненужные вопросы, сомнения и всё такое прочее…

Маяк был добротный, с защитой — «на ходу» обработать его сканером не получалось. Лиза утащила прибор к себе в лабораторию и, повозившись минут десять, вычислила частоту. Аккуратно вернула маяк обратно, после чего Глебыч закрыл машину. Всё, теперь можно пользоваться. Удобно и совсем бесплатно. Хорошо, когда в команде есть специалисты разного профиля. Это в некоторых случаях здорово выручает…

В том, что пунктик «…организовать с Ростовским постоянную связь…» будет значительно труднее, никто и не сомневался. Это было понятно даже при поверхностном анализе ситуации. Поэтому, хоть Иванов и сказал, что актуально это будет завтра, думать начали прямо сразу, как пришли с улицы. Зачем откладывать на завтра то, в невозможности чего можно убедиться уже сегодня? Иногда бывает очень полезно на ранней стадии выявить полную неподъёмность того или иного мероприятия и, отказавшись от заведомо невыполнимой затеи, сразу приступить к чему-то более доступному.

Основная особенность мероприятия состояла в том, что ввиду тотального контроля за интересным парнем Валерой практически все доступные средства и способы связи автоматически отбраковывались уже на самом начальном этапе планирования. Телефон отпадает (и проводной, и мобильный), рация тем более. Про электронную почту даже и говорить не стоит. Как вариант, можно бегло рассмотреть такую стародавнюю форму общения, как записки. В данном формате вариант допустимый, но он крайне неудобный, трудоёмкий и, как сразу же выяснилось, неполноценный.

— Мне нужен живой голос, — категорично заявил Костя. — То, что я не вижу его личико и хитрые голубенькие глазки, это, конечно, плохо… Но я достаточно хорошо его знаю. Мне нужны его интонации, его эмоции, сомнения, перепады тембра. Кроме того, если человек не писатель, он никогда не напишет так ярко и красочно, как мог бы рассказать. Короче, без голоса можно даже и не пробовать. И потом, как вы себе представляете: он что, будет целыми вечерами сидеть и писать?!

В самом деле: соглядатаев наверняка заинтересует, с чего бы это спортсмен Ростовский вдруг ударился в литературное творчество. В общем, от этого старозаветного варианта тоже отказались.

Увы, с живым голосом намечались серьёзные проблемы. Личная встреча в принципе допускалась, поскольку в обиходе Петрушин и Костя «доступ к телу» имели… Но при вновь возникших обстоятельствах эта самая простая и древняя форма общения была крайне нежелательна. Во-первых, никто не знал, с какого момента за Ростовским велась слежка. Если хотя бы с месяц, то оппоненты наверняка установили закономерность: встречались всегда по четвергам в сауне спортивного парка, за исключением сегодняшнего утра, когда Ростовский по своей инициативе навестил Костю у него дома. Теперь парк с баней накрылся одним замечательным местом, надо думать, где встречаться.

Во-вторых, следовало как можно реже (если вообще следовало) раздражать оппонентов мельканием в их секторе наблюдения таких занимательных личностей, как Костя и Петрушин. Чем таким они занимательные? Нет, вовсе не тем, что состоят в Исполкоме, который как раз собирается самую малость развлечься тотальной разработкой Льва Карловича Сенковского. А тем, что Ростовский именно к ним рванул за помощью, когда с ним приключилась беда. Это каким же образом простые госслужащие могут помочь товарищу, который ненароком угодил под каток всемогущего концерна-исполина?!

Теперь представьте себя на месте наших оперативно озабоченных товарищей и попробуйте на три счёта решить задачу. Звонить нельзя, писать нельзя, встречаться — ни в коем разе, даже мелькать где-то поблизости не стоит. Заниматься художественной самодеятельностью ни в одной из перечисленных форм связи не стоит, потому как достоверно известно, что оппоненты — мастера своего дела.

Ну и как организовать «…надёжную, постоянную и бесперебойную связь…» с проблемным парнем Валерой?

Думали целую вечность — с полчаса, не меньше, в конечном итоге таки родили вариант. Правда, связь получалась, по сути, односторонней, но другие способы в обозримой видимости просто отсутствовали.

Ответственным за оперативное обеспечение варианта назначили Васю. Лучшей кандидатуры для такого дела в команде не было. Посвятили в тонкости, обговорили нюансы, уже собрались было на выход… Тут выяснилось, что мероприятие ещё не началось, а уже не всё гладко: имеет место конфликтное расхождение во мнениях по поводу передачи информации Ростовскому.

Лично с Валерой Вася знаком не был, но парень являлся другом Кости и Петрушина, этого было достаточно, чтобы считать его своим. А со своими Вася так поступать не привык, потому что в некоторых вопросах он максималист. Если свой — значит, до упора, на всю катушку.

— Это что ж, выходит, мы его элементарно подставляем?!

Васе не понравилось, что Ростовскому не собирались сообщать о наличии камер, установленных у него в квартире.

— Ты забыл, что сказал полковник? — напомнил Серёга. — «…не артист, будет вести себя неестественно, моментом спалится». Нам противостоят не товарищи из интерната для УО, любую фальшь вычислят с ходу.

— Нет, я понял… Но по факту выходит, что мы его втёмную используем?!

— Так надо, Вася, — сказал Костя. — Ты мне веришь?

— Я тебе верю, — неуступчиво насупился Вася. — Но я не понял, чем он там им может сфальшивить. Я так понял, что он пацан неглупый, опером работал…

— Он не профессиональный актёр.

— И что?

— Современные сериалы смотрел?

— Ну, что-то там смотрел… Типа, всех подряд валят, куда-то едут на крутых тачках, потом любовь без резины, прямо на капоте…

— Понравилось?

— Пффф!!!

— Ну вот, видишь…

— И что — «видишь»? При чём тут эти чмошные сериалы?

— Когда человек знает, что его снимают, он ведёт себя иначе. Надо быть очень хорошим актёром, чтобы в присутствии работающей камеры вести себя так же, как в жизни — чтобы зритель ни на секунду не усомнился в достоверности происходящего на экране.

— И что?

— Валера парень развитой и очень даже неглупый… Но он не профессиональный актёр. А это не на полчаса собраться и выйти в эфир: по сути, вся его жизнь дома будет в объективе.

— И что?

— Ты чего такой трудный? Будет фальшивить через каждые пять минут, вот что! Озираться, глазами искать камеры, вести себя неестественно и так далее!

— Ну, понятно… — кивнул Вася, пряча взгляд.

Сказал, чтобы отвязались — в тоне явственно сквозило: «Всё равно сдам с потрохами! Это наш человек. И этот наш человек имеет право знать, что его снимают на камеру…»

— Ладно. Давай немного поиграем на твоём поле…

Костя в таких ситуациях не привык ограничиваться полумерами: в конечном итоге «пациент» должен абсолютно добровольно и сознательно принять точку зрения «доктора» и совершенно искренне считать первоначально отрицаемый им посыл единственно верным и потому в своём роде непогрешимым. А иначе зачем вообще затевать воспитательный процесс?!

— Оперируем понятными тебе категориями. Представь себе, что ты в рейде…

— Так… — Вася заинтересованно приподнял бровь. — Рейд — это хорошо. Не скучно и можно чем-нибудь поживиться.

— Не в целевом, а так, в свободном полёте…

— Да я уже и забыл, когда такое было в последний раз! — Вася с искренней грустью шмыгнул носом. — Последние два года только и делаем, что всякой дрянью занимаемся…

— Не уклоняйся от темы. Ты в рейде, вычислил духа в том месте, где вроде бы не должно быть активных формирований…

— Не, погоди! — возмутился Вася. — Ты сам только что оттуда — зачем всякую фигню рассказываешь? Они там активные могут быть где угодно: что в Беное, что пятнадцатом молсовхозе, что на Ханкалинском рынке, под носом у штаба группировки! Если так «вроде бы не должно быть» считать, вырежут, на фиг, всех подряд!

— Хорошо, будем выражаться точнее…

Костя довольно осклабился — «завёл» товарища. Товарищ к теме неравнодушен, проявляет эмоции. Тем быстрее можно добиться нужного результата.

— Ты вычислил «духа». Ты понятия не имеешь, какого амира это человек, но есть у тебя подозрения, что он выведет тебя на солидную нычку или сборный пункт…

— Это хорошо, что ты не сказал — «базу», — тепло отметил Вася. — А то я уже подумал было, что ты тут, в городе, совсем скурвился…

«База» — это у нас любят. Только и слышно: «разгромили базу боевиков» или «уничтожили перевалочную базу террористов». База — это место, где солдат спит, питается, лечится, тренируется, готовится к очередной акции и вообще просто живёт. А всё это «дух» делает в родном селе. Оно неотделимо от всеобщего партизанского движения, потому что «дух» (моджахед) — плоть от крайней плоти своего народа, и не надо их относить к разным категориям. А для организации локальных акций есть «схроны», где хранится экипировка, и пункты сосредоточения — это по-военному, или просто места сбора личного состава. Захочет амир (так называемый полевой командир) провести акцию, оповестит «духов», они соберутся в условленном месте, получат задачу, экипируются соответственно случаю, и вперёд — «на работу». После работы всё положили на место и разъехались по сёлам…

Но это так, отвлечённый комментарий, чтобы понятна была реакция маленького боевого робота Васи.

— И вот ты «ведёшь» его долго и счастливо, крадёшься, как та кошка за мышкой… И вдруг, в один прекрасный момент, отчётливо понимаешь, что он тебя вычислил!

— Ну ты профессор… — обиделся Вася. — С чего это он меня «вычислил»? Что ж я совсем, по-твоему, квалификацию потерял?

— «Считай противника равным себе, пока не убедишься, что он мёртв», — вмешался Серёга, процитировав Петрушина.

— Это особый «дух», — Костя с благодарностью посмотрел на Серёгу. — Такой же, как и ты. Весь из себя продуманный и до задницы интуитивный. Или, скажешь, в природе не может существовать второго Васи Крюкова со знаком минус?

Вася досадливо поморщился, вспомнив последнее дело команды — там как раз был такой умелец-ловкач, почти его точная копия. Редкостный гад, доложу я вам, — помучились с ним изрядно.

— Ну, вычислил… И что?

— Он к тебе ещё не повернулся, — продолжал Костя. — Но по его спине, напряжённо сведённым лопаткам и вообще по всем признакам ты понял: ещё секунда — прыгнет в кусты, укроется и…

— Валю не раздумывая, — буркнул Вася. — Мог бы и не спрашивать, и так ясно. Что ж я, буду ждать, когда он изготовится и начнёт по мне палить?!

— Ну вот. А теперь представь себе, что Валера — «дух», а СБ «РОСГАЗа» — это ты.

— Ну ты сравнил!

— Угу. А по части шпионажа они такие же мастера, как ты в аспекте войсковой разведки. То есть любой нюанс выхватывают враз. И вот смотрят они за Валерой и вдруг понимают: парень прекрасно знает, что его снимают!

— Пффф… — Вася фыркнул, как рассерженный кот, и тревожно нахмурился. — Но это же не значит, что они его тут же без базара завалят?!

— Да, очень может быть, что «тут же» не завалят, — вступила Лиза. — Но сразу начнут искать, по каким каналам парень получил информацию о камерах. Перевернут всё верх дном, подключат все резервы — это вопрос успеха операции, церемониться не будут. И ещё… Неизвестно ведь, в каком объёме и какого рода закрытости информацию к тому моменту получит наш подопечный. Бывает, знаете ли, такая информашка, за которую будут «валить без базара» всех подряд, невзирая на чины и заслуги перед Отечеством.

— В общем, ты можешь сказать Ростовскому, что его «смотрят», — завершился Костя. — Рот тебе не заткнёшь, это факт. Но теперь ты знаешь, к каким последствиям это может привести.

— Да ладно вам! — Васины щёки уже вовсю алели, как отсвет пожарного зарева на высохшем за лето заброшенном мясокомбинате. — Что ж я, по-вашему, совсем дикий? Я прекрасно понимаю, что такое оперативная необходимость!

— Вот и славно, — пробурчал уже давно поглядывающий на часы Глебыч. — Тогда хорош трепаться, и пошли заниматься делом…

Глебыч открыл машину Ростовского — на этот раз как родную, буквально на два счёта, Вася юркнул на заднее сиденье и шурупом ввинтился под чехол. Записку забирать не стали — нельзя исключать такой вариант, что сегодня Ростовский за машиной не придёт.

Остальные уселись в комитетский микроавтобус, Глебыч занял место водителя. Он сегодня дежурит: развозит всех «задержавшихся по служебной необходимости», потом возвращается и ночует в Исполкоме.

Дежурство — атавизм военного образа жизни. В принципе нет необходимости круглосуточно держать в штаб-квартире дежурного офицера: охрана на уровне, опасаться несанкционированного проникновения пока что не приходится, мгновенно решать внезапно возникающие задачи на новом месте не доводилось и вряд ли доведётся в ближайшую пятилетку… А просто привыкли. Как-то не укладывается в голове, что можно организовать служебно-боевую деятельность без графика дежурств и надёжного товарища, дремлющего у телефона на казённом диване. Привычка — вторая натура.

Встали подальше, у выезда, приготовились к долгому ожиданию. А зря приготовились: дисциплинированный Ростовский прибыл в восемнадцать тридцать — ровно через полчаса после окончания рабочего дня.

— Значит, собственно в спальню не пустили, — удручённо заметил Костя. — И ещё вопрос: вообще взяли или нет?

— Если бы это сказал Вася, это было бы нормально, — укоризненно заметила Лиза. — Вроде бы такой мудрый, с учёной степенью… Если не в курсе, напомню: даже у мозамбикских павианов существует период ухаживания. Пусть маленький, плохонький — но сразу никто не запрыгивает.

— У Васи тоже существует, — оживился Глебыч. — Помните, в доме отдыха — два с половиной часа ухаживал…

— Да я совсем не про то! — смутился Костя. — Что вы к словам цепляетесь? Имеется в виду, что не удалось с ходу преодолеть дистанцию отчуждения. Товарища не пустили ближе, держат пока на расстоянии.

— Период ухаживания, — упрямо повторила Лиза. — Придётся запастись терпением: некоторое время будут привыкать друг к другу, она будет к нему присматриваться, оценивать, сравнивать фактический образ со своей романтической фантазией…

Ростовский что-то спросил у стражей на входе. Стражи, заблаговременно предупреждённые, проверили документы, положительно сделали ручкой. Никого нет, все ушли домой, но машину можете забрать — разрешили.

Через пять минут машина Ростовского свернула за угол, проехав совсем близко от комитетской «Газели». Вслед за ней тотчас же, этак ненавязчиво и элегантно, пристроилась вынырнувшая откуда-то из переулка тёмная «Мазда» (вечернее освещение, колер определить трудно) и ровненько пошла на границе визуального контроля.

— Есть контакт, — удовлетворённо заметил Глебыч. — Ну всё, давайте по домам. Прямо по дворам развозить не буду — мне ещё Васю подбирать…

А Вася лежал, прикинувшись огнетушителем, на заднем сиденье и напряжённо размышлял: как бы покорректнее заявить о своём присутствии? Люди на такие вещи реагируют по-разному. Даст от неожиданности по тормозам — а движение тут очень даже оживлённое, будет ДТП… Может, пискнуть: типа, я не мышка-наружка, а автомобильный хомячок Вася…

— Ну давай, рассказывай, — буднично предложил Ростовский, не повышая тона и не поворачивая головы.

— Давно заметил? — Вася в два приёма выбрался из-под чехла и лёг на сиденье головой к правой двери, свернувшись калачиком.

— Как сел, сразу.

— Прямо-таки сразу… — обескураженно пробурчал Вася. — Назад вроде не смотрел, сидел ровно…

— Просто почувствовал.

— Что почувствовал?

— Постороннее присутствие. Если ты не в курсе, я некоторое время был офицером спецназа, а потом целых десять лет работал опером.

— В курсе… Если заметил, почему не реагируешь?

— А чего тут реагировать? Валить меня пока вроде бы некому и не за что. Это главное. С этими я сегодня целый день кувыркался, им нет смысла на заднем сиденье валяться. Остаётся единственный вариант. Так что — здравствуй, Вася Крюков!

— Оп-па… Откуда инфо?

— А больше некому. Мне Костя с Петрушиным все уши про твои похождения прожужжали. Так что я с тобой вроде бы как давно и крепко знаком. Машинка у меня не шибко габаритная. Костя, например, на заднем сиденье вряд ли поместится в лежачем положении, не говоря уже о Петрушине…

— Ну, понял. Записку прочёл?

— Ага.

— В общем, всё сурово и непросто, сам понимаешь.

— Понимаю. Если заметили — я даже ни разу не позвонил сегодня.

— Да, насчёт этого ты молодец. «Хвост» за нами есть?

— Ты знаешь, как ни странно — не заметил. То ли квалификацию теряю, то ли хлопцы мастера.

— «Хвост» есть. У тебя маяк в тачке. Едут спокойно на двойной дистанции, по маяку.

— Так… Понятно теперь, почему я их не замечаю… И давно поставили?

— Не знаю. Нашли сегодня.

— Серьёзные ребята. И вообще, я с такой организацией впервые в жизни сталкиваюсь. Всё настолько мощно и солидно — аж дух захватывает… Ты пишешь?

— Пишу. Костя сказал, твои эмоции нужны. Тембр и всё такое прочее.

— Ну-ну… А он не сказал, как мы теперь связь держать будем?

— С завтрашнего дня начинаешь бегать «пятёрку».

— Бегать «пятёрку»… Дело хорошее, но, боюсь, у меня теперь не будет времени…

— По утрам. Подъём в шесть ноль-ноль, и вперёд.

— В шесть ноль-ноль?! Ну вы даёте… Я же «сова»! Вся физнагрузка всегда — во второй половине дня, это правило номер один. В последний раз утром бегал лет пятнадцать назад, когда ещё взводом командовал. Да и они (короткий кивок за окно) могут всполошиться. Если ведут давно — это будет эксцесс. Не бегал, не бегал — и на тебе, побежал вдруг…

— Придётся потерпеть, брат, — Васе, кажется, нравилось выступать в роли сурового и беспощадного инструктора. — Других вариантов просто нет. Товарищи вас слушают, пишут всё, будут разбирать потом. Утром мать спросит, куда собрался спозаранку, ответишь: бегать. А ты ж не бегал никогда! А теперь буду. Теперь, мама, это у меня единственная доступная физкультура. После того, как меня отовсюду попёрли и нагрузили по горло разными ответственными обязанностями по перевозке крутых вип-персон. Скажешь это с грустью в голосе…

— Вот так прямо «с грустью»?! Ну вы даёте…

— Других вариантов нет, — напомнил Вася.

— Ладно, разберёмся с этим… Дальше что?

— Дальше — думай маршрут.

— Маршрут утренней пробежки?

— Да. Думай место, где можешь на ходу сорвать кулончик.

— Кулончик?

— Вот такой, — Вася снял с шеи шнурок с цилиндриком в кожаном чехле — МР3-плеер с диктофоном, на который в настоящий момент писалась их беседа, и протянул руку меж сидений.

— MP3-плеер, что ли?

— Ну да, типа того… В общем, я повешу в том месте, где покажешь. Думай также место, где потом повесишь, в конце пробежки. Я заберу.

— То есть ты будешь каждый день ездить в Дмитров?

— Да.

— Ну, с таким же успехом можно передать из рук в руки и не надо никуда вешать…

— Исключено.

— Почему?

— Риск. За тобой наблюдают. Даже если очень хорошее место выберешь — всё равно риск остаётся. А так — ты пробежался, никого нет, я тихонько забрал — и всё. Держи карту, — Вася просунул меж сидений подробную схему Дмитрова и пачку фломастеров.

— Вот так прямо сразу?!

— А чего ждать? Думай, на светофоре будем стоять — поставишь отметки. Фонари вон повсюду, светло, как днём. Потом подробно опишешь мне эти места, дашь ориентиры. На всякий случай думай пару резервных пунктов, мало ли…

Родной город Валера знал как свои пять пальцев: ему хватило трёх светофоров, чтобы нанести обстановку и подробно объяснить, что это за места.

— Ну вот, самое главное сделали, — Вася упрятал схему за пазуху и облегчённо вздохнул. — Да, совсем забыл!

— Чего?

— Пока бегаешь, надо всё наговорить на диктофон. Ну, какие новости, твои впечатления, ощущения…

— Да неужели?! А я думал, его сосать или жевать надо!

— Гы-гы… Молоток! А ещё там будут вопросы. Прежде чем наговаривать, послушай — Костя будет задавать вопросы, которые его интересуют.

— Вот, блин, жизнь пошла…

— В смысле?

— Не далее как сегодня утром мы спокойно разговаривали без всяких там диктофонов — и ни одной собаке до этого не было дела.

— Ну, что теперь поделать… Такова наша суровая доля. Терпи, брат.

— Терплю. Новости вас интересуют?

— А есть?

— Есть. Меня приняли на работу.

— Ну, это не новость.

— То есть была стопроцентная уверенность?!

— Не знаю насчёт уверенности… но насчёт спросить, приняли тебя или нет, даже никто и не озадачивал. Ещё новости?

— Год назад у них от чего-то помер водила… Ты пишешь?

— Пишу, пишу, не отвлекайся.

Ростовский в общих чертах рассказал всё, что узнал за время пребывания в цитадели. Вася слушал внимательно: если даже выяснится, что диктофон подвёл, он запомнил всё до последнего слова.

— Всё?

— Ну да, вроде всё.

— Понял, будем закругляться. Трассу хорошо знаешь?

— А то! Считай, десять лет тут катался, почти каждый день.

— Выбери местечко, где будет мёртвая зона для наблюдения. Какой-нибудь тенистый поворот, чтобы рядышком постройки были. И чуток сбавь скорость — до двадцати будет достаточно.

— Да ладно, я остановлюсь…

— Ни в коем случае. Сказали — никакого риска!

— Риск будет, если ты на ходу сиганёшь в кювет.

— Нет, брат, вот тут уж точно никакого риска не будет. Ну, ладно: пусть в момент высадки будет пятнадцать.

— Хорошо…

Перед выездом на эстакаду Ростовский сбавил скорость. Вася приоткрыл дверь — в затылок Ростовскому беспардонно дунул сырой ветер. Валера обернулся, чтобы спросить, годится ли место…

А на заднем сиденье пусто!

Ростовский покрутил головой, посмотрел в зеркало в поисках тёмной фигуры, которая, по идее, должна скачками мчаться к постройкам от ярко освещённой трассы… и таковой не обнаружил. В радиусе видимости не было совершенно никакого намёка на пешеходную жизнь!

— А думал — байки, — оценил Ростовский. — Ну, Вася… Натуральный призрак!

Глава 6

Сдаваться не будем

Костя Воронцов. Первые последствия беспредметного анализа

То ли я старею, то ли от рук отбился из-за долгого отсутствия насущной необходимости активно шевелить извилинами… В общем, работа движется со страшным скрипом. Никак не получается сформулировать отчётливую модель отношений в семье интересующих нас объектов…

Вася пожаловался Лизе, что ему трудно работать в городе и вообще на новом поприще. Только не надо думать, что Лиза у нас наподобие пионера-героя Пабло Отморозова, с ходу «сдаёт» все нюансы в поведении коллег и получает от этого эстетическое наслаждение. Просто наша «связистка», помимо всего прочего, имеет понятие о психологии коллективного труда в нетипичных условиях. Если на трудности в таком аспекте жалуется человек-оператор машинного доения, это одно дело. В худшем случае удои снизятся на непродолжительный период или испортится настроение у бригадира. А когда жалуется человек Вася, выросший в режиме «война», который целый квартал не получал привычного выброса адреналина при виде врага, подлежащего уничтожению… В общем, такие нюансы надлежит учитывать и системно с ними работать. А то у нас тут немало таких населённых пунктов — наподобие хрестоматийной Вознесеновки, которые де-факто нуждаются в реконструкции системы управления. Хе-хе…

Мне, в отличие от Васи, вроде бы по всем статьям должно быть легче. Я человек цивилизованный и ленивый, оружие таскаю исключительно по необходимости, привык работать головой и всегда готов всё бросить и сутками напролёт валяться на кушетке в собственном саду (который, надеюсь, у меня когда-нибудь будет: друзья говорят, что я товарищ неглупый — и я им верю, глядишь, найду приличное местечко и заработаю себе на хатку с садиком!).

Но мне не легче. Я вот тут уже несколько дней кряду занимаюсь беспредметным анализом из серии «поди туда, не знамо куда, и принеси то, не пойми что» и напряжённо размышляю на тему «а был ли мальчик???».

Иными словами, у меня никак не вытанцовывается ситуационная подоплёка для добротной рабочей версии. Нет, наверное, надо проще.

У меня никак не получается придумать, какое злодейство мог совершить Сенковский, чтобы довести до такого радикального состояния самого близкого для него в мире человека. Вернее, придумать можно всё, что угодно, — фантазии у меня хватает: например, он сжёг из огнемёта роддом в пригороде Луизианы, и тонкая и чуткая супруга за это душевно восстала против него. Или так: они летели на курорт, самолёт потерпел крушение, выжили только он, она и пара монашек из ордена святого Бенедикта. У них не было провианта, он поджарил монашек на костре и съел. А, да: тут же имеет место раскаяние за двоих, как бы соучастие. Ну, пусть будет так: он пригласил её на романтический ужин, накормил до отвала шашлыком, а потом, резвясь и подмигивая, сообщил: шашлычок-то, дорогая, того… Гы-гы-гы… А в первом случае попросил привезти к роддому обёрнутый в подарочную упаковку пакет, сказав, что это презент новорождённым. А впоследствии оказалось, что это никакой не презент, а всего лишь ранцевый огнемёт.

Версии, как видите, очень неплохие… Но гармонично вписать всё это в респектабельный профиль Льва Карловича не получается никак — хоть стреляйся.

Мы тут за короткое время «подняли» про него всё, что только можно. Знаете, есть старый испытанный метод формирования для себя эвентуального образа персоны, свободный доступ к которой закрыт напрочь. Собрать в кучу все имеющиеся в наличии сплетни и слухи, разложить по категориям и все их тщательно проанализировать. Если сплетен и слухов много (как раз наш случай — за три дня столько всего откопали, жуть!), обязательно будут систематические повторы каких-либо характерных чёрт. Пример: Вася невелик ростом и любит поесть. Он может быть добрым и злым, сочинять дрянные стишки и воровать со склада сгущ, и об этом никто, кроме нас, никогда не узнает. Но все, кто его знает «издали», уверенно скажут: мелкий и пожрать мастер!

Про Сенковского в этом плане можно было сказать одно: «мистер Респектабельность». Или даже так: абсолютный чемпион России и СНГ по респектабельности. Уже одно лишь происхождение говорит само за себя: из семьи бедной интеллигенции высшей пробы (которая умрёт с голоду, но не поднимет гривенник с земли, потому что люди могут плохо подумать!). Впрочем, происхождением в наше время никого не удивишь, люди ведь в первую очередь судят о человеке по делам его насущным. И судят всегда отнюдь не беспристрастно, а местами и вообще предвзято до упора. Ради эксперимента попробуйте пособирать «народную информацию» про наших олигархов: уверяю вас, столько не подтверждённой никем «клубнички» (или «чернухи» — это уж как хотите) обнаружите, что все волосы встают дыбом и долго потом не опускаются.

Так вот, при всей разноречивости слухов и сплетен… никто ни разу не упрекнул Сенковского в каком-либо поступке, который мог бы бросить тень на его реноме!

Западные «товарищи», кстати, которых можно смело считать лучшим детектором нечистоплотности наших «больших людей», безоговорочно и в один голос отдают Сенковскому лавровый венок за первое место среди «наших» по чистоте и порядочности. Звучит это примерно так: если уж кому и верить из русских, так это Сенковскому. С ним можно смело заниматься любыми делами, без всякого риска для своей репутации.

Может быть, как раз благодаря этому он и достиг таких невиданных высот, что другим «большим» даже и не снились…

Я чего тут рассыпаюсь по поводу благопристойности нашего главного фигуранта: хочу, чтобы понятно было, как мне непросто разместить в его образном пространстве какое-нибудь жуткое злодеяние.

Это ведь примерно то же самое, как Вася Крюков во фраке и в лакированных туфельках на званом обеде у английской королевы. Представляете себе такую картинку?! «…Чего это вы ножками сучите, молодой человек? — Да так, ваше величество… Хочу выйти, чтобы уладить проблемы своего лучшего друга, с которым я надеюсь познакомить вас поближе сегодня вечером…»

Короче, подогнать под Сенковского что-либо из ряда вон криминальное, равно как и просто какую-нибудь заурядную «бытовуху», было до того трудно, что опускались руки.

И ладно бы, если это была бы только моя личная проблема. Но мы до сих пор работали втёмную, а нам нужна хотя бы какая-нибудь захудалая, но более-менее реальная версия. Трудиться было бы не в пример легче и проще. Сказал бы я, допустим, Иванову: судя по всем параметрам, Сенковский заставил супругу вытравить плод и собственноручно закопал его где-нибудь на огороде. Теперь она терзается, винит себя и его, и всё такое прочее, как у классика. Тогда можно было бы работать предметно: искать огород, плод, зловещую лопату и все прочие сопутствующие аксессуары злодеяния.

А так у нас ничего нет, кроме великого любопытства: и чего же такого у них там могло случиться?! Совсем как в каком-нибудь классическом детективе: есть труп и куча знати, ловкий Эркюль ходит вокруг и, подкручивая усики, всех подряд интригует — вот ужо я вам подам к ужину преступника!

В нашем случае, правда, одно маленькое исключение. У нас нет заветного трупа. И, по большому счёту, уверенности в том, что преступление вообще место имело, — тоже нет. Это по поводу «а был ли мальчик».

Зато у нас имеется беспорядочный массив информации эмоционально взвинченного (и потому закономерно необъективного) Ростовского и мои выводы по этому массиву.

Валера бежит «пятёрку» непозволительно быстро — в среднем получается двадцать три минуты. Начинает трусцой и минут семь-восемь вообще молчит. Учитывая, что на прослушивание вопросов ему нужно меньше минуты, делаю вывод: встал, но не проснулся. Потом просыпается, приходит в себя, начинает потихоньку болтать и невольно разгоняется до хорошей крейсерской скорости. Это происходит неумышленно: Валера — спортсмен. Более того, он по натуре чемпион, это я уже говорил. Когда Валера отвлекается на изложение и пытается повнятнее сформулировать свои наблюдения, то забывает про темп, и у него невольно включается соревновательный автоматизм, заставляющий его ноги (если будет позволительно так выразиться) бежать быстрее. В конце он чувствует, что времени остаётся мало, и, боясь упустить что-то важное, торопится выложить всё, что имеет. При этом он ритмично дышит и как бы выталкивает короткие фразы. «…Испытывает неприязнь… Хм-фу-фу… Нет, даже не неприязнь, а что-то другое… Хм-фу-фу… Ну, короче, сам понимаешь, что… Хм-фу-фыкххх… А уж он под неё стелется, блин, — ну просто полный отпад… Фу-фу-фу…»

В общем, об эстетике восприятия умолчу — сами видите, а про какие-то глубинные эмоциональные оттенки даже и говорить не приходится. Как и о плановом изложении материала в соответствии с предъявленным вопросником (я на тот же диктофон наговариваю, на чём нужно сфокусироваться, «заостриться», осветить подробнее, что «фильтровать» и на чём не зацикливаться — коротенькая запись секунд на сорок).

Получается не совсем здорово. Вернее, пока почти совсем не получается. Трудно в деталях описать свои дневные впечатления за пятнадцать минут. Я, да и любой другой нормальный пехотный офицер, эту «пятёрку» бежал бы не меньше часа! И за это время, естественно, успел бы, помимо всего нужного, ещё и с десяток анекдотов рассказать и поделиться своей точкой зрения на ближайшие перспективы развития экономического кризиса.

В этом деле у нас только один, зато большущий такой, плюс — конспирация. Хлопцы из «наружки» вряд ли заподозрят, что товарищ, бегающий с такой скоростью, может при этом ещё и наговаривать что-то на диктофон. За это Валере большое спасибо: не подставляет.

Вот вам итоги первых дней пребывания Ростовского в цитадели:

— между хозяевами как будто пролегла безразмерная полоса отчуждения. Живут врозь, общаются только для поддержания имиджа крепкой семейственности, чтобы деловые партнёры и свет не вообразили себе невесть что;

— поведение хозяев неравноправно. Он всячески перед ней «стелется и пресмыкается» (дословная цитата из Ростовского), она как бы помыкает им — во всех доступных формах…

Видите: всё «как будто» и «как бы» (столичное слово-паразит), отчётливо оформленных ощущений нет, впечатления смазаны, всё туманно и расплывчато, как в утренней дымке. И вообще, всё в этой семье настолько необычно и непонятно, что порой возникает давно забытая неуверенность в своих силах. А не погорячился ли я, понадеявшись на возможность проведения «дистанционного» анализа через восприятие ситуации Ростовским — парнем развитым и неглупым, но по сути своей чемпионом и отставным спецназовцем?!

Ладно, о сомнениях не будем — это моё сугубо личное дело, давайте далее.

Опять неопределённость: хозяйка «как бы не в себе» (цитата из Ростовского). Особенности: дамочка умна, цинична, обладает прекрасной памятью и умеет не хуже специалиста в этой области решать любые психологические этюды. Над доктором-психиатром всячески издевается и забавляется с ним как кошка с мышкой. Обычно доктор уезжает от неё сам «как бы не в себе», а порой вообще красный как рак и едва ли не в предынфарктном состоянии. О докторе я наслышан — это светило в своей области, думается мне, что у него давненько таких клиентесс не было и терпит он всё это только за очень большие деньги.

Вместе с тем «бабонька совсем без тормозов» (цитата всё оттуда же): ведёт себя так, словно персонально для неё вдруг взяли и убрали все существующие в обществе (не то чтобы в высшем, а просто — в человечьем) этические запреты. Причём об неуравновешенности, в привычном понимании этого слова, речь не идёт: дамочка прекрасно понимает, что делает, ситуацию контролирует и «на людях» пока что ничего такого не допускает. Пример: недавняя дикая сцена после обеда в немецком посольстве. Сцену приводить не буду, потому что сам не совсем разобрался — если целиком и без купюр брать за основу «выдохи» Ростовского, получается вообще полная жуть! Женщина, пусть даже и с сильной придурью, так вести себя вроде бы не должна… Тут надо думать, как встретиться с красивым парнем Валерой лично. Выспросить всё, уточнить, подробно обсудить детали… И вообще, все эти ваши диктофоны — редкая дрянь! Столько вопросов возникает при прослушивании этих задушевных «хмм-фу-фу», что аж весь чешусь от невозможности уточнить что-то прямо с ходу.

А сцена-то была только в присутствии мужа и водителя — Ростовского то бишь. «Лишних» никого не было. А до этого, кстати, она вела себя как светская дама, никаких намёков на отклонения…

Установленный факт: вот так, как сейчас, было не всегда. Вернее, совсем наоборот: всегда всё было здорово, а вот именно так — всего лишь с год, не более.

Вся прислуга относится к хозяйке с сочувствием и жалостью. Вот, мол, какая беда: была ангел во плоти, в муже души не чаяла, и вдруг ни с того, ни с сего — на тебе!

Характерная деталь: при всём при том в «лагере хозяйки» ненависти, как и просто неприязни, к хозяину никто не испытывает (а вроде бы должны — по классическому принципу отношений антиподов и их окружения). А тоже относятся с глубоким сочувствием: нормальный вроде пацан, и за что его наша голубушка этак вот — вообще непонятно…

Но это всего лишь характеристика эмоционального плана ситуации. А фактически, если коротко, «на выходе» мы имеем следующее: жили душа в душу, всё было просто прекрасно, потом вдруг — раз! Да ладно бы просто — «раз», а то ведь и два, и три: забросила бизнес, ударилась в беспорядочную благотворительность, возненавидела мужа всеми фибрами души…

Мои выводы вам уже известны, нет смысла приводить их в деталях. Не остаётся ничего иного, как предположить, что год назад у них случилось что-то действительно из ряда вон. А вот что именно — бог его знает, остаётся только гадать.

Переходим к части, касающейся фактов, годных для организации первичных следственных действий. Таких фактов у нас целый вагон — аж две штуки кряду!

Первый — собственно подоплёка для рабочей версии: умерший год назад «на ровном месте» водитель хозяйки. Здоровый сорокалетний мужик, в прошлом профессиональный автогонщик и мастер своего дела, вечерком возвращался домой, не справился с управлением и вылетел с трассы. Заключение врача: внезапный сердечный приступ. В общем-то, бывает — даже со здоровыми ребятами и мастерами, редко, но случается. Мы все смертны, и неуязвимых людей нет.

Для нас этот случай интересен тем, что он произошёл это как раз год назад — в тот период, когда вспыхнула холодная война между хозяином и хозяйкой. Более ничего по этому поводу неизвестно, но Ростовский, характеризуя начальника СБ «РОСГАЗ», утверждает, что тот в «воспитательных» целях намекнул: парень, конечно, умер сам, от большого личного огорчения… Но не следует забывать, что перед этим он очень здорово проштрафился!

Намёк прозрачный: не делай такие вещи и не будет у тебя таких летальных огорчений.

Однако товарищи наглые — дальше некуда. Угробили человека и не стесняются бросать такие намёки. Или, напротив, непричастны, вины не чувствуют и потому позволяют себе такие намёки. А ещё: просто не воспринимают Ростовского в качестве потенциальной угрозы именно по данному вопросу. В последнем случае, как ни крути, получается, что начальник СБ элементарно оговорился!

Вот во всём этом нам и предстоит разобраться в самое ближайшее время.

Второй факт от Ростовского в дело употребить нельзя, но к руководству принять стоит. Это характеристика начальника СБ Николая Семёновича Доценко. Интуитивен, умён, «человека видит насквозь», «способен на крайние меры» (это цитаты из первоисточника) и вообще чрезвычайно опасен!

Само по себе, разумеется, это всё звучит весьма обще… Но поскольку характеристика исходит от Ростовского-чемпиона, который никогда в жизни никого не боялся, — над этим стоит как следует подумать. Кроме того, Иванов тоже кое-что раздобыл по этому типу. Если коротко: профессионал высочайшей квалификации, мастер своего дела, имеет большие связи и многое может.

Есть ещё совсем свежая сплетня от Ростовского, но как с ней быть, мы пока ещё не определились. Цитирую по диктофонной записи, дословно, но без выдохов: «…А потом, значит, его, как Веничку, да?…»

Речь идёт о фрагменте того самого жуткого скандала после обеда в немецком посольстве. Если коротко, высказывание принадлежит хозяйке и касается Ростовского. А суть, опуская все нюансы, можно свести к следующему (моя интерпретация): сейчас вы его используете, а потом поступите с ним, как с Веничкой?

Умерший водитель — Юра Логинов, значит, он здесь ни при чём. Кто такой Веничка (Вениамин?), никто не представляет себе даже отдалённо. Просмотрели всю информацию по семье: в орбите их жизнедеятельности никто с таким именем никогда не мелькал!

Вряд ли можно предположить, что Валера неверно интерпретировал услышанное и речь шла о предмете домашнего обихода — а конкретно, о маленьком венике. Он, конечно, парень красивый, но далеко не идиот, можете мне поверить. И нам всем, естественно, жутко интересно, кто такой этот «маленький веник» и как с ним поступили? Назначили вице-президентом компании, дали грант, уволили, расчленили?

Но пока в этом направлении у нас ничего нет. Да и вряд ли будет в ближайшее время — больно уж неохотно цитадель отдаёт информацию о своей жизнедеятельности.

И вообще, согласитесь, для организации даже самой элементарной «разработки объекта» материала у нас до смешного мало. Основной шпион Ростовский пока только раскачивается, поэтому рассчитывать на добычу каких-то сенсационных данных даже и не приходится. Так что — ждём.

Да, кстати, кое у кого может возникнуть закономерный вопрос: а чего, вообще, ждём? Что в итоге хотим получить от «внедрения» Ростовского, на какой результат конкретно нацелены?

Вопрос, между прочим, далеко не праздный, а самый что ни на есть генеральный. Потому что он определяет главное направление деятельности Исполкома.

Напомню, наша основная задача — это не утопическая борьба с коррупцией (это ведь, по сути, только прикрытие), а создание предпосылок для возврата стратегических сырьевых ресурсов России в государственное пользование. Звучит, конечно, громко и так же утопично… Но задача такая есть, и никто её не отменял.

Придите к господину Сенковскому (это к примеру — господ таких у нас много, просто сейчас нам данная фигура «роднее») и скажите ему этак запросто: «Ну всё, Лев Карлович, попользовался и хорош — вертай взад ресурс!»

Экспериментировать никто не пробовал, но поверьте мне, умудрённому опытом общения с разнообразными типажами: пошлют вас так далеко, что доехать туда никакого ресурса не хватит!

Наш Лев Карлович со всех сторон, как уже говорилось, защищён от всего на свете. По сути, он в неприступной крепости. При всём при этом прошу помнить, что он имеет полное моральное право считать себя безусловным хозяином принадлежащего всем нам ресурса: хотя бы уже потому, что он ничего не крал. Ему всё это в своё время отдали совершенно добровольно, практически безвозмездно и закрепили сей акт в законодательном порядке.

Ну и как же теперь заставить господина вернуть то, что ему принадлежать не должно?

Есть один старый и испытанный на разных исторических этапах способ решения такого рода проблем. Называется он грубо и нелицеприятно: шантаж. В принципе можно было всё это обрядить в какую-нибудь более респектабельную форму, но нам проще называть вещи своими именами — всё равно ведь потом будет понятно, где собака порылась и почём за рыбу деньги.

Период становления любого капитала, пусть даже самого на вид благопристойного, чреват как просто массой мелких нарушений закона, так и самыми кровопролитными преступлениями. Это правило для нашей страны универсально и исключений не имеет. Тут весь вопрос только в ловкости тех, кто этот капитал «ставит» и принимает участие в тотальной гонке за прибылью. Одни, не очень ловкие, «горят на работе» и быстро сходят в самом начале дистанции. Другие держатся дольше, добиваются каких-то результатов и закрепляются у подножия горы под названием «Благодать». Третьи настолько проворны, что карабкаются на перевал и умудряются построить там крепость, из которой их уже никто никогда не сможет выкурить.

Так что разница только в масштабах и рангах, а способы становления совершенно одинаковы. Кстати, насчёт масштабов. Так, между нами: посмотрите статистику становления одного интересного предприятия в славном городе Тольятти. Даже по самым скромным подсчётам, там за несколько лет укокошили более трёх сотен человечков. Чем тебе не сводка из зоны боевых действий? Аналогии проводить не буду, это некорректно, но «РОСГАЗ», к вашему сведению, не в два-три раза, не в пять-десять, а как минимум на три порядка круче тольяттинского предприятия. А ещё есть такое проверенное временем наблюдение: при разрастании любая мощная промышленная корпорация ведёт себя наподобие каменной лавины. То есть сметает на своём пути буквально всё, что пытается ей противостоять…

Исходя из вышесказанного, суть методики воздействия на любого состоявшегося владельца крепости предельно проста и незатейлива: найти на владельца компромат (буквально — все противозаконные действия, которые удалось обнаружить) и заставить его делиться. Если делиться не хочет, компромат обратить в материалы дела и владельца тривиально посадить.

Но это ведь только в методике всё выглядит так просто. А на практике, напротив, у всех наших ребят в «крепостях» кругом полное и безнадёжное алиби. Отстаивать они его будут с использованием всех силовых и финансовых резервов, в буквальном смысле, до последней капли крови. И тот, кто рискнёт на это алиби покуситься, должен быть готов к затяжным боевым действиям с непредсказуемыми потерями.

В плане того, насколько далеко готовы люди «с положением» зайти в деле защиты своей репутации, весьма поучителен исторический пример из близкой нам эпохи. Горский бандит Сосо Джугашвили несколько лет подряд грабил и убивал людей. Тогда он понятия не имел, кем впоследствии станет. А когда стал нашим центральным паханом, то вдруг понял, что такой факт биографии бросает тень на его светлую репутацию. И развернул широкомасштабную кампанию по отстирыванию своего траченого реноме. Мероприятий там было — вагон и маленькая сцепка, за которой следовал ещё целый состав, но одно из них особенно поучительно. Это — физическое уничтожение старой гвардии большевиков — десятков тысяч человек, которые знали, что нынешний вождь де-факто — бандит и убийца.

Ладно, думаю, хватит: и так все прониклись непрошибаемостью задачи, которая стоит перед нами. Особенно это характерно для нашего фигуранта, который имеет титул «мистер Респектабельность». Безусловно, там, внутри цитадели, в этом плане есть чем поживиться. Вопрос только, как к этому подобраться.

Знаете, есть такая присказка насчёт скелета в шкафу. Тут надо уточнить: это имеются в виду нехорошие семейные тайны во внешне вроде бы вполне респектабельных домах, а не любовник, которого спрятали, когда внезапно пришёл муж, и забыли выпустить. Так вот это как раз про наш случай.

Поясняю. Я, например, вижу всю теперешнюю ситуацию с нашими «насосами» (не только по конкретно Сенковскому, но и вообще по всем перспективам нашей основной задачи) в разрезе хорошо охраняемого элитного кладбища. Представьте себе: высокая ограда с проволокой поверху (а может, и под током), овчарки по выгороженному периметру, злющие сторожа с оружием, мраморные склепы с литыми бронзовыми дверьми, сигнализацией и видеокамерами… А нас вижу в роли этаких гробокопателей. Но гробокопателей не простых, а с придурью: ценности и деньги нам даром не нужны, а хотим мы натырить с этого кладбища… скелетов. Скелеты эти не простые: их переместили сюда из шкафов благородных семейств и приставили надёжную охрану. Зачем переместили? Да потому, что уже не влезают, стало их так много, что шкафы по швам трещат и лопаются!

Внутрь нам пока что никак не пробраться, но удалось тут намедни пристроить к очередной пышной похоронной процессии своего человечка. Вот он ходит потихоньку, с парой гвоздичек в кулачке, и докладывает: пока ни фига не видно, всё заперто и вообще, глухо как в танке, у которого прямым попаданием сбило все приборы. Но где-то в дальнем углу заметил: вроде на одном из склепов дверные петли сильно проржавели, ночью можно будет попробовать…

Может, кому-то аналогия покажется шизоидной, но мне всё видится именно так. На этом элитном кладбище, совместно с перемещёнными из шкафов благородных семейств многочисленными скелетами, похоронены наша Надежда на возрождение России и Вера в светлое будущее.

Что, выспренно и патетично? А я художник, я так вижу. Более того, я это всё чувствую каждой клеточкой своего организма и всеми фибрами души.

Поэтому, хоть и присутствует большой риск прослыть осквернителем могил, некромантом и вообще еретиком, стоит попробовать собрать в кучу кости всех этих скелетов и провести ритуал воскрешения наших поруганных дев — Надежды и Веры.

Понятно, что дело по всем параметрам дохлое, но… А вдруг получится? Если даже есть хотя бы один шанс из тысячи — пробовать стоит…

* * *

Москва — большая деревня. Я живу тут целую вечность (седьмого марта был юбилей — четыре месяца) и уже не раз убеждался, что это на самом деле так.

Рассказываю про Юру Логинова — в недавнем прошлом персонального водителя Натальи Сенковской. Родился в шестьдесят четвёртом году, коренной москвич, срочную служил в Кремлёвском полку, после дембеля поступил в МАДИ, увлёкся машинами, откатался на мастера, стал кататься за сборную страны, по личным мотивам ушёл из большого спорта, некоторое время работал на Старой площади, возил там больших людей, последние четыре года трудился у Сенковских.

Всё свободное время занимался машинами и «уличными» гонками, являлся одним из основателей столичного клуба «Dark Racing» и бессменным членом Федерации гоночных команд (FRT). На состязаниях по дрэгрэйсингу (парный заезд на 402 м) всегда прочно «сидел» в первой тройке столицы, выступал в классе US (объём двигателя от 3501 см). Последняя его машина — «Toyota Land Cruiser» цвета «мокрый асфальт». Последняя во всех отношениях. Именно на ней он и слетел с трассы…

Угадайте с трёх раз, сколько времени мы потратили на добычу всей этой особо важной информации? Для тех, кто не собирается гадать, скажу так: семь минут. Причём кататься по клубам не пришлось, равно как обзванивать всех подряд знакомых Серёги. Всё это мы нашли в Интернете. Достаточно было кликнуть «яндекс» и ввести в поле поиска фамилию интересующего нас человека.

Так что, подтверждаю: Москва — большая деревня. Ввёл в поле поиска «Сенковская» — получи полторы «тонны» сплетен. Ввёл «Логинов» — тоже получил что-то. Оказывается, ночной гонщик — забияка, мастер, профессионал высочайшей категории. Кажется, совсем недавно про кого-то что-то было в таком же ключе… Да, точно: это про начальника СБ «РОСГАЗ» Николая Доценко. Интересный момент: эти загребущие верховные буржуины (выражение заимствовано у Ростовского — понравилось!) берут себе самое лучшее. Абы кого им не надо, тут работает принцип «у нас на костре лучшие люди села». Кстати, интересное выражение, если речь идёт не о простых селянах, а о людоедах. Ну да это неважно — люди-то и в самом деле лучшие! Начальник «СБ» — ас, водитель — мастер и чемпион, личный автономный е… эмм… сердешный друг — красивый парень Валера. Тоже, между прочим, мастер спорта и чемпион…

Если кто-то подумал, что работать с известными людьми — одно удовольствие, это вы зря. На этих трёх абзацах, доступных любому пользователю Интернета, удовольствие заканчивалось и начиналась занудная оперативная рутина.

Иными словами, следовало приступать к сбору информации по обстоятельствам гибели Юры Логинова. В обычном варианте это вялые разъезды по населённому пункту на предмет общения с:

— родственниками усопшего (из личного опыта — это самое неприятное);

— товарищами, которые открывали-закрывали и вели дело по факту;

— товарищами, которые крутились рядом с делом, обеспечивали — гаишниками, составлявшими протокол, экспертом-криминалистом, патологоанатомом, возможно, наркологом, если таковой участвовал;

— товарищами по работе;

— друзьями и близкими знакомыми…

А также продумывание механизма стимулирования — то есть, если попросту: чего кому дать, чтобы захотели чистосердечно сотрудничать. Тоже не последнее дело, люди бывают разные, и давать следует с большим рассуждением. Одному достаточно ста рублей, другому уже надо сто баксов, третьему — обязательно в дыню, да с оттяжкой, иначе ведь, скотина, не желает сотрудничать!

Но у нас, увы, вариант был необычный.

Нам категорически предписывалось на протяжении всей операции сохранять инкогнито. Проще говоря, не светиться. Заметьте — не «как можно дольше», не «по мере сил и возможностей», а именно категорически. Этого требования не было бы, если бы простой парень Валера, будучи месяц под наблюдением, не припёрся бы ко мне домой накануне аудиенции в цитадели. А не менее простой парень Костя Воронцов (ну да — я это, я!) счёл бы нужным напрячь мозги, чтобы придумать что-то более деликатное, а не тащить главного (и единственного) шпиона в штаб-квартиру Исполкома. Мы, естественно, в тот момент даже и не помышляли, что придётся заниматься чем-то подобным, и уж тем более не подозревали о каком-то там наблюдении. Это нас в определённой степени оправдывает… Но ситуация от этого, увы, лучше не становится.

Раскрыться в своих намерениях на любом этапе операции — значит стопроцентно подставить Ростовского. Причём подставить весьма крепенько. В данном случае очень может быть, что одним лишь увольнением и силовым взысканием ста двадцати штук баксов это не закончится (хотя и это, согласитесь, неслабо — как минимум останется с матерью без квартиры). Как верно подметила наша мудрая Луиза, «…неизвестно ведь, в каком объёме и какого рода закрытости информацию к тому моменту получит наш подопечный…».

Ну а про нас можно уже не продолжать: подставим Ростовского — операцию можно сворачивать.

Интересная, вообще, ситуация вырисовывается. Даже не просто интересная, а, на мой взгляд, смешная и дикая одновременно. Это первое наше дело в составе такой вроде бы всемогущей и наделённой поистине огромными полномочиями структуры. Как и всякие первопроходимцы, мы готовились к новым обстоятельствам и ожидали всего, что угодно: от элементарной подковёрной борьбы на межведомственном уровне до открытого противодействия на местах и решения спорных вопросов сугубо силовыми методами (для этого и воспитывается целый взвод в учебном центре).

Но того, что нам придётся функционировать в режиме шпионов-нелегалов, как когда-то где-то в суровом враждебном забугорье, не ожидал никто. Почему сравниваю? А сами посмотрите. У них там как было: если тебя раскрыли, то всё — работе кранты, пакуй чемоданы, уезжай из страны. Поэтому и назывались они «нелегалами».

И у нас то же самое. То есть в случае чего — помахать удостоверением и лихо гаркнуть «Комитет!» — не выйдет! А уж о вывешивании табличек под стеклом на двери сельсовета вообще следует забыть. Хе-хе…

Потому что функционирование возможно только в том случае, если ты сохраняешь инкогнито. Раскрылся — свободен! Ходи себе, махай удостоверением и вешай таблички где хочешь, но про цитадель забудь, тебе туда уже ходу нет.

Из страны, правда, уезжать необязательно. Хотя это ещё как посмотреть. Иванов сказал, что Витя на что-то там такое намекал как раз в этом аспекте…

В связи со всем вышесказанным пришлось с ходу отказаться от общения с официальными лицами. Совсем не обязательно, что они всей гурьбой рванут сдавать наши визиты кому ни попадя, просто такой риск в известной степени присутствовал, и следовало это учитывать. Особенно в свете того, что начальник СБ «РОСГАЗ» — товарищ дальновидный и прозорливый. Он наверняка принимал трепетное участие в расследовании гибели одного из своих подопечных. И уж тем более трепетное, коль скоро в этом происшествии были какие-то не совсем обычные нюансы. А если принимал, то наверняка должен был застраховаться на случай проявления любого нездорового интереса к этому делу как минимум в последующие полвека. Мы его в таком деле перебить никак не можем — средства у нас не чета тем, что имеются в распоряжении «РОСГАЗа». Эксперты, следователи и прочий служилый люд, конечно, никакие не предатели интересов Родины… Но деньги, как известно, нужны всем, а зарплата у всего этого служилого люда до того смешная, что плакать хочется.

Поэтому общение следовало начинать с конца. То есть с друзей, близких и знакомых. Тем более, как показывает практика, довольно часто эта категория гораздо лучше специалистов следственного профиля осведомлена обо всех проблемах объекта изучения и в курсе мельчайших подробностей последних дней его жизни.

Для начала решили исследовать привычную для Логинова среду проведения досуга. Иными словами, тусовку, где товарищ имел обыкновение оттягиваться в свободное от работы время.

Легенду для первого этапа операции развитой не по годам Серёга придумал с ходу, что называется, не отходя от терминала. Набрал на компьютере, скинул на принтер и протянул Иванову листок:

— Читайте.

— «UCEAS». «Объединённый комитет европейских ассоциаций стритрэйсеров»… Гхм…

— Звучит?

— Вполне. Что за зверь такой?

— Понятия не имею. Зато как звучит!

— Ха! Ну-ну… Звучит-то знатно. А если вдруг где-то нарисуемся и плохие люди полезут это дело проверять?

— Вот на этот счёт можете не волноваться. Три часа работы — и везде в инете появятся ссылки на сайт вышеупомянутой почтенной организации.

— А сам сайт?

— А три часа как раз и нужны для создания сайта. «Линки»-то пробить вообще минутное дело.

— Всё равно подозрительно. Совсем свежий сайт, сработанный как раз накануне…

— Ну, это вообще не проблема. Пусть это вас не волнует: сайт будет совсем не свежим, а трёхгодичной давности.

— Хорошо, пробуйте.

— Да чего тут пробовать? Сейчас созвонимся с людьми, забьёмся на тусу на ближайшие выходные — завтра-послезавтра, да и сядем верстать эту гнусную контрафакцию. Лиза, поможешь?

— Запросто.

— Ну всё, звоню…

Серёга пообщался с людьми, минут через пятнадцать доложил:

— Пока удалось нащупать три «рыбных» места. Первое: в районе ярмарки «Коньково», напротив «Кони Айленд». Второе: набережная Тараса Шевченко, за Новоарбатским мостом — совсем свеженькое, можно сказать, эксклюзивное местечко. И третье, самоё «забитое» и заезженное, — Смотровая на Воробьёвых горах.

— Куда поедем?

— На Смотровую.

— То есть Юра Логинов в основном тусовался там?

— Понятия не имею, где он тусовался… Но мой корень, который фанатеет по этому делу, прямо сегодня вечером едет туда. И согласился взять нас с собой…

Хорошо, что у нас есть Серёга. Гораздо легче в таких ситуациях работать в связке с коренным москвичом, да ещё и выходцем из высшего столичного света, в своё время прошедшим через горнило тусовочной активности «золотой молодёжи». Мы-то все неместные, самая натуральная лимита без роду-племени, даже наша основная «голова» — полковник Иванов.

Ничего особо сложного в оперативном аспекте выдумывать не стали, решили работать парой: Серёга — ваш покорный слуга. Серёга «основной», я, как всегда, на подхвате: смотреть, слушать, ловить эмоции, на ходу расшифровывать мимолётные иносказания и реактивные проявления — недобрые ухмылки, нездоровые искорки во взгляде и так далее. Это у нас уже наработано: кто-то рулит, а я — рядышком, внимаю, анализирую…

Инициативу разработки деталей отдали Серёге — это его «корень» согласился взять нас с собой, и вообще он лучше всех знаком с тутошней светской жизнью. Серёга тут же и «разработал» за пять минут: я буду представителем Объединённого комитета — Хосе Бруталесом, а он моим гидом и переводчиком. Таким образом мы реализуем привычную связку: он будет общаться, а я слушать, кивать головой и изредка задавать вопросы.

Насчёт распределения ролей я не возражал: Серёга окончил МГИМО, об этом знают все его приятели-знакомые, то, что он будет переводчиком, вполне логично. Меня немножко выбор национальности «представителя» смутил.

— Почему я обязательно должен быть испанцем?

— Не обязательно. Хочешь — будешь греком.

— Дебилтрос Пумпердопулос, — тут же предложила Лиза, уже засевшая за монтаж сайта. — Звучит?

— Но почему именно греком?!

— Ты можешь бегло болтать на английском?

— Нет, не могу.

— Ну вот. Тутошная туса вся поголовно знает английский. Не на профессиональном уровне, конечно, но читать вывески и понимать разговорную речь могут. Испанский и тем более греческий — это уже экзотика. А по улице чуть ниже нас газетный киоск, так там я видел два прекрасных берлицовских разговорничка — греческий и испанский. Вечерок посидишь, завтра день — как раз полтора десятка фраз освоишь.

— Хорошо, я всё понял… А ты у нас скромняга, вундеркинд.

— В смысле?

— Ни разу даже не намекнул, что помимо всего прочего ещё и испанским владеешь.

— Я им владею так же, как и ты.

— ???!!!

— Да ничего страшного, расслабься! Купим на пару разговорники, весь день будем читать, до вечера как раз освоим всё, что надо… Всё будет тип-топ, вот увидишь…

Пока Лиза с Серёгой «верстали сайт», я сгонял к метро, купил разговорники и приобрёл за недорого три очень солидных «корочки» для удостоверения — все разные, но каждая по-своему хороша. Глебыч за десять минут вырезал из дверного коврика печать, руководствуясь эскизом, наспех набросанным Серёгой (ксерокс у нас чёрно-белый, «корочки» толстые и твёрдые, в принтер не влезли — так бы сделали печать на компе), Иванов выбрал понравившийся ему более других бланк, заполнил поля своим каллиграфическим почерком, затем вклеили моё нефотогеничное лицо с резервного фото из личного дела, пришлёпнули сверху печатью… Знаете, получилось вполне даже сносно. Так добротно и качественно, что даже при хорошем освещении трудно предположить, что это гнусная липа.

— Поздравляю, товарищ Бруталес. Теперь ты член Объединённого комитета европейских ассоциаций стритрэйсеров…

* * *

Все подготовительные мероприятия мы без особых хлопот завершили часа за три до исхода рабочего дня. Впрочем, это я как-то официально, как будто для отчёта. Всё-таки верно говорят — кабинетная работа здорово уродует психику даже самого душевного человечка, каковым я себя мню… Мероприятий-то было — Серёге с Лизой доделать сайт и адаптировать его в сети, а мне — ехать домой, отдыхать, готовиться к вечернему рандеву и штудировать разговорник.

Итак, в пятницу, в восемь часов вечера, мы с Серёгой встретились у метро «Динамо». А спустя десять минут — даже как следует обговорить мелкие детали предстоящего рандеву не успели — нас подобрал его приятель.

По части уличных гонок и тюнинга я к тому моменту был большущим докой — полдня сегодня шастал в Интернете и просматривал всякую дрянь, хоть как-то к этой теме относящуюся. В перерывах учил испанский. В итоге у меня голова пухла от впечатлений и новых слов типа «шильдик», «V-образная „восьмёрка“», «спортпакет», «литьё», «антикрыло», а также «энтьендо», «но энтьендо» и «подриа дэлэтрэарло». Пока с Серёгой гуляли десять минут, я не успел как следует замёрзнуть (было не холодно, но сыро, и вдобавок на проспекте вовсю куражился пронизывающий ветер), зато успел подпасть под обаяние богато раскрашенной разноцветным электричеством улицы и интимного перемигивания сиреневых фонарей. Всё начиналось так романтично и приятно, стрелять в нас вроде бы никто не собирался, впереди ждало захватывающее дух приключение, что-то новое, неизведанное…

В общем, когда к нам подъехал Серёгин приятель, я испытал лёгкое разочарование. Почему-то думал, что он будет как минимум на чём-то вроде «Bentley Continental GT» под семью слоями винила. А приехал он на вполне заурядной «Skoda Octavia» какого-то тёмного колера — в сиреневом свете фонарей толком не разобрал.

— А ты думал, он на «Макларене» прикатит? — хмыкнул Серёга, верно отметив мой невольный вздох. — Машинка, кстати, классная, «поднята» до упора по всем параметрам, и вообще Аркадий — наш чемпион. Всех в клочья рвёт, если на гонку попадём — увидишь. Ну, пошли, мой дорогой Хосе. И не забудь, что ты в русском — дуб-дубом…

Аркадий быстренько посвятил нас по процедурным вопросам. То есть посвящал он Серёгу, а тот быстренько лопотал что-то на псевдоиспанском, часто оборачиваясь назад (я намеренно сел на заднее сиденье, чтобы избегать фокуса внимания водителя):

— В принципе вся тусня собирается с пол-одиннадцатого до двенадцати…

— Донде бас… Эн эль пунто дэ энкуэнтро… Не понял, а чего мы тогда прёмся в такую рань?

— Да просто скучно дома сидеть. Не, там народ будет, ты не думай. Поговорить с кем будет.

— Хорошо… Эн эль коче… Трохадорэ поперас, дупопзе эль пуэмбрикс…[6]

— В общем, там как: собираемся в кучу, тусуемся, музон слушаем, девчонки там, всё такое… Потом, часов в двенадцать, отчаливаем на трассу. На самой Смотровой никто не гоняется.

— Да это понятно… Энфрэнто дэль мэркадо… Эн эль коче… Эн ла асэра…

— Идём колонной, с рациями, гойцев куча — машина сопровождения спереди, сзади тоже, с маячками, — ну, все дела, короче.

— Ну! Организация у вас на уровне.

— А то! Тут всё схвачено, ты не думай, и ваще — это тебе не бардачный какой-то тусняк, всё продумано до мелочей… А чего не переводишь?

— Да ну, ему это необязательно. Он же чисто по Логинову интересуется… А куда обычно ездите?

— В смысле, где трасса?

— Ну да.

— Ну, в основном в Текстильщиках. Иногда в Куркино. Бывает, на канал ездим, когда морозно — по льду фигачим. Там классный ледовый трек — закачаешься! Но сейчас уже всё — лёд «умер».

— Понятно…

Судя по словарному запасу, дальше середины второй страницы разговорника Серёга не продвинулся. Видимо, недосуг было — я-то осилил аж целых четыре и запомнил три десятка слов.

Впрочем, нашему водиле до этого не было абсолютно никакого дела, и вообще, напрасно я озаботился насчёт «фокуса внимания».

Он был весь нацелен на предстоящее мероприятие: возбуждённо раздувал ноздри, как будто в предвкушении крепкой драки, глазёнками сверкал не по-детски, в разговоре частенько употреблял междометия, достойные лексикона Эллочки-Людоедки. Типа «Ухх!» «Ну — ваще!» «Отпад!» «Улёт!» и так далее.

Между тем из краткой характеристики, данной Серёгой накануне, следовало, что Аркадий происходит из интеллигентнейшей семьи, имеет университетское образование, энциклопедически начитан (у большинства Серёгиных друзей эти три черты присутствуют в обязательном порядке) и, хотя и выглядит молодо и весьма легкомысленно, является коммерческим директором одного из филиалов некоего солидного предприятии, которое торгует оргтехникой…

Мы правильно сделали, что приехали рано: несмотря на то, что до декларативно заявленного времени сбора оставалось часа полтора, Смотровая была забита едва ли не «под завязку»! Значит, не одному Аркадию скучно сидеть дома и выжидать до назначенного срока.

Публика вовсю тусовалась. Кстати, когда накануне смотрел в Интернете материал по гонкам, машинам и тюнингу, везде встречал упоминание о том, что товарищи круто тусуются, но нигде не было объяснения, как именно они тусуются. А реплики участников, наподобие тех, что я слышал от Аркадия — «…собираемся в кучу, тусуемся, музон слушаем, девчонки там, всё такое…» — и выражения из лексикона Эллочки, сами понимаете, мало что объясняют.

Докладываю для тех, кто в ближайшие выходные на такую тусовку не попадёт, но кому вдруг стало интересно, что же это за зверь такой.

Машин тут полно самых разных — от допотопных «тазиков» с самопальными наворотами, до самых дорогих и эксклюзивных. Примечательно, что владельцы первых чувствуют себя на равных с владельцами последних и вообще, все разом чувствуют себя очень вольготно, и никаких намёков на чью-то ущербность либо, напротив, безусловное господство, я не заметил.

Не сказать, чтобы тут была явная демонстрация мощности качественных стереосистем, но музыка наяривала вовсю. Машины рычат и катаются, иногда с риском для окружающих: некоторые товарищи демонстрируют класс вождения, умудряясь делать «полицейские развороты» и «восьмёрки» на пятачке семь на восемь, кто-то почти без разгона, используя бордюр как трамплин, ставит свою «тачанку» на два колеса. Отчаянные хлопцы! Люди громко общаются, смотрят тачки, объясняют и показывают, кто где что взял и как поставил (это вообще очень мудрёное для «чайника» дело — я совершенно ничего не понял, утонул в терминологии), кто-то пьёт кофе, кто-то жуёт бутерброд, повсеместно довольно много девчат, и, как ни странно, присутствует едва ли ни взвод гаишников. Или гибэдэдэшников — это уж как хотите. Одних только машин с мигалками я насчитал шесть штук. Как потом нам объяснили, тут несколько клубов, у каждого свой флаг, атрибутика и традиции, поедут в разные места, всё обговорено заранее, если шесть патрульных машин — значит, будет три колонны.

Характерно, что пьяных не было совсем. То есть при достаточно большом скоплении изрядно возбуждённого народа не было даже никаких намёков на присутствие алкогольных паров. Прикиньте: трезвая тусовка! Это, я вам доложу, своего рода раритет.

Но орали все, как на базаре. И лексика была соответствующая: один в один как Аркадий, только местами с заметными отягощениями.

Аркадий тут же откололся, сказал, что пойдёт общаться насчёт Юры Логинова. Тут его многие знали. Аркадий, кстати, заявил, что тоже с ним был знаком, но шапочно. Может быть, найдутся друзья, которые захотят нам помочь.

— Между прочим, вся публика — из приличных семей, — заметил Серёга, воспользовавшись отсутствием нашего гида. — Все с образованием, положением и достатком. Просто тут они отрываются. Неделю вкалывают до седьмого пота, а на выходных вот таким образом оттягиваются. И знаешь что?

— Комо? Ке а дичо?

— Да ладно тебе, не слышит же никто! Вон как все орут… Я почему-то думаю, что вот эти люди — наше будущее.

— В каком смысле?

— Когда они вырастут из коротких штанишек и займут соответствующие места в разных сферах, они не станут терпеть, что нами все, кому не лень, пользуются как им в голову взбредёт. Думаю, они попробуют разобраться в некоторых вещах.

— Например?

— Ну, начнут с малого — почему все наши рынки принадлежат неместным ребятам в кепках…

— Да чего тут разбираться? И так всё понятно…

— Это тебе понятно. У нас девяносто процентов населения об этом даже никогда и не задумывалось! А потом, под занавес, их вряд ли устроит, что принадлежащий нам всем ресурс без нашего ведома рекой течёт за бугор.

— Тоже попробуют разобраться?

— Попробуют, помяни моё слово.

— Хочешь сказать, что они исключительные? Типа того, из другого теста, не такие, как все?

— Нет, не хочу. Исключительные — это мы с тобой. Мы получили кавказскую прививку, привыкли смотреть опасности в лицо и знаем, как она, опасность, выглядит. Таких немного. А эти ребята — они по сути своей все гонщики. Понимаешь?

— И что?

— Ну, они — как ваш Ростовский.

— То есть чемпионы?

— Не чемпионы, но хотят ими стать. И поэтому по жизни не дадут никому себя обогнать. Выложатся, костьми лягут, но постараются прийти к финишу первыми. И не постесняются при этом бортануть конкурента так, чтобы он вылетел в канаву. И уж тем более не позволят никому на себе ездить, свесив ноги, или сливать на халяву бензин…

Да, вот такая патетическая философия. Видимо, обстановка влияет. Тоже сидит, ноздри возбуждённо раздувает, как будто принюхивается к чему-то.

Тусовочная бацилла — штука весьма прилипчивая и всепроникающая. Я психологически очень устойчивый тип, однако же сдался буквально с ходу. Почувствовал вдруг себя частичкой этой напористой, задорной, ничего не боящейся и уверенной в своих силах массовки. Я понял, почему они все так рвутся сюда, приезжают на полтора часа раньше и всю неделю в своих респектабельных офисах только и делают, что ждут, когда наступят выходные.

Обыденная серая жизнь осталась внизу, у подножия Воробьёвых гор. Тут было другое измерение: яркое, сочное, «оттюненное» до упора, залитое тремя тысячами слоёв винила, приподнятое на всевозможных «крыльях» и подсвеченное со всех сторон «ангельскими глазками» «скайлайнов». В этом измерении водила пятиштучного «тазика» мог при случае и благоприятном раскладе обогнать обладателя «эксклюзивной тачилы» за полмиллиона баксов. Здесь ни в кого не стреляли, не заставляли платить налоги и не отбирали квартиру за неуспех в бизнесе. В этом измерении люди отдыхали душой и имели возможность побыть самими собой, выплеснуть накопленные за неделю эмоции, разрядиться, вообще — оторваться на всю катушку. Это было очень заразительно. До того тут было здорово, что не хотелось никуда уезжать. Даже вовсю бесновавшийся ветер, пытавшийся сорвать клубные флажки, не мешал — на него просто никто не обращал внимания.

Всё, решено: как разбогатею, куплю себе «Октавию», попрошу Глебыча, чтобы он извратил её до неузнаваемости, и буду каждую пятницу кататься сюда наравне со всеми остальными безобразниками…

Увы, увы — недолго длилось приобщение к этому чудесному и пока что неизведанному миру. И сразу скажу: на гонки мы так и не попали. Потому что минут через десять Аркадий притащил целый выводок приятелей Юры Логинова, под управлением какого-то вертлявого долговязого типа в задом наперёд нахлобученной сетчатой бейсболке (а ветрено и студёно было — впору шубу и шапку-ушанку надевать).

Приятели, несмотря на эйфорию, держались насторожённо, с ходу стали задавать вопросы на предмет: с какой целью интересуетесь?

Серёга быстренько объяснил: Юра, помимо всего прочего, входил вот в этот загадочный Объединённый комитет европейских ассоциаций стритрэйсеров. И был там застрахован на кругленькую сумму. В июне истекает год со дня его гибели и наступает момент страховых выплат членам семьи. Как положено, за квартал до истечения срока проводится расследование на предмет присутствия в происшествии страхового события. Проще говоря, решается вопрос: платить — не платить. А решает вот этот тип. Я, то есть.

Настороженность сразу пропала: умеет наш вундеркинд найти путь к душе себе подобных.

Тип в бейсболке владел обстановкой по связям Юры Логинова и запросто с нами поделился: Юру знали все, он был — супер, приятелей у него было полно, но друг — всего один. Зовут друга Володя Кудрин, живёт он на Соколе, адрес такой-то, жену зовут Мариной, сам он классный механик. Нет, не просто классный, а — супер. Ас, мастер, самоделкин всех времён и народов. Делал тачки таким людям, таким людям — жуть! Вот фамилии…

Фамилии не привожу — некорректно будет, но на самом деле, если это не эйфория от обстановки («супер», «жуть» и всё такое прочее), то люди довольно известные и с положением.

Отговорив по существу, долговязый, не тратя времени даром, тотчас же сосредоточился на моей скромной персоне. Типа того, это очень кстати, что такой парень у нас тут завёлся — пошли, сейчас быстренько оповестим всех, соберём народ до кучи, музыку убавим, микрофон найдём, пусть расскажет людям, как там у них, в Испании, такие тусовки и уличные гонки проводятся. Публика будет в трансе, это будет полный отпад и вообще супер!

Ну ни фига себе, попал! Я мгновенно вспотел и начал лихорадочно соображать, как бы подостойнее выкрутиться из этой щекотливой ситуации…

Спасибо Серёге — выручил. Он заверил долговязого, что идея — дрянь: никакого супера не будет, потому что этот валенок (это я, стало быть) — всего лишь страховой агент. Специалист по выявлению наличия-отсутствия страховых событий. Заурядный клерк. Да он даже… Он машину водить не умеет!

Последний довод всё решил. На меня все посмотрели как на некое неполноценное существо и тотчас же отстали. Непонятно, как такого вообще сюда пустили…

К тому моменту едва стукнуло половина девятого, и мы решили, не откладывая в долгий ящик, тотчас же ехать к Володе Кудрину. Ещё не поздно, но уже вечер — все дома. А днём попробуй поищи этого страшно занятого мастера.

Аркадий вяло выразил желание подбросить нас до метро, но Серёга решительно отказался. И без бинокля было видно, что парень не хочет покидать это дивное местечко даже на десять минут.

— Спасибо, не надо. Я сейчас звякну, нас подберут…

Серёга «звякнул», мы тепло распрощались с Аркадием:

— Адиос, мучачо. Эступэндамэнтэ, грасиас!

— Чего сказал?

— Типа — всё круто. И в самом деле, всё было здорово, я твой должник. Звони, не стесняйся…

…и пешочком покинули Смотровую.

Подобрали нас минут через пять: как водится, это был Глебыч на «Волге», который в порядке технического сопровождения всё это время скучал внизу, на Вернадского.

— Да, вот это гроб… — мрачно буркнул я, усаживаясь в машину.

— Не понял… — удивился Глебыч. — До сих пор тебя все наши тачки устраивали. Что, какие-то проблемы?

— Никаких, — успокоил Глебыча Серёга. — Просто товарищ увидел, на чём ездят люди, и полчаса посидел в нормальной машине…

В самом деле, «Волга» после «Октавии» показалась мне какой-то некомфортной и казённо-неуютной. И вообще, в настоящий момент мы принадлежим к такой вроде бы со всех сторон солидной организации, а с транспортом у нас всё обстоит сугубо на военно-колхозном уровне. Дали нам всё новое, «неодеванное», но это «Газели» и «ГАЗ-3110». А у «силового блока» — пятидверные «Нивы» и всё те же «Газели». Ставили вопрос перед Витей (в таком аспекте: ежели, допустим, возникнет необходимость в ходе оперативной разработки догнать какую-нибудь «бэху» — куда нам вставлять наши родные «дрова»?). Витя решить вопрос положительно не смог или не захотел, а мы были утешены двумя вескими и неоспоримыми доводами: во-первых, вам в основном головой придётся работать, так что, бог даст, никого догонять не надо будет. Во-вторых — вы же исполнители. А у нас всё исполнительное звено снабжается родной техникой. Так что, не обессудьте, ничего сделать не могу.

Хорошо Вите рассуждать. Сам-то он на «шестисотом» катается, хотя в настоящий момент де-факто тоже представляет исполнительную власть…

На Соколе мы отпустили Глебыча домой. Сегодня дежурит Серёга, ему всё равно ночевать в Исполкоме, так что машину в гараж он отгонит. А Глебычу отсюда до дома — три остановки. Мы все, кстати, кроме Иванова и Серёги, живём сейчас на Речном вокзале: в одном доме, в одном подъезде, на одной площадке! Короче, весь этаж наш. Я, Глебыч и Лиза — по отдельности, а Вася с Петрушиным в одной квартире. Хотя они там и не бывают, потому как живут в учебном центре. Только не надо думать, что это справедливая награда Родины за наши труды праведные (а вообще, было бы неплохо…) — все квартиры служебные, из резервного фонда, и в качестве личной собственности нам их никогда не видать, как своих рудиментарных отростков, именуемых копчиками. Просто неизвестно, сколько времени просуществует Исполком и сама Комиссия, вот и решили разместить исполнителей с минимальным комфортом, чтобы не мыкались по общагам, да не ездили по выходным к семьям, а всецело отдавались работе.

Семья Володи Кудрина ютилась в добротном домике, возведённом ещё немецкими военнопленными (спасибо, товарищи фашисты, — хоть какая-то от вас польза!). Стоять этот домик будет ещё лет триста, квартиры здесь очень солидные, и живут в них почтенные граждане. В подъезде стальные двери с номерным замком и переговорным устройством, над подъездом яркий фонарь, две камеры неприветливо подмигивают красными огоньками: кто попало не войдёт, а и войдёт, незамеченным не останется.

Вот так, с ходу, впускать нас не хотели.

— Марина?

— Да.

— Добрый вечер. Мы к Володе, по срочному делу.

— Володи нет дома.

— А когда будет?

— Не знаю.

— А где он сейчас, не скажете?

— Не скажу.

— Так… Гхм… Марина, дело-то и в самом деле срочное: страховой агент из Испании, по делу Юры Логинова.

— Вы из Испании?!

— Да нет, я переводчик. А испанец — вот он, рядом.

— Пусть ближе подойдёт, у меня тут картинка нечёткая.

— Ола, синьорина! Буэнас тардес!

— Ага, вижу… Что-то он у вас какой-то… Гм… А что там по делу Юры Логинова?

— Марина, а у вас мегафона нет? Если есть, спустите нам на верёвочке! А то ведь не всем соседям слышно будет…

— Хи-хи… Хорошо, поднимайтесь…

Зашли, пообщались. Внутри ещё лучше, чем снаружи, высоченные потолки, квартира очень просторная, упакована от и до — мне тут только на один ремонт придётся лет десять трудиться, перебиваясь с хлеба на воду. Да, признаю: даже в загазованной и шумной Москве с её вредными магнитными полями жить можно — если вот в такой квартирке.

Песня была та же, что и на Воробьёвых горах: страховой агент, расследование и всё такое прочее. Срочно нужен Володя, потому что он друг и может сильно помочь.

— И чего тут расследовать? Всё уже давно расследовали, ничего вроде такого не было. Мне кажется, не стоит ворошить старое, копаться там во всём таком…

— Ну, это уже им решать. В смысле — их Комитету. Если этот тип установит, что было страховое событие — вдове выплатят страховку. Если не установит — значит, ничего не выплатят…

Серёга умеет говорить с москвичами, наверное, потому что сам такой. Настороженность и недоверие уже к концу первой минуты как рукой сняло, осталось лишь нормальное женское любопытство. Есть чему поучиться, надо мотать на ус, пока имеется такая возможность: если задержимся здесь, мне придётся вволю пообщаться с этим непростым контингентом.

Марина — кстати, весьма симпатичная дамочка, не скажешь, что она страдает от нехватки кислорода и обилия выхлопных газов, — сообщила, что муж работает допоздна, домой приезжает в первом часу, дала адрес и подробно объяснила, как добраться. Номер бокса, где этот бокс расположен, как сориентироваться на местности…

Мне этот адрес ничего не говорил, а Серёга почему-то нахмурился.

— А с Галей Логиновой вы говорили?

— Пока нет. Это будет уже в самую последнюю очередь.

— Почему?

— Потому что это объективное расследование, Галя — получатель, самый заинтересованный человек… в общем, у них там так принято. Информация собирается издали, и постепенно, сужая круг, страховой агент приближается к получателю.

— Понятно…

— Ну, спасибо вам огромное. Мы едем к Володе.

— А сколько это будет?

— В смысле?

— Ну, сумма страховки?

— Сейчас… Но тьенэ импортансиа, фуэ ун аксидэнтэ?

Я три секунды напряжённо соображал, затем растопырил все пальцы на руках, сжал кулаки и снова разжал. Интернациональный язык — любому глухому гаитянину понятно, что это два десятка. Ещё секунду подумал, провёл в воздухе черту и показал таким же образом тридцать.

Ориентировался вот на что: у нас, когда офицера убивают, его семье выплачивают компенсацию в 120 окладов. Если это будет майор с двадцатилетним стажем (это опять я — считать проще), чистый оклад без всяких накруток — три тысячи рублей. Считайте, на выходе семья поимеет триста шестьдесят тысяч или грубо — двенадцать штук баксов. Сумасшедшие деньги, правда? Можно целую комнату купить где-нибудь в Коломне. Поскольку в нашем случае лицо гражданское, ценность его наверняка возрастает. А так как он застрахован за рубежом, возможно, возрастает вдвое или даже больше.

— В общем, от двадцати до тридцати миллионов, — простенько «перевёл» Серёга.

У меня аж дыхание остановилось: ни фига себе, вот это интерпретация!

— Долларов?!

— Эмм… При чём здесь доллары? Это же Испания. Все выплаты — в песетах.

— А разве Испания не входит в Евросоюз?

— Входит. Но это их национальная страховка, поэтому выплаты — в песетах.

— Понятно… Интересно, какой там у нас сейчас курс…

— Да, мне тоже интересно. Ну всё, Марина, спасибо. Кстати, одна просьба…

— Слушаю?

— Я вас очень прошу — не звоните пока Гале Логиновой. Хорошо? Я вам объяснил их правила, это в её же интересах, так что…

— Да что ж я, не понимаю, что ли?!

— Ну вот и хорошо. Всего доброго…

— А в глазёнках у неё было: «Как выйдете — так сразу и позвоню», — шёпотом поделился я с Серёгой, когда мы спускались по лестнице. — Сейчас наверняка сидит и названивает вовсю. Вот это буча будет! Тридцать «лимонов»…

— Да, неплохие деньги.

— «Неплохие»?! Да они теперь всю Москву перевернут, разыскивая этого золотого «страхового агента»! Ну ты даёшь, Серый… Думать надо, прежде чем говорить такие вещи. Кстати, какой там сейчас курс?

— Сейчас не знаю, но обычно примерно сто пятьдесят песет за бакс. Так что зря ты разволновался, двести штук для этих товарищей не такие уж и большие деньги. Меня сейчас больше другое заботит.

— Что именно?

— Место там не очень приятное. На ночь глядя ехать в такое местечко — не самое большое удовольствие.

— А что за место?

— Алтуфьево, ГСК. Рядом, в квартале оттуда, — авторынок. В этом ГСК у Володи бокс, работает он почему-то по вечерам, а вроде бы такой знатный мастер… Такой вопрос: и какого чёрта он там делает, по вечерам? У нас тут приличных автосервисов — видимо-невидимо, такого парня с руками бы оторвали.

— Ты хочешь сказать, что он занимается «левыми» тачками?

— Не хочу. Я просто излагаю тебе свои соображения. Кстати, если он завсегдатай тусовок на Смотровой и при этом занимается «левыми тачками», далеко ехать не надо. Там рядом, на Вернадского, — самый крупный столичный отстойник.

— В смысле — отстойник?

— Ну, туда сгоняют все ворованные машины.

— Не понял… Это не секретная информация?

— Да ну, какой, на фиг, секрет! Вся столица об этом знает.

— А куда в таком случае органы смотрят?!

— Смотрят, чтоб никто не мешал разбирать ворованные машины и подгонять их под аварийные и совсем «убитые» тачки. А потом смотрят, чтобы «отмытые» и «перебитые» машины без проблем регистрировали в ГИБДД.

— Да, вот это порядки тут у вас…

— Ну, теперь это и у вас. Вы-то теперь тоже вроде бы местные!

— Вроде бы… Ну, пусть даже он там перелицовывает краденые тачки — самый худший вариант, — нам-то что с того? Ты там бывал, в том месте, и тебе что-то не понравилось?

— Я там бывал проездом, в сам ГСК не заезжал — незачем было, на авторынок — тоже… Но о местечке этом наслышан, и не забывай, что я отсюда родом.

— Вывод?

— Вдвоём, без стволов и прикрытия, в такую пору ехать в ту степь небезопасно. Совсем не обязательно, что на нас там кто-то бросится, но исключать такой вариант не стоит.

— Предложения?

— Отложить визит на завтра.

— Да ну, целые сутки терять! Может, мы уже через полтора часа будем знать что-то такое, что на порядок продвинет разработку.

— Ну, в этом я почему-то сильно сомневаюсь…

— Да ладно тебе! Кстати, что нам мешает попросить прикрытие из учебного центра? Пусть пришлют парочку смекалистых парней, пока Вася не угнал всех на очередное ночное занятие.

— Хорошо, уболтал. Давай попросим да прокатимся в это скверное местечко…

Серёга позвонил Иванову и спросил разрешения на использование силового прикрытия. Иванов разрешение дал, но силу запретил применять категорически. Даже если будут бить — лучше удрать, чем поломать там кому-то чего-то с перспективой фигурирования в милицейской сводке.

— Да мы, в общем-то, не собирались ничем таким баловаться, — заверил Серёга. — Нам просто по душам поговорить с человечком… А прикрытие — это так, для поддержки штанов…

Потом Серёга позвонил Петрушину — на ходу, мы уже ехали, сказал, что нужна пара толковых ребятишек, и назвал пункт встречи. Петрушин, естественно, сразу запросил, какой арсенал ребятишкам брать с собой. Серёга замялся.

— Ну, я не знаю… Вообще-то мы ничего такого не собираемся… В общем, огнестрельного ничего не надо, это однозначно. Дайте им дубинки, наручники, «черёмуху» и рации. В крайнем случае промеж лопаток кого-нибудь там вытянут, хотя и это вряд ли…

* * *

Прикрытие прибыло на место встречи раньше нас. Съехали мы с моста, свернули на Юрловский проезд, смотрю — у заправки стоит пятидверная «Нива», а рядышком трутся две такие до боли знакомые фигуры в камуфляже… Угадайте, кто: одна возвышается монументально и практически неподвижно, как скала, вторая подпрыгивает рядышком этаким мелким бесом и ручонками машет — что-то рассказывает взахлёб…

— Ну и чего вы сами припёрлись? — удивился Серёга. — Сказал же — пришлите двух толковых хлопцев!

— Следи за речью, мою юный друг, — с небывалой солидностью заявил Вася. — Ты намекаешь, что мы бестолковые?

— Гхм… — Серёга от неожиданности даже поперхнулся. — Ну, Вася… Ни на что такое я не намекаю… Но я же сказал: рутина, ничего острого не будет. Отправили бы парочку парней покрепче…

— Да просто скучно дома сидеть, — признался Петрушин. — Решили прогуляться, свежим воздухом подышать.

И Аркадию тоже скучно дома сидеть: поэтому он пригласил нас на полтора часа раньше, и мы получили возможность работать уже сегодня. Миром рулят люди, которым скучно сидеть по вечерам дома.

— Надо будет их как-нибудь на Смотровую свозить, — предложил я. — Им наверняка понравится.

— Им-то понравится. А вот тем, кто там постоянно тусуется, — вряд ли… — Серёга постучал Петрушину в грудь — раздался характерный туповатый отклик титановой пластины. — Ну и зачем нам броник? Я же сказал — ничего острого не будет. Оружие тоже взяли?

— Обижаешь, коллега, — Петрушин, широко улыбнувшись, распахнул полы камуфляжной куртки и продемонстрировал две вручную «расточенные» оперативные кобуры, удобно примостившиеся у него под мышками. Из кобур зловеще торчали рифлёные пистолетные рукоятки. — Вот они, родные «вектора»…

— Их давно опробовать пора! — мгновенно вступил поэтически озабоченный Вася. — Чтобы пели пули, выли люди, чтоб валялись трупы во дворах!

— О-о-о! — Я не мог не оценить творческого порыва своего подопечного. — Какая высокая лирика… А чего тут опробовать? Вы из них и так каждый день палите.

— А по живым мишеням ещё не пробовали. Гы-гы…

— Вот чёрт… — Серёга от огорчения даже зубами лязгнул. — У Васи — тоже «вектора»?

— А то! Чего мелочиться? Разнесём им там всё к е… матери, чтобы знали, с кем связались, скоты!

— Я никуда с вами не поеду! — воскликнул Серёга. — Разносите, что хотите, но без меня! Я просил двоих людей без оружия, а вы…

— Да успокойся, брат, — Петрушин нежно похлопал Серёгу по плечу. — Шуток не понимаешь? Всё будет тихо и пристойно. Клянусь Васиной задницей.

— А чего это моей? — возмутился Вася.

— Да чтобы понятно было, какая это высокая ответственность! Ж… боевого брата — это вам не хухры-мухры! Я тебе отвечаю: никто даже и не думал об этом.

— А зачем тогда «вектора»[7] взяли? — напористо уточнил Серёга.

Резонный вопрос. Если кто-то думает, что мы, пользуясь статусом Исполкома, можем раскатывать по городу, обвешанные гранатомётами, и тащить за собой пулемёты на станке — это вы зря. Арсенал Исполкома детально продуман специалистами, ничего лишнего там нет, всё чётко разнесено по категориям. Применение каждой категории вооружения строго регламентировано параграфами инструкций. В частности, для самозащиты и повседневной оперативной работы (то есть практически в течение всего служебного времени и при проведении любых «городских» операций) мы имеем право ношении маломощного «ПСС» (6П28),[8] который Петрушин презрительно обзывает «пукалкой». Всё остальное — только для особых случаев и при наличии специального письменного распоряжения с печатью Исполкома…

— Да специально никто и не брал, — совершенно искренне заверил Петрушин. — Просто мы как раз собрались проводить ночные стрельбы, экипировались — тут ты звонишь. Надо же быстро было! Ну вот — сразу сели и поехали.

— Ладно. Костя свидетель — я вас предупредил: силовое решение вопроса допустимо только в самом крайнем случае, если возникнет реальная угроза жизни. Попросту — если нас с Костей будут убивать. Это понятно?

— Понятно, командир. Давай дальше…

Петрушин у нас не всегда такой покладистый. Вернее сказать, всегда бывает наоборот. И при проведении всех силовых акций обычно командует он. Но сейчас не силовая акция, а рутинная оперативная работа, как верно заметил Серёга. Старший в этой рутинной работе, на правах «местного», — Серёга. Скажет сейчас — обойдёмся без вас, придётся нашим терминаторам ехать обратно. Никто ведь не заставлял руководство «силового блока» самолично выезжать на такое «копеечное» мероприятие…

— Мы хотим пообщаться с Володей Кудриным. Едем сейчас в гаражи. Чем он занимается и что там у него за народ, мы не знаем. Поэтому и хотим подстраховаться. Очень может быть, что сейчас там не будет ни единой души и прикрытие вообще не понадобится. Обстановка понятна?

— Понятно. Порядок работы?

— Следовать за нами на максимально дальней дистанции — буквально, чтобы едва задние фонари видели. Ближе не подъезжать. Ни в коем случае не «светиться». Когда пойдём в бокс, я включу мобильный, будете всё слышать. Если никаких проблем, я мобильный выключу, тогда можете отдыхать. Если будут проблемы, я скажу «Мне не нравится, как вы с нами обращаетесь». Или так: «Мне не нравится ваш тон». Вот тогда можете подъезжать, выходить, громко хлопать дверьми, показывать, в общем — мы здесь… Но не более! Я объясню, что это сопровождение испанца — потому что он важная персона и всё такое прочее.

— Это при каком раскладе такое будет? — уточнил Вася.

— При самом нехорошем, — пояснил Серёга. — Это если у него там окажутся какие-нибудь отмороженные бандосы, которым мы не понравимся. Если такое произойдёт: считай, весь визит насмарку. Сами понимаете — доверительно общаться в такой обстановке весьма затруднительно. Вот на этот случай и нужно прикрытие. И я очень надеюсь, что оно не понадобится.

— Надо вам маяк вставить, — компетентно заметил Вася. — Как у Ростовского. Чтобы можно было спокойно ехать сзади и не светиться.

— Да, дельное замечание, — одобрил Серёга. — Просто до сих пор как-то не надо было… А сейчас уже поздно: с собой нет, а возвращаться — это целое дело. Так что придётся вам по старинке — тащиться сзади и глядеть в оба. Напоминаю: для вас главная задача — не нарисоваться раньше времени.

— Можешь не волноваться насчёт этого, — заверил Петрушин. — Езжайте, общайтесь спокойно. Мы прикроем…

Мы миновали Юрловский проезд, перед поворотом на Римского-Корсакова съехали на неширокое, слабо освещённое шоссе, оставили справа авторынок и неспешно двинулись к темнеющему впереди массиву гаражного комплекса. «Нива» силовиков дисциплинированно плелась далеко позади, в зеркало я едва различал их фары.

— Ну что, пока неплохо… — отметил Серёга, в очередной раз глянув в зеркало. — Надеюсь, они и дальше будут вести себя примерно…

Марина зря потратила время, подробно объясняя Серёге, как добраться до Володиного бокса. Все гаражи были пронумерованы и располагались в определённом порядке, образовывая настоящие улицы — хорошо освещённые длиннющие прямые линии, пересекаемые перпендикулярами линий-переулков. То есть строились тут, судя по всему, не абы как, а в соответствии с каким-то хорошо продуманным общим планом.

Сопровождение наше изрядно отстало, в зеркале можно было различить лишь какой-то намёк на хилую тень «Нивы» — тут было светло, буквально руководствуясь указанием «не светиться», Петрушин выключил фары.

Володин бокс располагался в третьем ряду справа, на второй линии от шоссе и несколько наособицу — издалека видно было, что это не обычный одноуровневый гараж с плоской крышей, а достаточно высокий и просторный ангар. Перед боксом была небольшая площадка, на три грузовика или пять легковушек. Большие двустворчатые ворота из листовой стали, в воротах — стальная же дверь. На двери номер бокса и всё — никаких вывесок и комментариев. Над воротами горел мощный галогеновый фонарь, забранный в ребристый кожух. Местечко здесь было довольно закрытое, но порывы скандального сырого ветра до фонаря доставали — он лениво мотался из стороны в сторону, подметая площадку перед боксом хаотично скачущим снопом яркого света.

И стояли на той площадке две нерусские машины, на вид вполне новые и в ремонте не нуждающиеся. Какой-то тёмный джип и такой же тёмный микроавтобус «Мерседес». Задницами к боксу, мордами к нам, двигатели включены, но фары не горят — из-за тонированных стёкол едва пробиваются разноцветные отблески панелей.

— Однако крутые тачки здесь ремонтируются, — отметил я.

— Они не ремонтируются, — пробормотал Серёга внезапно изменившимся голосом и, воровато оглянувшись, воткнул заднюю передачу.

То ли товарищи в крутых тачках угадали ментальный посыл, то ли так задумано было, но джип на диво легко взял с места, мгновенно обогнул нас и встал сзади, метрах в пяти.

— Ну всё — приехали… — Серёга выдохнул с неопределённой интонацией и достал телефон: — «Второй», мы попали. Попробуем выкрутиться сами. Ни в коем случае не вмешивайтесь без надобности! Напоминаю — раскрываться только в том случае, если нам будет угрожать реальная опасность…

* * *

Не знаю, я почему-то даже бровью не повёл. Когда долговязый на Смотровой предложил выступить перед гонщиками, и то больше всполошился, чем сейчас. Потому что сейчас рядом был вундеркинд Серёга — прожжённое дитя столицы, а сзади я ощущал надёжное присутствие Петрушина с Васей, испытанных боевых роботов последнего поколения.

— Не знаю, кто, но факт: нас сдали… Жена Володи? — предположил я. — Не вижу смысла…

— Нет, — покачал головой Серёга. — У них, конечно, тачки хорошие… Но это машины, а не самолёты. Больно быстро они тут оказались…

Из джипа вышли двое в тёмных куртках-балахонах, встали по бокам, сунули руки в карманы. Из микроавтобуса тоже вышли двое и встали рядышком. А здоровые ребята — под стать Петрушину…

— Значит, на Смотровой. Тот долговязый. Или… Извини — но, возможно, это Аркадий.

— Разберёмся, — буркнул Серёга. — Пошли, уже и так подозрительно долго сидим.

— Одно радует — не бросились сразу.

— Не знаю, не знаю… Если бы бросились, было бы, по крайней мере, понятно, чего хотят… Ладно, товарищ Хосе, — хватит высиживать…

Мы вышли и направились к боксу — Серёга впереди, я немного сзади и на полтора корпуса справа. Поймал себя на мысли: построились так, чтобы не мешать друг другу при внезапном открытии огня. Какой, на фиг, «огонь», из чего?! Просто привычка такая…

В микроавтобусе приоткрылась правая передняя дверь.

— Добрый вечер, — как ни в чём не бывало поздоровался Серёга с богатырями в балахонах. — Мы можем войти?

— Вечер добрый, — вполне приветливо отозвался один из «балахонов». — Конечно, можете. Вот, поговорите сначала…

Последовал экономный жест в сторону открытой двери микроавтобуса.

— Привет, ребята, — нам не было видно, кто там сидит на переднем месте в микроавтобусе — свет не включают, можно различить лишь очертания фигуры на фоне тусклых отсветов панели. А голос хороший. Такой глубокий приятный баритон, очень уверенный, привыкший командовать и как будто бы вообще весь из себя состоявшийся. — По какому вопросу?

Да, вариант «а ты кто такой?» или «какое твоё собачье дело?», сами понимаете, здесь не проходит. Человек ведёт себя так, будто вся эта территория и то, что на ней понастроено, принадлежит ему лично, а мы забрели сюда по недоразумению, не заметив табличек «частная собственность». Присутствие крепышей с оттопыривающимися полами балахонов этак ненавязчиво подтверждает: это не просто бравада, товарищ так ведёт себя, потому что имеет полное право.

— Мы к Володе Кудрину, — уверенно завёл отработанную песнь Серёга. — Вот — представитель… Комитет… Юра Логинов… Страховка…

Без эмоций отслушав песнь, «баритон» уточнил:

— Всё?

— Ну… А что ещё вы хотите услышать?

— Не стыдно?

— В смысле?

— На вид такой приличный молодой человек… Не стыдно вам такую ахинею нести?

— Послушайте…

— Слушал уже. Неужели не хватило ума придумать что-нибудь более правдоподобное?!

— Комо? Ло сьенто но энтэнди эсо! — счёл нужным вмешаться я.

— Боже мой, где вы взяли это чучело? — с искренним возмущением воскликнул «баритон». — Кстати, товарищ испанец…

«Баритон» попиликал кнопками и протянул мне телефон. Жест вполне интернациональный, опасности вроде бы не представляет, если совесть чиста — отказываться не стоит. Я взял телефон, но на всякий случай уточнил:

— Ке сигнифика эсто?

— Вот ему всё и скажете!

Мой телефонный собеседник скороговоркой нёс что-то по-испански, я вылавливал отдельные знакомые слова из этих витиеватых кружев, вполуха слушал, как «баритон» вставляет Серёге за плохую организацию легенды — словно начальник нерадивому подчинённому, и медленно, но верно наливался жаром стыда. Хорошо, темно — не видно. Вот так всё просто: дайте реально испаноговорящего товарища на провод — и привет всей конспирации.

Судя по тону, собеседник задавал какие-то вопросы, я однообразно нудил в ответ:

— Энтьендо… Дэ акуэрдо… Си… Си…

Общались мы не более минуты: телефонный «испанец» вдруг резко оборвал «кружева» и на чисто русском спросил:

— Ну и какого хрена? Ну-ка, передай трубку…

Я тяжело вздохнул и послушно передал трубку. «Баритон» коротко переговорил с абонентом…

— Ну, понятно, я так и думал. Он такой же испанец, как и я! Так что, коллеги, прекратите ломать эту дешёвую комедию…

В этот момент у «баритона» (или в том месте, где он сидел) что-то музыкально пискнуло и раздался приглушённый голос:

— Первый?

— Слушаю, — ответил «баритон».

— Ты знаешь, ему есть что сказать. Не хочешь послушать?

— Минутку… — «баритон» на секунду задумался, затем с какой-то нездоровой озабоченностью сказал: — Ну что ж, это меняет дело… Ребята, давайте так: два вопроса — два ответа, и расходимся по своим делам.

— Задавайте, — с ходу согласился Серёга, даже не пробуя оспаривать моё порушенное «испанство».

— Первый, как обычно: на кого работаете?

— А можно сразу второй?

— Запросто. Второй вопрос такой: кто у вас начальник?

— Какого начальника вы имеете в виду?

— Верное уточнение, капитан, — одобрил «баритон». — Меня совершенно не интересует руководитель операции. Назовите мне фамилию начальника вашего ведомства или, на худой конец, лица, которое инициировало разработку.

— Ой, столько всего сказали… — Серёга на «капитана» не повёлся. — Вы, наверное, бывший полковник?

— Бывших полковников не бывает, капитан, — веско поправил Серёгу «баритон». — Бывает либо полковник запаса, либо полковник в отставке. А для вас я всегда, пока вы носите погоны, — господин полковник.

— Как скажете, — смиренно согласился Серёга. — Но насчёт «разработки» я что-то не понял…

— Зря вы так, — осуждающе протянул «баритон». — Что за дурацкие игры в военную тайну? Вы вообще тут ни при чём, все вопросы теперь будут решать с вашим высшим руководством. Ну?

— Вы нас с кем-то путаете, — всё тем же елейным тоном заявил Серёга.

— Не пожалеете?

— Насчёт?

— Всего-то делов: назвать начальника. Установить вашу ведомственную принадлежность — раз плюнуть. И стоит из-за этого так страдать?

— В смысле? Что значит «страдать»?

— Всё, понял, хватит дурака валять, — «баритон», даже не повышая голоса, коротко скомандовал: — Наручники, в бокс!

— Спокойно… — в затылок мне тотчас же упёрся тупой тёплый ствол (под мышкой держали, не иначе). — Ручки…

Нас очень сноровисто и аккуратно окольцевали наручниками в положении «руки за спину» и бегло обыскали. Зря стараетесь, господа хорошие. Оружия нет, а всё остальное вам неинтересно. Старая добрая традиция: на задание — ни единой лишней бумажки. Единственная ваша добыча — это наши телефоны и листок с адресом, исполненный ручкой Марины.

— Телефон включён, — доложил товарищ, обыскивавший Серёгу.

— Мне не нравится, как вы с нами обращаетесь, — буркнул Серёга. — Даже очень не нравится!

— Это что, кодовая фраза? — баритон презрительно хмыкнул. — Сейчас на выручку примчатся? Зря стараетесь: мы и сами не прочь пообщаться…

Телодвижений я не видел — лбом в этот момент подпирал холодный борт микроавтобуса, но понял, что мобильный Серёги передали «баритону».

— Ага… Ну всё, хватит там в прятки играть! — хорошо поставленным начальственным тоном распорядился «баритон» (очевидно, в наш телефон!). — Подъезжайте к боксу, обсудим наши дела…

Вот и всё, кончилось инкогнито нашего прикрытия. Интересно, как сейчас поступит Петрушин, не имеющий установки на именно такое развитие событий?

Нас завели в бокс, с нами проследовали один из крепышей — конвоир и импозантный мужчина лет сорока. В боксе удалось рассмотреть его как следует: симпатичный, атлетически сложённый тип, аккуратно стриженный, в чёрном кожаном плаще. Взгляд очень уверенный, властный, и вообще… Короче, хозяин положения. Это как минимум. А там, глядишь, как обернётся — может, и наших судеб!

Внутри бокса было светло, не холодно, чисто и для автомастерской достаточно уютно. Верстак, полки с инструментами, смотровая яма, две зачехлённые машины, стол с компьютером и двумя телефонами. На яме присел на подпорках разутый и наполовину раскиданный кабриолет серебристого цвета, с кожаными сиденьями и очень стильным откидным верхом — как мне показалось, тоже выполненным из натуральной кожи. За рулём сидел довольно молодой балбес в синей спецовке… и гудел. То есть тихонько крутил руль и мурлыкал что-то себе под нос, временами издавая звук работающего двигателя. Взгляд у этого человека был отсутствующий — похоже, он куда-то целеустремлённо ехал… Но весь его облик говорил о том, что именно в данный момент он безмерно счастлив. Присмотревшись, я заметил, что за одну руку человек этот прикован к рулевому колесу наручниками. Наверное, это Володя Кудрин. Интересно, чем это они его накачали?

Помимо Володи здесь были ещё два человека: полноватый блондин среднего роста, чуть за тридцать, в таком же плаще, как и у «баритона», и невзрачный на вид мужчинка в дорогой лёгкой дублёнке. Блондин сидел на раскладном стульчике возле кабриолета и в момент, когда мы вошли, просматривал что-то на ЖК-дисплее видеокамеры, которая лежала на расположенном рядом верстаке. А мужчинка примостился на сиденье кабриолета, рядом с гудящим Володей, сложил лапки на пузатеньком саквояже крокодиловой кожи и, склонив голову набок, с каким-то странным выражением наблюдал за хозяином бокса. Ни дать ни взять — как врач за пациентом.

— …Ну и потом мы тоже туда не ездили. — Володя радостно улыбнулся, сделал «пф-ф-ф» и пустил пузыри, как малое дитя, — оказывается, он при езде умудрялся что-то рассказывать. — Ну их, они там все злые, свои законы и всё такое…

— Присаживайтесь, — «баритон» показал на сваленные у стены покрышки и кивнул мужчинке с саквояжем: — Инъекцию приготовь.

— Кому? — Мужчинка вылез из кабриолета, поставил саквояж на верстак и раскрыл его.

— Да тебе-то какая разница?

— У меня с собой не так уж и много. Если толстому, надо побольше….

Это я-то толстый?!

— Сейчас разберёмся, — «баритон» повернулся к нам и с сомнением уставился на меня. — Да… За «чучело» я, конечно, извиняюсь. Теперь понятно, кто у вас в паре старший… Ну, ребята, даю последний шанс. Через десять минут после введения инъекции мы будем знать всё, что знаете вы. Так что давайте, быстренько решайте — можете даже пошептаться…

— Первый — Седьмому, — раздался приглушённый голос из кармана плаща «баритона».

— Слушаю, — «баритон» достал крохотную рацию, размером с половину моего мобильника, — никогда раньше не видел ничего подобного.

— К нам едут.

— Встретьте, спросите, чего хотят. Предъявят полномочия — проверьте удостоверения, извинитесь и пускайте. Не предъявят — вяжите и тащите сюда.

— Понял! — в ответе прозвучала ощутимая готовность немедля вязать и тащить, даже не спрашивая, чего хотят.

— Ну вот, и препарат сэкономим — сейчас пообщаемся с вашим «прикрытием», — «баритон» плутовато подмигнул нам. — Или это не прикрытие?…

С улицы раздался звук приближающейся машины. Серёга нервно сглотнул и разинул было рот…

— Тихо, тихо, тихо, родной мой… — «баритон» барственным жестом успокоил Серёгу. — Не прикрытие, значит, да? Правильно! Я тоже, прежде чем куда-то лезть, сначала посылаю туда зама (кивок в сторону полноватого блондина). — То есть это ваше начальство, верно я понял?!

— Немедленно отмените команду «вязать» и «тащить»! — В голосе Серёги звучала нешуточная тревога, взгляд был мрачным. — И вообще, дайте команду своим людям, чтоб ни в коем случае не обнажали стволы! Иначе…

— А вы, никак, меня пугаете, коллега? — «Баритон» перестал улыбаться и недобро прищурился. — Если ваше прикрытие или начальство будет себя неправильно вести, они об этом глубоко пожалеют…

С улицы раздался скрип тормозов и секунду спустя хлопанье дверей. Я бы даже сказал — нарочитое хлопанье, как и договаривались…

— …Потому что мои люди — специалисты высшей категории, не чета тем идиотам, что остались у вас гнить на казённых харчах!

— Я всё-таки настаиваю… — Серёгин голос в буквальном смысле дрожал от напряжения — он едва себя сдерживал, чтобы не заорать. — Немедленно дайте команду: ни в коем случае не доставать оружия…

— Ты кого учишь, щегол?! — «Баритон», мгновенно отряхнув флёр респектабельности, подскочил к Серёге и залепил ему смачную пощёчину. — Когда на тебя х… д…ли, на меня уже шинель строчили, салага е…! Рот закрой, сиди ти…

«Ту-дух»!!! — хлёстко шлёпнуло на улице. «Ту-дух»!!! «Ту-дух»!!! «Ту-дух»…

…и понеслась! Как будто злобные, пьяные в дым хулиганы замолотили по воротам бокса железными битами. Акустика тут была — я те дам!

— К бою! — заорал «баритон», выхватывая из-за пазухи ствол и сноровисто пристраиваясь за кабриолетом. — Калитку — живо!

— Падай, — буркнул Серёга и прилёг за покрышки. Я тотчас же последовал его примеру.

Крепыш, который нас конвоировал, метнулся к двери и закрыл её на щеколду, толстую арматурину, которая продевалась в два приваренных к стальному полотну обрезка трубы. Затем в два прыжка переместился за одну из зачехлённых машин, достал пистолет и стал целиться в сторону двери. За другой машиной уже сидел полноватый блондин с пистолетом и также готовый в любой момент открыть огонь. Мужчинка с саквояжем влез под верстак — а зря, если от входа будут стрелять, он как раз попадает в сектор…

«Биты» были разные: одни хлёсткие и звучные, другие, будто обёрнутые войлоком, мягкие и тупые. И звучали они недолго, примерно столько времени мне нужно было, чтобы прочитать предыдущий абзац. Потом ещё два раза бухнуло — как будто совсем отдельно, этак подытоживающе… И наступила гробовая тишина.

— Хватит стучать, бездельники! — радостно крикнул Володя. — Вечер уже, люди отдыхают! Идите сюда — че скажу…

— Вы чего там устроили, дебилы?!!! — бешено заорал «баритон». — Вы совсем, о…ли, уроды?!!!

Затем он достал рацию и начал торопливо выкрикивать позывные своим подчинённым. А в ответ — тишина…

— Ваши люди мертвы, — процедил Серёга замороженным голосом. — Я же вас предупреждал! Вы идиот, господин полковник!!!

— Рот закрой, щегол, — «баритон» с размаху швырнул рацию об пол и направил ствол в сторону Серёги. — Запор видел? Пока будут ломать, я из тебя решето сделаю!

— Они не будут ломать. Их стволы такую сталь пробивают насквозь. Послушайте меня, полковник: бросайте оружие и останетесь в живых. Иначе…

Кто-то снаружи пробно бухнул плечом в дверь. Потом ещё разок…

— Эй, там — от двери!!! — раздался снаружи голос Петрушина. — На «три»! Раз! Два! Три!

Стальная дверь завибрировала и приукрасилась свежими дырами (дыры видел позже — в тот момент обхватил голову руками и уткнулся носом в вонючую покрышку) на уровне пояса и выше, стук отлетевшей вместе с «приварком» щеколды утонул в раскатистом грохоте выстрелов… Затем дверь распахнулась от сильного удара и явила засевшим за машинами стрелкам чёрную пустоту, по которой они тотчас же, без команды, открыли огонь… и в мгновение ока выпустили каждый по магазину.

Затем последовала неизбежная трёхсекундная пауза: хлопцы судорожно меняли магазины. Я из-под руки осторожно глянул на вход и увидел внизу, на уровне щиколотки, два крохотных зеркальца — справа и слева, на каждую стойку косяка по одному. Они были там в одиночестве секунду, не более, потом рядышком образовалось по стволу.

«Ту-дух»!!! «Ту-дух»!!! «Ту-дух»…

Я видел, как умер «баритон» — другие стрелки были вне поля моего зрения. С затылком его случилась беда: он вдруг как будто взорвался и брызнул во все стороны краповым фейерверком. Пистолет упал на пол — мужчинка с саквояжем, затыкавший уши под верстаком, что располагался рядом с кабриолетом, зачем-то потянулся за ним…

— Не трожь! — заорал Серёга. — Мужики, это…

«Ту-дух»! Мужчинку рвануло влево и запрокинуло навзничь — ножками он выбил конвульсивную дробь и затих…

Тишина… В ушах звенит, воняет жжёным порохом и кровью… Такой до боли знакомый фимиам короткого ближнего боя, в котором тебе посчастливилось остаться живым…

«Баритон» лежал навзничь, совсем рядом. Во лбу дыра, крови мало — тонкая струйка едва сочится… Зато нет затылка, и вокруг, на полу, сплошь кровавая каша.

Как-то странно всё устроено в этом мире… Минуту назад это был властный, уверенный в себе мужчина, «рулил» тут всеми безраздельно, чувствовал себя повелителем Вселенной и вершителем чужих судеб… Наверное, планы на субботу строил — может, с женой хотел в театр пойти, на «Калигулу» с Хабенским… Но ему не повезло. Он совершенно случайно напоролся на чужеродное для этого мягкотелого уютного мирка явление — двух боевых роботов, по чудовищному недоразумению попавших сюда из пропахшего порохом и кровью измерения «война»…

— А вот ещё был случай… Хе-хе-хе… — выдал очередную порцию пузырей хозяин автомастерской. — Мы с Юрком собрались в Нижний, на чемпионат…

— Всё?! — рявкнул из-за проёма Петрушин.

Я с трудом оторвал взгляд от продырявленного лба «баритона», посмотрел, что там с Серёгой. Жив ли? Серёга, вытянув шею и морщась от боли, оглядывал поле сражения. Правая щека его обильно кровоточила, он зажимал её рукой, но из-под прижатых пальцев всё равно струилась кровь. Однако взгляд был ясный (когда контузит, у человека взгляд мутнеет и «плавает»), видимо, слегка зацепило по касательной.

— Всё. Заходи…

На эмоции времени не было: следовало как можно быстрее проанализировать ситуацию и принять первые меры по обстановке.

— Сдаваться будем? — Петрушин первым делом деловито осмотрел Серёгину рану, достал из нарукавного кармана ИПП и в мгновение ока наложил повязку. — Царапина, заживёт быстро… «Двухсотых» наложили… Если сдаваться — стремновато…

— Сдаваться не будем, — покачал бинтованной щекой Серёга. — Какой, на фиг, «сдаваться» — после такого! Забираем свои вещи, прибираемся, если надо, и уматываем. Подумайте, где что могли трогать, — что-то у меня «процессор» барахлит. «Царапина», а жахнуло, как будто кувалдой!

— Да говорю — рикошетом зацепило, ничего страшного! Ну и отлично: если сдаваться не будем, всё проще. — Петрушин кивнул Васе: — Двор проверь.

— Понял… — Вася тотчас же исчез в дверном проёме.

Мы забрали наши телефоны и листок с адресом, также прихватили видеокамеру и два диктофона, обнаруженные у полноватого блондина. Немного посомневавшись, Серёга позаимствовал у «баритона» и блондина блокноты. Для следствия это не характерный штрих — типа выпотрошенного кошелька и отсутствия оружия на месте перестрелки, многие люди вообще обходятся без блокнотов. А нам пригодится…

С улицы раздался одинокий выстрел.

— Надо же, — покачал головой Петрушин. — А вроде бы сразу всех — наповал…

Вот чёрт! А я и не сообразил сразу, что там Вася «проверяет» во дворе. Отвык, отвык — как-то быстро притёрся к этой уютной мирной жизни, стал отходить от измерения «война»…

— Ну всё, все «двухсотые», — доложил вернувшийся Вася и, торопливо пробежавшись по боксу, подытожил: — Итого: восемь «двухсотых». Такой вопрос… Брать ничего нельзя?

— Нет, Вася, — покачал головой Петрушин, сверившись взглядом с Серёгой. — Забывай об этом — теперь долго нельзя будет ничего брать.

— Жалко, — Вася сокрушённо шмыгнул носом. — Есть нормальные стволы. И рации у них какие-то крутые, не видел раньше таких…

— Так… вроде бы всё. — Серёга ещё раз осмотрел бокс, открыл бутыль с маслом, вылил на отдельное кровавое пятно на полу за покрышками и, заметив удивлённый взгляд Петрушина, пояснил: — С меня накапало…

— Ну вот, теперь уже и кровью даже не покапаешь, — буркнул Петрушин и кивнул на счастливого владельца бокса (на которого, кстати, ни одна пылинка за всё это время не упала!). — А вы вроде бы хотели пообщаться? Время позволяет — даже если кто-то слышал стрельбу и звякнул, минут пять у вас есть.

— А выводить его из этого «счастливого детства» надо часа три, не меньше, — с сожалением заметил Серёга. — Так что уматываем. Нам ещё надо запись забрать из дома Кудриных.

— Какую запись?

— Там камеры, над подъездом. И мы очень некстати там нарисовались.

— Ну, это вы зря так! — осуждающе поджал губы Петрушин. — Надо же было как-то продумать…

— Это мы — «зря»?!! — взвился Серёга. — Это мы — «зря»?! Ты посмотри, что вы наворотили!!! Языки вам для чего дадены, дуболомы?!

— Они первыми стволы достали, — понуро вздохнул Петрушин. — Ну и… чисто уже реакция сработала… Нет, я понимаю — нехорошо получилось…

— Да уж — «нехорошо»… Вот это называется съездили, поболтали по душам…

Глава 7

Цитадель

Валера Ростовский. Душой я бешено устал…

Вот эти тупые утренние побегушки добьют меня окончательно. Я «сова», предупреждал ведь! Сова — это ночная птица, у неё весь производственный цикл начинается глубоко во второй половине дня. Утром я люблю поваляться: прежде чем встать, минут десять-пятнадцать бездумно глазею за окно, особенно зимой, наслаждаюсь теплом постели и аутотренингую помаленьку. Знаете, наверное: «Я персик, я персик… я солнышко, на фиг, такое тёплое, пушистое солнышко, мать его…» Это такие робкие потуги пробудить в себе добрые чувства и не дать проснуться людоеду. Действительно добрым людям это не надо, а нам, злыдням, насущно необходимо.

Я в своё время перенёс много лишений и мытарств и потому умею наслаждаться комфортом. Человеку, который не имеет представления, что такое ночи напролёт ползать по грязи, часами лежать, подобно трупу, в засаде и спать на протяжении месяца и более по два-три часа в сутки, и то урывками, а не в один заход разом, трудно понять, что шестичасовой сон в тепле и пятнадцатиминутные утренние потягушки — это верх блаженства.

Добрые старые друзья отняли у меня это блаженство. Я теперь, как на спортивных сборах, подскакиваю в шесть утра, будто ужаленный в причинное место, и, ещё не проснувшись, собираюсь на пробежку. За окном темно, пронизывающий мартовский ветер злобно хлопает по стеклу голыми тополиными ветками и треплет полудохлый фонарь… Бррр!!! Только полный идиот будет добровольно бегать в такую погоду!

— Ты куда в такую рань? — спросила мать, когда это случилось в первый раз.

— Бегать, мам.

— С чего это? Раньше никогда не бегал…

— А теперь буду. Теперь я целый день буду сидеть за баранкой. Так что это единственная доступная для меня физкультура…

Потом, когда уже разбежался и малость проснулся, понял: получилось всё по сценарию, как Вася сказал! Теперь что, у меня вся жизнь будет по какому-то чужому сценарию?

Кстати, Вася мне понравился. Не потому, что ловко выпал и пропал — это ведь всего лишь дело техники. Не знаю, как это объяснить с научной точки зрения — это надо к Косте обратиться. А я просто чувствую таких людей, доводилось общаться и работать с подобной категорией в моей военной жизни. Очень цельный тип. С таким можно ходить на дело без оглядки: никогда не предаст и при надобности, не моргнув глазом, полезет за тобой в самое пекло…

Не подумайте, что я эгоист… Нет, неправильно, я, конечно, эгоист, это факт, но о полезности для общего дела того или иного мероприятия никогда не судил с позиции своих личных удобств. Если надо, готов многим пожертвовать. Но вот это общение посредством наговаривания информации на диктофон, равно как и сами утренние пробежки, как мне кажется, моим боевым братьям не дадут ровным счётом ничего.

По-моему, Костя переоценил свои возможности. Анализируя мои впечатления и эмоции, он хочет разобраться, что у Сенковских случилось год назад. Не знаю… Я там уже неделю, но так и не понял, что у них сейчас творится в данный момент! Чего уж там говорить о событиях годичной давности…

Кроме того, о какой-то оценочной объективности тут говорить не приходится, у меня эмоции и впечатления сейчас — жуть, дрянь и полный не фонтан. В тачке маяк, кто-то всё время за мной следит, круглые сутки слушают мои телефоны и квартиру, прежде чем чихнуть, надо два раза подумать: а стоит ли? В общем, чувствую себя лабораторной крысой. Знаете, есть такие специальные крысы — они в стеклянном домике живут, вроде бы совершенно свободно занимаются своими крысиными делишками… А какой-нибудь лохматый очкарь в белом халате сидит рядом, смотрит, пишет в журнал наблюдений что-то и, задумчиво ухмыляясь, поглаживает скальпель.

Заехал к участковому, задал прямой вопрос. Парень свой, десять лет с ним контактировали по работе. Взгляд отвёл, признался: ну да, интересовались. Сначала дамочка какая-то, потом, в тот же день, но чуть позже, мужичок интересовался, чего спрашивала дамочка. Оба такие культурные, чистенькие. И та, и другой дали по сто баксов за информацию. Чего спрашивала дамочка? Не случилось ли чего у вот этого парня — и фото показала. Ответил, как есть: катастрофа, жена с дитём погибли. Не тайна ведь? Нет, не тайна. Ну вот, скажи мне, в чём я не прав? Хочешь, деньгами поделюсь, что они дали?

Вот такие дела — со всех сторон обложили, не продохнуть. Дома, как в аквариуме, понимаю, конечно, что это всего лишь микрофоны, но чувство такое, будто на меня постоянно смотрит кто-то чужой. Есть у меня такое, с военной жизни осталось: если кто-то смотрит на меня, я могу его не видеть, но чувствую. Тогда это помогало. Особенно если кто-то смотрел через оптику… Наверное, с возрастом это принимает какие-то патологические формы. Время появится, надо будет нервишки подлечить, а то к старости полным параноиком стану.

А на работе — вообще натуральный сумасшедший дом. Нет, если в общих чертах описывать, впечатление будет неполное: на первый взгляд, вроде всё неплохо, работа непыльная, платить обещали очень даже прилично, кормят даром, да и хозяйка неравнодушна… Кажется, чего ещё желать?

Поэтому в общих чертах не выйдет, кое о чём придётся рассказать подробнее.

Моя «презентация» завершилось тем, что Наталья в буквальном смысле хлопнулась в обморок. Смотрела на меня глазоньками, полными мистического ужаса, смотрела… потом — раз! — и отъехала.

Хорошо, на ковре сидела, обошлось без травм. Вот так ничего себе, познакомились!

Дамочка за столом (это секретарша её, Валей звать) и дворецкий Вольдемар (тип в прихожей, с серебряными висками, попросту — Володя) принялись приводить её в чувство, а меня выдворили в прихожую и просили обождать. Николай, начальник СБ, с каким-то нездоровым интересом посмотрел на меня, ухмыльнулся и сказал:

— Ну всё, считай — принят. Поеду, доложу.

— Так это… Может, ещё…

— Нет, уже не прогонит. Это я тебе точно говорю. Давай, осваивайся. И не забывай, о чём мы с тобой говорили…

По коридору трижды пробежались две шустрые дивчины — видимо, прислуга, таскали какую-то посуду, шушукались. Потом Наталья пришла в себя, меня попросили в кабинет, а Валя с Вольдемаром вышли.

Скажу сразу: сцена была довольно странная, с непонятным для меня надрывом и длинными паузами. Поскольку я в этой сцене ровным счётом ничего не понял и никаких особых эмоций не испытал (это меня Костя приучил — запоминать свои эмоции и пробовать потом их беспристрастно анализировать как бы со стороны — как будто это не я, а другой человек), просто привожу последовательность событий.

Наталья сидела в глубоком кресле, за столом, обхватив ладонями кружку с горячим чаем, на плечи её был накинут шерстяной клетчатый плед. Как будто замёрзла. А дома у них тепло, градусов двадцать восемь.

Она долго смотрела на меня немигающим взглядом, сесть не предлагала и ничего не говорила.

Было неловко. Я уже и забыл, когда меня в последний раз вот так разглядывали — как дарёного коня (эта ассоциация привязалась сразу в тот момент, когда Вольдемар доложил о моём прибытии и спросил, будет ли она «смотреть»).

Сегодня у меня смотрины. Все смотрят. Оценивают. Её муж тоже смотрел, но там было проще — он смотрел мимо меня, как бы насквозь. А тут — пристальный взгляд в упор, как на какую-то диковинку в историческом музее.

Я отводил взгляд, краснел, бледнел, смущался, потом не вытерпел — мне показалось, что всё это длится целую вечность:

— Результаты анализов вам уже доложили?

— Результаты… Результаты чего?

— Анализов.

— Каких анализов?

— Моих.

— Не поняла…

— Я сегодня утром сдавал анализы. Специально для вас.

— Я не просила…

Она говорила медленно и тихо, не разжимая губ, — как тяжело больной человек. И всё смотрела — таким странным взглядом, широко раскрытыми глазами… в общем, создавалось впечатление, что у дамочки натуральный наркотический транс! Мне доводилось в своё время общаться с «наркомами» со стажем. Знаете, очень похоже.

Но я видел и слышал её пять минут назад. И это был совершенно другой человек. В принципе за пару минут поймать такой конкретный «приход» можно, при нынешнем обилии дорогих сильнодействующих «синтетиков» это не вопрос… Только вести себя и реагировать на мир человек будет совсем иначе.

У Натальи взгляд был ясный, говорила она вполне внятно и реагировала на мир вроде бы адекватно… Но её как будто подменили. Капризная и своенравная повелительница психанула — надоело общаться с идиотами и бездарями — и хлопнула дверью, оставив вместо себя двойника: тихую, забитую, чем-то страшно напуганную симпатичную дамочку…

— Ну, извините. Не хотел вас обидеть.

— Ничего…

— Я могу присесть?

— Конечно. Вы можете делать всё, что хотите…

Я присел на краешек дивана и, чтобы не встречаться с этим странным взглядом, принялся крутить головой, рассматривая интерьер.

Наталья вдруг покинула своё место, подошла ко мне… Склонившись, обнюхала меня (не тайком и как бы ненароком, а явным образом, совершенно не стесняясь) и зачем-то мягкими движениями потрогала мою голову.

Я замер. Вот новости! С сумасшедшими тоже доводилось общаться, но только с буйными и всегда в стадии открытого противоборства… Ну и чего делать? Сейчас ухо откусит или глаза выцарапает…

— Извините… — Наталья отошла на три шага, присела на подлокотник стоявшего напротив дивана кресла и тихонько вздохнула. — Просто хотела удостовериться…

— В чём?

— Да так, не берите в голову… Нет-нет, вы не думайте, я не сумасшедшая. И обычно не веду себя таким образом… Просто для меня это — потрясение… Скажите… Как он вас нашёл?

Я не стал вдаваться в трагические подробности моего нахождения — не женское это дело, просто сообщил суть: приехал, предложил работу.

— И вы сразу согласились?

— Сразу.

— Почему? Вы же меня не видели, не знаете…

— Обещали хорошую зарплату.

— Сколько?

— Стартовая ставка — штука в неделю.

— Штука… Это, в смысле, тысяча?

— Да.

— Господи, да это же мелочь… Вы ничего от меня не скрываете?

— На прежней работе я получал пятьсот в месяц.

— Пятьсот долларов в месяц?

— Именно.

— Это ужасно… Значит, есть ещё подлецы, которые платят людям такие деньги…

Сказано было всё прежним тоном, тихо и вполне серьёзно. Я едва удержался, чтобы не закатить хозяйке ликбез по политэкономии: пятьсот в месяц, голубушка, это ещё вполне сносно, военные, например, если без командировок и накруток разных, получают как раз половину!

— Да, Наталья Марковна, такие «подлецы» у нас ещё есть.

— Ну что ж… Тогда всё правильно… Есть все резоны соглашаться, когда после такой предлагают такую зарплату… А раньше вы с ним не виделись?

— Нет, не виделись. — Заметьте, ни разу не было сказано, с кем это — «с ним». — Вчера — в первый раз.

— Понятно…

На этом разговор, по существу, оборвался. А смотрины продолжались. Наталья сидела напротив, беспардонно пялилась на меня — теперь уже не так пристально, а как совсем недавно её муж, будто насквозь, и напряжённо размышляла о чём-то своём. Наверное, о том, как она теперь будет разбираться с муженьком по поводу моего сказочного возникновения в её жизненной сфере. Бровки нахмурила, губы поджала, кротость тихо убралась восвояси: ну всё, дебилы, устрою я вам…

Такие скорые и странные перемены в настроении… Надо будет как-нибудь проконсультироваться с Костей по этому поводу: на предмет, чего можно ожидать. Как-никак она теперь мой шеф, общаться придётся регулярно…

Я освоился и слегка обнаглел: встал, прошёлся, не нашёл ничего, годного для приёма внутрь, и трижды позвонил серебряным колокольчиком, стоявшим на столе. Наталья — ноль внимания, всё так же смотрела сквозь меня и думала о чём-то своём.

Заглянул Вольдемар, вопросительно приподнял левую бровь.

— Попить бы, — простецки заявил я, надеясь вызвать со стороны хозяйки какую-нибудь нормальную человечью реакцию.

— Прислуга — один звонок, — ровным тоном поправил меня Вольдемар. — Три — это я. Что будем пить?

— Как обычно, бурбон с содовой…

— Никакого алкоголя, — Наталья встала с подлокотника, потянулась, сбросила плед — в глазах появился блеск, движения вдруг сделались уверенными. — Нам сегодня работать допоздна. А ну — шагом марш в «службу»! Пить чай, если голоден — дать бутерброды. Через двадцать минут выезжаем…

Так, по тягостной сцене отчитался. Следующий параграф — ничего интересного, сплошь работа, поэтому буду краток.

Оказывается, взяли меня на должность второго «дневного» водилы. Поясняю: у Натальи четыре «суточных» водителя и два «дневных». «Суточный» постоянно находится в гараже, на случай экстренного выезда, и командует тремя механиками, которые обслуживают машины. Отдежурил сутки (ночью, как правило, никто никуда не ездит, на вечерние мероприятия — встречи, банкеты, премьеры и в рестораны возят «дневные», которым за каждый час после десяти вечера платят солидные сверхурочные — так что можно спать двенадцать часов кряду!), в десять утра — смена, три дня свободен. Неплохо, правда? У «дневного» рабочий день с десяти утра до десяти вечера. На следующий день — выходной, работает «дневной» водитель номер два. Потом опять с десяти до десяти, в общем, получается стабильный график «через день». Покажите такой график бюджетникам и сообщите, сколько эти водилы зарабатывают, вам в один голос скажут: не жизнь, а сказка!

Остаётся только добавить, что всех водителей, что «суточных», что «дневных», сюда отбирают по конкурсу примерно один на тысячу. То есть из тысячи мастеров своего дела возьмут одного, самого лучшего. Я в данном случае — глубокое и пока что никак не оправданное исключение.

На момент моего поступления первый «дневной» был в отпуске, отдыхал в Египте (то есть с ходу отозвать из отпуска затруднительно), а второго уволили. Это, видимо, чтобы совсем не оставить хозяйке места для манёвра. Три дня она каталась на «суточных», и ей это почему-то здорово не понравилось. Чувствовала себя ущемлённой.

Мне было объявлено: пока первый «дневной» в отпуске, работать будешь с десяти до восемнадцати, но каждый день. Всё, что после восемнадцати, — сверхурочные. Если надо, на работу меня привезут и увезут. То есть «суточный» утречком подскочит и — вперёд…

Я, естественно, от такой доброй услуги отказался. Представляю, что обо мне будут думать эти мастера, если им придётся возить меня на работу! Слава богу, пока машину не отняли, своим ходом как-нибудь доберусь.

С десяти рабочий день начинался только формально. На самом деле можно было бы заявляться к двенадцати — раньше полудня никто за ворота усадьбы не выезжал. Я быстро «навёл мосты» с домочадцами — просто относился к людям вежливо и по-доброму, в то время как меня негласно все уже считали фаворитом (сплетни тут разносятся — в мгновение ока!) и ожидали почему-то, что я буду взбалмошным, капризным и высокомерным. В общем, про уклад и распорядок мне всё обсказали в деталях.

Вставала Наталья довольно рано для тутошней публики — в восемь утра, часа полтора изнуряла себя физкультурой: бегала на дорожке, мимоходом просматривая корреспонденцию и прессу, потом занималась йогой, принимала душ и долго и обстоятельно завтракала с доктором Азаровым, которого ежедневно привозили к десяти часам. Зачем она терпела доктора, я не понял — возможно, у неё на этот счёт с мужем был какой-то договор, но мне этого бедолагу было искренне жаль. Я не видел, как она над ним измывалась, однако всякий раз уезжал он в изрядно удручённом состоянии, а порой вообще не в себе. Зачем доктор терпел Наталью, понятно — ему платили огромные деньги.

Вывод: даже такие известные и большие люди за деньги готовы терпеть многое. Так что мне грех жаловаться…

После завтрака Наталья обычно расфасовывала посылки для детских домов и одновременно созванивалась со всеми, кого собиралась посетить в течение дня. Посылки — дело благое, я примерно прикинул, сколько всё это стоит, получается довольно внушительная сумма. А самоличная упаковка — маразм. Можно заплатить, мастера этого дела расфасуют и упакуют всё гораздо лучше и быстрее. И время сэкономит. Видимо, просто есть желание лично приложить ручку к чему-то доброму.

А после полудня мы ехали кататься. Мы — это я с Натальей и её секретаршей Валей и две машины сопровождения, которые двигались на почтительном удалении сзади. Факт сопровождения хозяйка воспринимала враждебно, но по каким-то причинам совсем отказаться от него не могла. Вообще, в этой семье было много таких мелких деталей, при первом рассмотрении непонятных и необъяснимых с точки зрения нормальной обывательской логики. Не нравится тебе, что за тобой повсюду катаются секьюрити, поставь вопрос ребром: не хочу, и всё тут! Так не ставит ведь, пыхтит, ругается, но терпит…

Катались мы строго по делам — никаких тебе развлечений и шалостей. Ездили в Сергиев Посад, в мой родной Дмитров, посещали храмы, духовную академию, какие-то попечительские советы, учреждения, детские дома, интернаты… Совершенно непонятно, зачем пригожей дамочке в самом соку заниматься такой нудной рутиной. Дело, конечно, благое… Но ты ведь не специалист в социальной сфере! Ты дай денег, пригласи мастеров этого дела, они всё устроят наилучшим образом — пусть только отчитаются по каждой копейке, да периодически можно уделять время для контроля. Зачем же самой целыми днями во всём этом участвовать? На мой взгляд — полный маразм…

По отношению ко мне моя хозяйка вела себя неровно. То была холодна как лёд, отдавая распоряжения, цедила слова, словно через силу, то вообще молчала и пристально смотрела на меня странным взглядом, к которому я уже стал привыкать, то чувствовал я в её словах и взглядах необъяснимое тепло и какое-то невысказанное, затаённое желание…

Одно было стабильно: неравнодушие. Когда мы находились вместе, она была всецело направлена на меня. Может, не совсем верно выразился, но мне это виделось именно так. Мужчине с опытом это заметить несложно: вроде бы занимается своими делами, звонит куда-то, смотрит за окно, общается с секретаршей, а сама непроизвольно как будто бы подаётся ко мне, прислушивается: как я реагирую на её жесты, слова, само присутствие?

Это было приятно и одновременно тревожно. Она мне нравилась. И в то же время я её боялся. Совершенно непонятно было, что от неё можно ожидать. Знаете, мне по прежней работе доводилось знакомиться с материалами дел, в которых фигурировали психованные светские красавицы, укокошившие своих бойфрендов в припадке дикой ярости. То есть это уже потом понятно было, что они психованные, а до того вроде бы паиньками были, воспитанными дамочками из приличных семей и вообще, как говорится, — ни в одном глазу!

Так, повседневные мелочи оставим, переходим к сцене после обеда у немцев — чтобы было понятно, насколько обоснованы мои опасения в плане личной безопасности.

В четверг, около полудня, я сидел в «службе», ожидая вызова. «Служба» — это помещение для прислуги, рядом с кухней. Большая общая комната, свой санузел, обеденный стол, буфет, оборудованный для круглосуточного приёма чая и кофе (кофеварка, чайник и сопутствующие аксессуары), два дивана, четыре кресла, телевизор и радио. И маленькая комнатка отдыха с двумя кроватями. Там обычно спит дежурная горничная, больше на ночь в доме никто не остаётся, а охрана ютится вообще в отдельном строении. Доступ в господскую половину здесь только по звонку, прислуга вышколена, никому и в голову не придёт прогуляться туда по своему произволу, без команды. Неограниченный доступ лишь у секретарши Вали и дворецкого Вольдемара. В принципе я мог бы спокойно сидеть в гараже — там тепло, чисто и просторно, но мне неудобно было перед «суточными»: они все косились на меня, считали выскочкой.

Так вот, сидел я в «службе», любезничал с горничными — Ниной и Нелли — и в окно видел, как во двор заехал чёрный «600». Девчата сказали, что это машина хозяина. Вышла секретарша, взяла из машины какую-то продолговатую коробку, и «600» убыл. Через несколько минут позвали горничных. Когда они вернулись, то сообщили, что помогали хозяйке примерять новое платье, якобы присланное хозяином.

Потом прибежал озабоченный Антон — старший группы сопровождения. Притащил схему, поставил задачу:

— Едем в немецкое посольство. Вот маршрут… Если будет пересадка, следуешь за машинами хозяина до конечной точки, паркуешься поблизости, ожидаешь моего сигнала…

Минут через десять мне велели подавать машину.

Видите, как я наловчился: «велели» да «подавать»… Сказал бы мне кто с месяц назад, что придётся осваивать холуйский сленг, я б тому без разговоров накатил в дыню! Хотя, с другой стороны, обычный сервис: вроде как таксист, только на постоянной основе, и клиент всегда один и тот же…

Валю в этот раз не взяли. Наталья, как обычно, села впереди, рядом со мной. Вместо привычного делового костюма на ней было длинное чёрное платье (материал назвать затрудняюсь, что-то похожее на шёлк, этакое всё переливчатое и странным образом перекрученное), а на плечи она набросила невесомую горностаевую накидку.

Когда я уже вывел машину за ворота, Наталья сбросила накидку, развернулась ко мне и спросила:

— Ну и как я вам?

Я глянул… и в буквальном смысле оторопел! На какое-то мгновение впал в ступор, потерял вдруг рулевое колесо, и мы едва не въехали в столб. Хорошо, разогнаться ещё не успели!

На мой взгляд, это была квинтэссенция мировой женской красоты, явленная мне в назидание за мужскую самоуверенность. И чего ты там себе возомнил?! Посмотри, плебей, полюбуйся, заткнись и не смей больше никогда даже думать об этом! Это не для пользования, а сугубо для лицезрения в состоянии немого восторга. Прими как данность — это просто богиня, это…

Нет, мне трудно описать это изящным слогом — не горазд я на такие дела, так что получайте всё, как мне это виделось. В общем, так: платье на бретельках, точёные мраморные плечи, лебединая шея без единой морщинки, какой-то просто умопомрачительный бриллиантовый гарнитур (колье, серьги, браслеты на платиновой основе) — как минимум взвод охраны надо, чтобы носить такой. И два самых ярких самоцвета, гармонично завершающих коллекцию, — пронзительно синие сапфиры огромных глаз, два омута с затаённой в глубине чертовщинкой, с бешеным азартом искрящейся сумасшедшинкой…

Я справился с управлением, невольно чертыхнулся, покраснел, неловко извинился…

Наталья опять укуталась в накидку, довольно улыбаясь, сказала невинным тоном:

— Я рада.

— Чему?

— Тому, что нравлюсь вам.

— А я… Гхм-кхм… Ничего такого…

— Да и не надо. Видно же. У вас всё — во взгляде. Вы вообще очень открытый человек, весь как на ладони. Да вы не смущайтесь — мы же одни…

Действительно, сегодня мы впервые остались одни — до этого с нами всегда и повсюду ездила самая незаменимая в мире секретарша Валя. Правда, уединение это было весьма условным: вон, сзади тихонько крадутся «родственники» нашего «750»…

Больше мы на эту щекотливую тему не разговаривали и вообще до Барвихи ехали молча. Наталья смотрела в окно как-то по-особому, расслабленно, улыбалась и, казалось, вся была окутана довольством и умиротворением, даже что-то мурлыкала потихоньку.

У Барвихи нас перехватили. На обочине ожидала колонна из трёх одинаковых «шестисотых», у среднего нетерпеливо топтался Сенковский.

На предложение пересесть в машину мужа Наталья молча покачала головой и небрежно ткнула большим пальцем через плечо. Типа: на место, барбос!

Сенковский, даже не попытавшись возразить, покорно кивнул, сел сзади и захлопнул дверь.

— Трогай, — не предвещавшим ничего хорошего тоном скомандовала Наталья и, глядя в зеркало заднего вида, приторно-сладко поинтересовалась: — Ну что, дорогой, ты ещё не умер?

Я втянул голову в плечи и плавно тронул машину с места…

В этот раз мои опасения оказались напрасными: скандалить супруги не стали. Всё было чинно-благородно, разговаривали о каких-то делах.

Единственно, бросалась в глаза разница в поведении. Наталья держалась как высокомерная и своенравная госпожа, а Сенковский — как её забитый и донельзя зашуганный раб. Знаете, было неприятно наблюдать всё это. Мужчина в рассвете сил, можно сказать, гений, повелитель империи, хозяин — и этак вот стелется… Да попробовали бы так со мной — убил бы, на фиг! И никакая красота не помогла бы.

А ещё он смотрел на меня. Вернее, он вроде бы просто поглядывал в зеркало, но как будто старался поймать мой взгляд. Смотрел с этаким подтекстом, вопросительно… Было у вас что-нибудь или как? Признайся, намекни как-нибудь, не томи душу!!!

Мне было неловко и тягостно. Как будто я виноват во всём, что между ними происходит, и вообще, это именно я — самый главный мерзавец текущего момента…

Обед длился часа три, а по времени дня это был, скорее, этакий длиннющий полдник. Вернувшиеся хозяева притащили с собой ароматы дорогих сигар, деликатесов, изысканных вин (у меня аж в желудке заурчало) и приподнятое настроение. Оба были слегка раскрасневшиеся, вроде бы такие приветливые… Что характерно: чинно сели вдвоём на заднее сиденье. А может, из-за того сели рядом, что их провожали какие-то солидные толстые дядьки и тётки, надо было просто марку держать. Во всяком случае, выглядели они вполне счастливой парой, я даже подумал сдуру: может, помирятся?

Потом мы поехали, и через некоторое время Наталья заботливо поинтересовалась:

— Тебе сейчас в офис?

На что Сенковский галантно, с кавалерской интимной хрипотцой заявил:

— Мне туда, куда вы пожелаете, моя королева. Хочешь, всё бросим и поедем ко мне…

Зря он это сказал!

— А ну-ка, останови, — коротко скомандовала Наталья мгновенно изменившимся голосом.

Мы встали где-то почти в самом центре, возле небольшого сквера. Следовавшие за нами «шестисотые» притормозили и тотчас же испуганно сдали назад — все в курсе нелюбви хозяйки к сопровождению, служба-то одна…

— Ну и чего ты себе вообразил?! — Вопрос был задан вкрадчивым тоном, почти шёпотом — я едва его расслышал.

— Дорогая…

— Так я для тебя дорогая?! — Голос Натальи стремительно креп, рос в тональности и набирал обороты. — А кто тебя просит содержать меня?! Думаешь, я сама не справлюсь!!!

— Я прошу тебя, пожалуйста…

— Ты меня просишь?! Ты меня ещё о чём-то смеешь просить?!

— Пойду, погуляю, — я открыл дверь и посунулся было наружу.

— Стоять! — командирски рыкнула Наталья — молодая парочка в скверике испуганно шарахнулась со скамейки и припустила прочь по аллее. — Сидеть!

— Дорогая, пусть в самом деле погуляет человек…

— Не поняла, кто здесь командует?! Закрой дверь, сиди на месте! Сейчас как раз о тебе говорить будем!

Я закрыл дверь и уже привычно втянул голову в плечи. Ну вот, началось…

— Дорогая, при чём здесь…

— Заткнись! Я сейчас говорю!

— Да пожалуйста, пожалуйста…

— Дорогой, у меня к тебе вопрос, — опять вкрадчивый елейный голосок — в зеркале отражается ангельская улыбка. — Ты зачем его мне подсунул?

Меж сидений в мою сторону простёрся обличающий перст. Симпатичный такой перст, холёный… но, как ни крути, — обличающий.

— Дорогая…

— Молчать!!! Я тебя спрашиваю! Зачем! Ты! Его! Ко мне! ПОДОСЛАЛ?!!! Отвечать внятно, по существу!!!

А у них это, видимо, семейное. Со мной при собеседовании разговаривали примерно так же. Ну, естественно, — такой бешеной экспрессии не было, но тем не менее…

— Никто никого не подсылал…

— Ты за мной шпионишь, скотина! Подсмотрел, увидел…

— Да никто и не собирался…

— Зачем, я тебя спрашиваю?! Ты чего добиваешься?!!

— Послушай…

— Молчать, скотина!!! Ты что, хочешь, чтобы он меня е…?!!

— Дорогая…

— Какая я тебе «дорогая»?! Ты думаешь, он будет меня е… и потихоньку шпионить?! А если нет, то вы его потом, как Веничку, да?!

— Да при чём здесь он вообще, я не понимаю…

— Ну так на, получай, с-скотина!!!

«Щёлк»! Спинка сиденья рядом со мной упала, взъерошенная Наталья с безумно сверкающими глазами подъерзала ко мне на коленях, в три приёма стащила через голову платье, почти пополам порвав его по шву, и осталась в брильянтах, ажурной кружевной сорочке и чулках.

Я вообще-то не страдаю заторможенностью реакции и достойно веду себя в критических ситуациях… Но тут оторопел и на пару секунд утратил способность соображать — согласитесь, не каждый день такое случается…

В общем, я глазом моргнуть не успел: Наталья мгновенно оседлала меня, мёртвой хваткой обхватила за шею и, упёршись спиной в рулевое колесо, начала резко наддавать тазом, заполошно вереща:

— Е… меня!!! Е…, е…, е… — он же этого хочет!!!

Чёрт, да что же это такое!!! Парень я совсем даже неслабый, на здоровье не жалуюсь, но вот так, с ходу освободиться из этого интересного положения не смог, хотя и рвался, как раненый зверь. Она едва не задушила меня в своих объятиях — в этой хрупкой женщине было столько силы и одержимости, что хватило бы на двоих борцов классического стиля.

Барахтались мы целую вечность — минуты две, не менее: я изо всех сил выполнял жим полулёжа, пытаясь отцепить беснующуюся красавицу от себя, Сенковский помогал сзади — тащил её через спинку, а она злорадно визжала:

— А-а-а, так ты втроём хочешь?! Извращенец гнусный! Давай, пристраивайся сзади, скотина! Меня на всех хватит, с-скотина…

В общем, справились мы лишь тогда, когда неукротимый порыв Натальи самопроизвольно пошёл на убыль. Она расслабила хватку, упала на сиденье с опрокинутой спинкой и забилась в рыданиях.

— Может, «Скорую»? — отдышавшись, спросил я.

— В… ввы… в-выххх… — Сенковскому было труднее — не тот бойцовский класс, хоть самого откачивай.

— Воды?

— Да…

Я достал из встроенного в дверцу бара минералку, напоил Сенковского, напоил Наталью, укрыл её накидкой и вышел погулять. Ну их на фиг, пусть сами разбираются.

Хозяин, однако, разбираться с супругой не пожелал: тотчас же вышел вслед за мной, постоял с минуту, жадно глотая сырой стылый воздух, отряхнулся, поправил раздёрганный галстук и хрипло произнёс:

— Ты извини… Не думал, что вот так… Ты не беспокойся, я тебе всё это оплачу как сверхурочные…

— Да бросьте вы! Что ж я, не понимаю, что ли?

— Ну хорошо, хорошо… Давай — поезжайте домой. Вечерком заскочи ко мне, поговорим…

…Осень как будто притушила своими заморозками неукротимый огонь страсти: на четвёртый месяц совместной работы Лев Карлович постепенно привык к Любе. Всё у них было более-менее стабильно и гладко, также вошли в налаженную колею домашние дела: Сенковский опять стал уделять должное внимание жене… И понял вдруг, как это здорово — когда у тебя две женщины, совершенно разные, и обе по-своему прекрасные и неповторимые, как День и Ночь! То есть необязательно всё время спать при свете или прозябать в вечной темноте, можно всё устроить так, чтобы наслаждаться в равной мере каждым временем суток…

С Любой было удобно. Никаких тебе прелюдий и увертюр, никаких приличных поводов: в любое время, по первому намёку, в какой угодно обстановке, форме и позиции. При этом вела себя она очень корректно, ни разу не намекнула на свои особые отношения с шефом, при людях держалась подчёркнуто вежливо и официально и никогда не манкировала своими служебными обязанностями. В общем, не женщина, а клад, во всех отношениях!

Наедине, правда, «клад» достаточно часто высказывал свои нехитрые женские мечты:

— Больно тонкая твоя, хлипкая… Глядишь — не сегодня-завтра помрёт… Возьмёшь тогда замуж?

Лев Карлович только посмеивался над Любиной наивностью. Он прекрасно разбирался в психологии и видел ситуацию насквозь. В сутках двадцать четыре часа, двенадцать из них он проводит рядом с Любой, а пару — совсем рядом, причём регулярно. Она в своём начальнике души не чает, готова умереть ради него, раствориться в нём без остатка. Так что это нормальное желание, свойственное каждой приличной женщине, — выйти замуж за любимого человека. А то, что он уже семейный, — это, на её взгляд, всего лишь досадное недоразумение. Это временно. Жена-то у него и в самом деле бледненькая, хиленькая, тоненькая, как тростинка. Если за Любой поставить, то и не увидишь её…

Поэтому Лев Карлович даже не морщился по поводу этих бредовых мечтаний и на такие беспардонные высказывания реагировал адекватно:

— Если помрёт (тьфу три раза!), не дай бог, конечно… Тогда, разумеется, возьму! Ты же у меня золото. Где я ещё такую себе добуду?

Потом был короткий период неизбежных капризов: уже в стадии нормализации, когда всё вроде бы устоялось. Люба нашла съёмную «конспиративную» квартиру, где можно было по-человечески заниматься прелюбодеяниями и при этом чувствовать себя в относительной безопасности, не озираться постоянно на дверь. То ли из-за перемены обстановки, то ли просто потому, что после этого время появилось свободное, не надо было бежать на рабочее место, — но стала Люба мечтательно вздыхать:

— Ребёночка хочу от тебя… Чтоб такой же умный был, добрый, красивый… Ты даже представить себе не можешь, как я этого хочу!

Лев Карлович понимал, что и это заявление — не что иное, как очередное нормальное проявление женской сущности. Нет ничего естественнее, чем природой обусловленное желание иметь дитя от любимого человека. Но в отличие от первой декларации (хилая, бледная — скоро помрёт), вот эта, вторая, при определённом стечении обстоятельств могла иметь далеко идущие последствия…

Несколько раз пропустив такие заявления мимо ушей и, по обыкновению, отшутившись, Сенковский как-то вдруг заметил, что тон при подаче декларации у Любы уже не просто мечтательный, а как-то нездорово нацеленный на некую реальную перспективу. Лев Карлович вовремя встрепенулся и понял, что это дело следует немедля пресекать на корню, причём самым решительным образом.

— Вот что я тебе скажу, голубушка… Ещё раз услышу, и мы с тобой расстанемся. Ты меня поняла?

— Господи, Левушка! Да что ж ты такое говоришь-то…

— Я тебя очень люблю и готов ради тебя на многое. Но не забывай, что у меня есть семья. Семья — превыше всего. В общем, чтоб я этого больше не слышал, ты поняла?

— Поняла…

— А если, не дай бог, что-то надумаешь… Не прощу! На ошибки и случайности скидок не будет — ты у нас медик, во всех этих вопросах разбираешься прекрасно.

Люба долго молчала, потом, тяжело вздохнув, сказала с подкупающей покорностью:

— Хорошо… Прости, родной, больше ну буду…

Ну и умница. За пять месяцев изучила шефа вдоль и поперёк, знает: Левушка — человек слова, сказал, как отрезал. На этом держится, за это все его и уважают в первую очередь. Если скажет, что завтра взорвёт атомную бомбу, значит, можно сразу приступать к обустройству подземного убежища, даже не вдаваясь в подробности — где возьмёт да как взрывать собирается. Сказал — значит, взорвёт, и всё тут…

Однако обиду, судя по всему, затаила. Недели две у них не было никаких отношений, кроме сугубо деловых, — Люба стала как-то строже, сразу взяла официальный тон и по окончании рабочего дня торопилась домой, ссылаясь на какие-то возникшие у родителей проблемы. А чуть позже, уже в конце октября, попросила двухмесячный отпуск на своё содержание.

— А ты, никак, обиделась, голубушка? — искренне удивился Сенковский. — Ну давай, выкладывай, что я опять сделал не так?

— Да ты тут ни при чём, — Люба вдруг всхлипнула. — Просто нянька моя плохая, а ходить за ней некому…

Тут она окончательно расплакалась, и Сенковскому пришлось приводить её в чувство. За всё время он впервые видел плачущую Любу — дивчина-то задорная, заводная, всегда в приподнятом настроении, магнетически заряжающим всех окружающих. Поплакав, Люба рассказала, что у них стряслось.

Нянькой красавица-казачка звала свою бабку по отцу, которая воспитывала её, когда родители мыкались по дальним гарнизонам. Живёт бабка в какой-то станице на Кубани, случился у неё тяжёлый инфаркт, сделали операцию (Люба отдала все деньги, которые накопила за последние три года), и теперь она почти что полный инвалид — еле двигается. В город переезжать отказывается наотрез, собирается помирать в родном доме. Врачи говорят, что организм у бабки в принципе здоровый и месяца за два она может поправиться. Но вот именно сейчас ухаживать за ней некому: муж помер от алкоголизма, младший сын — конченый алкаш, дочь замужем в дальней станице, у самой пятеро детей и скотина (не муж — скотина, а просто парнокопытные животные, которые кормят всю семью), старший сын, отец Любы, сам инвалид, мать за ним неусыпно доглядывает. А младший брат Любы — человек добрый, но опять же алкоголик в последней стадии и тунеядец. Какая-то нехорошая наследственность по отцовской линии, что ли: все женщины рода — кровь с молоком, работящие да умные, а мужики с каким-то изъяном.

А у бабки полное натуральное хозяйство: огород, свиньи, куры, колодец, печь топится углём и дровами.

Сенковский, естественно, Любу отпустил, дал зарплату за два месяца вперёд и премию и сказал, чтобы ехала спокойно, ни о чём не заботясь — место её будет зарезервировано, хоть на два месяца, хоть на год. Между тем по тем временам это было довольно обременительно для Льва Карловича. Империей тогда ещё и не пахло, держать должность при таком большом объёме работы, да ещё и платить деньги регулярно отсутствующему сотруднику мог позволить себе далеко не каждый преуспевающий коммерсант.

В два месяца уложиться не получилось: бабка поправлялась медленно, а бросить её в таком нестабильном положении — значит обречь на верную гибель. Люба звонила раз в неделю из райцентра, докладывала, как у неё идут дела. Сенковский три раза посылал ей деньги переводом, выражал желание приехать лично, чтобы решить возможные проблемы с медикаментами и врачами. Выражал искренне (просто по Любе соскучился), но прекрасно понимал, что выехать в такую даль не сможет — работы в тот период было столько, что пришлось даже отказаться от выходных.

Люба тоже всё это понимала и успокаивала шефа: бабка вредная, чужих терпеть не может, так что не стоит её травмировать. Мы уж тут как-нибудь сами, всё вроде решается помаленьку, прогресс место имеет, скоро совсем оклемаемся…

Приехала Люба через четыре месяца, в середине февраля. Похудела, вроде бы даже повзрослела, не ко времени загорела, окрепла и как-то странно похорошела. А в больших влажных глазах её поселилась какая-то загадочная уверенность и спокойствие…

Впрочем, Сенковский это не анализировал и даже не обратил внимания на выражение глаз своей любушки: до того был рад её возвращению, что даже на какое-то время всю работу забросил. И был у них опять медовый месяц — говорят же, разлука способствует…

Что характерно: за четыре месяца, пока Люба отсутствовала, Лев Карлович ничего такого себе на стороне не завёл. То ли проявился характер однолюба (в данном случае — двулюба, или ЖеноЛюба, потому что у него была Жена и Люба), то ли просто занят был так, что на всякие шалости элементарно не хватало времени и сил… В общем — не завёл. Ну не скажешь разве, что душка, примерный семьянин и верный преЛюбодей?

Далее в отношениях Любы и Сенковского никаких катаклизмов не происходило, всё было ровно и гладко. Время шло, Лев Карлович рос, как на дрожжах, дело его крепло и уверенно трансформировалось в империю. Менялись обстоятельства, люди, здания и политические режимы…

Бегать секретаршей Любе было уже несолидно, Сенковский перевёл её на необременительную и почётную должность, купил и обставил квартиру в хорошем месте. Приобрёл также в спальном районе, правда, но вполне приличную «конспиративную» квартиру на её имя, где они могли без помех встречаться и обстоятельно заниматься приятным досугом.

Потом был закономерный период окончательного привыкания: нечастые регулярные встречи, очень спокойные, уютные, без какого-либо намёка на былую экспрессию, как это бывает у ленивых любовников со стажем, изучивших своего партнёра настолько, что могут предсказать каждое его движение в течение ближайших суток…

Можно смело утверждать, что Люба спасла Льва Карловича от массы возможных неприятных проблем. В буквальном смысле заслонила его своим роскошным телом от целой стаи продуманных алчных красавиц, которые, как разноцветная плесень, самопроизвольно заводятся в тех сферах, где имеют обыкновение жить и работать деловые люди с большими деньгами. Ещё неизвестно, в какие передряги он мог бы угодить — с его-то тройным либидо, утренней эякулятивной активностью и принципиальной «тургеневской» супругой! Нет, он, конечно, товарищ очень и очень благоразумный, сурово учёный в банях добрыми приятелями…

Но, как известно, природа в таких случаях рано или поздно всегда берёт верх над разумом, и древний инстинкт с хрустом рвёт в клочья даже самую что ни на есть интеллигентную и цивилизованную оболочку и лезет… Куда он лезет — это его дело, наружу или наоборот… Однако неприятности от этого получаются — будь здоров. От просто больших денег, потраченных на ловких шантажистов и шантажисток, до жутких скандалов с перспективой прямой и конкретной угрозы семейной жизни, репутации и, как следствие, всему бизнесу.

* * *

Постепенно Сенковский стал относиться к Любе, как ко второй жене. Обвыкся, приноровился-притёрся, стал даже поглядывать на молодых девчат, какие-то тайные планы втуне строить…

Но тут как раз пошла череда поездок за границу: стали налаживаться связи с зарубежными партнёрами, появились многообещающие международные перспективы. Был как-то Лев Карлович в Англии, возили его куда-то на экскурсию, и увидел он там стайку школьниц под предводительством пожилой чопорной леди…

Школьницы по комплекции были разные: совсем худые девочки-подростки, парочка симпатичных, почти сформировавшихся девчат, которые вполне осознавали свою привлекательность и уже вовсю задирали нос перед молодыми экскурсантами, и несколько мясистых раскормленных девиц с арбузными формами. Но все они были одеты одинаково: в клетчатые юбки, белые сборчатые блузки с чёрными галстуками-бабочками и белые же гольфы.

Казалось бы, чего такого? Да раньше Льву Карловичу тоже так казалось: одежда — лишь средство прикрыть наготу, стоить это средство может по-разному, но утилитарное назначение имеет одно и то же…

А тут вдруг разом бросило в жар, сердечко поскакало куда-то, волнение какое-то необоснованное нахлынуло, до биения в висках и предательски проступающей на щеках красноты…

Вечером Лев Карлович сидел и мрачно анализировал:

«…Это что же получается… Выходит, я — фетишист?!!»

На следующий день узнал распорядок экскурсий «клетчатых» (жили в одном отеле) и специально съездил в Тауэр, куда их повезли… Нет, не подумайте плохого, не то чтобы целенаправленно подглядывать, а так — провериться…

И опять было то странное волнение, какая-то нездоровая эйфория с отчётливо проявляемой физиологией: как у подростка в период полового созревания, ещё немного — и пришлось бы бельё менять!

Вот так новости… Прожить полжизни, перелюбить две дюжины дам, родить двоих детей… И после всего этого вдруг понять, что у тебя, оказывается, присутствуют некие странности… Ну, пусть не совсем маньяческого профиля или садомазохистского направления, но тем не менее!

Приехав домой, Лев Карлович этак робко, без особой надежды намекнул Любе — а не попробовать ли нам… Люба, не задумываясь, согласилась:

— Какие проблемы! Завтра же и оформим этот вопрос…

На следующий день пригласила: будет время, заскакивай вечерком — покажу чего!

Заскочил. Показала… Небольшой водевиль из забитой старой серии «опять двойка». Сенковский выступал в роли сурового папы, а Люба работала нерадивой дочуркой, отхватившей двойку. Аксессуары: клетчатая юбочка, белая кружевная блузка с чёрным галстуком-бабочкой, белые гольфы, школьный дневник с огромной жирной двойкой и резюме: «Тупица!!!»

«Дочка» Люба хныкала и оправдывалась: больше — ни-ни, завтра же бросаем строить глазки мальчикам, будем круглыми отличницами. «Папа» сначала сильно смущался, краснел, бледнел, потом вошёл в роль, осерчал, рассвирепел и стал примерно наказывать дочурку. Ух, как он её наказывал! Кроме шуток — кровать сломали. Об элегантности процесса и каких-то чувственных оттенках речь не шла вообще — это было одно всепоглощающее дикое возбуждение, коего ранее Лев Карлович не испытывал никогда в жизни…

Несколько придя в себя, Сенковский, по обыкновению, принялся анализировать своё состояние, ситуацию в общем и пришёл к выводу: а ведь подобная самодеятельность для Любы совсем не свойственна! И потребовал объяснений: ну-ка, красавица, посвяти «папочку», откуда что берётся?

— Да просто к сексологу ходила.

— Зачем? — неприятно удивился Сенковский. — Я что, тебя уже не удовлетворяю?

— Да нет, это я тебя не удовлетворяю! Вроде бы всё правильно делаю: физкультурой занимаюсь, диету блюду, на массаж и в солярий — регулярно, парфюмерию выбираю, какая тебе нравится, бельишко покупаю французское…

— Люба, это нормальное явление. Сколько мы вместе, ты считала? Мы просто привыкли друг к другу…

— Ну вот, он мне то же самое сказал. Посоветовал почитать литературу, попробовать ролевые игры…

— Чего попробовать?

— Вот, тут всё написано, — уезженная Люба сонно зевнула и бухнула на стол пачку книг по психологии секса. — Ну, а тут ты как раз предложил…

— Ладно, — Сенковский повертел в руках одну из книг и положил обратно. — Только смотри, сильно не увлекайся. Ты у нас натура творческая, можешь далеко зайти, если вовремя не остановить…

Люба и в самом деле не остановилась на достигнутом: посещала какую-то вольную театральную студию, штудировала пособия, осваивая искусство перевоплощения с таким усердием, будто ей предстоит заниматься этим профессионально, зарабатывая себе на жизнь. Потом они перепробовали массу всяких сценических вариантов: Отелло с Дездемоной, Цезарь и Клеопатра, Ромео и Джульетта, Мальвина и Пьеро, Белоснежка и один за семерых половозрелый гном-переросток Лёва, горбатый Ричи — любитель искромётных инцестов и такой же любитель Нерон с маманькой, и так далее и тому подобное, и все подряд из полувекового театрального репертуара…

Декорации и аксессуары Люба подбирала очень тщательно (оплачивал всё, естественно, Лев Карлович), стараясь с максимальной достоверностью воссоздать антураж разыгрываемой ситуации, особенно если таковая имела место в реальной исторической действительности. Сенковский, войдя во вкус, привнёс в свою расписанную по минутам и, по сути, уныло-однообразную деловую жизнь этакий декоративный шпионско-конспиративный элемент. То есть вступил в столичный префклуб для избранных, нанял статиста, который пару раз в неделю играл за него… А сам вечерком переодевался (в этом клубе у каждого члена был свой отдельный кабинет), натягивал парик, крался вдоль изгороди, прячась от собственной охраны, ловил такси и мчался к Любе. А потом таким же образом возвращался обратно. В общем, с ног до головы инкогнито и едва ли ни тайный агент.

Декоративным элемент был потому, что в принципе спокойно можно было обойтись и без него. До этого всё делалось проще: машина на стоянку у фитнес-клуба, в двух кварталах от «явки» (домой к Любе Лев Карлович никогда не ходил, она жила с родителями), охране: «пойду жирок погоняю», вестибюль, звонок, служебный вход — Люба подъехала на своём «Ниссане» с тонированными стёклами, забрала.

Но вот этот самостоятельный вечерний марш-бросок заводил едва ли не так же, как само ожидаемое представление. Тревожная атмосфера вечернего города будоражила и мобилизовала, заставляя проснуться совсем было атрофировавшийся в комфортабельных условиях бойцовский дух. Таксист мог оказаться маньяком, на каждом перекрёстке они запросто могли угодить в аварию с неизбежными разборками и раскрытием инкогнито, а в подъезде и рядом могли напасть злые бандиты. А что стоят те две сотни метров от запасного клубного входа до трассы, прыжки через изгородь, ёрзанье вдоль шпалеров ровно стриженного кустарника? Представляете, если вдруг застукают?

— А чего это вы тут делаете, Лев Карлович? Ой, а чего это у вас на голове?!

То есть только лишь проскочив через эту вечернюю полосу препятствий и войдя в прихожую конспиративной квартиры, Лев Карлович уже был по уши наадреналинен, возбуждённо раздувал ноздри и весь звенел от азарта и ощущения переполнявшей его жизненной силы…

Развлекались они таким вот образом довольно долго и успешно: несколько лет кряду. Всё это было весело, озорно и очень даже нескучно. Порой, обедая с супругой на очередном высоком приёме, в окружении чопорной знати, Лев Карлович втихаря гнусно ухмылялся, представляя себе, какой бы столбняк хватил его благоверную, ворвись он к ней в спальню во фраке, но без штанов, и вопя:

— Я новый директор вашей женской гимназии! Немедленно представить для инспекции нижнее бельё!! Бегом, я сказал!!!

Хе-хе-хе…

Но вы, наверное, в курсе: в этой жизни всё неизбежно кончается. И ещё: человек ко всему со временем привыкает.

Постепенно Лев Карлович привык и ко всем этим сценическим изыскам. Это было приятно, весело… Но не более того. Прежней экспрессии и остроты чувств уже не было, да и Люба потихоньку матерела, превращаясь в полновесную мясистую станичницу, уже не шибко и охочую до разных игрищ и забав…

В общем, вскорости Лев Карлович втайне от Любы завёл любовницу едва ли не вдвое младше себя: умненькую, маленькую, изящную тихую инструкторшу из чужого фитнес-клуба. К тому моменту у него уже пяток своих клубов был, но для такого дела нужна была дама совсем со стороны, чтобы никак не касалась сферы его жизнедеятельности…

Вернее, завёл её для него начальник СБ Николай. Товарищ верный и преданный, не раз доказавший, что готов отдать по капле всю кровь за хозяина, искренне считавший своего шефа гением и поклонявшийся ему как некоему светилу.

К чему такая характеристика? Да раньше-то Сенковский такие вещи никому в мире не доверял, всячески берёг себя от роковых цепочек взаимных личных обязательств (я тебе девочку «подгоню» или «заказ» оформлю, а потом ты мне будешь по гроб обязан) и потому, очень может быть, таких высот и достиг. А вот Николаю доверился…

Глава 8

Действующие лица и исполнители

«…Выписка из протокола экспертизы видеозаписи допроса Владимира Кудрина, произведённого предположительно с применением неустановленного препарата барбитуратной группы.

Дублирующий материл: диктофонная аудиозапись, также изъятая у инициатора допроса.

Примечание:

Правомочность допроса на момент составления протокола не установлена.

Лицо, производившее инъекцию, установлено — Борух Б.М., имеет диплом врача.

Инициатор допроса установлен: заместитель начальника третьего отдела службы безопасности компании „РОСГАЗ“ Выцаупас Н.С.

Допрашиваемый явно неадекватен, его эмоции, реакция и поведение в протоколе не отражены.

Последовательность изложения и стилистика отражены без купюр… Реплики Выцаупаса Н. С. даны курсивом».

«…В общем, он сидел в гараже… Вдруг — команда: на выезд, срочно! Машину подал, поехали… Наталья — в бешенстве! Вся кипит… А у них сзади — „хвост“. Служба безопасности, короче, следят за ними. Наталья ему — отрывайся! А он — бесполезно. У нас, типа того, маяк стоит, отрывайся не отрывайся, всё равно будут тянуться, как привязанные. Наталья ему — снять можешь? А он ей — запросто. Только будет мне потом за это — по самое не балуйся. А она ему — плевать! Снимай, я сказала, я за всё отвечаю! Ну, вильнул он во двор, быстренько скинул маяк. Выскочил оттуда на встречную, по разделительной, об бордюр на два колеса, проскочил, короче — ух! Он же мастер, ты в курсе. Оторвался, короче. Куда ехать, говорит? В Фили, она говорит. Адрес сказала…

— Какой адрес?

— Он не сказал. Просто сказал — адрес назвала, и всё. Поехали они туда. По дороге спросил: что случилось? Она ему: посмотри на мой лоб — не видишь, что случилось? Он не понял. Она ему — рога выросли, вот что! Ну, вся клокочет, короче. А я-то, говорит, дура, ему верила, блин! И с кем, говорит, с кем?! С этой отвратительной толстухой! Говорят, вроде бы она ещё и алкоголичка, типа того! И это не один раз, типа — случайно, и даже не десять, а всё время, чуть ли не со времени основания компании, блин! Ну вообще, короче, совсем полный амбец, типа того: не ожидала. Ну, не ожидала, что именно с этой толстухой. Думала про него лучше…

— А кто такая, фамилию сказал?

— …Нет, фамилию не сказал. А он не знает. Там у них много народу работает, он общается только с теми, кто рядом по работе. А весь досуг проводит с тачками и на гонках, ты курсе… Так… Короче, было такое дело: я ему аккурат перед „Россией“ поставил слишком жёсткую резину…

— Давай лучше про тот день, когда его уволили. Они ехали в Фили, Наталья сказала, что не ожидала, что он будет с этой толстухой встречаться…

— …А, точно! Ну, сказала — не ожидала. Типа, обманул, не оправдал. Вся кипит… Приехали туда…

— Больше ничего по дороге не говорила?

— …Больше ничего не говорила. Приехали, встал у подъезда, она сказала — жди, забежала внутрь. Через минуту подъезжает их начальник СБ, Николай, и его зам. Николай — в подъезд сразу, вприпрыжку, а зам его — на Юру с кулаками! Ты, сволочь, зачем такие фокусы тут устраиваешь? Ты чего творишь, типа того? Давай, вали отсюда в гараж, ты уволен. Хозяйку, типа того, сами отвезём. А Юра ему, а ты кто такой! Я завгару подчиняюсь, ты мне не указ, и твой шеф тоже. Но у них с собой были охранники, короче, Юру немного привели в чувство. Сказали — уволен, это фигня, ещё слово, и мы тебя здесь кончим. Ну, уехал он в гараж. Не в центральный, а в офис, к Наталье. Машину поставил, смотрит, сзади папка лежит с какими-то документами. Он не смотрел — парень такой, честный, не лезет в чужие дела. Отнёс наверх, положил ей в стол…

— А зачем он тебе про папку рассказывал, если не смотрел? Там что-то важное было?

— Там что-то важное было — факт! Но он не смотрел, он не такой. Просто через эту папку у них скандал получился. Ему через полчаса позвонил на мобильный Николай, начальник их СБ, и спросил, была ли там папка. Он сказал — была, отнёс в кабинет, в стол положил. Николай спросил: смотрел, что там? Юра ему — нет, не смотрел. На следующий день приехал за расчётом, Николай его к себе вызвал. Опять про папку: смотрел — не смотрел? Он ему — нет, не смотрел. Николай, типа того, не поверил. Они из-за этого поцапались там, чуть дело до драки не дошло. Юра послал Николая и уехал. Ну вас, типа того, всех, с вашими заморочками!

Ну, оттуда он сразу ко мне приехал, мы обедали. Рассказал всё. Вот…

— Вы за обедом выпивали?

— Нет, ни грамма. Сок пили, апельсиновый.

— А почему не выпивали? Юру с работы уволили — неприятности, не хотел стресс снять?

— Хотел! Очень хотел. Это пятница была, поэтому ничего не пили — вечером гонки. Сказал: ну, сегодня я всех порву — злой, типа того! В общем, на гонки поехал. Но не доехал, ты в курсе…

— Ну ты как думаешь, что в том пакете было?

— В каком пакете?

— Из-за которого у Юры с Николаем скандал получился.

— А, из-за этого… Да чёрт его знает! Он же не смотрел. Но — что-то важное.

— Почему так думаешь?

— А зачем тогда Николай из-за пакета скандалил: „смотрел — не смотрел?!“ Факт, что-то важное!

— Ну, в общем, не смотрел, да?

— Нет, не смотрел.

— А что ты сам об этом думаешь? Из-за чего вообще весь сыр-бор получился?

— Ну факт, доброжелатель какой-то стукнул! Типа того — адрес сдал, где муж Натальи с этой толстухой резвился. Они туда съездили, а потом там хата сгорела. Этих доброжелателей развелось — море! А может, за деньги…

— Погоди, погоди… А кто тебе сказал, что именно эта хата сгорела?

— Никто не сказал.

— А откуда узнал?

— Ну сам прикинь — сегодня скандал, завтра — по телевизору: ночью в Филях дотла выгорела двухкомнатная квартира!

— Адрес называли?

— Адрес? Ой, не помню даже…

— Так, может, не эта хата сгорела-то?!

— Может, и не эта. Фиг его знает, я в тех Филях обычно только проездом, район хорошо не знаю. Ну просто так совпало: сегодня скандал — в Филях, вечером. Ночью хата сгорела — тоже в Филях. А на другой день Юра погиб…

— А есть соображения, из-за чего Юра погиб?

— Убили его.

— Почему так думаешь?

— Ты знаешь, такая фигня там получилась… Короче, я после того, как узнал, ну, всякие там проблемы, похороны, то да сё… Потом поехал тачку забрать, хотел посмотреть, из-за чего авария вышла…

— Почему именно „из-за чего“? Может, Юра просто не справился с управлением?

— Да ну, прекрати! Ты что, издеваешься, что ли? Юра не справился с управлением?! Не говори никому, засмеют! Юра — мастер. Это исключено — „не справился“. Мастер… Так… Такое дело было: как-то мы агрегат возили в Можайск, там у нас бригада мастеров застряла…

— Поехал ты тачку Юрину забрать — после похорон…

— Ну да, поехал в отстойник гаишный, где битые тачки после протокола сбрасывают — ну, после происшествий… А там её не было. Разговаривал с мужиками-гаишниками, которые составляли протокол осмотра места происшествия: может, в другое место повезли? Нет, сказали, — туда, точно. Эвакуатор был их. Ездил, спрашивал — или руками разводят, или глаза прячут… В общем, пропала тачка. А потом дело закрыли — типа, за отсутствием события преступления. Я ведь руку держал на пульсе, всё следил, как там дело идёт…

— И кто убийца, как ты думаешь?

— Не знаю. Но убили из-за той паршивой папки. Из-за которой они с Николаем поссорились. Больше не за что.

— А ты кому-нибудь об этом говорил?

— Да что я, самоубийца, что ли? Жить-то охота!

— То есть они могли и тебя убить?

— А то! Ты знаешь, кто это такие? Это же такая мафия, что пол-Москвы вырежут, глазом не моргнут! Юру не вернуть, а у меня — семья. А потом, чего я докажу? Тачки нет, никаких доказательств нет. Короче — все концы в воду… Угу… Воду тоже надо правильно заливать. Вот этот готовый электролит — это только для чайников, для общего пользования. По уму чтобы — это надо самому делать…»

* * *

— Виктор Николаевич, у меня просьба…

— Да-да, слушаю?

Иванов, обмирая от неловкости, положил на стол листок, на котором было написано каллиграфическим почерком:

«… Прошу на десять минут дезактивировать все записывающие устройства, находящиеся в этом помещении…»

— Так…

Витя остро посмотрел на подчинённого, неопределённо хмыкнул и развёл руками. Понимай как хочешь: то ли не могу, то ли не хочу… Потом поманил Иванова пальчиком и прошёл в «комнату отдыха» — довольно вместительное помещение, отделанное звукоизолирующим материалом.

Иванов взял кейс, который принёс с собой, и не замедлил присоединиться.

Витя плотно закрыл дверь, щёлкнул замком, затем открыл стенной шкафчик и включил чёрный тумблер. Послышалось равномерное тихое гудение, казалось, что стены помещения едва заметно вибрируют.

— Ну вот — теперь гарантирую на двести процентов, что нас никто не пишет и не слушает. Излагайте, что там у вас?

Иванов подробно, не упуская ни одной детали, доложил о происшествии. Витя слушал внимательно, но без эмоций. Ожидаемых криков из серии «почему не доложили немедленно!» не последовало: товарищ умный, понимает прекрасно, что как-то повлиять на ситуацию после бойни в гаражах уже было невозможно… Разве что поехать туда, собственноручно трупы убрать…

Выслушав доклад, Витя несколько минут напряжённо размышлял, уставившись на матово отблёскивающий замок кейса Иванова и со скрипом растирая ноготь большого пальца правой руки.

— Да уж… Обнадёживающее начало…

Опять пауза, взгляд сосредоточен на замке кейса.

Иванов замер и стал дышать через раз. По логике — ничего тут обнадёживающего нет, скорее, полный обвал! Первый активный шаг оперативной разработки, обычная беседа с информированным источником — и на тебе, восемь трупов… Интонация совершенно невнятная. Как понимать? Сдавать инвентарь, снимать погоны? Или сразу брать такси и драпать через хохлов в Европу?

— Хороший кейс.

— В Охотном брал. У них там в одном магазине ликвидация была, всё по 999 рублей продавали…

— Да, ликвидация — дело хорошее… В некоторых случаях… Гхм… Так… Вот этот Володя Кудрин…

— Абсолютно невменяем. До полного анабиоза. Не свидетель.

— Так… Установили — кто?

— Да «РОСГАЗ», естественно. Самым главным был начальник третьего отдела СБ, некто Воронов Олег Борисович.

— Это он перед смертью представился?

— Блокноты. Его и зама. Номера телефонов — абонентская служба.

— Ясно… Сводку смотрели?

— Пусто. По происшествию — полный ноль.

— Это хорошо, что пусто. Но не факт. Мало ли чего там могло…

— С утра ездили на место происшествия…

— Ну, Петрович, не ожидал от вас! Вы что — совсем?! — Витя наконец-то проявил приличествующие ситуации эмоции: начал медленно багроветь и гневно сверкнул глазами. — Это что за дилетантские выходки?!

— Близко не подъезжали, встали за ограждением, на место ползал Вася. Половина седьмого, ещё темно было…

— Пффф… — Витя покачал головой и развёл руками: — Ну, если лично Вася, тогда другое дело. И что там?

— Машин нет. Трупов нет. Бокс закрыт. Крови, кстати, тоже нет. Всё песочком посыпано.

— Однако! Даже песочком…

— Да. А Володя Кудрин пропал. Утром звонили домой, с автомата, жена сказала, что до сих пор нет. Голос какой-то странный…

— Интересно… Ещё что?

— Спустя примерно час после происшествия изъяли видеоблок из СКБ дома, где проживает Кудрин.

— Из чего изъяли?

— Система коллективной безопасности. Их дом оборудован такой. Цикл видеоконтроля — двадцать четыре часа, потом старая запись трётся новой.

— А зачем?

— Зачем трётся?

— Зачем изъяли?!

— Наши там немного нарисовались, когда «наводили мосты» с женой Кудрина.

— Ясно… Уничтожили?

— Зачем? Подкорректировали, поставили обратно. Рядом выставили пост наблюдения. В половине третьего ночи подъехала «Мазда», двое вскрыли номерной замок — быстро, кстати, сноровисто — и проникли в подъезд. Чего там делали — неизвестно, но были минут двадцать. Когда выходили, имели при себе спортивную сумку. Как вариант: им надо было то же, что и нам.

— Ещё что?

— Всё.

— Ясно… Так… Заметили: я не ору, не топаю ногами…

— Заметил.

— А почему?

— Вы в шоке.

— Да, Петрович, я в нём… Но я бы не сказал, что шок этот совсем уж убийственного свойства. Есть в нём что-то такое… Какие-то элементы этакого радостного остолбенения, что ли…

— Не понял…

— Когда мы с вами работали там (многозначительный тычок большим пальцем за спину, примерно в сторону Камергерского), я каждое утро начинал с детального анализа сводок. Так вот, доложу вам — по восемь «двухсотых» зараз там бывало далеко не каждый день. И даже не каждую неделю! А это зона боевых действий. И когда бывало, это всегда являлось поводом для шумного ажиотажа и крепких разбирательств… Понимаете?

— Понимаю. Восемь трупов — столица… И тишина. Странно!

— Я бы сказал, более чем странно! Это ведь не восемь бомжей в теплотрассе… Это люди могучей промышленной империи, этакого монстра-монополиста… Гхм… И это ведь не пустырь! Там вечером десятки людей ставят свои машины, чтобы забрать их утром… В общем, какой вывод?

— Они не хотят это афишировать.

— Какой вы деликатный, Петрович! «Не хотят афишировать»… Да уж, так не хотят, что готовы скрывать, что у них погибли восемь человек. Целое отделение! Песочком посыпали… Поэтому я и сказал: обнадёживающее начало. Мы всего лишь попробовали поговорить с каким-то сомнительным свидетелем, другом погибшего год назад водилы, — и нате вам!

— Значит, работаем в перспективном направлении.

— Да уж, в перспективном… Если в самом начале такое, что будет, когда мы кого-то конкретно за жабры возьмём? Кстати, съездили-то хоть не зря?

— Не зря.

— Точно?

— Можете сами взглянуть, — Иванов раскрыл кейс и достал трофейную видеокамеру. — Дубли откатали, можете оставить себе.

— Давайте посмотрим…

Просмотрев видеозапись допроса Володи Кудрина, Витя подытожил:

— Ну что ж… Восемь трупов это, конечно, очень печально… Однако! Если бы мы дали уколоть кого-нибудь из наших, разработка умерла бы в самом начале. Если бы сдались после побоища — аналогично. А может быть, и не только разработка. Кто его знает, как бы они поступили потом с нашими… Мы, конечно, нарушили закон, удрав с места происшествия… Но ввиду особой важности решаемой задачи считаю, что всё было сделано правильно. Более того, в данной ситуации это было единственно верное решение.

— Уфф… — Иванов облегчённо вздохнул и машинально расслабил узел галстука.

— Рано расслабляетесь, — сурово поправил Витя. — Рано! До понедельника сидеть тихо, никаких активных действий. Будем ждать результатов, может быть, что-нибудь ещё и всплывёт. Так… Думаю, будет не лишним усилить меры предосторожности. Продумайте порядок прибытия сотрудников на работу и возвращения домой. Будете думать, исходите из того, что могут сидеть где-нибудь у самого офиса и снимать на камеру! На этаже, где живут семьи, поставить парный пост с оружием и рациями. Они у нас — физическая защита, вот пусть и готовятся защищать. Всё, идите, работайте…

* * *

Всё, что позволили себе до понедельника, это погулять по филёвским рынкам и ненавязчиво попытать тамошний торговый люд (довольно, кстати, информированная публика) на предмет прошлогодних пожаров. Легенда была совершенно незатейливая и ни к чему не обязывающая: сомнения в пожарной безопасности конкретного электротовара, навеянные печальным опытом близкого человека.

— На корпус не пробивает?

— Нет-нет, что вы!

— Искру не даёт?

— Да как можно!

— А что-то проводка хлипкая… Не поплавится от нагрева?

— Да ну, перестаньте!

— Близко контакты… Не закоротит, если скачок будет?

— Слушайте… а вы, случаем, не пожарный инспектор?

— Да ну, какой там пожарный… Просто у моего приятеля вот от такой же чепухи год назад хата сгорела. Дотла! Кстати, здесь неподалёку живёт…

Пятнадцать из сорока опрошенных таким образом продавцов электротоваров уточнили:

— Это не тот ли пожар, что был на Большой Филёвской?

Девять из пятнадцати добавили:

— …В квартале от церкви…

Пятеро из девяти проявили завидную информированность:

— Да, пожар был — не дай бог! Там ещё и вторая квартира выгорела, этажом выше. Хорошо, без жертв обошлось…

А одна бабуся выдала конкретный вердикт:

— Ну и что вы мне мозги пудрите? Какие, на фиг, электроприборы?! Там однозначно поджог был! Уж вы мне поверьте, я работала в пожарной части, знаю, о чём говорю…

Сплетни, конечно, это дело весьма ненадёжное. Но если грамотно профильтровать, можно извлечь некое рациональное зерно…

Больше никуда не ездили и активность не проявляли. На площадке «комитетского» дома выставили пост, вопрос по сохранению инкогнито решили просто: дежурный подъезжает утречком на «Газели» к одной из пяти станций близлежащих метро («блуждающий» график, намеренно лишённый упорядоченности), стремительно принимает на борт заблаговременно прибывший личный состав и везёт в офис. Прямо к крылечку. Возврат домой — на «Газели» к подъезду, благо почти все живут в одном месте. Иванов — на персональной «Волге», завозит домой Серёгу. Если кому-то надо отлучиться по делу среди бела дня, порядок тот же: транспорт к крыльцу, папочка к личику, посадка.

Понятно, что весь этот маскарад для специалистов — задачка детсадовского уровня. Но рассчитывали, что на три-четыре дня этого должно хватить. Пока выйдут на Исполком (если вообще выйдут), начнут разрабатывать, разбираться в организации и методике, пройдёт определённое время. Если потребуется, потом можно будет организовать что-то более основательное…

В понедельник с утра получили сногсшибательную информацию от Ростовского. Оказывается, все, кто прикасается к этому, умирают. Обалдеть! Конкретика так и прёт. Дело за малым: выяснить, кто это — все, и к чему именно прикасаются.

— Зачем, спрашивается, с такими потугами внедряли товарища?! — вот так отреагировал Иванов на принесённую Васей диктофонную запись. — Только и делает, что развлекается там, да ещё и деньги за это получает!

Впрочем, это он не со зла, а так — просто устал от неопределённости. Все прекрасно понимали, что именно Ростовский является единственным источником стартовой информации по делу. Кроме того, помимо сногсшибательного откровения насчёт умирания всех подряд прикоснувшихся к чему-то жутко смертельному Валера в этот раз выяснил действительно кое-что конкретное.

Оказывается, Веничка — это на самом деле имя, а не маленький веник. Веничка художник, рисует дрянные, по мнению Ростовского, портреты. Один такой он видел в спальне Натальи Сенковской.

Ага, уже в спальне! Интересно…

Так вот, с этим художником действительно произошло нечто ужасное. Настолько ужасное, что при попытке заговорить об этом с Натальей случился нешуточный припадок.

— Ну вот, уже лучше, — резюмировал Иванов, прослушав всю запись. — Можно будет поработать в этом направлении…

По неласковому вечеру пятницы ничего дополнительно не всплыло. И это, как верно заметил прозорливый Витя, действительно обнадёживало. Враг притих и затаился. Значит, он пока не знает, откуда был нанесён удар.

За неимением других данных решили отрабатывать два имеющихся в наличии направления:

а) годовалой давности пожар на Большой Филёвской;

б) загадочная судьба некоего художника Венички.

Обстоятельства гибели Юры Логинова решили до времени не трогать: после роковой пятницы все подходы к этому деликатному делу наверняка бдительно охраняются, так что не стоит пока лезть на рожон.

Для работы выделили две оперативные группы: Иванов и Серёга — основная (пожар) и Лиза с Костей — «искусствоведы» (художник). В качестве водителя и технического сопровождения «искусствоведам» выдали Глебыча: с их водительским мастерством кататься по столице небезопасно для здоровья окружающих.

«Легенду» подарил озабоченный Витя. То ли от предыдущей легенды, поданной «снизу» (Костя — испанский страховой агент), его до сих пор бросало в дрожь, то ли просто решил активно участвовать в процессе… В общем, подарил. Крепкая такая легенда, добротная, полностью «пробитая» по вертикали: отработка депутатского запроса по факту неудовлетворительных результатов расследования дела о пожаре. В роли инициатора запроса согласился выступить Витин друг — зампредседателя одной скандально известной партии, товарищ с большим политическим весом и ещё большим резервом прочности. В качестве основания для запроса состряпали фиктивное коллективное письмо граждан, якобы возмущённых следственной волокитой и не на шутку озабоченных судьбой погорельцев. Подробности оформления запроса опустим — это сугубо технические детали, а предписание и удостоверение помощника депутата были настоящие, выправленные за полчаса в соседнем здании. Видите, как удобно, когда всё рядом — далеко бегать не надо.

Лизе с Костей легенда была без надобности, им предстояло общаться с творческой интеллигенцией. Эта публика более склонна мыслить категориями чувственными и абстрактными и с презрением относится к таким грубым проявлениям серой действительности, как разные документы и какие-то формальные подтверждения. В данном случае всё решают тонкие психологические нюансы: первые впечатления опрашиваемого лица об инициаторе знакомства и оценка личности инициатора. Проще говоря, если ты мне не симпатичен, не созвучен моему мировосприятию, я с тобой разговаривать вообще не буду, тем более делиться какими-то интересными сведениями!

Поэтому и отправили Костю с Лизой — Петрушин, например, кроме как «Караул, бандиты!!!» и «Ах, оставьте меня, я вас жутко боюсь!!!» от данной публики ничего бы не услышал.

Кстати, пару слов о «силовом блоке». Памятуя о том, что любая заурядная беседа с предполагаемым информатором может закончиться попыткой захвата инициатора общения и перестрелкой (это, видимо, такая весенняя столичная «фишка»), каждой оперативной группе выделили стандартное силовое сопровождение: машину с четырьмя бойцами. Прикрытие должно было следовать за оперативной группой на почтительном удалении, вести себя прилично, но быть в готовности в любой момент прийти на помощь.

— Я вас очень прошу — никакой самодеятельности! — проникновенно обратился Иванов к Петрушину и Васе, ставя задачи по силовому сопровождению. — Вы план по «двухсотым» на этот месяц уже выполнили…

* * *

Легко ли найти человека в столице, располагая лишь недостоверным именем и неподтверждёнными сведениями о его профпринадлежности?

Тут практически всё зависит от профессии, которой посвятил себя искомый человек. Если юная мама ищет папу своего страдающего шизофренией сынишки по таким признакам: «как выглядит, не знаю, но его зовут Веничка, и он профессиональный тунеядец — никогда и нигде не работал», — путь её, скорее всего, будет тернист и непредсказуемо долог. Потому что в столице огромная армия профи-тунеядцев. Сынишка успеет вырасти, стать киллером и хлопнуть всех в своём районе, кого угораздило заполучить при рождении похожее имечко.

С таким же успехом можно искать «манагера», мерчендайзера, дигитайзера, креативщика и ещё целый ряд подобных товарищей. В последнее время у нас образовались неисчислимые полчища представителей вышеперечисленных профессий.

Было бы значительно легче поискать токаря-универсала или мастера-сварщика. Поскольку мы всё больше продаём и занимаемся администрированием и почти ничего не варим и не точим, представителей этих профессий с каждым годом становится всё меньше, скоро их можно будет заносить в Красную книгу.

Художников в столице, конечно, побольше, чем мастеров-сварщиков и токарей высших разрядов, но рассылать повсюду запросы и обивать пороги разных интересных организаций не пришлось. В первом же выставочном зале, который посетили Лиза и Костя (на Кузнецом мосту), их приятно ошеломили:

— Вениаминов у нас всего трое. Двое — «правильные» портретисты, маститые, один — халтурщик, берётся за всё, что закажут. Был ещё один — талантливый такой мальчик, работал в стиле классического импрессионизма… Увы, сгорел…

Примечательно, что информация была получена даже не от художников, которые в каком-то количестве присутствовали — проводился чей-то вернисаж, — а просто от любителя живописи, пожилого завсегдатая столичных галерей.

— Сгорел?! В смысле, «сгорел на работе»? Спился, что ли?

— При чём здесь «спился»? Студия у него сгорела. В прошлом году, летом. Он находился в студии… Ну, то есть погиб при пожаре. Да, действительно, если разобраться — сгорел на работе.

— Ничего себе, новости! — Костя с Лизой многозначительно переглянулись. — Какая-то нездоровая пожарная активность была прошлым летом… А как бы о нём узнать поподробнее?

— А что конкретно вас интересует?

— Ну, понимаете… Была у нас одна картина… Такая красивая, яркая… Хотели бы поискать ещё что-то… Мы даже имени не знаем, там подпись была — «Веничка»…

— Ой, да ладно вам врать, молодые люди! Он всегда подписывался инициалами, готическими вензелями «VB». Ничего там красивого в его картинах не было, он только становился, всё свежо, броско, но очень сыро, с точки зрения обывателя — сплошь непонятная мазня! Вы «Ночной Монмартр» Писсарро видели?

— Ну а как же…

— Ну и что — красиво?

— Ну…

— Скажите лучше, чего хотите.

— Просто хотим отыскать человека…

— Да поздно искать. Раньше надо было.

— Хотя бы узнать, что с ним стало.

— Ну что ж… Приятно, что люди помнят о человеке, это дорогого стоит… Студия у него в Крылатском была, на Осеннем бульваре. Зовут… Экхм… То есть звали — Вениамин Боргезе.

— Псевдоним?

— Насколько мне известно, это его настоящая фамилия.

— Ничего себе, фамилия! Родственник, что ли?

— Этого я не знаю… Совсем мальчик был, только становился. Всё больше по всяким тусовкам и вечеринкам, чем на выставках… Да вы поговорите с живописцами, они наверняка больше расскажут…

* * *

В Управлении ГПС по Западному округу Иванов с Серёгой были недолго.

— А, это тот прошлогодний поджог на Большой Филёвской…

— Значит, всё-таки поджог?

— Да естественно! Нашему дознавателю потребовалось десять минут, чтобы установить — поджог. Да ещё такой махровый, неприкрытый… Даже пожарно-техническую экспертизу проводить не надо было.

— А можно переговорить с дознавателем?

— Конечно, можно. А смысл? Материалы сразу же передали в райотдел, как положено. Так что вам лучше сразу к ним.

— Так вы материалы по всем пожарам передаёте в милицию?

— Не по всем. А только по криминальным. Если трупы найдены или поджог.

— Трупов не было?

— На большой Филёвской? Не было. А поджог — сто процентов. Так, секунду… Угу… Вот: следователь Аннушкин П.С. Работал в тесном сотрудничестве с нашим дознавателем Петровым — вот вам координаты. Этот Аннушкин у нас за своего — специализируется по криминальным пожарам.

— И часто случаются эти криминальные?

— Такие, чтобы с трупами, — нечасто. В среднем за год — не более десятка. Мелкие поджоги — другой вопрос, этого добра хватает.

— А почему запомнился пожар на Большой Филёвской? Там же трупов не было?

— Да там такой солидный пожар был: квартира сверху, этажом выше, выгорела дотла, едва спасли ещё четыре квартиры по соседству. Полночи барахтались. Такое случается нечасто, поэтому запомнилось.

— Такой, может быть, дилетантский вопрос… А как дознаватель определил за десять минут, что был поджог?

— Ну, там это было просто: с ходу обнаружили минимум пять очагов возгорания. Дело было ночью, никто не видел, но квартира сгорела как спичка! Минут за пятнадцать. Когда приехал пожарный расчёт, уже стоял вопрос даже не о том, удастся ли потушить верхнюю квартиру, а как бы спасти соседние!

— Понятно…

— А вам вопрос можно?

— Конечно.

— Говорят, у вас там, в Думе, в буфете всё по доперестроечным ценам… Правда, нет?

— Да нет, это враньё. Цены, конечно, не ресторанные, но вполне соответствуют духу времени.

— Ясно… Ну, если что — обращайтесь. Если Петров будет нужен — звоните, в любой момент представим. Да, кстати! Аннушкин коньяк любит. Ну, вы понимаете…

Пока добирались до следователя и соображали, что именно он любит, позвонил Костя и деланно равнодушным тоном доложил: вот вам ещё один пожар до кучи! Будете выяснять по первому, между делом поинтересуйтесь и этим — занимательный такой пожар…

— Ну надо же… — удивился Иванов, занося данные в блокнот. — Первый день активной работы по делу — и уже такая отдача!

Следователь Аннушкин оказался человеком дотошным. Тщательно проверил копию запроса, предписание, удостоверение помдепа, выписанное на Иванова, ехидно уточнил, отчего это удостоверение совсем новое, и в завершение позвонил в приёмную Витиного приятеля: есть у вас такой товарищ или как? А когда убедился, что товарищ на самом деле есть и послан по важной государственной надобности, задумчиво уставился поверх головы Иванова и философски изрёк:

— Так… Думаю вот: оно мне надо или как? Я после дежурства уже дома должен быть. Просто задержался по делам… К начальнику, что ли, вас отправить? Пусть он с вами возится…

— На пенсию, что ли, вас отправить? — в тон парировал многомудрый Иванов, доставая из кейса бутылку «Багратиона» и лимон. — А коньяк начальнику отдать?

— Да ладно, я ещё послужу, — Аннушкин жестом фокусника сотворил из воздуха гранёные стаканы. — А у начальника язва, ему вредно…

— Ну, раз так… — Иванов плеснул коньяка — себе на донышке, следователю — на треть стакана. — Будем!

— А почему такие пропорции?

— Это вы — после дежурства. А у меня рабочий день только начался. Ещё неизвестно, в какие кабинеты ходить придётся.

Порезали лимон, выпили, закусили. Аннушкин ещё раз перечитал копию запроса, с сожалением покосился на бутылку:

— Так… Наверное, вы зря на меня коньяк тратите.

— Почему?

— Думаю, придётся вам в конечном итоге к Трофимову ехать.

— Это кто?

— Это важняк с генералки.

— ???

— Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ. Трофимов Игорь Викторович.

— А он здесь при чём?

— Сейчас расскажу. Поджог этот был у меня от силы неделю. Только и успел, что запросы сделать да с соседями поработать…

— Запросы?

— Ну да. Я человек ленивый, а поджогами давно занимаюсь, наработал определённую методику. Первым делом надо выяснить, не было ли ранее чего похожего у соседей. Если было, можно прокатиться к коллегам, посмотреть материалы расследования, пообщаться с пожарными дознавателями, если уже отловили — с самими поджигателями… В общем, это уже детали, вам это не пригодится. Главное — результат запросов.

— И каков результат?

— А я уже сказал: Трофимов забрал дело. По результатам моего запроса были выявлены ещё два аналогичных поджога в других районах, эти дела объединили в одно и передали в Генеральную прокуратуру. Между прочим, по их инициативе. Так что можете ехать к Трофимову или сразу передать вашим разгневанным жильцам: никакой волокиты, дело в надёжных руках, всё будет в норме. Трофимов — из старой гвардии, ездит на «копейке», купленной двадцать лет назад, сын — офицер-десантник, жена учитель. Ну вы поняли, к чему это я — у него дела не пропадают и внезапно не закрываются. Хе-хе… А год для таких дел — это не срок.

— Понятно… А если не секрет, чего там такого было, что заинтересовало Генпрокуратуру?

— Да, в общем, не секрет… — Аннушкин покосился на бутылку. — Но к вашему запросу это не имеет никакого отношения. Вряд ли вам это будет интересно.

— А мне интересно, — Иванов опять расплескал коньяк по стаканам — в такой же пропорции. — Ну, за успехи в следственной работе.

— За них… — Выпили, заели лимоном. Аннушкин порозовел и приязненно улыбнулся Иванову: — Там, короче, получилось так… Квартира, которую я расследовал, была собственностью гражданки Кравченко. Кравченко Любовь Фёдоровна… Да вы зря записываете, вам оно вряд ли пригодится…

— Ничего, ничего, продолжайте… А трупов, говорите, не было?

— Не говорю! Это вам, видимо, пожарники сказали. Но точно, не было.

— А хозяйка?

— Вот! Хозяйка пропала без вести.

— Да вы что! А кто заявлял?

— В том-то и дело, что никто не заявлял. С работы её уволили месяца за три до того, с прежними коллегами не общалась, а из родных некому было…

— В каком плане — некому? Нет, секунду, а где она работала?

— А что-то вы не на шутку заинтересовались, дружище… — подозрительно прищурился Аннушкин. — Скажите честно: запрос по хате на Большой Филёвской — прикрытие, а по факту вы занимаетесь именно этим делом?

— Да ладно вам, — Иванов выверенным жестом разлил коньяк в уже пробированной пропорции. — Всё равно ведь буду беседовать с Трофимовым.

— Ну что ж, верно, зачем ещё один коньяк покупать. — Аннушкин жестом остановил Иванова — рановато для третьего тоста — и продолжил: — Так вот… В эту же ночь сгорела квартира в Одинцове — один в один таким же способом подожгли…

— А где работала эта Кравченко?

— Работала в «РОСГАЗе»…

— Кхм-гхм…

— Постукать?

— Гхе-кхе… не надо… — побагровевший Иванов налил в свой стакан воды из графина и залпом выпил. — Уфф… Кхе-кхе… Лимон… Проклятая косточка…

— Ну вот, работала шестнадцать лет, с момента основания. А уволили по статье — за алкоголизм. Так…

— Квартира в Одинцове.

— Да, сгорела трёхкомнатная квартира в Одинцове. И тоже трёхкомнатная квартира в Измайлове. В ту же ночь. Почерк — один в один.

— Да, занимательно.

— Занимательно? Ха! Занимательно то, что все три квартиры принадлежали одной семье!

— То есть как это — одной семье?

— Все три квартиры принадлежали семье Кравченко. Измайловская и филёвская были оформлены на Любовь Фёдоровну Кравченко. А прописана она была в Одинцове. Там же были прописаны её младший брат, мать, отец и их внучка.

— Погодите, погодите… Вы говорите — «были»?

— Точно — были. Дело в том, что вся эта семейка после пожаров пропала без вести… Что это у вас с лицом?

— Да так… Эмм… Гхм-кхм… Какая жуткая история…

— Согласен. Поэтому Генпрокуратура её и забрала, эту историю. И правильно — ну их к чертям, такие истории. Ну, теперь самое время поднять третий. Давайте за тех, кто не с нами…

* * *

Лиза с Костей не стали останавливаться на достигнутом и ждать, когда Иванов «пробьёт» пожар на Осеннем бульваре. Спросили у того пожилого любителя живописи, кто и где сейчас выставляется, да и поехали кататься по вернисажам и галереям. За пару часов собрали кое-какие отрывочные сведения, а в Выхине повезло: напоролись на друга-покровителя Венички, баталиста Самуэля Лебёдкина.

Лебёдкин оказался неожиданно жёстким и бдительным (видимо, специфика влияет — баталист всё-таки!), сразу прицепился:

— Так… Ну и кто вы такие? Чего вам надо?

— Газета «Комсомольская правда», журналистское расследование, — не моргнув глазом, солидно заявил Костя.

— О как! А чего надо?

— Народ хочет знать, почему из жизни так рано уходят талантливые художники.

— Давно пора! Это вы правильно зашли — я вам такое расскажу!

На этом бдительность баталиста себя исчерпала: удостоверение спросить он не догадался, а сразу вывалил всё, что знал по делу.

Оказывается, Веничка был вхож в будуар мадам Сенковской.

— Он что, был её любовником?

— Да ну, каким любовником? Он у нас того… В общем, не по этой части. Скорее, он был её подружкой… Мадам Сенковская на похоронах кричала «они его убили», «убили из-за меня», «это я виновата», бросалась на гроб со столовым ножом, хотела вскрыть. Хоронили в закрытом гробу — Веничка сильно обгорел, а Сенковская хотела всем показать, «что они сделали с моим цветочком».

— То есть она вела себя неадекватно?

— Ну, я бы не сказал, что она совсем уж сумасшедшая. Вела себя как обезумевшая от горя женщина, которая к тому же чувствует себя виноватой в смерти близкого человека…

Следствие по факту гибели вёл следователь РОВД Багузян, а надзирала районная прокуратура. Дело было на контроле Союза художников, поэтому результаты расследования известны. Криминала в гибели не выявили, если попросту: напился, жёг зачем-то картины и нечаянно спалил студию. Экспертиза показала, что сгоревший был смертельно пьян.

— Так вроде бы получается всё правильно…

— Ничего тут правильного! Веничка пил только сухое вино и курил марихуану. А экспертиза показала, что накануне он высосал без малого литр водки! Он был очень спокойным, ласковым и тихим, верил в свой талант и бережно относился к своим картинам. Накануне кучу денег потратил на установку искусственного климата в студии, чтобы поддерживать режим термостата — берёг холсты пуще глаза… В общем, несмотря ни на что, дело закрыто за отсутствием состава преступления.

— Да, бывают же халатные товарищи…

— Халатные?!! А вы в курсе, что потом стало с Багузяном и товарищем, который проводил пожарно-техническую экспертизу?

— Неужели убили?!

— Да как же, убьёшь таких! Багузян сразу после этого уволился, купил квартиру в центре города и теперь работает в юридическом отделе «РОСГАЗа». А эксперт скоропостижно вышел на пенсию и в настоящий момент заведует одной из АЗС «РОСГАЗа», на МКАД…

— Это точные данные?

— Да уж куда точнее! Вот вам адреса: новой квартиры Багузяна и этой АЗС. Только вряд ли эти христопродавцы будут с вами разговаривать.

— Ничего, мы постараемся найти подход к этим людям…

* * *

С Трофимовым получился полный провал. Нет, в формально-бюрократическом плане всё прошло без сучка и задоринки: «думского» товарища беспрепятственно допустили в здание, специально для него следователь прервал допрос, выделил полчаса…

Провал был сугубо оперативного порядка. Когда Иванов вошёл в кабинет и увидел Трофимова, он сразу вспомнил, что они пересекались по работе в Объединённой группировке — «важняк» был там три месяца в командировке. Фамилия-то распространённая, не дружили — даже за столом не сиживали, а пересекаться по работе приходилось с таким количеством товарищей из разных ведомств, что всех сразу и не припомнишь.

Но не это главное. Просто такой информационный бум получился, что голова кругом шла… А в принципе следовало помнить, куда собрался наведаться. Это ведь не райотдел, тут сидят хлопцы куда как более информированные!

— А! Коррупция пожаловала! Никак, арестовывать?!

В общем, вы поняли: Трофимов прекрасно знал, кто такой Иванов и чем он занимается.

— Добрый день, Игорь Викторович. А я еду и думаю — не тот ли это Трофимов, с которым в группировке работали…

— А я сижу и думаю, не тот ли это Иванов, не из той ли грозной Комиссии… Хе-хе… Я только не понял: зачем вся эта свистопляска с депутатским мандатом? От кого-то прячешься, что ли? — «Важняк» на правах «старого знакомца» и старшего по возрасту сразу же перешёл на «ты».

Иванов расстроенно почесал затылок, без приглашения сел на стул и стал лихорадочно обдумывать ситуацию. В принципе ещё не поздно. Можно что-нибудь соврать, извиниться и уйти. Но «важняк» — это последняя инстанция, образно выражаясь — единственная дверь в этой идиотской «чёрной комнате» без кошек и какой-либо полезной живности вообще. Других выходов просто нет. Тут всего два варианта: раскрыть разработку и получить информацию или не раскрывать и остаться без ничего. Выйти, Вите позвонить, что ли?

Трофимов, румяный седой богатырь с печальным взглядом раскаявшегося киллера, как будто прочитал мысли посетителя — этак свойски подмигнул ему и небрежно повёл пудовыми плечами:

— Да ладно, чего там, выкладывай. Всё равно я в курсе — Аннушкин звонил, предупредил…

Ну не мерзавец ли? И коньяк выпил, и сдал мимоходом — по инстанции. Двуличный гад! Или просто корпоративная солидарность: оба — следователи, хоть и из разных ведомств…

— Ну, раз в курсе, давайте сразу к делу.

— Объединённое дело о поджогах и пропавшей без вести семье Кравченко?

— Именно.

— Ну не ожидал! Не ожидал… Никак, за Сенковского взялись?

— Эмм… — Иванов машинально (а получилось несолидно этак, воровато!) оглянулся на дверь, подался вперёд вместе со стулом и шёпотом возмутился: — С чего вы взяли?

— Да можешь не шептать — у меня никто не «пишет»! Если ты не в курсе, я тебе скажу: я тут имею репутацию старого клоуна, совсем выжившего из ума на почве патриотизма. Мне поручают самые дохлые дела, на которых невозможно поживиться даже копейкой, а неприятностей можно огрести кучу. Поэтому и не «пишут», и не слушают — смысла нет.

— Давайте о деле поговорим.

— Давай, поговорим… — Трофимов укоризненно покачал головой. — Только зря вы это… Ой, зря!

— В каком плане?

— Ты извини меня, Иванов… Но вы либо совсем тупые, либо просто ещё не поняли, с чем имеете дело. Или я чего-то не знаю, и у нас на ближайшие выходные намечается переворот?!

— Не понял…

— Вы на что надеетесь? Эка невидаль: сожгли четыре хаты и зарыли какую-то безвестную семью! Тут на глазах всей страны спалили Манеж — никто ведь и не почесался! Величайший памятник русской архитектуры, в центре столицы — нагло и беспардонно… Совершенно бесцеремонный поджог, два пожарных погибли, позор на весь мир… А ты говоришь — какая-то семья, кучка «серого плебса»… Ха! Ну вы оптимисты… У нас на Руси такие семьи сотнями пропадают ежегодно, если не тысячами. И кто-нибудь хоть раз за это ответил?!

— Секунду… Вы сказали — четыре хаты?

— Я сюда плюсую и студию на Осеннем бульваре.

— Вы и это знаете…

— Шутишь? Я, конечно, старый клоун, но если берусь за дело, отрабатываю всё до последней ниточки, хоть как-то с этим делом связанной.

— Да я и не сомневался… А что с делом?

— Да всё, нету дела.

— Как это нету?!!

— Да так — нету… Его ж с самого начала никто брать не хотел. Все со страху в штаны наложили, готовы были рапорта на увольнение писать, если вдруг дадут. Ну и дали мне как самому тупому и упёртому. И вёл я его ровно четыре дня. Как только попробовал допросить Сенковского, дело сразу же и забрали…

Тут Трофимов на секунду прервался и потыкал указательным пальцем в потолок — туда, мол, забрали.

— Я что-то не понял… А что у нас может быть выше Генпрокуратуры? Разве вы — не последняя инстанция?

— Да, Иванов, молод ты ещё — учиться и учиться… Дело забрали в ГКЗС. Потом, как положено, спустили нам писулю: закрыто за отсутствием состава преступления. Вот и всё…

— ГэКа — чего?

— Хе-хе — «чего»… Это Государственная комиссия по делам защиты свидетелей.

— А я думал — это только у америкосов… У нас что, такая есть?

— У нас, Иванов, много чего есть! Был бы ещё толк от всего этого… А то ведь только гадят, а пользы — ноль!

— Вообще не думал, что у нас кто-то может вот так запросто закрывать дела, инициированные Генпрокуратурой. Это что, структура вообще из ряда вон, с какими-то жутко особыми полномочиями?

— Да ну, какая там «из ряда вон»! Я тебе с ходу, не заглядывая ни в какие реестры, назову как минимум полсотни комиссий и комитетов, которые могут изъять или отменить ЛЮБОЕ дело. На основании того, что это является прерогативой государственной безопасности. Мы тут усмотрели угрозу конституционному строю, и точка — передайте и забудьте об этом… И знаешь, с кого начну? Вернее, с чего?

— Да с Совбеза, по всей видимости…

— Да нет, чего так высоко лезть? Начнём с того, что поближе: ГКБК.

— ГэКа — БэКа… Это что за зверь?

— Это Госкомиссия по борьбе с коррупцией. Хе-хе…

— Тьфу ты, это ж мы… Мы что, тоже можем закрыть любое дело?

— Ох, Иванов, утомил! Ты, помимо инструкций и наставлений, иногда читай комментарии для служебного пользования к законодательным актам. Особенно в части, касающейся твоей структуры. Узнаешь много для себя нового и полезного.

— Вопрос…

— А может, хватит?

— Да всё, последний.

— Ну давай.

— Кто именно забрал дело?

— Вопрос простой, отвечаю с лёгким сердцем: лично председатель комиссии Давид Люпидадзе.

— Грузин, что ли?

— Да там грузинского — только фамилия. Наш, коренной москвич… Гхм… Комментарий хочешь?

— Конечно!

— До недавнего времени с Сенковским состоял в шапочном знакомстве… А прошлым летом вдруг стал другом. И построил себе новый дворец в Барвихе — по соседству с первой резиденцией Сенковского.

— Вот же наглость! И не боятся ведь…

— Замечание не принимается: бояться этим титанам совершенно нечего. И некого. Далее: Люпидадзе — человек редкой природной хитрости, очень живучий, очень влиятельный, могущественный и с огромными связями. Недавний пример: мешал ему один министр… Гхм… Ну, в общем, там теперь другой министр…

— Да, вот это мы упёрлись…

— Ещё как упёрлись! Прогноз хочешь?

— Да я уже понял — хорошего ведь всё равно ничего не скажете…

— Зато будешь знать, с чем завязались. Люпидадзе имеет статус, примерно равный вице-премьерскому. Чтобы только допросить его, в присутствии адвоката, вам понадобится постановление думской комиссии по этике. Сплетни и слухи тут не проходят, это очень высокий уровень: основанием для такого постановления может быть лишь наличие материалов, явно указующих на преступную деятельность. Улавливаешь?

— Да уж… А чтобы добыть такие материалы, надо, как минимум, допросить Люпидадзе и получить признательные показания… Получается замкнутый круг.

— Какой ты догадливый! Да, и вот ещё что, Иванов…

— Что?

— Я обязан доложить о нашей беседе. Вы же государственная комиссия, твой визит эквивалентен инспекции чиновника высшего эшелона.

— Ну ни фига себе…

— А ты как думал! Я говорю: почитай на досуге комментарии ДСП, пригодится… Так вот: Генерального сегодня нет — он весь день на Совбезе. Докладывать буду завтра, на утреннем совещании. А мы там будем не одни, так что, сам понимаешь…

— Спасибо, Игорь Викторович. Я ваш должник…

* * *

Правильно говорят: «Сытый голодного не разумеет»…

Витя, недавно плотно отобедавший, сидел боком на широченном подоконнике, беспечно болтал ногой и бездумно рассматривал гуляющих внизу прохожих. Очень может быть, что он как раз в этот момент напряжённо размышлял, но создавалось именно такое впечатление: бездумно болтает ногой и беспечно рассматривает. Или наоборот…

Иванов пообедать не успел — некогда было, но голода, равно как и других драйвов, не ощущал. Всё существо мудрого полковника было заполнено горечью поражения, досадой на самого себя и злобой против неправильно устроенного мира. Впрочем, нет — один драйв присутствовал. Хотелось дать пинка сытому благодушному Вите, хлопнуть дверью и уйти. Насовсем. В Управление контрразведки. И спокойно работать по профилю и не заниматься разными бредовыми проектами…

— Ну всё, считайте, что завтра с утра разработка закончена, — вот так отреагировал Витя на доклад Иванова. — Да нет, не потому, что вы Трофимову «сдались» — не надо себя винить. С утра, с вечера ли — это уже неважно. Тут ведь вопрос не в этом… И даже не в самом Люпидадзе — хотя он и сам по себе весьма достойный противник… Я прекрасно знаю, кто за ним стоит. Это неприступная стена, надо быть полным бараном, чтобы пробовать с такой стеной бодаться…

Это была самая невероятная оперативная разработка в жизни Иванова.

Полковник привык к напряжённой борьбе за каждый клочок информации, к многомесячному ожесточённому противостоянию с изощрённым в искусстве маскировки и конспирации противником… Учитывая могущество и необъятные возможности нынешних оппонентов, следовало ожидать, что сейчас будет всё то же самое, только на порядок сложнее и опаснее, и затянется не на один год…

А всё расследование заняло едва ли полдня…

Противник не счёл нужным напрягать извилины для разработки хитроумных планов — всё было настолько неприкрыто и нагло, что в дрожь бросало! Им даже лень было на местах происшествий организовать скрупулёзную работу по поиску возможных улик: просто взяли и спалили всё дотла, подобно диким варварам…

— Знаете, Петрович…

— Что?

— То, что я вам скажу сейчас, — это не откровение. Это общеизвестный факт… Вы хорошо поработали, всё сделали как надо… Но не вы первый, не вы последний, это надо понимать… Вот на этой самой стадии у нас в стране обычно умирают самые громкие и скандальные дела.

— На стадии разных непробиваемых Люпидадзей?

— Ну, Люпидадзе — это лишь стена, фасад. Но в принципе — да, по факту выходит, что именно на них… Я прекрасно понимаю отчаяние матёрых «важняков», и вообще, всего оперсостава, которые выкладываются до последней капли, работают мастерски и талантливо, доводят дело до победного конца… Остаётся вроде бы мелочь: повязать гада, и всех делов… А тут — раз! Дело передайте, получите бумажку…

— Не надо меня утешать. Я не мальчик, всё понимаю… Не понимаю одного: за каким чёртом тогда вообще создали Комиссию? Чем мы лучше всех этих бесправных «важняков» и оперов? Мы имеем на руках конкретные факты: четыре поджога, пропавшая без вести семья и плюс две очень сомнительные смерти…

— Давайте оставим эту неблагодарную тему. Люпидадзе нам не дадут. И точка.

Иванов вдруг нездорово просветлел взглядом и покосился в сторону комнаты отдыха:

— А он здесь, в этом же здании?

— Ну да. А что?

— И кабинет у него такой же?

— Да, примерно такой же. Я не понял, к чему вы клоните?..

— И такая же хитрая комната отдыха?

— Петрович, что за дурацкие вопросы?!

— Я тут подумал… Нам же совсем не обязательно его арестовывать, тем самым грубо нарушая все законы. Нам ведь просто нужны его документально зафиксированные первичные признательные показания, чтобы взять за задницу Сенковского.

— Ага… Предлагаете пригласить Люпидадзе на ужин и угостить трепангом, приправленным скополамином?

— Хе-хе… Да нет, я думаю, он не согласится с нами ужинать. Человек-то большой, важный, занятой…

— Верно мыслите. Ужин для политика — часть производственной атрибутики. Другими словами, ужинать можно только с нужными, проверенными людьми и только по делу.

— Но никто же ведь не запрещает нам записаться на приём к этому высокоуважаемому товарищу… и побеседовать с ним на данную тему.

— Да записываться необязательно, я могу позвонить, договориться, чтобы вне очереди… — Витя перестал болтать ногой, слез с подоконника и озадаченно почесал затылок: — Не понял… Вы чего предлагаете?!

— А вот послушайте… — Иванов коротко, буквально в двух словах изложил посетившую его минуту назад идею.

Витя слушал с отвисшей челюстью и остекленевшим взглядом.

— Петрович… Нет, я понимаю: вы переутомились — такое напряжение…

То, что предлагал Иванов, было так просто и в то же время по-варварски чудовищно, что не укладывалось в сознании.

— Виктор Николаевич, я прекрасно отдаю себе отчёт, как это всё выглядит… Однако хочу напомнить вам, как поступили наши оппоненты с квартирами, где могли быть улики, и с людьми, проживающими в этих квартирах. Просто, нагло и бесцеремонно. Без каких-либо криминальных изысков.

— Но мы же не можем…

— Можем! Уверяю вас: нам понадобится всего десять минут, чтобы решить все наши проблемы.

— А если вдруг не решим? Вы представляете, как мы будем выглядеть?!

— Я отвечаю на тысячу процентов: решим! Я вас хоть раз подводил?

— Ну хорошо… Если вы так уверены… Что нам нужно?

— Для начала вызвать «дознавателя». И позвонить Косте, чтобы связался с Ростовским. Потому что сразу после этого нам надо будет работать на их поле, а Ростовский по тамошней ситуации осведомлён лучше всех.

— Да, по Ростовскому — всё, игра кончилась. А вот по этому… Чёрт, ну просто дикость какая-то!

— Ну, что поделать: дикость — на дикость. Подобное — подобным.

— Я бы ещё час назад не поверил, что когда-нибудь мне придётся заниматься такими вещами! Это же ведь просто идиотия какая-то! Ну, Петрович! Ну, придумал… Хорошо. Уболтали. Вызывайте «дознавателя»…

Глава 9

Цитадель

Валера Ростовский. Я вас люблю, чего же боле?

Готовьтесь: это будет больно…

Вечером в четверг я прибыл, как и приказали, в головной офис. Мы с Сенковским обедали на крыше. В принципе по времени дня это был ужин (семь часов вечера), но коль скоро хозяин распорядился так:

— Подавайте обед…

…значит, это был обед. И неважно, что они сегодня уже обедали в посольстве, — он тут главный, ему виднее.

В процессе я подробно доложил обстановку. Видно было, что Сенковский удручён и опечален нехорошей сценой в машине… Вместе с тем мне показалось, что он очень доволен, что у нас до сих пор ничего не получилось. Он долго мялся, пытаясь сформулировать вопрос, а может, решал, стоит ли его вообще задавать, потом всё-таки спросил:

— Ну а как вообще… там у вас… Что-нибудь там… Ну… А?

Занимательно… Такой умница, гигант мысли и всё такое прочее, а как доходит до вот этого щекотливого момента, становится таким косноязычным, ну ни дать, ни взять — пьяный прапор на пункте боепитания!

— Что вы имеете в виду?

— Ну… Валера, ты же неглупый парень! Ты не понимаешь, что я имею в виду?!

— Могли бы и не спрашивать. Не видели, как она ко мне относится?

— Хорошо, хорошо… Гхм… Эмм… Давай — рабочий день кончился, можно маленько расслабиться…

И налил нам водки — сразу грамм по сто пятьдесят. И залпом вмазал. Я бы даже сказал — с видимым облегчением вмазал. Поэтому и сделал вывод: доволен, что у нас ничего пока не получилось. Вот ведь противоречия человека терзают — не позавидуешь.

Заметив, что я не пью, Сенковский тут же прицепился:

— Слушай, я могу тебе назвать как минимум пару сотен первых людей страны, которые готовы половину состояния отдать за право выпить со мной в интимной обстановке. И знаешь что?

— Что?

— Я не беру эти половины состояний. И почему?

— Потому что вам не надо. У вас своё есть.

— Неправильно. Человеку всегда мало, сколько бы у него не было… Просто я очень разборчив в людях и никогда не пью с кем попало.

— Я понимаю…

— Ну и в чём дело?

— Просто я за рулём…

— Что за глупости? Ты теперь можешь хоть по правительственной трассе, на двух колёсах, зигзагами — никто не посмеет слова сказать. А почему?

— Потому что я работаю у вас.

— В принципе верно, но сформулировано недостаточно чётко. У меня работают несколько десятков тысяч человек, это не то. Просто ты — мой человек. Разницу понял?

— Понял. Но у меня принцип: за рулём — ни грамма.

— Какой ты у нас правильный! И не отступишься?

— Нет.

— Хорошо. Уважаю принципы, — Сенковский уже начал потихоньку размякать от выпитого. — Ну, тогда давай так: домой тебя отвезут.

— Я на своей…

— Вот же вредина! Тебя отвезут домой на твоей машине! И поставят её в гараж!

— У меня нет гаража.

— Чёрт… Ну ты тру-удный! Погоди… Как это — нет гаража? А где машину ставишь?

— Где и все — во дворе.

— Так… Ну, это не проблема… — Сенковский позвонил, тотчас же влетел секретарь с сиюминутной боеготовностью во взоре.

— Видишь этого типа?

— Вижу.

— Через три часа у него возле дома должен быть гараж. Вопросы?

Я думал, секретарь — на вид очень смышлёный парнишка — начнёт «отмазки» лепить: поздно, все уже по домам, вопрос можно решить только завтра…

— Всё понял, сделаем. Разрешите выполнять?

— Вперёд! — Сенковский налил водки и выжидающе уставился на меня: — Ну?

Секретарь кивнул и испарился. Я поднял рюмку. А куда деваться?

— Ну, поехали…

Никуда мы не поехали, а просто нализались до поросячьего визга. Общались и пили, пили и общались. Мир, дружба, «РОСГАЗ». Потом ещё пили густой тёмный портер — представляете, после водки?! Кто-то воблу принёс, уже и не помню, откуда… Сенковский что-то с надрывом живописал, но всё не по теме, а в общем. Между делом какой-то странный совет дал:

— Будешь компилировать сонет, не бери у французов и уж тем более у Петрарки. Она все эти «канцоньере» и «…луч Феба золотил холодный мрамор статуй…» наизусть знает. Лучше сам попробуй. Пусть будет коряво, зато свежо…

Чёрт-те что. Ничего не понял… Единственно, сделал вывод: переживает он очень, что у них с женой всё вот так нехорошо. А почему «вот так» — не сказал. Стойкий ленинец…

Домой меня отвезли на моей машине, как и обещали. Зашёл сам, доложил по форме: прибыл, мол… и тут же отключился.

Вообще, удивительно: товарищ на вид очень даже средних кондиций, я его одним ударом убью… А пьёт, как артиллерийская лошадь. Крепкий тип, двужильный…

Утром вскочил в шесть часов — бегать. Армейский рефлекс работает: если «завёл» свои биочасы, в любом состоянии проснусь, когда надо, секунда в секунду.

Ох, и тяжко мне было! Голова раскалывалась, хотелось немедленно умереть. Если разобраться: кто заставляет олигархов мешать водку с пивом?! У народа это понятно: «водка без пива — деньги на ветер». А тут что? Полный маразм…

Мать вручила мне ключи — от гаража и от машины.

— Это откуда?

— Вчера товарищ твой передал.

— Какой товарищ?

— Который тебя привёз. Ты был пьян, как свинья. Теперь так всегда будет?

— Нет, мам, не всегда. Просто, понимаешь, так получилось…

— Да… Вот это ты нашёл себе работёнку…

Собрал всё мужество в кулак, выбежал. Смотрю, прямо посреди двора, рядом с песочницей, — гараж. Новенький, стальной, крашенный в цинк. Над воротами мощный фонарь висит. На воротах — цветным мелком, откровение: «Люська — сука!!!» и двенадцать вариантов известного национального вульгаризма из трёх букв.

Ну вот: уже обновили и признали в качестве неотъемлемой детали дворового инвентаря…

Весь день никуда не ездили. До обеда сидел в «службе», таращился в телевизор и боролся с тошнотой. Дважды пил аспирин. Я же спортсмен, из меня выпивоха ещё тот…

Потом пришёл Вольдемар и объявил:

— Можешь ехать домой. Сегодня визитов не будет. Завтра и послезавтра — выходной. Отдыхай, набирайся сил…

Ага… Значит, терзается. И никакая она не сумасшедшая, всё прекрасно понимает: неудобно ей смотреть в мои невинные глазоньки после дикого родео в сорочке и чулках! Просто бабонька совсем без тормозов — малость ошизела от вседозволенности и безнаказанности…

В субботу дрых до обеда. Нет, в шесть часов подскочил, как положено, но тут же и упал. Свобода! Да здравствуют выходные. Не появился на трассе, значит, нечего докладывать, всё по-старому — так мы договаривались.

Весь день валялся, смотрел телевизор, отдыхал душой — как будто вернулся из бурного моря в тихую гавань. Немного штормило после всего пережитого. Вечерком созвонился с приятелями, пошёл в боулинг. Лёгкое светлое пиво, шары до пота, азартные вопли, потом банька — прочь токсины суровой пятницы и гнетущая аура четверга. Лепота! Чтоб мне всегда так жить…

В воскресенье в полдень позвонила секретарша Валя и попросила поработать сверхурочно. Надо подъехать часам к пяти, чтобы ориентировочно в семь вечера свозить хозяйку на какой-то банкет и потом доставить обратно. Оплата, естественно, по двойной ставке.

Ладно, сделаем… Однако это уже интересно. На «суточном» не могла прокатиться? Чует сердце — неспроста всё это!

Приехал, немного посидел в «службе», когда дали команду — машину подогнал к крыльцу. Наталья села, смущённо поздоровалась, глядя в сторону. Пока в салоне свет горел, разглядел: на ней было вечернее платье — уже другое, вроде бы зеленоватого такого оттенка, поверх — накидка из пумы (а «на работу» она всегда ездит в нормальной замшевой куртке), и гарнитур попроще, судя по серьгам, сплошь изумрудный. Я только сейчас догадался: накидка, чтобы платье не помять. Если шубу надеть, даже самую лёгкую, всё равно можно помять, а с накидкой — другое дело. Век живи, век учись. Впрочем, чего тут учиться: всё равно все мои последующие женщины — жёны, подруги и так далее — никогда в таком ходить не будут…

Только выехали за ворота, хозяйка скомандовала:

— Останови…

Встал. Включил свет в салоне, сказала — выключи, смотреть не на что, мол… Сочувствую хлопцам из сопровождения: наверное, глядят в щёлочку и переживают — чего там у них? И не выехать ведь, близко встали!

Наталья, отвернувшись к окну и теребя пальцами резинку уплотнителя, стала сбивчиво и невнятно извиняться за четверг. Очень искренне и униженно, с заметно проступающими в голосе слезливыми нотками:

— Прости… Я не хотела… Мне так стыдно… Понимаешь… Так стыдно… Я так виновата перед тобой…

Ну что ж, у меня сердце не камень. И переход на «ты» в данном случае вполне оправдан: скачки в одной сорочке и чулках на мужчине — достаточный повод для этого. Но она начальник, а я подчинённый, так что торопиться пока не буду. Мало ли какие у неё там будут перепады настроения?

— Всё в порядке, забудьте об этом. Что ж я, не понимаю, что ли? Со всяким бывает…

— Да не со всяким! Я никогда себе такого не позволяла… Понимаешь…

— Да понимаю, конечно! Я на вас не в обиде…

— Ах, вот как… Я для тебя слишком старая?

— С чего это вы…

— Почему на «вы»?! Я требую!.. Нет, я прошу: когда мы одни, обращаться ко мне на «ты».

— Ну… Знаете…

— Пожалуйста!!! — Голос её дрожал, вот-вот разрыдается. — Не отталкивай меня!!! Неужели я прошу так много?!

— Хорошо. Почту за честь.

— Что «за честь»?

— Что такая прекрасная дама позволяет мне обращаться к ней на «ты».

— О! Уже лучше. Оказывается, можешь быть галантным, когда хочешь! Ну вот и слава богу. Давай, поехали помаленьку…

Оказывается, никакого банкета не было: мы целевым назначением ехали ужинать.

Вдвоём. Она и я.

Возможно, этакий извинительный жест за родео после обеда в посольстве, возможно, нечто большее… Не думаю, однако, что она каждого обиженного ею подчинённого тащит ужинать и переходит с ним на «ты»…

* * *

Ужинали мы в небольшом уютном ресторанчике на Воробьёвых горах, стилизованном под средневековый замок. Кучей никто не сидел, в двухъярусном зале с антресолями были оборудованы отдельные кабинеты, без дверей, но с увитыми живой виноградной лозой входами. Почти все кабинеты уже были заняты. Однако шумно не было, и вообще, как мне показалось, публика тут зависала сплошь из благородных семейств. Играл оркестр, ряженный в парики и камзолы, этак ненавязчиво и светло, создавая лёгкое радужное настроение, в центре зала журчал старинный фонтан, подсвеченный разноцветными фонариками, повсюду горели восковые свечи, неслышными тенями скользила прислуга (тоже в париках и камзолах)… Короче, здорово тут было. Не бывал я раньше в таких местах. И, наверное, нескоро ещё побываю.

В кабинете, где мы были, стояли две корзины роз — «бордо» и розовые.

— Спасибо за цветы, — Наталья с улыбкой кивнула на корзины. — Вот видишь как: вроде бы мелочь, а приятно…

Не понял… Откуда что берётся?! Бегло пересчитал: примерно семьдесят штук. Если даже по сотне брать, с «вечерним коэффициентом», но без ресторанной накрутки, уже получается полное разорение. Я жене своей, горячо любимой (царствие ей небесное), больше пяти штук кряду никогда не дарил, и то по великим праздникам.

Заметил, однако, лукавые искорки в глазах хозяйки и не стал ничего говорить. Разберёмся как-нибудь…

Готовили тут — полный улёт, лопал я за троих, чем привёл Наталью в состояние полного восторга:

— Ты такой ненасытный… Такой брутальный…

Сказано это было с каким-то ненормативным подтекстом, а последнее слово я не совсем понял: раньше слышал, но как-то не обращал внимания. Надо будет в словаре посмотреть, что это такое…

А вино я не пил. Хотя Наталья нахваливала вино: халдей сказал название — не запомнил, и год — восемьдесят седьмой. То есть вину семнадцать лет, это вроде бы круто… Наталья, как совсем недавно её муж, тотчас же прицепилась по этому поводу. Здесь, однако, отвозить меня никто не будет, кроме того, я отвечаю за даму, поэтому отказался наотрез.

Наталья потребовала объяснений. Как у них всё одинаково! Повелители, мать вашу, хозяева жизни…

Объяснил в двух словах: был пьян, погубил жену и ребёнка. Теперь ни одна скотина в мире не заставит меня сесть за руль в пьяном виде. Табу…

Может быть, объяснил слишком жёстко или даже грубовато.

Наталья просила прощения: опять со слёзным надрывом, униженно, готова была на колени бухнуться:

— Прости! Прости дуру, могла бы ведь догадаться…

— Да ладно, ничего страшного. Это ты меня прости, может, не совсем корректно выразился…

В общем — ну просто полное Прощёное воскресенье. Все с надрывом заламывают руки и торжественно отпускают друг другу грехи.

Сидели мы едва ли не до полуночи. Потом получился щекотливый момент: Наталья сказала, что пора уезжать, и пошла «попудрить носик». И именно в этот момент ловкий халдей этак вкрадчиво подсунул мне папочку со счётом. Как будто в засаде сидел, сволочь, выжидал, когда дама отлучится!

Нет, не подумайте плохого, я, конечно, рыцарь и всё такое прочее… Но это ведь меня пригласили на ужин! То есть я почему-то думал, что расчёт будет при Наталье, она наверняка здесь завсегдатай — мэтр к ней обращался по имени-отчеству, почтительно… Наталья скажет что-нибудь, как это в кино бывает, например: «запишите это на мой счёт…», — и мы умчимся восвояси…

Посмотрел сумму: ну ни… Много, в общем. Одно вино там было в половину моей новой зарплаты, так туда ещё и обе корзины роз включили!!!

Я попросил пригласить мэтра. Мэтр тотчас явился — прибежал, как по тревоге поднятый. Да, сервис тут на уровне, отношение к клиентам в буквальном смысле трепетное. И понятно, почему: с этих клиентов такие деньги берут, что за это можно и побегать. А при необходимости — и на цыпочках, спиной вперёд, в голом виде, басом распевая «Ландыши», и чтоб непременно на немецком.

Я корректно и тихо объяснил:

— Давайте, ребята, как-то решать этот вопрос. Таких сумм с собой не вожу, не мой стиль (хе-хе!)… Могу дать координаты и документ, если хотите…

— Шутите? — Мэтр аж пятнами пошёл от волнения.

— Да какие тут шутки! Я говорю вам русским языком: таких денег у меня с собой нет. Давайте, пока дама не пришла, быстренько разрулим ситуацию. Я завтра же всё оплачу. Держите паспорт — в залог. Только за паспорт — расписку, пожалуйста…

— Фу ты, слава богу! — мэтр облегчённо вздохнул. — А я-то уж подумал…

— Не понял?!

— Платить не надо! — пояснил мэтр. — Счёт для Натальи Марковны — чтобы они удостоверились, что посчитано правильно.

— Однако…

— Какие-нибудь претензии?

— Да ну, какие претензии!

— Я могу идти?

— Можете…

Чудеса в решете… Как-то в их мире всё иначе устроено, чем у нас, простых смертных…

Пришла Наталья, довольно мурлыча что-то, просмотрела счёт, достала из сумочки ручку с золотым пером (бизнес-вумен, одно слово), начертала на счёте «верно», захлопнула папку…

— Ну всё, поехали домой…

Поехали. По дороге уточнил: у неё в этом ресторане что — неограниченный кредит?

— Нет никакого кредита… — Наталья хихикнула. — Просто это мой карманный ресторан.

— Твой?! Вот оно что… А в каком плане — «карманный»?

— Прибыль, которую он даёт, как раз покрывает мои карманные расходы.

— Понятно… А зачем тогда счёт?

— Да так, был прецедент… Метрдотель в сговоре с подавальщиком списывал на мои ужины и обеды астрономические суммы. Придумал в принципе правильно: я единственная, кому здесь не выписывали счёт. Сколько чего съела и выпила со своими гостями, естественно, не фиксировалось нигде. Не буду же я сама себя проверять… А я как-то взяла и проверила. И выявила.

— Да, ты молодец. Теперь он так не половчит…

— Теперь он ловчит в другом месте, с лопатой в зубах. И ни в одно приличное заведение его больше никогда не возьмут — я об этом позаботилась. Многое могу простить, но терпеть не могу, когда меня обманывают…

Вот такая деловая бабонька…

Приехали домой, машину бросили у крыльца.

— Пошли, угощу тебя чаем… — а в голосе просьба, волнение, какая-то неуверенность… — У меня такой чай… Такой… Просто чудо!

Пошли пить чай. И почему-то сразу в спальню. Ну, сами понимаете, какой чай в спальне бывает. Если повезёт, то и в самом деле — просто чудо.

— Я горничную отпустила, — почему-то шёпотом сообщила мне Наталья. — Дома никого нет…

Потом взяла меня за руку, глядя в пол, спросила с придыханием:

— Хотела спросить… Я тебе хоть немного нравлюсь?

Да ещё бы! Я всю дорогу думал об этом, переживал, волновался, представлял себе, как это будет… А до этого — всю неделю, с того момента, как увидел тебя на полу в кабинете, в лосинах и легкомысленной распашонке. Сидел в «службе», дремал вполглаза, и посещали меня этакие пикантные грёзы… А после той дикой сцены в машине — такой интересный момент… Не знаю, может, я малость на этом деле двинут… Но как будто впечаталось в подсознание, навязчиво и отчётливо: крохотный мраморный островок между тончайшим кружевом сорочки и чёрной резинкой чулка… пряный аромат раскалённого женского тела, горячее прерывистое дыхание над ухом… И умопомрачительное ощущение распахнувшихся тебе навстречу атласных бёдер, сжимающих тебя, как дикого скакуна, яростно и неистово — пусть в припадке страшной ненависти, пусть демонстративно, для унижения другого мужчины, но… Ухх!!!

Нет, понятно, что там и жуткие вопли были, и нешуточное напряжение борьбы… Но всё это как-то самопроизвольно улетучилось, сгладилось и пропало, а осталось только то, что я перечислил абзацем выше.

Короче, у меня к тому моменту, как был задан этот вопрос, даже язык одеревенел от желания… Говорить я мог только сквозь стиснутые зубы.

— Да… Нрависся…

— Что у тебя с голосом?

— Ничего… Просто волнуюсь.

— Не надо волноваться… Почитай мне что-нибудь…

Ага, вот что он имел в виду… Ну, это запросто. Так, блин, что у нас там?

— Я вас люблю, чего же боле… — просипел я и решительно привлёк Наталью к своей могучей груди.

Так… Детали процесса опущу. Я не мастер изящной словесности (насчёт сцены в машине часа два голову ломал, как бы про это описать), так что здесь у нас получится сплошная порнография. Нам оно надо?

Замечу лишь, что получилось всё вовсе не как планировал и мечтал, а очень грубо, резко и почти по-животному.

До кровати мы так и не добрались, устроились на ковре, с упором в массивное кожаное кресло.

Я разодрал на ней в клочья всё, что было ажурного и кружевного, и едва не вывихнул ей все суставы, выбирая позицию поудобнее. Во мне как будто какой-то зверь проснулся: я страшно рычал, ругался матом, обзывал её самыми грязными словами и, когда она пыталась вывернуться, прикусывал её, как мартовский кот свою лохматую подружку.

Да, она рвалась из-под меня… Видимо, не ожидала, что всё будет именно так. И истошно визжала — не хуже, чем тогда в машине…

В общем, получилось натуральное изнасилование. Никогда, никогда со мной такого не было! Что за чертовщина, понятия не имею…

Потом я отвалился… Голышом было неудобно, одеваться при ней — ещё неудобнее, хватать вещи и удирать — дико, согласитесь… Спрятаться там было негде, я быстренько залез на кровать, под одеяло.

Наталья отползла за кресло, прикрываясь останками одежды, плакала, размазывая слёзы по лицу, и горестно причитала шёпотом:

— Скотина… Господи, какой же ты скотина… За что ты со мной так, а?.. Животное…

Было мучительно стыдно. Как будто выместил на беззащитной хрупкой женщине всю свою лютую злобу против проклятых буржуинов… Тоже мне, герой! Муженьку, значит, слова поперёк не скажешь, а тут — надо же, расправил крылья, орёл, блин! Морду тебе набить некому, скотина…

Надо будет с Костей проконсультироваться или сразу к психиатру: провериться по всем статьям. Может, пожил недельку в их мире и подхватил какую-нибудь бациллу одержимости? Или просто старею? Неделя-то была непростая: опустили на сотню штук, потом муженёк подарил меня супруге, как куклу Барби… Супруга — с крепким душевным вывихом, к тому же натура тонкая, чувственная, всё прекрасно понимает, переживает и мечется. А тут я между ними. Не привык я к такой роли, ой не привык…

Лежал, закутавшись в одеяло, боялся вздохнуть… Как теперь выкручиваться из этой ситуации? В пору падать перед ней на колени, извиняться…

Между делом смотрел по сторонам, как будто надеясь отыскать какую-то спасительную зацепку, способную помочь выйти из штопора… Напоролся взглядом на небольшую картину в углу: портрет всадницы. Портрет какой-то смазанный и недостоверный, сплошь голубое и розовое, только по едва проступающему абрису можно догадаться, что это дамочка без одежды на лошади. Черты лица вообще не разобрать — бесформенное розовое пятно с чёрными штришками.

Верхний правый угол холста надорван, сам холст крупными кнопками пришпилен к грубой деревянной раме…

— Это твой портрет? — спросил, чтобы отвлечь её — тягостно было молча лежать и слушать её всхлипы.

— Это… мой… Это всё, что у меня осталось… от Венички…

Оказалось, правильно спросил! Не знаю, какие это навеяло ассоциации, но Наталья вдруг перестала плакать, как будто вся изнутри озарилась, встрепенулась и, подняв вверх указательный палец, со значением произнесла:

— Господи, как же это я не догадалась сразу… Это же… Это искупление! Так и должно быть! Господи, какая же я дура…

Тут она лучезарно разулыбалась и быстро-быстро поползла на коленях мимо кровати — к резному деревянному панно во всю стену.

Я с опаской отодвинулся к другому краю кровати: от этой прелестной проказницы можно ожидать чего угодно — вдруг её опять шиза посетила?

Наталья встала перед панно на колени и горячо прошептала:

— Иди ко мне, любимый. Помолимся вместе…

Я осторожно выбрался из-под одеяла и робко направился к панно. Любимый — это уже хорошо. Это лучше, чем скотина и животное. Но вопрос: куда тут молиться? На панно, что ли?

Я встал рядом с Натальей на колени, она хлопнула в ладоши и отчётливо произнесла:

— Молитва!

Панно с тихим жужжанием поехало в сторону и обнажило великолепный иконостас во всю стену: тут было штук двадцать старинных икон, антикварные поставцы с серебряными чашами для свечей, висели какие-то древние тряпицы с вышитыми золотом церковными символами…

Наталья зажгла свечи и принялась истово молиться, временами простираясь ниц и глухо стукая лбом о ковёр. Я сидел рядом, приложив руки к груди, любовался ею и размышлял.

Это было натуральное святотатство. Я бывал в церкви, знаю, что по чем. Девчата должны вставать на молитву как минимум в платках! А мы были совсем голые. Прости, Господи, — не моя инициатива, не моя…

Наталью, однако, наша нагота вовсе не смущала. Молилась истово и жарко, отрешившись от всего земного, говоря по-нашему — напрочь выпала из обстановки.

Без одежды она была даже лучше, чем в самых дорогих тряпках. Стройная, грациозная, ни капли лишнего жира, в общем, сложена, как богиня. Любой двадцатилетней дивчине есть чему позавидовать.

Пока она молилась, я, наблюдая за ней, опять проникся… Дождался, наконец, паузы: она перестала бормотать и на некоторое время застыла в коленопреклонённой позе.

Я взял её на руки и отнёс на кровать. Она покачала головой — как будто не хотела этого, но протестовать не стала, только хлопнула в ладоши и отчётливо произнесла:

— Стена!

Панно послушно поползло обратно.

В этот раз я был длителен и нетороплив, как полярная ночь, нежен и галантен, как Казанова и Дон Хуан, вместе взятые, и трогательно внимателен, ну просто как наше КГБ к диссидентам. Наталья была удивлена и обрадована — показалось мне, что ей вполне всё понравилось. В общем, реабилитировался…

Думаете, это всё? Как бы ни так!

Потом я решил ночевать здесь, и мы по этому поводу отправились на кухню, пить шампанское. Очень недурственное такое шампанское, французское, из личного погреба мадам Сенковской. Делает мир вокруг тебя приятным и розовым, веселит и развязывает языки. Особенно после третьей бутылки.

Я «развязался» настолько, что совсем оборзел и этак запросто спросил:

— Может, всё-таки объяснишь, какая кошка меж вами пробежала? Чего у вас там случилось год назад?..

Ожидаемых вариантов ответа было два: хороший и плохой.

Плохой: ты, конечно, парень ничего, но, извини, — это не твоё собачье дело. Не смей лезть в мою личную жизнь.

Хороший: понимаешь, год назад он сделал то-то и то-то, и теперь я за это испытываю к нему такие сложные чувства.

Получился вариант третий и совсем неожиданный.

Наталья бухнулась на колени, обхватила меня за ноги и слёзно взмолилась:

— Никогда не спрашивай меня об этом! Ты слышишь? Никогда!

— Но почему?

— Потому что ты умрёшь!!!

— Вообще-то в ближайшую пятилетку не планировал… С чего бы это вдруг?!

Наталья опасливо покосилась в сторону зашторенного окна и, силком опустив меня на пол (получилось так, что мы как будто бы укрылись за столом от притаившегося на улице снайпера), сбивчиво и горячо зашептала мне на ухо:

— Все умирают… Понимаешь? Они… Все! Все, кто хоть как-то прикасается к этому…

— Веничка — тоже?

— Веничка — да… Нет!!! Не надо об этом, я прошу тебя! Я не хочу… Понимаешь — ВСЕ!!!

— Но ты-то жива…

— Я — совсем другое дело! Меня они не тронут… А все… Кто хоть как-то… Я виновата, виновата!.. Не надо, не прикасайся ко мне, я проклята!!!

Глаза Натальи вдруг наполнились странной смесью страха и отвращения, она звонко, наотмашь, хлопнула себя ладошкой по правой щеке, потом по левой, раз, другой…

— На тебе, сука, на!!!

— Ладно, ладно… — Я попробовал обнять её, но она забилась под стол, вцепилась в ножку и истошно взвизгнула:

— Не надо!!! Я проклята — не прикасайся!!!

— Хорошо, хорошо… — Я отодвинулся на безопасную дистанцию — не хватало ещё, чтоб охрана на улице услышала и прибежала…

Однако не зря сюда психиатр ездит…

А я, пожалуй, свою задачу-минимум выполнил. Теперь Косте с Петрушиным и их коллегам осталась лишь самая малость: выяснить, кто это «все», от чего именно они умирают на ровном месте и к чему такому «этому» перед смертью прикасаются…

Лев Карлович Сенковский.

Сатир и бледненькие нимфы…

Люба ведала «убыточным» отделом социального фонда компании и помимо этого занималась организацией различных детских утренников для сотрудников, корпоративных вечеринок и банкетов. «Убыточный отдел» — это попросту бухгалтерия и учёт средств, отчисляемых на различную благотворительность. А досугом сотрудников никто заниматься не обязывал: это Люба сама, в добровольном порядке, как раньше говорили — на общественных началах. У неё это получалось как-то легко и непринуждённо, с искромётным задором, озорно и весело, как будто ей от рождения достался талант массовика-затейника.

Работа, между нами, — не бей лежачего. Раз в месяц выплаты и отчёт, в остальное время занимайся чем хочешь. Праздники, к которым обычно бывали приурочены утренники и вечеринки, случались не часто, времени свободного было хоть отбавляй, зарплата как у полноценного начальника отдела, кабинет, секретарь, служебная машина…

Хотя, может, и не от обилия свободного времени, а по каким другим причинам, но стала Люба попивать…

Лев Карлович тоже руку приложил, нехотя, по доброте душевной. Знал, что Люба обожает густой крымский мускат, периодически подбрасывал — ящиками, как водится, у неё в кладовке целая батарея стояла.

Сенковский навещал Любу всё реже. За последние годы она заметно обабилась, расплылась, формы её утратили былую прелесть и привлекательность. В общем, красавица-казачка как-то быстро и незаметно постарела…

Постель их уже не связывала: обычно пили вино, сидели рядом, как два примерных супруга, болтали о всякой всячине. Непонятно было вообще, зачем теперь «конспиративная квартира». Когда у вас такие отношения, можно уже ни от кого не таиться.

С каждым разом такие встречи для Сенковского становились всё тягостнее: Люба — умница, всё видела, понимала, прекрасно отдавала себе отчёт, что былого уже не воротишь… И не уставала горько сокрушаться по этому поводу.

— Старая я стала, страшная, — печально вздыхала Люба, глядя в зеркало. — Теперь уже всё — замуж не возьмёшь.

— Перестань, Люба, — успокаивал её Лев Карлович. — Для меня ты всегда будешь самой красивой и желанной…

— Да уж, желанной… Ты-то у нас ещё — орёл! Твою на днях видела, по телевизору… Красавица писаная! Эх, мне бы её годы…

— Да ну, какие там годы! На десять лет всего младше нас.

— На тринадцать, родной. На тринадцать… Тебе-то что… А для женщины это — целая вечность… Я тебе теперь уже совсем не нужна, милый… Спасибо, что не забываешь, не гонишь прочь…

В этом месте обычно начинались предательские дрожания губ, всхлипывания и пронзительные взгляды в окно, полные скорби и страдания. Сенковского это в буквальном смысле убивало:

— Люба, ну прекрати! Перестань сейчас же! Я всё помню, ценю, никогда не забуду… Ну что за чёрт… Лю-ба!!! Ну что ты, право… Терпеть не могу, когда ты плачешь!

— Прости, родной, прости… Утопиться, что ли, чтоб уже совсем не докучать тебе…

— Вот дура-то, прости Господи! Чтоб я больше не слышал такого! Ты поняла?! А то вообще перестану ездить…

А ведь и перестал-таки! Несколько раз подряд, когда приезжал навестить, Люба была крепко пьяна, вместо приятного общения получались сплошные причитания и слёзы. Кому такое понравится?

Теперь общались только в офисе. У Любы был этакий приятный обязательный пунктик: в рабочее время — ни грамма. Молодец, что и говорить. Зато уж после восемнадцати ноль-ноль — держите меня трое и мама не горюй…

В декабре две тысячи третьего, в последнюю, предновогоднюю неделю, Люба позвонила Сенковскому и пригласила на ужин.

— Оденься в кожу. Типа, ты крутой такой бандюган. На шею цепь какую-нибудь нацепи… Хорошо?

— Слушай, у меня конец года, дел — невпроворот…

— Ну пожалуйста! — А голос у неё был совсем трезвый — для вечера дело довольно странное… — Не отказывай мне в такой мелочи! Приезжай, не пожалеешь — покажу чего…

— Ну хорошо, приеду…

Дел и в самом деле было много, Лев Карлович работал в эти дни до полуночи. Однако время выбрал: человек не чужой, давно не навещал, да и трезвая вроде бы… Только к чему этот давно забытый маскарад?

Заехал в бутик, купил кожу. Рядышком приобрёл цепь в палец толщиной. Переоделся, вдохнул непривычный запах новой кожи, почувствовал себя как-то свежо, что-то в душе всколыхнулось… Так, уже нескучно…

Люба встретила обычным мускатным амбре, но была ещё вполне трезвая. Вся из себя такая таинственная и загадочная, глазищами сверкает этак боевито… Встречала в прихожей (Сенковский заметил — на кухне сервирован стол с шампанским в серебряном ведёрке), в зал почему-то не пустила, приложила пальчик к губам: молчи, ничего не говори. Провела в спальню, надела на Льва Карловича бархатную маску a la «мистер Икс», усадила в кресло. Сиди, молчи, маску ни в коем случае не снимай. Я сейчас…

Сидел в кресле, болтал ногой в остроносом кожаном сапожке со скошенным каблучком (деталь «униформы»), привычно расслаблялся, впитывая до мельчайших деталей знакомую обстановку… Широченная кровать — ветеранша, немой свидетель неисчислимых плотских восторгов, ножки два раза чинили… Старинная лампа с зелёным абажуром, маленький генератор уюта и юпитер для множества премьер, состоявшихся в этой спальне исключительно для одного зрителя — безобразного малахитового сатира. Сатир — полуторакилограммовый неполированный уродец, сработанный уральским самоделкиным из Сысерти за десять минут прямо в процессе вдумчивой пьянки, ещё в бытность становления Льва Карловича, был своеобразным тотемом этой спальни, вдохновителем и организатором всех эротических побед. Сатир был маленько того… В общем, даже без повязки и с конкретно обозначенным половым признаком. Дома держать такую штуку было неприлично — жена бы неправильно поняла, выбросить жалко, вот и притащил сюда, тут ему самое место.

В том безымянном русском мастере умер великий талант. Деланный на скорую пьяную руку, малахитовый мерзавец смотрелся живым воплощением всей совокупной земной похоти и сладострастия. Был он, конечно, каменным… Но, если долго смотреть, казалось, что парнокопытный гад весело подмигивает и совершает непристойные движения тазом, а в бельмастых выпученных глазах его светилось: «…А мне всё мало… МАЛО!!!..»

Лев Карлович привычно взял увесистого проказника, приложил к горячей щеке холодное основание статуэтки…

Было грустно и даже тоскливо. В душе как-то слякотно, сыро, промозгло… Время летит, мчится, не желает щадить даже самых лучших, избранных мира сего. Это ведь малахит не стареет — если специально не долбить молотком, проживёт ещё несколько веков и также будет подмигивать чьим-нибудь пра-пра-правнукам… Чьим? Да неважно — чьим-то обязательно будет… А вот для них с Любой, увы, эти озорные подмигивания теперь больше похожи на издёвку… Где-то там, за углом, в сиреневых сумерках, притаилась старость — в любой момент выскочит, как бандит с ножом, и саданёт инфарктом в сердце…

Сейчас ворвётся Люба, потрясая своими теперь уже фундаментальными мясами — ряженая в клетчатую юбчонку. Вот это будет зрелище! Протянет дневник, начнёт просить: папочка, прости, опять «пару» отхватила…

И ничего у них не будет. Сенковскому уже и молодая грациозная любовница успела надоесть, чего уж там говорить о пьяненькой двухцентнеровой Любе…

Тихонько скрипнула дверь. Лев Карлович, тяжело вздохнув, обернулся ко входу…

И обмер.

На пороге стояла девчушка в коротенькой клетчатой юбчонке, белой блузке и гольфах, с галстуком-бабочкой… Волосы забраны в «хвост», личико совсем детское, где положено, вся округленькая, но такая тонкая и хрупкая — как тростиночка. Личико-то миленькое, но бледненькое такое, как будто барышня по какой-то причине недополучила летом солнышка…

Дневник тянет, с жирной красной двойкой, смотрит в пол, плаксивым дрожащим голоском канючит:

— Прости, папочка… Я не хотела… Вроде бы учила, всё ответила, как надо…

Лев Карлович аккуратно поставил сатира на комод (лицом к стене — девочка ведь, неудобно!)…

— Гхм… Погоди-ка…

И вылетел как ошпаренный! Плотно прикрыв за собой дверь, ринулся в зал.

Люба сидела на диване, сосала мускат из вместительного фужера, смотрела громко орущий телевизор. Выглядела довольной и радостной — вовсю сверкала глазищами и любовно похлопывала ладошкой по прозрачному скоросшивателю, лежавшему на журнальном столике.

В скоросшивателе был виден паспорт и какие-то бумаги.

— Совсем сдурела, дура старая?! — яростно зашипел Лев Карлович, схватив Любу за плечи и тряся её, как плодоносящую грушу. — Ты чего устроила, а?!

— Тебе, умник ты мой молодой, что — девица не понравилась?

— Какая, на хрен, девица! Ты откуда, дура ты, дура, эту гонорейную малолетку выкопала?! С какой помойки подобрала?!!!

Люба, всё так же приятно улыбаясь, раскрыла скоросшиватель и предъявила: паспорт, копия зачётки и результаты анализов. Девочке двадцать, студент-медик, круглая отличница, по результатам анализов — железное здоровье.

— Девочка чистая. Хорошая девочка, деревенская, неиспорченная. Но… бедная. Пухнет с голоду, одним словом. На панель — гордость не позволяет. Ты у нас по «сценарию» — «крутой авторитет». Опасный, но добрый и справедливый. Жена тебе изменяет с продажным ментом, у тебя — горе.

— Пффф… — Лев Карлович чуть не поперхнулся от возмущения. — Да как ты…

— Тихо, тихо, родной мой, девочку спугнём! Девочку покормишь, дашь ей сто баксов, она и пожалеет тебя. По-женски… И будешь ты при полном инкогнито. Я её предупредила: бандит — он бандит и есть, хоть добрый, но опасный. Скажешь кому — может ведь и осерчать. Да она и сама никому не скажет. Девочка-то правильная. Ей стыдно о таком говорить. Это ведь не с мальчишками на лавке тискаться, это — за деньги…

— И кто же тебя надоумил, а?!

— Сама догадалась, родной мой. — Люба положила на стол ключи, пошла в прихожую надевать шубку. — Поехала я, не скучайте. Смотри, шалун, не обижай девочку…

И убралась восвояси, одарив на прощание сладковатым мускатным амбре и привычным чмоком в щёку.

Сенковский вернулся в спальню, полный решимости дать девчонке сто баксов и выгнать к чёртовой матери, вместе с паспортом и результатами анализов.

И не выгнал…

Девчушка тут же залопотала чушь про двойку, стала ходить вокруг стола, колыхая клетчатой юбчонкой и сверкая голыми коленками, волнуясь, краснея, пряча глаза… Всё это было так трогательно, тревожно и томительно, что Лев Карлович не выдержал и сдался.

Ух, как он сдался! Простите за пикантную подробность: возбудился так, что его едва инфаркт не хватил.

Ну и набросился на «дочурку», стал наказывать не по-отечески. Наказывал очень сурово, как в своё время Любу, когда это у них случилось в первый раз, на подоконнике в приёмной, шестнадцать лет назад…

* * *

После того, первого, раза Сенковский затаился и притих.

Ждал ужасных последствий. Снились ему страшные сны… Совершенно круглый зал, столы подковой составлены, первые люди страны и мира сидят за ними… А он стоит в центре зала.

Первые люди укоризненно качают головами и бестактно тычут пальцем — вот он, прославленный потребитель бедных студенточек, глядите на него! А кто не тычет, те заняты: дружно рвут договоры. В клочья. Какой-то невнятный шепоток раздаётся, как назойливое жужжание множества мух, можно разобрать лишь обрывки отдельных фраз: «… Маньяк… Скандал… Извращенец!.. Да, естественно — жена ушла… Кто ж такое терпеть будет?! Бракоразводный процесс… А вы в газете читали? Нет, по телевизору показывали… В новостях… И иностранцы отказались… Кто с таким теперь дела иметь будет?! Жуткий скандал!!!»

А на заднем плане рабочие в оранжевых спецовках снимают со стены монументальную бронзовую табличку с надписью «РЕПУТАЦИЯ»… А под тем местом, где она висела, устанавливают постамент и откуда-то сбоку уже волокут их с Любой сатира… Только здоровенного такого, размером с памятник Александру Сергеевичу у Русского музея…

Бррр!!!

Просыпался в холодном поту, долго бродил по своей роскошной одинокой спальне (у них с женой сразу после «медового месяца» — разные спальни), пил нарзан, стуча зубами, и нещадно ругал себя…

— Вот дурак-то, господи… Надо же, стервятник старый… Повёлся на бледненькое прыщавое мясцо… Тьфу!..

Для Льва Карловича потеря репутации была не просто потерей многого, а в буквальном смысле — ВСЕГО. Иначе говоря, такая потеря была для него эквивалентна физической смерти.

Как глупо всё вышло! Столько лет строить себя, подняться до таких заоблачных высей, изощрённо беречься от ТАКОГО рода случайностей и намеренных хитрых атак… С Любой, прежде чем броситься в омут страсти, четыре месяца сидел в одном кабинете, научился узнавать её по шагам, впитал в себя и прочувствовал каждую клеточку её преданной и верной сущности… «Гимнастку» Николай, мастер своего дела и профессионал высочайшего класса, выбирал полгода, «пробивал» и «разрабатывал» целый месяц, что называется — до седьмого колена…

А тут вдруг — раз! И в кустики с первой встречной. Без проверки, «пробивки», подготовки-обработки, без каких-либо гарантий, этак наотмашь, как пьяный в дугу слесарь-монтажник… И с кем, спрашивается? С кем?! Не с принцессой англицкой, не с моделью мирового разряда, не с какой-то великой актрисой, не даже с родственницей какого-нибудь греческого миллиардера…

Кто такая, что там у неё на уме, в каком поколении дед бабку дустом травил и вены вскрывал двуручной пилой… Совершенно ничего не известно!

— Вот обидно-то будет, если из-за этого и всё рухнет… Из-за паршивой клетчатой юбчонки, из-за какой-то обмирающей от смущения и страха юной сельской сикухи… Дурак, дурак, дурак…

Первая новогодняя неделя была, сами понимаете, безрадостной и сумрачной. Нехотя ездил на высокие банкеты, просто потому, что не ездить было нельзя — люди обидятся. А люди такие, что диктуют законы и рулят всей страной, не стоит обижать…

Совершенно случайно — просто рассеян был, не обратил внимания — супруга затащила Льва Карловича на разночинную светскую тусовку, которую сама же и устроила по своему вкусу. Бизнес-леди, бизнес-люди, бизнес-… — сами понимаете, кто, депутаты какие-то, артисты, «голубые», «розовые», бомонд, радостно трущиеся возле знаменитостей нувориши с малым именем и большущей мощной…

Такие мероприятия Лев Карлович не посещал — не его уровень. Его уровень, как минимум, — послы и премьеры. Супруга, разбирающаяся в табели о рангах не хуже любого надворного советника, никогда не настаивала на присутствии мужа на своих «домашних» вечеринках, где было весело и вольготно, и стоически воспринимала необходимость показываться с ним на высоких чопорных приёмах, где надо было в буквальном смысле дышать через раз.

А тут просто так, без всякого умысла, сказала: поехали, хоть развеешься немного, а то замотался, осунулся, бледный какой-то…

На той вечеринке действительно было всё очень непринуждённо, свободно и весело. Люди приехали отдыхать, и совершенно не надо было напрягаться: как бы не ляпнуть чего лишнего да правильно истолковать тот или иной жест. Кроме того, люди были по большей части яркие, одарённые, нестандартные — было интересно просто даже посидеть в уголке и поглазеть на них, попивая превосходное вино. Этакий голубой огонёк без купюр, в режиме реального времени.

Между тем появление Льва Карловича вызвало настоящий фурор: все шушукались, обращали внимание, некоторые откровенно пялились и разве что пальцем не показывали, а самые наглые вообще (какое возмутительное хамство!!!) подходили без представления и посредников и выражали восхищение. И так длилось примерно треть всего времени вечеринки — пока не привыкли.

Потом Лев Карлович остыл, перестал сердиться на хамов (благо, отстали), освоился и стал получать удовольствие от происходящего. Помимо знаменитостей и известных лиц, часто мелькающих в телевизоре, было достаточно всяких прочих — и с похабными рожами в том числе. Зачем пустили, непонятно.

Обратил внимание на разбитного мужчинку своего возраста: маленький, пузатенький, с блестящей плешью, глазками-бусинками и багровым свиным рыльцем. Занимателен сей свинорылый типчик был тем, что имел при себе девичий гарнитур. То есть двоих девиц-близняшек, судя по вольному поведению в отношении плешивенького — отнюдь не дочерей.

Комплект из двоих дивчин, подобранных в тон, это, в общем-то, веяние времени, норма для мелких купчиков и провинциальных нуворишей. Но тут были близняшки, одинаковые как две капли воды! Может, не шибко и красивые, но очень юные (совсем как приведённая Любой студенточка — на вид лет пятнадцать), свежие и трогательно непосредственные. Это, простите за вульгаризм, уже своего рода «фишка».

Лев Карлович поманил купчика пальчиком — мужчинка тотчас же стартовал с пробуксовкой, подлетел, выгибаясь в дугу от подобострастия.

— Женат?

— Так точно, ваше-ство!

— Дети есть?

— Трое!

— Возраст?

— Детей?

— Твой.

— Пятьдесят два.

— Угу… Не стыдно? — Лев Карлович кивнул в сторону заразительно гогочущих близняшек.

— Так это… Они только выглядят так! Обеим уже по восемнадцать, в октябре было…

— По восемнадцать, говоришь… — Лев Карлович, наливаясь нехорошим багрянцем, шевельнул пальчиком — из пустоты мгновенно образовался секретарь с электронным блокнотом, застыл в ожидании. — Фамилия?

— Ох ты, боже мой… — Купчик, даром что свинорылый, мгновенно прочёл в вельможном взоре «разорить в двадцать четыре часа!!!» и тут же бухнулся на колени!

— Не губи, отец родной!!!

— Ну-ка, встань! Чего комедию ломаешь? Встань, я сказал, люди смотрят!

— Не встану! Пощади, благодетель! Бес попутал! Да хошь, я тебе обеих подарю?! Эй, курицы!!! А ну, бегом сюда!!!

Девицы тотчас же припустили на зов хозяина.

— Вон.

— Ась?!

— Пшёл вон, скотина!

— Так это… А как же…

— Да больно ты мне нужен, прыщ мерзопакостный! Исчезни, чтоб я больше тебя не видел.

— Спасибо, благодетель! Больше — ни-ни…

В общем, вечер был испорчен. «Прыщ» мгновенно исчез вместе с близняшками. Лев Карлович уехал с нехорошим осадком, злой. А разобраться, так получается, сам же и испортил всё. Тоже мне, «благодетель»! Раньше как-то вообще не обращал внимания на все эти «гарнитуры» и их возраст. Посмотреть вокруг, так каждая мелкая сволочь, едва срубившая крохотную горку «капустки», заводит себе по паре длинноногих девчат на грани малолетства.

Он может всех их разом стереть в порошок, одним движением, просто потянувшись после завтрака… А почему-то позволить себе то, что могут они, не имеет права. Какая жуткая несправедливость! Нет, определённо — этот мир устроен неправильно…

* * *

После праздников Люба позвонила опять.

— Если есть время, вечерком подъезжай. Покажу чего…

— Может, хватит х… страдать?! — грубо рявкнул в трубку Лев Карлович. — Ты вообще что о себе вообразила?

— Ну, как знаешь, — покорно согласилась Люба. — Дело хозяйское. Но смотри, надумаешь — приезжай. Я буду тебя ждать…

Приехал. Без всяких замыслов, просто для того, чтобы вразумить заигравшуюся любительницу доморощенных сценических постановок.

Беседовали на кухне, вполголоса — в зале уже ждала очередная жертва «студенческой реформы».

Люба, как обычно, благоухала крепким мускатным амбре, но мыслила на удивление трезво и здраво.

Сначала разобрали моральный аспект. На вполне сакраментальный для этой щекотливой ситуации вопрос: «Люба, как ты можешь?!!» — был получен не вполне логически обоснованный, но зато насквозь пропитанный высоким самопожертвованием ответ:

— Как женщина я труп, я это прекрасно понимаю. А хочется, чтобы я всегда была тебе полезной. Я тебе как собака верная буду служить, пока не сдохну! Ты — единственное светлое пятно в моей жизни… Если вот так смогу тебе угодить (кивок в сторону зала) — значит, буду делать так, и это для меня счастье…

Согласитесь: трогательно. Не каждому в жизни дано испытать такое отношение. За такое многое можно простить…

Потом разобрали практический аспект.

— Я тебе, родной мой, не шлюх вожу. А скромных чистых девушек, которые с голоду пухнут, но не идут на панель. За эти твои сто баксов она целую неделю может нормально питаться… Ну давай, отдадим её сутенёру! Пусть подставляет хачикам и получает за это жалкие гроши!

— Ой, не надо спекулировать! Мы всех «скромных и чистых» вот таким макаром не спасём…

— Всех — нет. Но самых лучших и достойных — можно попробовать. Для тебя, конечно, это мелочь… Но для некоторых бедных людей даже незначительная поддержка в самые голодные месяцы — очень большое дело. Так что эти девушки, когда выправятся да отучатся, будут тебе благодарны по гроб жизни…

— Погоди… А чего это ты — во множественном числе? Там что, уже другая?!

— Другая, но не хуже.

— Люба!!!

— Тихо, тихо, родной мой, не скандаль! Спокойнее, ты же у нас такой благоразумный…

— Ну, Люба…

— Ладно, ладно… Пошла я. Смотри, не обижай девочку…

Понимаю: для многих это будет пошло и низко, но… В общем, Лев Карлович очень быстро втянулся. Понравилось ему это дело — просто жуть!

Теперь он регулярно катался на «явку»: как минимум пару раз в неделю, а порой и через день.

— Как будто в старого плюшевого мишку новую батарейку вставили, — вот так сам Лев Карлович окрестил этот период своей жизни. — Прямо-таки натуральный «медовый квартал» с малолетками…

Хотя все они были вполне взрослыми. Люба каждый раз, в обязательном порядке, предъявляла паспорта и результаты анализов, несмотря на то что Лев Карлович на этом не настаивал. Люба ведь не обманет, ей можно доверять как самому себе.

Просто подбирала она действительно голодных и заморённых девчат, которые, будучи уже в благоприятном для деторождения возрасте, выглядели как едва оформившиеся девочки-подростки…

Глава 10

Действующие лица и исполнители

…Выписка из протокола экспертизы видеообращения начальника СБ «РОСГАЗ» Николая Семёновича Доценко.

Примечание: запись выполнена в стационарных условиях, на профессиональной аппаратуре. Лицо, запечатлённое в видеофрагменте, идентифицировано как Николай Семёнович Доценко. Поведение на момент записи адекватное, видимых признаков каких-либо отклонений не установлено.

«…Уважаемый Лев Карлович. Не поймите меня превратно, я всегда был вам верен и ни разу не совершил ничего, что вредило бы вашим интересам. Я долго работал в Системе, прекрасно знаю, что бывают такие случаи, когда даже самые великие люди вынуждены жертвовать самыми лучшими своими исполнителями для сохранения своей жизни или репутации. Эта запись — всего лишь моя страховка на случай непредвиденных обстоятельств. Не буду выражать надежд на то, что такие обстоятельства никогда не наступят: если вы смотрите эту запись, значит, они уже наступили.

Запись сделана в точном соответствии с датой в кадре. Обзавестись страховкой я решил после того, как вынужден был совершить ряд преступлений для сохранения вашей репутации. Если со мной что-то произойдёт, моё доверенное лицо уполномочено опубликовать следующие материалы:

— тридцать девять видеофрагментов общей продолжительностью двадцать один час двенадцать минут;

— диктофонные записи наших с вами разговоров общей продолжительностью пять с половиной часов;

— копии документов, изъятых мною с места происшествия на Большой Филёвской и в офисе у Натальи Марковны на Кутузовском проспекте.

Лев Карлович, я очень прошу: хорошенько подумайте, прежде чем принимать в отношении меня какие-то меры. Я человек честный, никогда вас не предам и живой буду гораздо более полезен, чем мёртвый…»

…Выписка из протокола экспертизы диктофонной аудиозаписи разговора Сенковского Л.К. с Доценко Н.С.

Дублирующий материл: диктофонная аудиозапись, также изъятая при обыске на даче, принадлежавшей Доценко Н.С.

Примечание: лица, голоса которых зафиксированы на цифровом накопителе объёмом 512 МБ в формате PCM, идентифицированы как Сенковский Л.К. и Доценко Н.С. Поведение на момент записи адекватное, заметные признаки каких-либо отклонений отсутствуют.

«…А если выяснится, что это на самом деле не испанский страховой агент?

— А кто?!

— Ну, мало ли кто? Думаете, в мире мало желающих копаться в чужих секретах?

— Я не желаю даже слышать об этих дурацких копателях! Копатели… Год прошёл. Вот же чёрт… Я почему-то думал, что всё — вопрос закрыт…

— Ну так что мне делать, если вдруг это не испанец?

— Ты спрашиваешь у меня, что делать? А-а-а, понял… Коля, ты что — пишешь наш разговор?!

— Странные у вас шутки, Лев Карлович… Мне раздеться, чтоб развеять ваши подозрения?

— Да брось ты… Я только одного не пойму, почему тебе надо, чтобы я обязательно произносил это вслух?!

— Просто привычка. Люблю отчётливые формулировки и точные приказы. Знаете, как бывает… Вдруг потом вы скажете: ты меня не так понял, да что ты там себе вообразил…

— Хорошо, буду отчётлив. Ты меня понял, как надо: если окажется, что это легенда, пусть они оба исчезнут! Значение слова „исчезнут“ тебе надо объяснять?!

— Нет, не надо. А если это будут не какие-то самодеятельные клоуны… а, допустим, менты или чекисты? Знаете…

— Фу ты, господи, какой же ты у меня упёртый… Я сказал: убейте их, на х…!!! Убейте любого, кто попробует прикоснуться к этому своими грязными лапами!!! Ты меня понял?!

— Я вас понял…»

* * *

— …Назарова, секретариат.

— Предкомиссии по борьбе с коррупцией. Спросите шефа, не захочет ли он уделить мне пятнадцать секунд.

— Одну минуту… Говорите…

— Давид Георгиевич?

— Слушаю, Виктор Николаевич. Чем могу быть полезен?

— В данном случае, скорее, я могу быть вам полезен.

— Слушаю?

— Ну что… Есть у меня некая информация — просто жутко какая перспективная… Но это не наш вариант: по-моему, это как раз по вашему профилю.

— Так… А поконкретнее?

— Конкретнее по телефону не получится. У вас в недельном регламенте не найдётся «оконца» минут на десять?

— Почему в «недельном»? Лично для вас я могу прямо сейчас всё отменить и выделить полчаса. Вы сейчас где?

— У себя в кабинете.

— Минут через десять можете подойти?

— Запросто.

— Всё, жду вас.

— Охране скажите: я своего директора возьму. Он как раз этой темой занимается, доложит по всем пунктам.

— Хорошо.

— И вот ещё что…

— Да?

— У нас тут в приёмной сидит прямой «источник» по этому делу. Дознаватель, который, собственно, и владеет всем существом процесса. Гхм… В принципе, если есть желание услышать эту версию из первых рук…

— Да вы просто клад, Виктор Николаевич! Пропуск выписать?

— Нет, пропуск не надо, я позаботился.

— Давайте сюда этого вашего дознавателя, я предупрежу охрану. Я жду вас через десять минут…

Через десять минут по широкому коридору к приёмной Люпидадзе подходили три человека: Витя, Иванов и одетый в строгую чёрную «тройку»… Петрушин. Именно ему выпала высокая честь выступать в роли дознавателя.

— Уффф… — Витя судорожно вздохнул. — Давно, давно я так не волновался…

— Чего вам волноваться? — философски изрёк Петрушин. — Вы полстраны пересажать можете, вам такая власть дана!

— Да не в этом дело… Мне ещё никогда не приходилось заниматься такими… Таким…

— А вам и не надо будет заниматься, — успокоил его Иванов. — Вы только сидите и общайтесь. Я возьму тумблер, Женя — инициативу…

У приёмной Люпидадзе троицу просветили металлодетекторами и попросили сдать кейс, в котором была видеокамера и два диктофона.

— Это материал для вашего шефа, — пояснил Иванов.

— Всё в порядке, пусть проносят, — из дверей выглянул симпатичный молодой человек — то ли помощник, то ли секретарь. — Проходите, Давид Георгиевич ждёт вас.

Люпидадзе оказался весьма симпатичным типом. Высокий, атлетически сложённый, породистое крупное лицо, большие, широко расставленные глаза, взгляд — прямой и тяжёлый, волевой подбородок. Голову держит высоко, смотрит сверху вниз. В общем, господин из породы повелителей. Во взгляде нескрываемое откровение: «Я вот думаю… не слишком ли я хорош для вашей компании?»

Петрушин, увидав Люпидадзе, радостно вздрогнул и оживлённо потёр ладони.

— Ух, какой у вас дознаватель — гренадер! — Люпидадзе тоже слегка оживился при виде Петрушина. — Не борец?

— Борец.

— О! Вид?

— Самбо.

— Отлично! Люблю на досуге с молодёжью повозиться… — и небрежно махнул секретарю: — Свободен. На полчаса меня ни для кого нет. Ни для одной сволочи!

— Слушаюсь… — секретарь тотчас же испарился.

— Функционирует? — Витя кивнул в сторону двери в «комнату отдыха».

— Ну и вопрос! Чтоб у меня и не функционировало? — Люпидадзе закрыл дверь кабинета на ключ и распахнул дверь в «комнату отдыха»: — Прошу…

Расселись следующим образом: Люпидадзе на правах хозяина — на кожаный диван, Витя за рабочий стол. Петрушин с Ивановым садиться постеснялись. Петрушин встал в уголке, руки скрестил на груди. Иванов достал из кейса видеокамеру и диктофоны, проверил, разложил на столе, подошёл к настенному шкафчику…

— Тумблер у вас здесь?

— Да, здесь. Если сначала показывать будете — пока не включайте. Гасит всё подряд.

— Я в курсе…

— Гхм-кхм… — Витя откашлялся, достал платок, промокнул не ко времени вспотевший лоб — прохладно тут было… — Я так волнуюсь… Понимаете, мне никогда раньше ничем таким заниматься не приходилось…

— Да ладно вам, — Люпидадзе покровительственно улыбнулся. — Свои люди, как-нибудь разберёмся!

— Да, это точно — свои… Ну что ж, приступим, пожалуй.

Иванов открыл дверцу шкафчика и включил тумблер. Стены «комнаты отдыха» завибрировали, послышался низкий монотонный гул.

Петрушин снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула. Потом шагнул к Люпидадзе, схватил за грудки, рывком поднял с дивана и деловито саданул коленом в живот.

— Х-хек! — Люпидадзе сложился пополам, приземлился обратно на диван и сипло пролаял: — Я… вас… всех!!!

— Бац! — Петрушин, подобно разбушевавшемуся страусу, долбанул Люпидадзе коленом в лицо, повалил на пол и со всей дури выписал смачный поджопник.

— Как можно меньше крови! — напомнил Иванов. — Труп должен быть чистеньким.

— Вы сами трупы!!! — Люпидадзе машинально ощупал расквашенный нос, увидел на руках кровь и, взревев, как буйвол, борцовским захватом вцепился в ноги Петрушина.

— Бац! — Петрушин, как кувалдой, с размаху навернул по голове своей жертвы кулачищем.

Иванов невольно охнул: удар был такой силы, что, пожалуй, мог бы свалить быка!

— Да всё нормально, Петрович, — заверил Петрушин со знанием дела. — Здоровый бугай, можно и не так колбасить!

Люпидадзе рухнул на бок, схватился за голову и жалобно застонал:

— На помощь… Помоги… те… Вы… Вы что… Совсем озверели?! Скоты…

— Странно! — Петрушин удивлённо покрутил головой. — Похоже, что мужик ни разу в жизни не получал хороших п…

— Угу, непуганый идиот, — согласился Иванов — для товарища столь богатырского сложения такое поведение было довольно странным. — Я уж думал, вы тут всё разнесёте в клочья…

— Мы будем бить тебя до тех пор, пока ты не дашь показаний по Сенковскому и пропавшей семье, — подскочив к Люпидадзе, скороговоркой пробормотал Витя. — На первом этапе отобьём почки и селезёнку. На втором…

— Вы что, совсем больные?!!! — простонал Люпидадзе. — Минимум десять человек видели, как вы заходили ко мне! Вы на что надеетесь, идиоты?!!!

— На твоё благоразумие, — угрюмо буркнул Витя, отходя назад. — Женя, давай. Только аккуратно, без особого фанатизма…

Петрушин не стал заниматься переноской тяжестей: футболил Люпидадзе ногами, ровно дыша и перемещаясь вкруговую, как боксёр на ринге, пинал по болевым точкам. Методично, отточенно, безжалостно, как дробильная машина.

Длилось всё это удовольствие недолго. Минуты через полторы страшное недоумение во взгляде Люпидадзе (это что же творится, господа?!! Вы на кого руку подняли?!! И где, самое главное — где?!! В центре столицы, в самом высоком чиновном храме, в десятке метров от вышколенной охраны…) трансформировалось в ужас и отчаяние: предкомиссии вдруг понял, что его сейчас элементарно забьют до смерти, как последнего бомжа!

— Стоп, машина, — скомандовал Иванов, внимательно следивший за реакциями подопытного. — Ну что, попробуем сотрудничать со следствием или продолжим?

— Я скажу, всё скажу… Всё, что хотите!!! — Люпидадзе, свернувшись на полу калачиком, подогнул колени к животу, спрятал лицо в ладонях и, вздрагивая плечами, зарыдал: — Господи, за что ж вы так со мной… Я ведь не один такой… Ыы-ыыы…

— Молчать! — рявкнул Петрушин. — Встать, утереться, бегом за стол!

Люпидадзе подскочил как ошпаренный и, втянув голову в плечи, бросился к вешалке с полотенцем…

Ровно через семнадцать минут показания были оформлены в письменном виде и параллельно зафиксированы на аудиовидеозаписи. Люпидадзе сотрудничал со скоростью швейной машины «Зингер», ни разу не попытался соврать или уклониться от дачи показаний и всё время косился с животным страхом во взгляде на грозно нависавшего сзади Петрушина.

— И тягостное же это зрелище, друзья мои, — горько резюмировал Витя, читая показания. — Цивилизованные люди, а ведём себя как варвары. Жжём квартиры, бьём друг друга смертным боем, скоро зубами грызть будем… Неужели нельзя по-человечьи, без всего этого?

Люпидадзе опять спрятал лицо в ладони, уткнулся в стол и начал дрожать плечами.

В принципе можно было работать: переговоры вёл лично Сенковский, а вот денежки возил и передавал Николай — начальник СБ.

— А почему наличными? — уточнил Витя. — Полмиллиарда баксов — это же целый грузовик!

— Мне так удобнее было, — сыро всхлипнул Люпидадзе. — У меня там прямые расчёты со строителями… — Тут он с опаской покосился на Петрушина и робко уточнил: — Это вам надо или как?

— Да как-нибудь обойдёмся, — Витя убрал материалы в кейс и передал его Иванову. — Возьми больничный, отдохни. Все телефоны твои прослушиваются — смотри, не сморозь глупость. И моли бога, чтобы мы как можно быстрее закопали Сенковского. Мы, конечно, постараемся… но рано или поздно он всё равно узнает, что ты его сдал. И отблагодарит по полной программе…

* * *

— Николай Семёнович?

— Здорово, Ростовский.

— Узнали?

— Идиотский вопрос… Есть такая штука — определитель называется. Чего хотел?

— Есть важная информация.

— По поводу чего?

— Да мне тут Наталья Марковна кое-что рассказала…

— Чёрт! Ну, началось…

— Не понял?

— Да это не тебе, это я так…

— В общем, не телефонный разговор. Могу я завтра к вам подъехать?

— Какой там «завтра»! Я же сказал, если что-то важное — немедленно!!! Ты где?

— Вообще-то домой еду. Не хотелось бы крюка давать…

— Не давай. Ты где сейчас?

— На Кольцевой, подъезжаю к Ленинградке.

— Хорошо. До Дмитровки доберёшься — сверни на Лианозовский, встань рядом с эстакадой, жди меня. Я уже еду…

Доценко — товарищ по службе, озабоченный и бесстрашный — прикатил на личной машине, совсем один. На вымахнувшие из темноты «Газели» отреагировал достойно:

— Да, Ростовский… Вот это ты дал маху. Ты хоть понимаешь своим хилым умишком, чего ты наделал?

— Понимаю. Ручки вынь из карманов. И без глупостей — в случае чего есть приказ стрелять на поражение.

— Вот же идиот! Ты, придурок, такой шанс упустил — один на миллион!

— Как-то всё у вас тут неправильно, — обескураженно заметил Петрушин, не обнаружив даже намёка на сопротивление, не говоря уже о каком-то открытом противостоянии. — Где строптивые молодцы со стволами?

— Браслетики сам оденешь или акробатикой займёмся? — вежливо поинтересовался Вася, доставая наручники.

— Ох, ребята, пожалеете вы об этом! — укоризненно покачал головой Доценко, протягивая руки. — Вы хоть представляете себе, на что замахнулись?!

— Представляем, — заверил Иванов, даже не пожелавший выйти из машины. — Лиза, приготовь инъекцию — пока едем, поболтаем с товарищем. Николай, у вас, случаем, нет аллергии на барбитураты?

— Есть! Такая страшная аллергия — просто ужас!

— Тем хуже для вас. Говорят, вы не тот тип, которого побоями можно склонить к даче показаний. Изощрённо пытать вас — времени нет. Так что колоть всё равно придётся…

* * *

В процессе непринуждённого дорожного общения выяснилось, что ехать надо прямиком на дачу Доценко — в Лесной городок, что за Одинцовом.

Так и сделали.

На даче была охрана, подвал, сюрприз и сенсация.

Охрана была представлена парным суточным постом из состава третьего отдела СБ «РОСГАЗа», который как раз и занимался разными приватными делами. Дабы избежать ненужных жертв в самом конце разработки, Петрушин с видимым наслаждением рявкнул в мегафон:

— Операцию проводит Исполком Государственной комиссии по борьбе с коррупцией! Любой, кто не сдастся в первые десять секунд, будет убит на месте!!!

Ну и сдались — даже не в десять, а с ходу. Пацаны неглупые, понимают, что против Системы не повоюешь.

Подвал был оборудован для содержания людей: четыре небольшие зарешеченные камеры на два человека, одна большая на восемь. В большой сидели какие-то два типа, вполне приличной наружности, — потом надо будет разобраться, кто такие.

В роли сюрприза выступил Володя Кудрин. Когда вломились, он как раз ремонтировал в гараже машину под присмотром одного из охранников. На ногах у мастера были хромированные кандалы фашистского производства, но оказалось, что по факту это всего лишь бутафория.

— Я их в первый же день расколупал, — радужно улыбаясь, сообщил Володя. — Думал, как заснёт сторож — убегу. А они на посту не спят, гады!

Собственно обыска не было: «поплывший» Николай показал место «схрона». В схроне обнаружили «страховку» (выражение Николая): целую кучу видеокассет, флэшнакопители и папку с документами.

Собственно, это и была сенсация: папка и видеокассеты…

Часа через три, уже в половине первого ночи, Витя позвонил Сенковскому по «экстренному» номеру, полученному от Николая.

— Извините, что так поздно, Лев Карлович…

— Я не понял — вы кто такой? Откуда у вас этот номер?!

— Вас беспокоит председатель Госкомиссии по борьбе с коррупцией.

— Так… Вот так новости…

— Зовут меня Виктор Николаевич.

— Очень при… Хотя какой тут, к чёрту, «приятно»! Ну и что вы хотите?

— У меня для вас две новости…

— Прекратите паясничать! Говорите толком, что вам нужно!

— Плохая новость: вам придётся подыскать себе нового начальника СБ. Потому что человек чисто физически не может совмещать отбывание пожизненного заключения и руководство охраной такой империи, как ваша.

— Я не понял… Это что, шутка такая?!

— Это не шутка, Лев Карлович. Хорошая новость: стреляться не надо, мы люди приличные, есть тема для беседы.

— Какая у нас с вами может быть тема? О чём вы говорите?!

— Может, Лев Карлович, может. Я как раз сейчас смотрю такой интересный видеофрагмент… Алло, Лев Карлович, вы меня слышите?

— Какой ещё фрагмент? — Голос Сенковского мгновенно охрип и сел на два тона. — Где вы его взяли?

— Взяли в тайнике у вашего начальника СБ. У него есть такая странная привычка — собирать всякую дрянь и прятать в норку… А суть фрагмента такова: один пожилой, но ещё крепкий и стройный мужчина оказывает знаки внимания некоей юной леди. Ммм… Они не совсем одеты…

— Прекратите…

— А ещё в тайнике оказалась папка с некими интересными документами… Тут копии: свидетельство о рождении, экспертиза ДНК, экспертиза по отцовству…

— Хватит!!! Я прошу вас… Что вы хотите?

— Давайте так: я завтра подошлю к вам моего директора. Он вам кое-что покажет и в общих чертах обрисует ситуацию. Когда вам удобно?

— Когда — мне? Вы ещё спрашиваете, когда мне удобно?

— Не надо так убиваться, Лев Карлович! Всё в порядке, вы живы, ситуация вполне решаема… Так когда?

— Ну… Пусть к одиннадцати подъедет. Я буду ждать.

— Хорошо, как скажете. Да, хочу напомнить, Лев Карлович…

— Что ещё?

— Мы, Лев Карлович, не частное предприятие. Напоминаю: мы — Государственная комиссия. Человек, который к вам приедет, — директор Исполнительного комитета этой комиссии. Это на тот случай, если у вас по данному поводу возникнут некие интересные мысли. Я достаточно ясно выразился?

— Достаточно.

— Ну и славно. Спокойной ночи, Лев Карлович…

Глава 11

Цитадель

Лев Карлович Сенковский. Некоторые закономерности системного прелюбодеяния…

Анюта вошла в жизнь Сенковского в начале мая. Помните: «Люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром — как… из-под сарая, что… опомнишься потом!!!»

Но это, конечно же, просто вульгарное передёргивание, а на самом деле… Да, была в тот день гроза, вполне майская, яркая, сочная, местами даже хулиганская какая-то, скандальная, с оглушительными нескромными раскатами.

Как обычно, позвонила Люба:

— Если не занят, приезжай — покажу чего…

Весь день собирались тучи, влажность была высокая, какое-то нездоровое марево, ни малейшего намёка на подобие освежающего ветерка, душно, сумрачно, работать не хотелось — хоть стреляйся!

А приехал к Любе, сел привычно в своё кресло в спальне, поздоровался с сатиром за некую выпирающую оконечность:

— Здорово, братец. Как сам?..

…И в этот момент за окном шарахнуло. Как будто природа-мать услужливо ждала, когда господин Сенковский доедет до своего уютного гнёздышка… Машины разом заверещали сигнализацией, какие-то непонятные собаки завыли (вроде бы город, не пустырь, собаки все по домам сидят). И начало вовсю сандалить: раскатисто, звонко, до боли в перепонках — как будто по улицам Москвы бежал гигантский скотник в заляпанных навозом бахилах, озорной и пьяный, и огромным бичом с оттяжкой лупил по мостовой…

Люба, привычно благоухающая мускатом, была непривычно возбуждена: вовсю сверкала глазищами, заметно волновалась и трепетно раздувала ноздри.

— Ну всё — с тебя магарыч. Я тебе такую королеву нашла… Такую…

Сенковский, поддавшись исходившим от Любы флюидам, сам слегка разволновался, пришёл в радостное возбуждение, даже ещё не видя очередную «двоечницу». Люба не обманет, если сказала — королева, значит, как минимум принцесса!

Стал уточнять, что там за подарок такой, любопытно было…

— Она не из общаги. Сытая. Местная. С родителями живёт…

— Не понял… Зачем тогда ей это?

— Родители небогатые. Она девочка умненькая, понимает, что помочь ей они не могут. А самой, в одиночку, подниматься будет очень трудно — придётся пройти через всю эту грязь, похоть…

— Ну надо же, какие страсти…

— А как ты думал? Ты мужчина, тебе не понять! Знаешь, через что приходится — красивой женщине, в одиночку?!

— По-моему, ты утрируешь. Ты у нас красивая женщина и «поднималась» в одиночку. Ну и через что тебе пришлось пройти?

— Ну… Я — исключение. Мне просто очень повезло, что попала в хорошие руки… А тысячи других?! Гхм… В общем, она умненькая. Не хочет влачить жалкое существование и быть подстилкой у всех подряд влиятельных товарищей… Хочет быть подругой одного, но крутого… Гхм…

Тут Люба почему-то потупилась и дальше стала излагать сбивчиво:

— Ну… Ни в чём не нуждаться… Чтобы всё было нормально… Не быть никому другому обязанной… Эмм… Может, возьмёшь на постоянную основу…

— Какую основу, Люба? Ты бредишь, что ли?!

— Будет преданной и верной, как собака… — Люба вдруг всхлипнула, засопела, как обиженный ребёнок, и стала тереть глаза. — Я разбираюсь в этом, ты уж поверь…

— Люба, ты чего?! Перебрала, что ли?

— Жалко девчонку — цветочек… Пропадёт! — Люба залпом выпила мускат из фужера, промокнула платком глаза и прерывисто вздохнула: — Уже и так на неё там маслятся все, от декана до последних лаборантов… Там у них за оценки надо платить. Денег нет… Говорят: плати! Денег нет — давай натурой, а то будешь вся в двойках! Страшненьких и бедных платить не заставляют — никто на них и не зарится… А к этой цепляются все кому не лень! Суки!!!

— Тихо, тихо, успокойся… Разберёмся как-нибудь. Посмотрим, что там у нас за королева.

— Хорошо, разбирайтесь… — Люба как-то странно — остро и пронзительно — глянула на Льва Карловича, потом опять потупилась и привычно положила ключи на стол. — Поехала я. Смотри, не обижай девочку…

Тот факт, что на этот раз паспорт и результаты анализов явлены не были, Лев Карлович как-то проигнорировал — привык доверять Любе, она ведь не обманет…

В данном случае паспорт был совсем не нужен. Анализы тоже. Как вошла в спальню — Лев Карлович так и прирос к креслу. Золотоволосая, румяная, стройная, ясноглазая… ну просто солнышко! Живое воплощение здоровья и красоты. Грудь налитая, торчком — вот-вот порвёт бюстгальтер, осиная талия, умопомрачительный изгиб крутых бёдер, длиннющие стройные ноги… Да сразу понятно, почему все цепляются и липнут! Господи, бывает же такая красота на свете…

— Ну что, «папочка»… Мне нести ахинею про «двойку» или сразу будем знакомиться?

…А голос ломкий, неровный, и грудь высокая трепетно вздымается… Волнуется дивчина! Под напускной бравадой прячет неуверенность и страх перед неизвестностью…

Анюта вела себя как опытная, разбитная дама — Люба, что ли, научила… Но, как оказалось, под напускной бравадой скрывалась не только неуверенность и страх перед неизвестностью. Ещё там кое-что скрывалось — такого Лев Карлович даже и предположить не мог.

Когда все формальности сами собой утряслись и роковая черта была пройдена, оказалось, что Анюта… девочка!

Простыня была в крови, Анюта забилась в угол кровати, обняла подушку и, глотая слёзы, смотрела на эту кровь с неподдельным ужасом в глазах:

— Ой, что ж это со мной такое… Я не умру?!

— Нет-нет, что ты! Я с тобой, девочка моя… — жарко шептал Лев Карлович, крепко прижимая к себе Анюту, как будто это было самое драгоценное сокровище в мире. — Я тебя защищу от всего… От всех… Я весь мир положу к твоим ногам…

Так… Опустим все дальнейшие трепетные подробности, скажем проще: Лев Карлович влюбился как мальчишка. Втрескался по самые уши!

Это было просто наваждение какое-то. Когда не был с Анютой, думал только о ней. Дом, семья, работа — всё как-то самопроизвольно отодвинулось на второй план. Скажи ему кто раньше — никогда бы не поверил, что на старости лет такое возможно. Как будто вторую молодость подарили!

О бледненьких заморышах в клетчатых юбках даже и думать забыл, на других женщин смотрел насквозь, не видя их, сидел на совещании, в присутственных важных местах, не глядя подписи ставил на многомиллиардных договорах и всё грезил наяву — Анечка, Анюта, свет мой небесный… Хоть часок рядом посидеть, не обязательно — постель, просто посмотреть на тебя, погладить, за ушко покусать…

Ух! Вот это чувство! Не к каждому снисходит такое, согласитесь, особенно после пятидесяти…

Любе поставил задачу: соорудить гнёздышко. Выделил средства, сколько просила, не глядя и не считая. Люба справилась, приобрела отличную трёхкомнатную квартиру в хорошем месте, обставила со вкусом, сказала, что оформила на Анюту.

Теперь Лев Карлович на «конспиративной квартире» и не появлялся. Без всяких инсценировок и ухищрений вечером сразу ехал к Анюте, предварительно позвонив жене: у меня запарка, буду к полуночи, ужинай одна…

Порой совершал глупости, никогда ранее ему не свойственные: средь бела дня, не прячась, ездил с Анютой по дорогим магазинам, кормил обедами в фешенебельных ресторанах — в рабочее время, между прочим, открыто и нагло! Анюта на людях (и не только на людях) вела себя нарочито вульгарно: громко болтала с напускным хохлятским «шоканьем», прилюдно целовала своего спутника и висла на нём.

Спутник всё понимал, молча терпел и только улыбался: это не более чем защитная реакция на враждебный окружающий мир, система обороны хрупкой нежной души…

Просто терзало душу какое-то странное щемящее желание: показать всему миру, какое у него есть сокровище, как он счастлив, обладая этим чудом… Вспоминал с усмешкой свинорылого купчика на вечеринке у жены, с его «гарнитуром» из близняшек, и только головой качал. Понятно теперь, почему такие люди, вроде бы благоразумные, солидные, позволяют себе поступать таким образом. Однако, чтобы понять это, нужно самому испытать в полной мере, что это такое — не просто похоть и вожделение, а всепоглощающая поздняя любовь к прелестному юному созданию!

— Ну что ж — так оно в жизни и устроено… Седина в бороду — бес в ребро, — философски бормотал Лев Карлович, поглаживая вечерком бархатную попку своего сокровища. И, блаженно жмурясь, добавлял: — Стыдно-то как, господи… Но как приятно, чёрт подери…

* * *

В середине июня позвонила Люба:

— Приезжай вечерком, разговор есть…

Лев Карлович не стал уточнять, насчёт чего разговор. Люба в курсе всего, знает, что теперь её кумир к бледненьким коленкам равнодушен, весь целиком — в своей новой страсти. То есть разговор будет сугубо деловой, можно даже не опасаться, что притащит опять какое-нибудь юное создание, нуждающееся в ста баксах на пропитание.

Приехал в восемь вечера, сидел как на иголках, всё посматривал на часы: хотел побыстрее разобраться с проблемами и мчаться к своему солнышку.

Люба, как обычно, была слегка «под градусом», но взволнована сверх меры — даже больше, чем в мае, когда привела Анюту.

— Что такое, Люба? Проблемы?

— Смотри, — Люба положила на стол видеокамеру с ЖК-дисплеем и включила воспроизведение.

Вообще-то в зале стоял прекрасный домашний кинотеатр — можно было бы с комфортом просмотреть запись там… Но Лев Карлович об этом даже и подумать не успел: настолько поразило его то, что он увидел на крохотном экране видеокамеры.

Ну что вам сказать… Это была любительская съёмка в одном, статичном ракурсе, сверху вниз. Небольшой такой ролик про Льва Карловича и Анюту — в их первый вечер. Но со всеми подробностями, в число коих входила и окровавленная простыня…

— Лю…ххы… — У Льва Карловича от возмущения даже дыхание перехватило. — Эт-то что?!!!

— Тихо, тихо, родной мой! — Люба сбегала на кухню, притащила стакан воды. — Да ты не волнуйся так, ты чего? Это моя личная камера, для себя записывала…

Лев Карлович, стуча зубами по стеклу, выпил воду, помотал головой, ткнув пальцем в камеру, убитым голосом спросил:

— И много у тебя такого добра?

— Много… — Люба невинно разулыбалась. — Всё, что есть, — всё моё.

— Всё подряд снимала?

— Ну, как тебе… Ну да, в общем…

— Где камера была?

— А вот… — Люба привскочила, колыхнув дородным телом, влезла на пуфик, потянулась к круглому деревянному панно с Деметрой (Лев Карлович с Кипра привёз). — Вот тут у меня дырочка…

— В голове у тебя дырочка!!! — злобно крикнул Лев Карлович. — Это ж надо такое придумать… Сама додумалась иль надоумил кто?

— Ну что ты, Левушка? — Люба слезла с пуфика и притащила из коридора чёрный пластиковый пакет. — Это же так — чисто для меня. Никто никогда — ни в жизнь! Да я и не хотела показывать… Просто подумала — так, подстраховаться…

— Под… Что ты сказала?! Подстраховаться?!

— Ой, ну… — Люба тяжело вздохнула, достала из пакета кожаную папку и положила её на стол. — На, смотри. Всё равно скоро всё узнаешь…

И этак воровато посмотрела на часы.

— Что я узнаю? — Лев Карлович, наливаясь ужасным предчувствием чего-то гадкого и неотвратимого, медленно раскрыл папку…

В этот момент зазвонил его мобильный, доселе мирно дремавший в кармане пиджака. Номер этот знали только три человека: жена, Николай, начальник СБ, и личный секретарь Виталик. И пользоваться им этим номером было предписано только в самом крайнем случае, например, когда решался вопрос жизни и смерти или личной свободы.

— Понимаешь, я ведь ничего такого не прошу, — забормотала Люба, глядя в пол и нервно теребя носовой платок — тот факт, что Сенковский смотрит бумаги и одновременно говорит по телефону, её не волновал — она просто не обращала на это внимания. — Просто я тебя знаю…

— Слушаю, — Лев Карлович в правой руке держал телефон, а левой стал перебирать бумаги, лежавшие в папке, и машинально просматривать заголовки.

— Извините за беспокойство… — звонил Николай, голос его был переполнен непривычным смущением и чувством глубокой личной виноватости. — Понимаете, мне поздно доложили…

— Я слушаю, слушаю, — в папке были сплошь копии, заверенные нотариусом: копия свидетельства о рождении, экспертизы ДНК, экспертного заключения об установлении факта отцовства, выписка о восьмилетнем образовании и какой-то заклеенный плотный конверт…

— Минут сорок назад курьер передал Наталье Марковне пакет…

— …Ты у нас ещё в самом соку… Ещё лет двадцать будешь орлом… — продолжала бормотать Люба. — Страсть проходит — это сейчас ты по уши влюблён…

— Погоди, Люба! — Лев Карлович досадливо поморщился, прижал телефон плечом и принялся вскрывать конверт. — И что?

— Она у себя в офисе была, на Кутузовском… Просмотрела — там какие-то документы были… Потом вызвала водителя и помчалась куда-то…

— «Куда-то»?!

— Ну… У неё же водила — Юра Логинов. Мастер… В общем, оторвались. Мои их потеряли.

— Угу… — Лев Карлович открыл наконец конверт и вытащил стопку фотографий.

— Лев Карлович, вы сейчас в Филях?

— Угу…

— Я еду к вам.

— Зачем?

— Я подозреваю, что они сейчас тоже едут к вам.

— Что?!!

— Постараюсь перехватить её и отвлечь. Но вы там сами посмотрите — не знаю, успею ли…

Фотографии были следующего содержания: молодая Люба с грудным ребёнком на руках, Люба постарше, держит за руку голенастую девчонку в школьной форме, ещё несколько фото в том же духе…

— … А скоро ведь привыкнешь… Ко мне привык и к ней тоже привыкнешь… найдёшь себе другую забаву… Поэтому прошу: удочери её официально…

…На последней в стопке фотографии была Анюта. Теперь, когда все снимки лежали рядом, отчётливо прослеживалось фамильное сходство между голенастой девчонкой, Анютой и… Любой.

Лев Карлович вздрогнул и замер. Непослушной рукой развернул веером бумаги, в копии свидетельства о рождении прочёл: «Кравченко Анна Львовна, родилась 12 января 1989 года в станице Немчиновская Краснодарского края…»

«Кравченко Анна Львовна» — это страшное сочетание фигурировало и в экспертизе ДНК, и в установлении факта отцовства, и в школьной выписке…

…и на обороте фотографии Анюты.

— Люба…

— Да, родной мой?

— Это что же… Ты тогда — к бабке вроде, а сама…

— Ну ты же мне сказал: будет ребёнок — знать тебя не желаю! Ну и как мне было…

— Так это что же получается… — голос Льва Карловича был хриплым и слабым, как у смертельно раненого. — Получается… Анюта — моя дочь?!!

— Ой, родненький… Ну… Ну а как ты хотел? Как я могла по-другому заставить тебя официально удочерить её?! Ведь родная кровинушка, а как сирота мыкалась бы! Всё досталось бы твоим оболтусам…

— Лю…ба!!! — Лев Карлович, схватившись за сердце, сложился пополам и медленно сполз с кресла на пол.

— Ну что там, пора, нет? — раздался из-за двери голос Анюты.

— Она здесь?!!

— Ой, родненький, да что ж это с тобой…

— Она всё время была здесь… — лицо Льва Карловича побагровело до черноты, на губах появилась пена. Грудь сдавило стальными тисками, в горле как будто образовался комок — ни вздохнуть, ни выдохнуть. — Лю-ууу..

— Ой, да что ж это… — Люба растерянно топталась рядом: кумир всегда отличался железным здоровьем, на «явке» даже аптечки не было. — Воды, корвалолу?! Может, «Скорую»?!

— Я-аааа…

— Что, родненький?!

— Яду, сука! — едва слышно прошептал Лев Карлович, закатывая глаза. — Убей меня, дура… У… Погоди… Жена… Жена что — сюда едет?! Это ты — курьера?!

— Ну, понимаешь…

— Боже мой… Боже мой… Значит, она всё знает…

— А всё равно ведь узнала бы. Как бы ты официально её удочерил, чтоб она не знала?!

— ЛЮБА!!! Ну как же ты могла…

— Да ты не бойся — она же знает только, что дочь есть. А что между вами было — этого никто не знает. Это будет строго между нами. Что ж я, совсем дура, что ли…

— Ну всё, надоели, — дверь спальни распахнулась, впуская Анюту. — Договорились, нет?

— Да погоди ты! — шикнула на неё Люба. — Не видишь, дурно ему!

— Дурно! — ворчливо протянула Анюта. — Ничего с ним не будет, здоровый как бык! Вон, часами меня понужал, любой молодой давно бы сдох от такой физкультуры!

— Хух… — Лев Карлович справился сам — выплюнул «комок», сел на полу, судорожно хватая ртом воздух. — Убери её… Я прошу!!! Не надо…

— Ну уж нет, папка, ты это брось! — Анюта присела на краешек стола, возвышаясь над Сенковским, смотрела озорно, внимательно, по-взрослому. — Побаловались, и будя. Давай жить как люди. Удочеришь меня официально, долю в наследстве выделишь… А то ведь скандал будет! Прикинь — в газетах: «Великий олигарх понужал свою доню»! Прикинь?!

— Пожалуйста… — прохрипел Лев Карлович. — Я прошу вас…

— Да ты не волнуйся, — Анюта лукаво подмигнула. — Когда твоя «мамка» будет в театры отъезжать, я тебе буду давать помаленьку…

И, скинув тапочек, шаловливо полезла носком правой ноги в ширинку Льва Карловича.

Зря она так…

Хотя — ребёнок ведь ещё, какие тут понятия о «последней капле» и методике ведения переговоров с человеком, пребывающем в пограничном состоянии…

Рванувшись назад, как будто носок Анюты был раскалённым клинком, Сенковский опрокинул кресло и, пытаясь подняться, машинально вцепился в комод. Глаза его, секунду назад наполненные отчаянием и болью, вдруг сделались безумными.

Комод пошатнулся, малахитовый сатир упал и услужливо ткнулся в лоб Льва Карловича.

— Н-нна! — Сенковский, вскакивая, ухватил статуэтку под основание, разворачиваясь, наотмашь рубанул назад, не глядя…

…и угодил точно в висок Анюты.

Девочка, отброшенная сильным ударом, упала на ковёр… Мгновенно затихла — вокруг головы тотчас же образовалась вязкая краповая лужа.

— Ты… Ты… — Люба, прижав ладони ко рту, несколько секунд стояла столбом, потом рухнула на колени и на четвереньках поползла к дочери. — Ой, господи… Да что же это… Что ж ты наделал…

— Н-НННА!!! — Сенковский бросился к Любе, что есть силы саданул окровавленным сатиром в затылок. Удар пришёлся вскользь — Люба упала, но по инерции продолжала ползти вперёд. Сенковский навалился сверху, стал беспорядочно долбить статуэткой куда придётся — по спине, плечам, по голове своей ненаглядной Любушки…

— Н-нна!!! На тебе, тварь! Ты этого хотела, да?! Н-нна!!!

Бил, пока совсем не обессилел. Упал рядом с обезображенным трупом Любы, судорожно хватал ртом воздух, не понимая, что происходит, отчего так странно бренчит в голове…

Увы, бренчало не только в голове. Это вовсю надрывался дверной звонок!

Потом он смолк, и из-за двери послышался истошный вопль Натальи Марковны, полный бешеной злобы и жажды мщения:

— Открой немедленно!!! Я знаю, что ты там!!! Открывай, гад!!! Считаю до десяти! Не откроешь — ославлю на весь мир, сволочь!!! РАЗ! ДВА! ТРИ!..

Глава 12

Брешь в монолитной стене

Костя Воронцов. Под занавес…

Раньше, когда я был простым военным и смотрел по телевизору новости, меня всегда удивляла следственная методика наших славных органов правопорядка. Полгода тишь да благодать, какие-то отчёты об украденных дамских сумочках и приблудных гастарбайтерах… Потом вдруг — раз! — и в один день куча арестов и обысков в офисах какой-нибудь фирмы. По аналогии с нашей прежней спецификой: как будто копили силы, лежали в засаде, а потом влупили со всех стволов по подъехавшей колонне с провиантом!

Теперь я эту методику понимаю. Не говорю, что она хорошая, передовая или, напротив, отсталая… Наверное, она просто единственно возможная в теперешней непростой ситуации. Если сравнивать с нашим делом — это чтобы супостаты опомниться не успели. Повязали одного, немедля надо мчаться и вязать остальных, а то ведь разбегутся!

В ту же ночь взяли юрисконсульта «РОСГАЗа» (бывший следователь, который вёл дело Венички) и директоров двух АЗС (бывший пожарный эксперт и милиционер, выгодно «проспавший» битую машину Юры Логинова).

К утру они все дали признательные показания — без каких-либо противоправных деяний и нехороших барбитуратов с нашей стороны. Просто их поставили в известность о том, что Николай всех подряд сдал, и намекнули, что явка с повинной сильно облегчит их участь.

Я впервые в жизни принимал участие в такой странной и потрясающе скоропостижной оперативной разработке…

Помните, аналогию насчёт кладбища со скелетами? Поначалу всё здесь казалось таким неприступным и монолитным, что поневоле возникала мысль: зря вообще взялись! Шансов — ноль, надо потихоньку отползать, пока не заметили…

Потом мы посмотрели, как ведут себя ребята с кладбища, и решили, что нам тоже так можно. Взяли танк, разогнались как следует, протаранили вроде бы монолитную стену и заодно ненароком снесли угол у самого богатого склепа.

И под прикрытием танковой пушки немного там покопались. Останков поруганной Веры и Надежды, увы, не нашли, зато скелетов наковыряли — кучу. И это в самой респектабельной усыпальнице!

Представляю, что же творится в остальных склепах, которые даже и не претендуют на призовые места в элитном конкурсе репутаций.

Будет время, мы сюда как-нибудь ещё заглянем. Не обязательно на танке и через пролом в стене: всё-таки двадцать первый век, а мы люди цивилизованные, учимся помаленьку…

Примечания

1

В порядке очерёдности, все шесть книг серии «Команда № 9».

2

Группа «Н» — военные, которых нельзя допускать к выполнению СБЗ. Садисты, лунатики, психи, самоубийцы, энурезники и так далее. На последний момент моей службы в войсках — примерно 15 процентов от всей списочной численности.

3

Указ Президента РФ от 31 декабря 1999 г. № 1763 «О гарантиях Президенту Российской Федерации, прекратившему исполнение своих полномочий и членам его семьи». Выдержка: «…Президент Российской Федерации, прекративший исполнение своих полномочий, не может быть привлечён к уголовной или административной ответственности, задержан, арестован, подвергнут обыску, допросу либо личному досмотру. Неприкосновенность Президента распространяется на занимаемые им жилые и служебные помещения, используемые им транспортные средства, средства связи, принадлежащие ему документы и багаж, на его переписку…»

4

Служба внешней разведки.

5

Из терминологии спецслужб: вовлечение «объекта» в интимную связь с дамой (а в некоторых случаях — особенно в последнее время, и не только с дамой!) для последующей компрометации.

6

Бессвязный набор фраз на испанском, а местами откровенная тарабарщина.

7

9-мм пистолет под мощный патрон «СП-10» с пулей, имеющей закалённый сердечник. На дистанции до 50 м обеспечивает надёжное поражение живой силы в бронежилете второго класса защиты или укрывающейся в небронированном автотранспорте. Прицельная дальность — 100 м, питание — магазин на 18 патронов.

8

Пистолет самозарядный специальный под патрон «СП-4» для бесшумной, беспламенной стрельбы.

Content

Лев Пучков
Обратный отсчёт

Пролог

Глава 1 Дела семейные

Глава 2 Действующие лица и исполнители

Глава 3 На ближних подступах Костя Воронцов. Мечты и перспективы

Глава 4 Цитадель Валера Ростовский. Ввод в должность…

Глава 5 Действующие лица и исполнители…

Глава 6 Сдаваться не будем Костя Воронцов. Первые последствия беспредметного анализа

Глава 7 Цитадель Валера Ростовский. Душой я бешено устал…

Глава 8 Действующие лица и исполнители

Глава 9 Цитадель Валера Ростовский. Я вас люблю, чего же боле? Готовьтесь: это будет больно…

Глава 10 Действующие лица и исполнители

Глава 11 Цитадель Лев Карлович Сенковский. Некоторые закономерности системного прелюбодеяния…

Глава 12 Брешь в монолитной стене Костя Воронцов. Под занавес…

Примечания