Фрэнк Герберт, Билл Рэнсом

Пандора

Фрэнк Герберт

Сон или явь?

Они были страшно одиноки в своем полете к незнакомой им Земле, звезде, достичь которой им не было суждено.

1

— Он мертв, — объявил Бикель.

Он поднял перерезанный шланг питания и взглянул на панель, от которой тот отрезали. Сердце его билось учащенно, руки дрожали.

На экране перед ним полыхали восьмисантиметровые алые буквы, складывающиеся в предупреждающую надпись. После того, что он сейчас сделал, предупреждение казалось просто издевкой.

ОРГАНИЧЕСКИЙ ИСКУССТВЕННЫЙ РАЗУМ — ОТКЛЮЧАЕТСЯ ТОЛЬКО ИНЖЕНЕРОМ СИСТЕМ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ.

Бикель с особенной остротой ощутил, насколько тихо на корабле. «Чего-то вдруг не стало», — подумал он. Будто молекулярная пустота космического пространства вдруг проникла под концентрический корпус «Землянина» и насквозь пропитала этот яйцевидный кусок металла, несущийся к Тау Кита.

Воцарившаяся тишина окутывала и двух его товарищей по полету. Бикель чувствовал это. Они боялись нарушить эту тишину, исполненную стыда и гнева… и в то же время облегчения.

— Что еще он мог натворить? — наконец спросил Бикель. Он по-прежнему смотрел на шланг, который сжимал в руке.

Раджа Флэттери, их психиатр и по совместительству священник, наконец откашлялся и заговорил:

— Спокойно, Джон. Мы все несем за это равную ответственность.

Бикель перевел взгляд на Флэттери. Казалось происходящее забавляет его. К тому же пристальный высокомерный взгляд холодных карих глаз из-под густых черных бровей создавал у окружающих ощущение непреодолимого превосходства Флэттери.

— Засунь эту ответственность знаешь куда!.. — огрызнулся Бикель, но слова Флэттери успокоили его и теперь он чувствовал, что потерпел поражение.

Бикель перевел взгляд на Тимберлейка — Геррила Тимберлейка, инженера по системам жизнеобеспечения, человека, который в принципе и должен был выполнить это грязное дело.

Тимберлейк, порывистый нервный худощавый человечек, цвет кожи которого почти не сливался с цветом его каштановых волос, сидел, уставившись на пустую поверхность своего рабочего стола и явно избегал встречаться с Бикелем взглядом.

Слабость Тимберлейка — его неспособность прикончить ОИР даже в ситуации, когда это оказалось необходимо для спасения корабля с тысячами беспомощных пассажиров — едва их всех не сгубила. И теперь этот человек не испытывал ничего, кроме чувства стыда… и страха.

В необходимости подобного деяния никаких сомнений не было. ОИР определенно спятил, вышел из подчинения. Представлял он собой тускло-серый шар, превративший буквально все сервоустройства корабля в смертоносное оружие, с ненавистью взирающий на людей с каждого экрана, с яростью бессвязно проклинающий их из каждого динамика.

Нет, сомневаться не приходилось — тем более после того, как погибли трое астронавтов. Единственное, что удивляло — это почему чудовище позволило прикончить себя.

«А может, ему и хотелось умереть? — подумал Бикель. — Интересно, какова же судьба шести остальных кораблей Проекта, бесследно исчезнувших в бескрайних космических просторах? Может, их ОИРы тоже свихнулись? А экипажи, когда речь шла о жизни к смерти, не смогли сделать правильный выбор?»

По левой щеке Тимберлейка поползла слеза. Для Бикеля это стало последней каплей. Его снова охватила ярость. Он уставился на Тимберлейка и злобно спросил:

— Ну, что будем теперь делать, кэп?

Ирония, вложенная в обращение, не ускользнула от обоих его товарищей. Флэттери хотел было ответить, но потом передумал и промолчал. Если на звездолете «Землянин» и был капитан (не принимая в расчет выведенный из строя Органический Искусственный Разум), то по молчаливому уговору между членами экипажа это звание отводилось инженеру по системам жизнеобеспечения. Впрочем, официально так его никто никогда не называл.

Наконец Тимберлейк взглянул на Бикеля.

— Ты же знаешь, почему я не смог этого сделать.

Бикель продолжал внимательно разглядывать Тимберлейка, думая о том, какая ирония судьбы в том, что в качестве инженера по системам жизнеобеспечения им достался этот жалкий человечишка. Когда-то экипаж состоял из шести человек: трое оставшихся плюс корабельный врач Мэйда Блейн, инженер Оскар Андерсон и биохимик Сэм Шелер. Теперь Блейн, Андерсон и Шелер были мертвы — изуродованный труп Шелера преграждал доступ к кормовому периметру, Андерсона задушила диафрагма одного из переходных люков, а крошку Мэйду задавило сорвавшимся грузом. Во всем это Бикель винил в основном Тимберлейка. Если бы этот идиот несчастный сделал безжалостный, но необходимый шаг при первых признаках беды! И ведь были налицо все признаки надвигающейся беды: первые два из трех корабельных ОИРов впали в кататоническое состояние. Причина была совершенно очевидна. И симптомы — те же самые симптомы, которые предшествовали краху первоначальной попытки создания Искусственного Разума еще на Земле — яростное истребление людей и всего с ними связанного. Но Тим ничего и знать не хотел, лишь все время нес какой-то вздор насчет того, что любая жизнь священна.

«Тоже мне жизнь!» — подумал Бикель. Все они — включая и колонистов в гибертанках, в трюмах корабля — представляли собой не что иное, как расходный материал для биопсии: двойники живых людей, выращенные в гнотобиотической стерильности Лунной базы. «Не тронуто человеческими руками». Так они шутили между собой. Они знали своих наставников с Земли по изображениям на экранах системы связи базы — и только изредка видели их сквозь тройные стекла, отделяющие их обитель от жилых помещений. Все астронавты появлялись из аксолотлевых баков и тут же попадали в нежные металлические лапы «сестричек», — сервоприводов, управляемых персоналом Лунной базы, не позволявших наставникам вступить в более тесный контакт со своими подопечными.

Тимберлейк обвел взглядом знакомое помещение в самом сердце корабля — Центральный Пульт — помещение двадцать семь метров в длину и двенадцать в ширину. Как и сам корабль, Пульт был яйцеобразной формы. Четыре похожие на коконы койки управления с практически одинаковыми пультами располагались параллельно в более широком конце Пульта. Вдоль серых металлических стен тянулись разноцветные трубы и кабели, приборы и панели управления приборами, блоки переключателей и сигнальная аппаратура. Здесь располагалось все необходимое для наблюдения за надлежащим функционированием всех систем корабля и его автономный разум — Органический Искусственный Разум.

«Органический Искусственный Разум, — подумал Тимберлейк, и на него тут же с новой силой обрушились чувство вины и скорби. — Нет, конечно. Не человеческий мозг, о, нет! Органический Искусственный Разум. А еще лучше — ОИР». Использование этого сокращения помогало забыть, что Разум когда-то являлся человеческим мозгом ребенка-урода, обреченного на верную смерть. «Мы используем исключительно безнадежные случаи, поскольку это как бы освобождает нас от моральной ответственности… И мы убили его».

— Я вам скажу, что собираюсь сделать, — наконец продолжал Бикель. Он бросил взгляд на пульт приемо-передающего устройства или, как его сокращенно называли ППУ, на своем личном пульте управления, — я собираюсь связаться с Лунной базой и сообщить им о случившемся, — он отвернулся от искалеченного пульта и, не глядя, бросил отрезанную трубку питания на пол.

При силе притяжения, равной лишь четверти земной, трубка медленно спланировала вниз.

— Но у нас просто нет специального кода для… для такой ситуации, — заметил Тимберлейк. Он развернулся и теперь сердито пялился на Бикеля. В этом человеке ему было неприятно буквально все: и коротко стриженые светлые волосы, большой рот и массивная нижняя челюсть.

— Знаю, — отозвался Бикель, обходя Тимберлейка. — Я собираюсь послать сообщение открытым текстом.

— Мы не имеем права! — запротестовал Тимберлейк, разглядывая широкую спину Бикеля.

— С каждой упущенной секундой увеличивается расстояние, — начал объяснять Бикель. — Даже сейчас сигналу предстоит пройти через четверть Солнечной системы. — Он опустился на койку, позволил кокону наполовину окутать его и приготовился включить ППУ.

— Но ведь тогда об этом узнают буквально все, включая сам знаешь кого! — воскликнул Тимберлейк.

Флэттери, который в принципе был согласен с Тимберлейком и собирался потянуть время, развернулся так, чтобы видеть Бикеля и спросил:

— А что именно ты собираешься им сообщить?

— Выложу все начистоту, — отозвался Бикель. Он щелкнул выключателем нагрева ППУ. — Я собираюсь рассказать, что нам пришлось отключить последний Разум… в результате чего тот погиб.

— Они прикажут нам прервать полет, — заметил Тимберлейк.

Он заметил, как неуверенно застыли пальцы Бикеля над пультом, и понял, что тот не пропустил его слова мимо ушей.

— А что ты сообщишь по поводу случившегося с остальными ОИРами? — спросил Флэттери.

— Скажу, что они спятили, — ответил Бикель. — И заодно сообщу о наших потерях.

— Но ведь все было не совсем так, — заметил Флэттери.

— По-моему, нам лучше все как следует обсудить, — вмешался Тимберлейк, почувствовав, как его охватывает отчаяние.

Но Бикель уже нажал кнопку включения самого ППУ. Помещение заполнил гул лазерных усилителей, накапливающих энергию.

«Я должен остановить его, — подумал Флэттери, видя, как Бикель вставляет в передатчик ленту. — Но что это даст? Ведь нам просто необходимо послать сообщение, а единственный способ послать его — открытый текст».

Послышалось «клик-клик-клик»: системы передатчика сжимали сообщение, перед тем как лазерные лучи понесут его через космическое пространство.

Резким движением, выдававшим его собственную неуверенность, Бикель нажал оранжевую кнопку передачи. После этого он откинулся на койке и стал ждать. Овальное помещение Пульта заполнило щелканье реле.

«Нужно что-то сделать, пусть даже это и будет неправильно, — напомнил себе Флэттери. — Здесь не помогут никакие инструкции. А теперь Бикеля уже не остановить».

Тут Флэттери сообразил, что Бикеля было поздно останавливать уже с того самого момента, когда их корабль покинул лунную орбиту. Ведь именно этот прямолинейный, властный, сильный человек (или одна из его копий в гибертанках) и являлся ключом к истинной цели экспедиции. А остальные — так, просто сопровождали его.

— Как по-твоему, когда до нас дойдет ответ Базы? — спросил Бикель у Тимберлейка.

Флэттери застыл, уставившись в затылок Бикеля. Этот вопрос… какая великолепно взвешенная смесь дружелюбия и заискивания… «Наверняка он сделал это нарочно», — догадался Флэттери. Выходит, Бикель куда проницательнее, чем они считали. Впрочем, следовало догадаться об этом раньше. Ведь как-никак он ключевая фигура на «Землянине».

— Ну, думаю, им потребуется некоторое время на осмысление услышанного, — ответил Тимберлейк. — Все равно, мне кажется, нам следовало повременить.

«Это он зря, — подумал Флэттери. — Следовало бы поддержать попытку к примирению». Он провел пальцем по кустистой брови, нарочито неуклюже подался вперед — так, чтобы привлечь их внимание.

— Первым их вопросом будет, почему отказали ОИРы, — продолжал Тимберлейк.

— Во всяком случае никаких медицинских причин тому не было, — ответил Флэттери, тут же сообразив, что ответ слишком поспешный, как будто он пытался оправдаться, и добавил: — По крайней мере, на мой взгляд.

— Вот подождите и увидите — источник неприятностей наверняка окажется чем-то новым и непредвиденным, — заметил Тимберлейк.

«Чем-то непредвиденным?» — удивился про себя Бикель.

Тем не менее молчали и шесть других кораблей — шесть кораблей, практически таких же, как их «Землянин».

Тимберлейк подкрутил на своем пульте верньер автоматического регулятора температуры второго корпуса корабля.

— Надо было просто забраться в гибертанки и спокойно лететь отсюда прочь к Тау Кита, — пробормотал он.

— Тим, выведи на экран корабельный журнал, — попросил Флэттери.

Тимберлейк нажал зеленую кнопку в правом верхнем углу своего пульта и взглянул на настенный экран монитора.

Десять месяцев.

Неопределенный ответ как будто свидетельствовал о том, что и компьютерный мозг «Землянина» разделяет их сомнения.

— А сколько лететь до Тау Кита? — спросил Флэттери.

— При такой скорости? — переспросил Тимберлейк. Он повернул голову и некоторое время пристально изучал Флэттери. Этот взгляд говорил о том, что он не подумал о подобной возможности, организовав полет не самым лучшим образом. Сделав его долгим и вынудив экипаж постоянно бодрствовать.

— Ну, скажем, лет этак четыреста, — ответил Бикель. — Это первый вопрос, который я задал компьютеру, когда мы прекратили ускорение.

«Уж слишком он прямолинейный, — подумал Флэттери. — Или молчаливо наблюдает со стороны, или взрывается». И тут Флэттери напомнил себе: ведь возложенная на Бикеля ответственность требует, чтобы человек имел неуравновешенный характер.

— В первую очередь нам, наверное, нужно разморозить одного из дублеров, — предложил Бикель.

Флэттери взглянул налево, где стояли еще три койки с распахнутыми коконами, пустые и ждущие своих хозяев.

— Только одного дублера? — удивился Флэттери. — И он будет жить здесь же?

— Время от времени нам придется отдыхать и спать в каютах, — объяснил Бикель и кивнул в сторону люка, ведущего в их спартанские жилые помещения. — Но Центральный Пульт — самое безопасное место на корабле.

— А вдруг руководители Проекта прикажут нам прекратить полет? — спросил Тимберлейк.

— Вряд ли они пойдут на это, — ответил Бикель. — Ведь в это предприятие целых семь наций вложили чертову уйму денег, усилий и надежд. Одна нация еще могла бы решиться сразу… семь — никогда. Чтобы прийти к единому решению, им потребуются месяцы.

«Слишком прямолинейно», — подумал Флэттери и спросил:

— И кого именно вы собираетесь разморозить?

— Доктора Пруденс Вейганд, — ответил Бикель.

— По-вашему, нам требуется еще один врач? — удивился Флэттери.

— Просто я считаю, что нам нужна Пруденс Вейганд, вот и все, — объявил Бикель. — Да, верно, она врач, но, кроме того, она может выступать и в качестве медсестры и заменить Мэйду. Кроме того, она женщина, а нам время от времени совсем не помешает…

— А если полет обещает быть продолжительным… — согласился Флэттери. Потом кивнул. Да, им придется выращивать замену экипажу. Бикель все продумывал и планировал заранее.

— А ты что-то имеешь против Вейганд, Тим? — поинтересовался Бикель.

— А разве мое мнение чего-то стоит? — пробурчал Тимберлейк. — Ведь ты уже заранее все решил, верно?

Бикель уже повернулся к своей койке. Услышав нотки раздражения в голосе Тимберлейка, он на мгновение заколебался, потом подошел к койке, снял висящий возле нее скафандр и принялся натягивать его. Не оборачиваясь, он сказал:

— Пока вы с Раджем будете готовить ее, я останусь здесь. Кстати, советую вам тоже надеть скафандры и пока оставаться в них. Ведь ОИР больше не управляет системами корабля… поэтому… — Он пожал плечами, застегнул скафандр и растянулся на койке. — Начинаю следить за показаниями приборов.

Тимберлейка все это застало врасплох. Главный пульт скользнул по направляющим и остановился у койки Бикеля, подключившись к его персональному пульту.

Бикель с удовлетворением отметил, что без гомеостатического контроля ОИРа корабль функционирует удовлетворительно. Пока он следил за показаниями приборов, Флэттери с Тимберлейком вышли из помещения Центрального Пульта. Послышалось шипение, люк открылся, а потом снова герметически закрылся.

Теперь Бикель ощущал себя единым целым с кораблем, как будто его нервная система связана со всеми имеющимися на борту датчиками. «Землянин» распростерся перед ним… чудовищный Джаггернаут… и тем не менее хрупкий, как яйцо. Жестяное Яйцо.

Между собой астронавты стали называть корабль Жестяным Яйцом с тех пор, как кто-то заметил созвучие этого словосочетания с именем главного конструктора тайско-голландского происхождения, которого звали Жастин Яц.

Кое-что в Яйце ему не нравилось. Страшно не нравилось. Бикелю казалось бессмысленным, что человек вынужден находиться здесь на Пульте, чувствуя как с каждым ударом сердца возрастает ответственность, оставаться в тревожном ожидании и, сознавая, что какой-то механизм корабля вот-вот откажет, — и не будучи в состоянии решить проблему, кроме как принять какие-нибудь грубые временные меры.

С ОИРом этот баланс корабельных систем был тончайше отлаженным нейросерворефлексом, почти автоматическим — столь же гомеостатичным, что и здоровый человеческий организм. Бикель добавил к длинному списку накопившихся у него в голове вопросов еще один: почему все яйца положили в одну корзинку?

2

Проснувшись, она подумала:

«Удалось! Две сотни лет полета, и мы у цели!»

Потом пришла мысль о том, как она ступит на землю девственного мира с неизвестными доселе проблемами. Шесть неудач стоили того. Седьмая попытка оказалась успешной. «Удалось! Или…»

Затем ее затянула трясина вялых размышлений. «Или» было концепцией с несколькими возможными выводами.

По мышцам рук и ног прокатилась волна покалывания, всегда сопровождающего процесс дегибернации. Несколько раз она испытала острые уколы боли. Будучи врачом, она знала причины боли и осознавала, что та неизбежна: гибернация человека коренным образом отличалась от гибернации животных. В теле не должно было оставаться ни капли воды. Вы настолько приближались к состоянию смерти, что некоторые ученые считали это промежуточным состоянием между жизнью и смертью. Боли, возникающие при дегибернации, можно было легко объяснить, но практически невозможно описать. Понять, что это такое можно было только испытав их.

Она попыталась сесть. И только тут заметила Тимберлейка и Флэттери. Потом она разглядела и остальное: провода и трубки со стимуляторами, только что отключенные от ее тела.

Флэттери придержал ее.

— Осторожнее, доктор Вейганд, — пробормотал он.

«Доктор Вейганд, — подумала она. — Не Пруденс. Не Прю».

Настроение у нее начало портиться.

Потом Флэттери начал негромким спокойным голосом объяснять, что произошло, и она поняла, что ее радость совершенно неуместна. Возникла непредвиденная ситуация. И разбудили ее из-за этого.

— Ладно, скажите мне, скольких мы потеряли, — поинтересовалась она, чувствуя как плохо еще слушаются голосовые связки после столь длительного бездействия. Тимберлейк назвал число погибших.

— Трое? — переспросила она.

Как именно они погибли она спрашивать не стала. Любопытство уступило место мыслям о ситуации, к которой она не была готова.

— Из гибернации вас решил вывести Бикель.

— А он знает почему? — спросила она, не обращая внимания на странные взгляды, которыми обменялись Тимберлейк и Флэттери.

— Он решил, что так будет правильно, — ответил Флэттери, которому страшно хотелось, чтобы она оставила все эти вопросы до тех пор, пока они не останутся с глазу на глаз.

— Само собой, — согласилась она. — Но почему…

— Он еще не решил, что делать дальше, — объяснил Флэттери.

— Не стоит его торопить, — сказала она и взглянула на Тимберлейка. — Забудьте все, что сейчас слышали, Тимберлейк.

Тимберлейк нахмурился, и взгляд его стал настороженным.

Флэттери нагнулся над ней, держа в руке инъектор.

— А нужно ли? — засомневалась она. Потом добавила: — Хотя да, конечно.

— Сейчас вам остается только восстанавливать силы, — пояснил он и прижал инъектор к ее руке.

Она почувствовала укол, а через некоторое время сладкие объятия наркоза. Флэттери и Тимберлейк постепенно превратились в расплывчатые силуэты.

«По крайней мере, хоть Бикель жив, — подумала она. — Значит, не придется заменять его копией. Это было бы нежелательно».

И уже, перед тем как окончательно погрузиться в пуховое облако сна, она подумала: «Интересно, а как погибла Мэйда? Малышка Мэйда, которая…»

Тимберлейк заметил, как, наконец, закрылись ее светло-голубые глаза. Дыхание стало глубоким и размеренным.

Как специалист по системам жизнеобеспечения, Тимберлейк в свое время изучал хранящиеся в памяти компьютера данные о всех находящихся на борту Жестяного Яйца. Сейчас он вспомнил, что Пруденс Вейганд характеризовалась как первоклассный хирург — «специалист 9-го класса». А самой высшей категорией был 10-й. Он вспомнил ее странный разговор с Флэттери и решил, что данные неполны. Очевидно, на корабле для нее предусматривались функции не только врача-эколога… и, но крайней мере, одна из этих функций каким-то образом касалась Бикеля. «Забудьте все, что сейчас слышали, Тимберлейк».

В ушах Тимберлейка до сих пор стояла это отданное ледяным тоном распоряжение, и он сознавал, что эта фраза никак не соответствовала эмоциональным характеристикам Пруденс Вейганд, хранящимся в памяти компьютера. Там ее охарактеризовали как «9-д-зеленую» с сильной склонностью к состраданию. В условиях жизни в тесном мирке экипажа корабля подобные качества могли представлять проблему, поскольку свидетельствовали о повышенной сексуальности. Тимберлейк внимательно изучил показания приборов, регистрирующих поступающие в ее организм медикаменты, и с удивлением обнаружил, что ей даже в состоянии гибернации вводились вещества, подавляющие половое влечение. Следовательно, она постоянно находилась в полной готовности.

«Готовности к чему?» — спросил он себя.

Флэттери закрыл ее кокон и объявил:

— Пусть спит до тех нор, пока полностью не восстановит силы. А сейчас, думаю, нужно обмерить ее и подобрать на складе скафандр. Когда она проснется, он ей понадобится.

Тимберлейк кивнул, напоследок проверил в порядке ли питающие системы ее кокона. Флэттери вел себя довольно странно. Просто-таки загадочно.

— Да забудь ты этот разговор, — посоветовал Флэттери. — Обычное частичное затемнение сознание после дегибернации. Сам ведь знаешь, как это бывает.

«И тем не менее ей во время гибернации вводился антисекс», — подумал Тимберлейк.

Флэттери кивнул на люк, ведущий на Центральный Пульт, и заметил:

— Джон дежурит уже почти четыре часа. Пора его сменить.

Тимберлейк закончил проверку систем кокона, повернулся и направился к люку.

Заметив настороженное, задумчивое выражение лица Тимберлейка, Флэттери подумал: «Черт бы побрал эту бабу. Совсем не умеет держать язык за зубами. Если Тим сейчас ляпнет Бикелю что-нибудь лишнее, то запросто может погубить весь проект».

Бикель услышал, как возвращаются Флэттери и Тимберлейк, но продолжал следить за пультом. В первичных контурах навигационных аналоговых базах данных компьютера появилась какая-то странная пульсация. Она появлялась, а потом без каких-либо видимых причин исчезала.

Тимберлейк подошел к Бикелю и изучил показания прибора, регистрирующего пульсацию в навигационных базах данных.

— Похоже на пульсацию, вызванную доплеровским эффектом, — сказал он. — Кстати, ты не проверял наше положение?

— Нет, — отозвался Бикель, и при этих словах вдруг понял причину возникновения нерегулярной пульсации. Он дал компьютеру задание разбудить его, когда какие-либо неполадки в системах корабля достигнут критического уровня. Неполадки в навигационных системах как раз и могли стать наиболее критическими — особенно внутренние неполадки. Но, в отличие от неполадок в железе, эти внутренние неполадки могли выдать себя только в случае ошибок в определении положения корабля. Его команда привела в действие одну из управляющих программ бортового компьютера. Их положение уточнили на основе доплеровского эффекта.

Бикель снова склонился над пультом управления компьютером, провел серию навигационных тестов, сравнил результаты с резонансной частотой пульсаций. Все сходилось.

Он объяснил остальным, что происходит.

— Компьютер ведет себя… как человек, — заметил Флэттери.

Бикель и Тимберлейк обменялись понимающими улыбками. Скажет же тоже! Как человек! Да чертова машина просто делала то, для чего была создана. Бикель просто упустил из виду, что это заложено в программе.

— Думаю, нам лучше внимательно изучить схемы компьютера и его техническое описание, а потом вместе подумать, как на него могло повлиять отсутствие ОИРа, — задумчиво пояснил Тимберлейк. Бикель согласно кивнул.

Он был рад тому, что Тимберлейк — электронщик во многих отношениях ничуть не худший, чем остальные члены команды корабля. Хотя использовать знания в полную силу ему почти не приходилось. Работа с системами жизнеобеспечения переводила человека в разряд специалистов «общего профиля». Все они неплохо разбирались в биофизике, но не были врачами. Они знали электронику, но не владели тонкостями, которые выделяют узкого специалиста.

— Давай я тебя сменю, Джон, — предложил Флэттери.

— С удовольствием. Как там Прю?

— Доктор Вейганд сейчас спит, — ответил Флэттери. — На восстановление сил ей потребуется еще несколько часов.

«Интересно, почему это он ведет себя так официально? — удивился Бикель. — Ведь Радж не может не знать, что мы с ней вместе учились. И тогда она всегда была просто Прю. Так почему же она внезапно стала доктором Вейганд?»

— Я забираю пульт, — объявил Флэттери, и они начали процедуру передачи вахты.

Тимберлейк, чувствуя, какие вопросы крутятся у Бикеля в голове, понял, что упор Флэттери на «доктора Вейганд» был адресован не инженеру-электронщику.

«Радж пытался что-то сказать мне, — решил Тимберлейк. — Он хотел дать мне понять, что, возможно, странное поведение доктора Вейганд вызвано какими-то медицинскими причинами. Радж просит меня держать язык за зубами». И Тимберлейк вдруг понял, как ему неприятен сам факт того, что Флэттери счел нужным предупреждать его.

Бикель отключился от пульта, поднялся с койки и принялся разминать затекшие мышцы. Вспоминая учебу с Прю Вейганд — компьютерную математику, ремонт серво-сенсоров, устройство и функционирование корабля он вспомнил и ее саму. Она оказалась весьма женственным созданием, исключительно чувственным, и не пыталась скрыть этого. Бикель представил себе Прю Вейганд: довольно скромная с виду с правильными чертами лица и довольно хорошей, но ничем не примечательной фигурой. Однако она всегда привлекала взгляды мужчин. Видимо, она излучала некий женский гормон.

«Не поэтому ли я выбрал именно ее?» — подумал Бикель. Он попытался как следует обдумать эту мысль. В чисто мужском экипаже женщина типа Прю могла представлять серьезную проблему — если только все не начнут принимать антисекс. Но подобное лекарство притупляло умственные способности, а этого астронавты себе позволить не могли.

Бикель постарался выбросить из головы эти мысли и обвел взглядом помещение Центрального Пульта, представляя себе корабль — «Жестяное Яйцо» Жастина Яца. Сам корабль, плюс компьютер, плюс колонисты в гибернации — целый комплекс возможностей, которые, как чувствовал сейчас Бикель, астронавты могут разложить по полочкам, оценить, взвесить и использовать так, как им нужно.

Он представил себе корабль с его шестнадцатью концентрическими оболочками: огромный яйцевидный корпус почти в милю длиной. За водяным барьером и экранами, защищающими центральную часть корабля, тянулись мили и мили коридоров и трубопроводов, самогерметизирующиеся отсеки. Кроме того, тут хранился огромный запас всего необходимого для жизни людей на другой планете.

В гибертанках находилось две тысячи взрослых людей, тысяча эмбрионов и более шести тысяч эмбрионов животных — «полный экологический спектр».

Бикель повернулся и взглянул на пульт. Логика подсказывала ему, что их шанс на спасение заключался в компьютере. Его план выглядел рискованным, но это был необходимый риск. Остальные, возможно, будут спорить, но в конце концов им придется принять его точку зрения.

— А когда проснется Прю? — спросил он.

— Примерно через три часа, — ответил Тимберлейк.

— Я бы хотел узнать ее мнение о причинах гибели ОИРов. Меня не удовлетворяют наши догадки.

Тимберлейк отключил массажное устройство кокона и испытующе взглянул на Бикеля.

— Когда погиб первый мозг, я провел все необходимые исследования, — сказал он. — Хочешь — проверь сам.

— Я уже проверял, — кивнул Бикель. — Меня насторожила пара вещей. Первый мозг предпочитал, чтобы его называли Миртл. Почему? Я не нашел в наших данных никаких объяснений — разве что первый мозг изначально принадлежал генетическому уродцу женского пола.

— Обследование Миртл на базе Андерс показало, что она всего на 0002 отклоняется от гомеостатической нормы, — возразил Тимберлейк. — Ее резервные системы жизнеобеспечения пребывали на базе в полном стасисе.

— Да не обращай ты внимание на самоидентификацию, — вмешался Флэттери. — Они это делали ради нас, поскольку позволяло хоть как-то очеловечить корабельный ОИР.

— Верно, — ответил Бикель. — Они все так утверждали, но в этом ли причина?

— ОИР были столь же совершенными, что и все остальные искусственные интеллекты, когда-либо родившиеся на свет, — сказал Флэттери, подумав при этом, почему его так раздражают вопросы Бикеля. — Их с детства воспитывали как неотъемлемую часть обшей серво-сенсорной системы корабля. И что с того? Никакой другой жизни они все равно не знали и не могли…

— Ты говорил, что тебя беспокоят две вещи, — перебил его Тимберлейк. — Какая же вторая?

— Твой отчет о системе жизнеобеспечения, — объяснил Бикель. — Пункт 91007 в отчете по Миртл. Там говорится: «Ни одна из систем как будто не выходила из строя». Почему ты употребил словосочетание «как будто», Тим? Может, у тебя оставались какие-то сомнения, которые ты решил не включать в отчет?

— Ничего подобного! — возмущенно ответил Тимберлейк. — Системы были в идеальном состоянии!

— Почему же ты так прямо не написал?

— Из осторожности, — пояснил Флэттери. — Просмотри мой медицинский отчет и сам убедишься, что он полностью подтверждает его заключения.

— Все, кроме одного, — возразил Бикель.

— Интересно, какого же? — прошипел Тимберлейк. Он уставился на Бикеля, лицо его побагровело, на скулах играли желваки.

Бикель, игнорируя эти признаки гнева, продолжал:

— Отсутствует объяснение появления внутренних ожогов мозгов, которые обнаружил Радж. У тебя написано: «Внутренние ожоги мозга, особенно вдоль необычно крупных коллатеральных аксонов на афферентной стороне». Что ты, черт возьми, подразумевал под «необычно крупными»? Необычно крупными по сравнению с чем?

— Основной канал, ведущий в высшие центры мозга, был почти в четыре раза крупнее, чем все те, которые мне когда-либо приходилось видеть, — ответил Флэттери. — Истинной причины этого я не знаю, могу лишь предположить, что это результат компенсаторного роста. Этим ОИРам приходилось иметь дело с куда большим объемом входящих данных от куда большего количества датчиков, чем когда-либо приходится иметь человеку. Кстати, заметьте, лобные доли тоже немного крупнее, но…

— В описаниях ОИРов об этом говорится, — отмахнулся Бикель. — Да, верно, компенсаторный рост, но что-то я не встречал там ни слова насчет укрупнения коллатеральных аксонов. Ни единого слова.

— Эти мозги находились в системе дольше всех прочих, когда-либо исследовавшихся, — возразил Тимберлейк. — В литературе упоминается только четыре случая гибели ОИРов от естественных причин.

— От естественных причин? — удивился Бикель. — Интересно, какие же естественные причины являются смертельными для ОИРов?

— Ты знаешь это не хуже меня, — сказал Флэттери. — Несчастные случаи. Ядовитые вещества в питательной жидкости. Отказ радиационной защиты. Но обратите внимание, последние слова всех ОИРов свидетельствовали об умственном расстройстве, крайне похожем на шизо…

— Похожем! — фыркнул Бикель. — Да во всех этих отчетах только и встречаешь «нечто вроде…», «состояние, напоминающее…», «крайне похожее…» — он перевел взгляд с Флэттери на Тимберлейка, — а суть-то в том, что мы и понятия не имеем, какого черта творится в сером веществе ОИРов.

С пульта возле Флэттери донесся сигнал. Бикель ждал, пока Флэттери вручную отрегулирует температуру в трюме. Наконец Флэттери утер пот со лба и еще раз изучил показания приборов, чтобы убедиться в устойчивости температуры.

— Да, эти пульты — сущее наказание, — пробормотал Тимберлейк. — Неудивительно, что у наших ОИРов поехала крыша.

Флэттери наконец рискнул отвести глаза от пульта:

— Ты бы помолчал, Тим. Для нормально функционирующего ОИРа эта часть работы — детские игрушки. Ведь с большинством проблем корабельного гомеостаза они могли справиться на уровне рефлексов.

— Вроде того, — заметил Бикель.

— Довольно! — взорвался Флэттери. — Я просто хотел сказать…

Он не успел договорить, поскольку на пульте управления вдруг замигали три желтые диагональные полосы. Руки Флэттери метнулись к кнопкам, но тут Бикель рявкнул:

— Колебания гравитации! — И метнулся к своей койке.

Коконы тут же закрылись, и астронавты почувствовали рывки и тошнотворные перемены силы тяжести, вызванные нарушением системы централизации гравитации, — те самые, что убили Мэйду.

Бикель следил за тем, как руки Флэттери с уверенностью хирурга отчаянно пытаются вернуть систему в равновесие. Толчки и рывки стали затихать. Наконец Флэттери окончательно отрегулировал центровку и продолжал, как будто ничего не случилось:

— Если помните, Миртл как-то заметила: «У меня нет воплощения». Среди той чуши, которую она несла, только это и можно было разобрать. Кроме того, ведь кроме серого вещества мозга, у нее не было плоти. А потом, помните, после долгого молчания, она заявила: «Я считаю пальцы». У нее не было ни пальцев, ни сознательных воспоминаний о пальцах. А потом этот ее последний вопрос: «Почему вы все такие мертвые?» Хочется надеяться, что эти заявления и вопросы были сформулированы чисто случайно.

— По-моему, она обращалась к нам. К экипажу, — вздохнул Бикель. — Да, конечно, это чистое безумие, но все же это был прямой вопрос через вокодер, а единственными слушателями могли быть только мы.

— Если только она не обращалась к колонистам в гибертанках, — заметил Флэттери. — При некоторых обстоятельствах они могут показаться совершенно мертвыми.

— У Миртл была прямая связь с сенсорами гибертанков, — возразил Тимберлейк. — И она прекрасно знала, что колонисты живы.

Бикель кивнул.

— А как насчет Малыша Джо, который вопил из каждого корабельного вокодера: «Я проснулся! Господи, я проснулся!»

— Возможно, призыв о помощи, — сказал Флэттери. — Большинство безумцев так или иначе взывает о помощи.

— Остается Харви, — сказал Бикель. — Харви заявил: «Вы заставляете меня болеть!»

— Ну, это-то легче легкого, — сказал Флэттери. — Обычный бред сумасшедшего.

— Тем не менее нам всем известно, что он имел в виду, — возразил Бикель. — Я, честно говоря, не заметил, чтобы кто-нибудь удивился, когда Харви произнес: «Все потеряно!» и отключился… — навсегда. Мы все этого ожидали, сами знаете. После этого мы остались с тремя мертвыми ОИРами на руках.

От откровенности и жесткости, с которыми это было сказано, Тимберлейка почему-то охватила печаль, причины которой он не смог бы объяснить. Он никогда не питал привязанности к ОИРам. Скорее, общаясь с «корабельными существами», он испытывал какое-то смутное чувство вины. Раджа Флэттери всегда уверял его, что это чисто субъективное отношение. Радж был убежден, что сложный организм, состоящий из ОИРа, корабля и компьютера, вполне удовлетворен своим образом существования, поскольку имеет при этом ряд преимуществ.

«Интересно, каких таких преимуществ? — удивился про себя Тимберлейк. — Продолжительность жизни? Но что такое три-четыре тысячи лет жизни, если каждый день для тебя сущий ад?»

Внезапно резкий скачок перегрузки прижал его к койке. Никакого предупредительного сигнала не прозвучало — ни звонка, ни сигнальных вспышек. Кокон резко закрылся, и только тут на пульте управления загорелась красная лампочка, а на экране зазмеились желтые линии.

Флэттери тыльной стороной ладони резко хлопнул по кнопке отключения гравитации. Перегрузка стала ослабевать. Желтые линии исчезли. Зато красный индикатор продолжал полыхать.

— Повреждение в третьем корпусе, секция шесть-четырнадцать, — констатировал Флэттери. Он начал активировать датчики дистанционного контроля, чтобы обследовать указанное место.

Совершенно инстинктивно, никого не спрашивая, Бикель взял управление на себя и приказал:

— Тим, займись гравитационными повторителями. Пока проверяешь характер повреждений, держи гравитацию отключенной и постарайся снова сбалансировать систему.

Тимберлейк, повинуясь приказу, придвинул пульт поближе.

Бикель подтянул к себе пульт ППУ, перевел на себя управление компьютерными системами и начал вводить в компьютер команды. С чем, интересно, мог столкнуться корабль, что объясняло бы столь резкое отклонение? Что зарегистрировали автоматические датчики?

Компьютер почти сразу начал выдавать данные — даже чересчур быстро.

— Ошибка, — объявил Флэттери, глядя на появляющуюся на экране информацию.

Во внезапном припадке ярости Бикель нажал кнопку отключения компьютера и вошел в систему для стандартной проверки функционирования.

— Ты вошел в компьютер! — дрогнувшим от страха голосом пробормотал Флэттери. — Но ведь у тебя нет ни схем, ни описаний. Ты можешь нарушить всё программное обеспечение.

— Прекрати! — крикнул Тимберлейк, приподнимая голову и глядя на Бикеля.

— А ну заткнитесь, вы, оба! — рявкнул Бикель. — Да, компьютер — тонкая штука, но что-то в нем явно не в порядке — причем настолько, что мы можем погибнуть!

— Думаешь, у тебя есть время провести восемьсот тысяч тестов? — спросил Тимберлейк. — Не сходи с ума!

— То, что ты собираешься делать, строжайше запрещено, — заметил Флэттери, стараясь говорить спокойно. — И сам знаешь почему.

— Только не надо меня учить, — отозвался Бикель.

Говоря это, Бикель подключился к памяти компьютера, вошел с ней в прямой контакт, стараясь при этом действовать как можно аккуратнее.

— Ты совершаешь ошибку, — уговаривал Тимберлейк. — Для устранения неисправности требуется шесть или семь тысяч техников со вторым подобным компьютером. Ты готов…

— Не отвлекай меня, — буркнул Бикель.

— А что, собственно, ты ищешь? — спросил Флэттери. Несмотря на страх, ему стало интересно. Он понял, что Бикель, который практически никогда не шел на попятную, не рискнул бы оставить их без такого жизненно важного устройства, как бортовой компьютер.

— Проверяю доступность периферийных участков памяти, — ответил Бикель. — По-моему, неполадки где-то в контурах. Они должны будут проявиться при вводе и выводе данных. — Он кивнул на шкалу диагностического устройства на пульте. — Ага, вот оно!

Стрелка прибора метнулась до предела вправо, а потом вернулась на ноль. Бикель медленно ввел программу общей диагностики, проверил каналы выдачи данных.

На экране стали появляться сведения о неправильно функционирующих участках памяти. По мере появления на экране цифр, Бикель вслух комментировал их.

— Область виртуальной компьютерной памяти не функционирует. Протонная масса и уровень рассеяния по отношению к курсу и массе корабля не совпадают с прогнозами. Мы столкнулись с чем-то иным, нежели водород, причем это образование имеет куда более высокую концентрацию — отчасти из-за значения отношения нашей массы к скорости.

— Солнечный ветер, — прошептал Тимберлейк. — Говорили, что мы…

— Как же, солнечный ветер! — фыркнул Бикель. — Да вы сами посмотрите. — Он кивнул на группы цифр, проползающие по экрану.

— Двадцать шесть протонов, — констатировал Тимберлейк.

— Железо, — продолжал Бикель. — Мы встретились со свободными атомами железа. Таким образом, мы имеем самое обычное магнитное отклонение гравитационного поля.

— Придется тормозить, — вздохнул Тимберлейк.

— Чушь! — взорвался Бикель. — Мы попросту введем в систему контроля гравитации прерыватель отключения при перегрузке. Не понимаю, какого дьявола об этом не позаботились конструкторы.

— Возможно, они попросту не предполагали возможности существования силы, способной нарушить функционирование системы, — предположил Флэттери.

— Это уж точно, — с отвращением в голосе согласился Бикель. — Но как подумаешь о том, что элементарное устройство могло бы сохранить Мэйде жизнь…

— Кроме того, они полагались на рефлексы ОИРа, — продолжал Флэттери. — Сам знаешь.

— Я знаю только то, что они размышляли исключительно примитивно, в то время как нужно было предусмотреть все возможное и невозможное, — отозвался Бикель.

Он раскрыл свой кокон, поднялся с койки и по диагонали через весь Центральный Пульт отправился к люку, ведущему в мастерскую. Перемещение в условиях невесомости напомнило ему, что на возвращение нормальной гравитации у них не так уж много времени. Слишком долгое пребывание в невесомости нанесло бы непоправимый вред здоровью экипажа. А в распоряжении у них, возможно, всего часа полтора.

Бикель взялся за рукоятку люка, открыл его, вошел и вскоре нашел необходимое устройство. Он открыл щиток кабельного канала и начал крепить прерыватель. Бикель работал молча, движения его были быстры и точны. Наконец прерыватель был закреплен рядом с главным кабелем питания генератора гравитации. Бикель подключил прерыватель, проверил его и вернул щиток на место.

— Только каждый раз его придется перенастраивать вручную, — проворчал он. Оттолкнувшись ногой от переборки, Бикель подлетел к своей койке, улегся в кокон и взглянул на Тимберлейка.

— Система сбалансирована?

— Насколько возможно, — отозвался Тимберлейк. — Попробуй-ка, Радж.

Флэттери убедился, что и Тимберлейк, и Бикель находятся в коконах, и щелкнул выключателем генератора гравитации. Раздался негромкий гул набирающих мощность генераторов. Когда система стабилизировалась, гул постепенно стих. Флэттери почувствовал, как невидимая сила прижимает его к койке, потянулся к пульту и медленно подстроил характеристики, заданные Тимберлейком.

— Тим, — вновь зашевелился Бикель. — Мне нужны схемы помещения ОИРа — описания всех сенсорных связей, причем от самых крупных до самых мелких. И то же самое по сервоконтролю, полный…

— Зачем? — удивился Тимберлейк.

— Уж не думаешь ли ты воспользоваться мозгом одного из колонистов? — сердито спросил Флэттери, безуспешно пытаясь скрыть ярость, которую вызывала у него эта идея.

— Мозг взрослого человека, скорее всего, этого не перенесет, — вмешался Тимберлейк. И тут же почувствовал стыд оттого, насколько по душе ему эта идея. Все в нем буквально кричало, что это недопустимо. Но если бы система ОИРа была восстановлена, никому из них больше не пришлось бы брать на себя ответственность, дежурить за пультом управления корабля.

— Какого черта! — огрызнулся Бикель. — С чего вы это взяли? По-моему, я ни словом не обмолвился об этом.

Тут он замолчал, поскольку комнату наполнили звуки сигналов, возвещающих о том, что на ППУ пришло сообщение, которое сейчас обрабатывается.

Наконец прозвучал сигнал готовности. Бикель включил вокодер. Из динамиков послышался голос Моргана Хэмпстеда, директора Объединенной Лунной базы. Голос его был вполне узнаваем и даже сохранил присущую Хэмпстеду ледяную холодность.

— Кораблю ОЛБ «Землянин» от руководства Проекта. Это Морган Хэмпстед. Надеюсь, вы понимаете, насколько мы огорчены и озабочены происшедшим. Отныне при любом принимаемом решении приоритет отдается плану, при котором и мы и колонисты останемся живы.

«Официальная часть закончена, — подумал Флэттери. — Какое лицемерие: на корабле в гибертанках — представители семи наций и четырех рас, но всеми ими готовы рискнуть, так же как и теми, кто отправился раньше нас».

— Упас несколько первоочередных вопросов, продолжал Хэмпстед.

«А у меня несколько своих», — подумал Бикель.

— Почему руководство Проекта не было извещено сразу же после отказа первого ОИРа? — спросил Хэмпстед.

Бикель тут же мысленно взял этот вопрос на заметку. Ответ был ему известен, но о таком он никогда сообщать бы не стал. Хэмпстед знал это не хуже. Жестяное Яйцо было скорее не кораблем, а идеей, которая должна была компенсировать шесть предыдущих неудач. И остановить его не могло ничего, кроме окончательного провала проекта. И только самое отчаянное положение могло заставить астронавтов рискнуть судьбой экспедиции, послав призыв о помощи.

— Данные говорят о том, что при нынешней стабильной скорости вы выйдете за пределы Солнечной системы приблизительно через триста шестнадцать дней, — сказал Хэмпстед. — Срок полета до Тау Кита — четыреста с небольшим лет.

Слушая бесплотный голос, Бикель вспомнил этого человека: суровое лицо, седые волосы и серо-голубые глаза, и еще эта аура решительности, заметная даже в самом незначительном жесте. Ребята-психологи за глаза называли его «Большой Папочка», однако при его появлении сразу вытягивались по стойке «смирно». «Да, — подумал Бикель, — мы никогда больше не рассчитывали увидеть Хэмпстеда, но этот человек и здесь смог достать нас».

— Первый анализ указывает на три возможности, — продолжал Хэмпстед. — Вы можете вернуться, лечь на орбиту вокруг Луны и оставаться там до тех пор, пока проблема не будет решена и не будет установлен новый Органический Искусственный Разум. Это вернет нас к прежней проблеме контроля стерильности при далеко не идеальных условиях. Кроме того, нам не удастся справиться с проблемой отказа ОИРов.

— Он всегда был болтливым занудой, — пробормотал Тимберлейк.

— Вторая возможность, — продолжал Хэмпстед, — это перейти на замкнутый экологический цикл и продолжать полет с нынешней скоростью, пополняя экипаж гибернированными астронавтами или выращивая и воспитывая новых членов экипажа из эмбрионов. Однако в этом случае возникнет одна проблема — продукты питания. Конечно, если вы не перейдете на более высокоинтегрированную систему рециркуляции.

— Высокоинтегрированная система рециркуляции, — хмыкнул Флэттери. — Он имеет в виду каннибализм. Такая возможность обсуждалась.

Бикель обернулся и уставился на Флэттери. Идея каннибализма выглядела отталкивающей, но не это привлекло внимание Бикеля. «Такая возможность обсуждалась». С виду простая фраза таила в себе множество оставшихся без ответа вопросов и глубокий подтекст.

— Третья возможность, — чеканным голосом вещал Хэмпстед, — это переделать вашего робопилота, используя в качестве основы бортовой компьютер. По нашим заключениям, у вас на складах есть для этого все необходимые материалы, включая нейронные комплекты, предназначенные для вспомогательных роботов будущей колонии. Теоретически это вполне возможно.

— Теоретически возможно? — хмыкнул Тимберлейк. — Наверное, он думает, мы никогда не слышали о провалах в…

— Тшшш… — прошипел Флэттери.

— Совет Проекта предлагает вам сохранять прежние курс и скорость, — продолжал Хэмпстед. — По крайней мере, до тех пор, пока вы не выйдете за пределы Солнечной системы. Если к тому времени решение не будет принято, вы получите приказ возвращаться. — Последовало долгое молчание, а затем: —…если у вас не появится альтернативных предложений.

«Нам прикажут повернуть», — подумал Флэттери. Он обернулся, желая посмотреть, как эти слова подействовали на Бикеля. Они явно были адресованы Бикелю, придуманы специально для него, разработаны с тем, чтобы задействовать самые глубинные мотивы его поведения.

Бикель лежал в задумчивом молчании, уставясь на монитор, расположенный над вокодером, и прикидывая, правильно ли расшифровано послание.

— В данный момент, — все еще вещал Хэмпстед, — дирекция Проекта хотела бы получить подробный отчет о состоянии всех корабельных систем, в особенности с учетом состояния гибернированных колонистов. Мы пришли к выводу, что увеличение продолжительности полета повышает вероятность сбоя систем гибернации. По нашему мнению, вы должны восполнить потери экипажа гибернированными дублерами. Если пожелаете, мы можем представить свои предложения по конкретным кандидатурам. Мы вместе с вами скорбим по поводу гибели ваших товарищей, но Проект должен продолжаться во что бы то ни стало.

— Подробный отчет о состоянии всех корабельных систем, — фыркнул Тимберлейк. — Да он просто спятил!

«Какими же лицемерными выглядят соболезнования Хэмпстеда, — подумал Флэттери. — Даже сам подбор слов выдаст тщательность, с которой они составляли его речь. Сочувствия ровно столько, сколько необходимо, и ни каплей больше».

Из вокодера послышался треск, слегка приглушенный фильтрами, затем заговорил другой человек:

— Это Морган Хэмпстед. Передача закончена. Подтвердите прием, и немедленно ответьте на наши вопросы. Лунная база передачу закончила.

— Они слишком многое оставили недосказанным, — заметил Бикель. Он чувствовал, что вся передача буквально пронизана «пробелами по политическим причинам». Ту тонкую политическую грань, по которой пробирался Хэмпстед, выдавало именно то, что не было высказано вслух.

— Наделить наш компьютер сознанием, — проворчал Тимберлейк. — Они что, совсем там с ума посходили?

Он взглянул на Бикеля.

— Ты же был участником одной из подобных попыток на Лунной базе, Джон. Поэтому честь сообщить, куда Большой Палочка может засунуть эту идею, наверное, должна принадлежать тебе.

— Да, та попытка провалилась, причем с треском, — согласился Бикель. — И тем не менее для нас это — единственный реальный шанс.

Тимберлейк продолжал, будто и не слышал:

— В том эксперименте на Лунной базе участвовали специалисты, по сравнению с которыми мы — просто сборище жалких любителей.

Зато Флэттери не пропустил слова Бикеля мимо ушей. Он отвернулся, понимающе улыбнулся и миролюбиво заметил:

— Но ведь мы все слышали передачу.

— Да там и слушать-то было нечего, кроме последней части, — взвился Тимберлейк. И тонким голосом издевательски спародировал: — Неосуществимо при нынешнем уровне развития науки.

— Это было оправданием, своего рода подведением итогов, — возразил Бикель. Он вспомнил безуспешные попытки ученых Лунной базы обнаружить искусственный Фактор Разума. Между его собственной частью группы и персоналом базы всегда стояла та стерильная стена. Но даже трехслойное стекло было не в состоянии скрыть от них запаха провала. Впрочем, проект попахивал с самого начала. Астронавты давно запутались в петлях псевдонейронных волокон, в мигании индикаторов и щелканье реле, в шуме крутящихся катушек с лентами и едким запахом озона от сгоревшей изоляции перегруженных цепей. Они пытались обнаружить механический способ воспроизвести то, чем каждый из них обладал от природы — разум.

И они потерпели поражение.

Все они испытывали безотчетный страх, в их памяти было живо воспоминание о том, чем закончился единственный проект, который, по слухам, оказался успешным… но обрек себя на гибель… там, на поверхности Земли.

Тимберлейк прочистил горло, высунул руку из кокона, некоторое время внимательно разглядывал свои ногти, обдумывая предыдущий разговор. «Никаких физических причин провала проекта не было. Системы жизнеобеспечения были просто идеальны. Складывалось впечатление, что ОИРы попросту покончили с собой… не выдержав какого-то непонятного напряжения».

3

Она вошла в помещение Центрального Пульта, все еще чувствуя некоторую слабость и неуверенность в движениях. Однако она ясно сознавала, что лидер сменился быстрее, чем она думала, поэтому ей пришлось преодолеть физическую слабость, стараясь выглядеть вполне оправившейся и довольной. На самом деле она вовсе не чувствовала ни того, ни другого.

Яйцевидное помещение Центрального Пульта по идее было ей хорошо знакомо — сколько часов за время учебы она провела среди всех этих приборов, кабелей и пультов перед стартом, но чувство, будто она оказалась в совершенно незнакомом месте, не исчезало. Затем, как следует осмотревшись, она заметила небольшие изменения в подключениях и приборах управления и поняла, что это дело рук Бикеля.

Она поняла — эти изменения необходимы для того, чтобы перевести корабль на ручное управление. Но как примитивно все это сделано!

Только теперь она поняла, как близки они были к гибели, и перевела взгляд на Флэттери, который как раз сдавал вахту. В его движениях буквально сквозила усталость — хотя они были по-прежнему точны и уверенны, как у хирурга. Явное облегчение после каждого движения руки, производящей очередную подстройку аппаратуры, выдавало утомление.

«Его нужно сменить», — подумала она, но тут же спохватилась: сама она еще явно не в состоянии взять на себя управление, а о состоянии Бикеля и Тимберлейка она понятия не имела.

Тимберлейк угрюмо молчал.

— На сей раз Лунной базе на ответ потребовалось гораздо больше времени, чем в прошлый раз… — начала она.

— Просто им понадобилось слишком много времени, чтобы понять значение происходящего, — отозвался Бикель. — А я к тому же подсунул им несколько собственных вопросов.

— А может, они решают, как сказать нам помягче, что мы откусили больше, чем сможем прожевать, — предположил Тимберлейк.

Она почувствовала в его голосе страх.

— Радж находится за пультом уже более четырех часов. Может, пора кому-нибудь его заменить?

Флэттери понимал, зачем она так поступает, и тем не менее не мог избавиться от неприятного ощущения. Всегда оставалась возможность, что Тимберлейк этого не перенесет.

У Тимберлейка внезапно пересохло во рту. Само собой, она считает, что главный здесь — он. Ведь именно он обеспечивал работоспособность систем обеспечения жизнедеятельности. Кроме того, она ведь так и не изъявила желания встать на вахту… сучка. Впрочем, может, она просто еще не оправилась после дегибернации. Обмен веществ все еще слишком замедлен. Наверняка она прекрасно осознает, в каком она состоянии. Кроме того, по плану на вахте она должна менять Бикеля.

Он окинул взглядом помещение Пульта и еще раз убедился, что вахта согласно инструкции переходит от Бикеля к Прю, потом к Флэттери, а он заступает на вахту самым последним.

«Сейчас моя вахта», — сказал сам себе Тимберлейк.

Он почувствовал, как у него вспотели ладони.

«Чего он тянет?» — подумал Флэттери и приказал:

— Тим, возьмешь пульт на себя, когда закончится отчет. А то я уже как выжатый лимон.

И, прежде чем Тимберлейк успел возразить, начался отсчет, и его рука машинально потянулась к большой красной кнопке. Разум полностью отключился. Почти треть приборов, управляющих температурой обшивки, требовала подстройки, чтобы привести ее в должное равновесие.

«Мы должны отследить, как ОИРы управляли температурой, и передать этот контроль автоматике, — подумал он. — Нужно поручить большую часть работы автоматике».

Наконец привычная обстановка целиком захватила его, и он понял, что сможет отдежурить положенные четыре часа… по крайней мере.

Пруденс тем временем изучала информацию на дисплеях Бикеля и стопки схем. Она примерно понимала, что именно он делает, и этого, в сочетании с программами, которые он ей дал, было вполне достаточно для того, чтобы понять одну важную вещь. Устройство, которое он предлагает, будет функционировать на основе эрмайчовских полиномов и лагерровских коэффициентов, обрабатывая с их помощью входящую информацию. Они в Очередной раз возвращались все к той же извечной проблеме — что собой представляет разум?

— Может, я бы и справилась, — сказала она. — Если бы ты дал мне определение разума.

— Это мы оставим умникам с Лунной базы, — отозвался Бикель.

— Мы не будем трогать внутренние линии связи компьютера. Связь с ним лучше поддерживать извне, с помощью вспомогательного блока, по одностороннему каналу, защищенному от перегрузки.

— А этот вспомогательный блок не подведет? — спросил Флэттери.

— Один из нас будет постоянно контролировать его, — ответил Бикель, стараясь скрыть раздражение. — Один из нас всегда будет за пультом. Мы будем управлять им… как быком, тянущим воз.

— А вдруг у этого быка появятся собственные идеи? — спросил Флэттери.

— Нет, если только мы не совершим роковую ошибку, — откликнулся Бикель.

— Ндааа! — Восклицание Флэттери прозвучало неожиданно громко. — А когда эта штука обретет разум — тогда что? — осведомился он.

Бикель бросил на него быстрый взгляд, переваривая вопрос. Наконец он произнес:

— Думаю… это будет нечто вроде новорожденного… в каком-то смысле.

— Разве ребенок когда-нибудь рождался со всей информацией и опытом, накопленным главным компьютером корабля? — настаивал Флэттери.

«Для Бикеля это может оказаться чересчур, — подумала Пруденс. — Если вывести его из равновесия, он может взорваться или начать искать не там, где надо. Он ни о чем не должен догадываться».

— Ну… младенец рождается с уже заложенными в него инстинктами, — продолжал Бикель. — А уже потом мы воспитываем из ребенка… настоящего человека.

— А лично мне и религиозные, и моральные аспекты этой затеи кажутся совершенно отталкивающими, — возразил Флэттери. — По-моему, все это грех. Если даже и не грех гордыни, то нечто не менее злое.

Пруденс уставилась на него. Флэттери проявлял признаки крайнего возбуждения: щеки его покраснели, пальцы дрожали, а глаза негодующе сверкали.

«Этого в программе не было, — подумала она. — Должно быть, он просто устал».

Флэттери переводил взгляд с Бикеля на Пруденс и обратно. Ему все труднее было скрывать свою неприязнь к Бикелю.

«Врач, исцелись сам, — подумал он. — Бикелю все равно предстоит возглавить экипаж. А я — просто своего рода предохранитель».

Флэттери бросил взгляд на щиток на своем личном пульте, скрывающий выключатель, а потом подумал о втором таком же потаенном выключателе на переборке у себя в каюте.

«Команда на аварийный разворот и возвращение», — напомнил себе Флэттери. Он должен был получить приказ с Лунной базы. И этому приказу он должен был подчиниться — если только не решит, что корабль необходимо уничтожить еще до получения сигнала.

Простое нажатие на одну из скрытых кнопок активирует программу в корабельном компьютере, воздушные шлюзы откроются, взорвутся тщательно спрятанные заряды взрывчатки. Смерть экипажа, корабля, всех колонистов и их запасов.

«Колонистов и их запасов!» — подумал Флэттери.

Он был слишком хорошим психиатром, чтобы не заметить потаенного чувства вины тех, кто экипировал корабль. А еще он был слишком хорошим теологом, чтобы не распознать за религиозной риторикой изначальной сомнительности своей роли в проекте.

Предохранитель был просто необходим.

Первые неуклюжие попытки создать искусственный разум были предприняты на острове в заливе Пьюджет-Саунд. Острова больше не существовало. «Мошенничество!» — кричали тогда едва ли не все. И это было почти правдой. Нечто, презрев законы природы, уничтожило весь персонал, уничтожило датчики, залило всю территорию острова смертоносными лучами.

В конце концов, оно забрало с собой остров — Бог знает куда. Пуфф! И острова не стало. Не стало сотрудников лаборатории. Осталась лишь серая водная гладь, северный холодный ветер, поднимающий на том месте, где еще недавно находился остров, волны с белыми гребнями. А вскоре дно в том месте, где некогда была суша, люди и оборудование, заросло водорослями, среди которых изредка мелькали косяки рыбы.

При одной мысли об этом Флэттери передернуло. Он попытался перенестись мыслями в свою каюту, где на переборке висели лики святых, попытался проникнуться их спокойствием и умиротворенностью.

Теперь даже Лунная база не осмеливалась вернуться к тому проекту. Все это было обманом с целью обучить экипаж корабля, привести в отчаяние молодых мужчин и женщин…

«На каждом корабле Проекта должен поддерживаться определенный коэффициент отчаяния, — внушали ему. — Причиной отчаяния должны стать как человеческий, так и механический факторы».

Создатели проекта рассматривали отчаяние как некий порог, фактор, способствующий повышению информированности.

В каком-то извращенном смысле это было вполне логично. Именно поэтому на кораблях имелись люди вроде Флэттери… и Пруденс Вейганд, и приборы, которые все время выходили из строя, автоматические ремонтные агрегаты, за работой которых нужно было постоянно следить — и запрограммированные аварийные ситуации, усложняющие положение при настоящих авариях.

Флэттери страшно хотелось вернуться в свою каюту, принять Душ, изучить состояние компьютерного комплекса и удостовериться, что тот, лишенный своего Органического Искусственного Разума, вновь стал обычной машиной.

Но пока уйти он не мог, не мог сделать ничего подозрительного.

— Если ты начнешь восстанавливать системы, — тем временем говорила Пруденс, — то сколько времени понадобится, чтобы восстановить связи?

— От пятнадцати до двадцати часов, — ответил Бикель. — За это время можно успеть подключить все на скорую руку.

Флэттери вопросительно взглянул на Тимберлейка.

— Да, примерно так, — подтвердил Тимберлейк.

— В качестве основы для нашей модели мы используем главный пульт, — объяснил Бикель. — А из запасов для колонистов позаимствуем нейронное волокно, энговские умножители и другие основные компоненты. Мы должны получить систему, моделирующую функции человеческой нервной системы.

— А она будет разумной? — спросил Флэттери.

— Мы можем лишь создать эту систему и посмотреть, что из этого выйдет.

— Наш компьютер и даже главный пульт действуют на аналогичных принципах сложения, — продолжал вещать Бикель. — Мы же собираемся создать систему, которая. Наша система будет оперировать блоками информации, являющимися результатом многочисленных операций умножения.

— У тебя все так просто, — заметила Пруденс. — Соединяем цепь А с цепью Б в точках Д и Д-1, и тут же возникает Фактор Разума — сокращенно ФР.

Бикель поджал губы.

— А у тебя есть план получше?

«Может, я давлю на него слишком сильно?» — прикинула Пруденс. И поспешно заговорила:

— Нет, нет, Бикель, я с тобой. Похоже, ты знаешь ответы на все вопросы.

— Всех ответов я не знаю, — буркнул Бикель. — Просто я не намерен сидеть и жаловаться на судьбу… да и возвращаться я не собираюсь.

«А что, если нам все же следует лечь на обратный курс, — подумал Флэттери. — Как нам тогда поступить с Бикелем?»

— Так ты собираешься дожидаться ответа Лунной базы? — спросил Флэттери.

Бикель взглянул на Пруденс.

— Я бы предпочел начать прямо сейчас, но в таком случае я пропущу свою вахту… а поскольку без Тима мне не обойтись…

— С этим мы справимся, — заметил Флэттери. — Пока вроде бы все идет гладко.

Пруденс бросила взгляд на большой пульт и на бездействующие повторители над койкой. По спине у нее пробежал холодок.

«Похоже, я боюсь заступить на вахту, — подумала она. — Тысячи людей в гибертанках… все они зависят от того, насколько верной окажется моя первая реакция. Неужели яйцеголовые с Лунной базы на самом деле знали, что делают, когда посылали нас в полет? Неужели это единственный путь?»

В первый раз со времени выхода из гибертанка она ощутила знакомое трепетное чувство, задавая себе вопрос, а каково родиться в нормальной семье обычным образом, и расти, сознавая свою принадлежность к шумному сообществу людей, не относящихся к избранным.

«Вы — сливки общества, вы — избранные», — неустанно твердили Морган Хэмпстед и его приспешники. Но она была одной из избранных, знавших, откуда на самом деле брались избранные. Знало это и большинство медиков на корабле. Нормальный образчик ткани живого человека-добровольца помещался в аксолотлевый контейнер, запускался механизм генетического роста, и начинала расти плоть. В результате получался идеальный двойник — двойник, жизнь которого ничего не стоила.

«Избранные! — подумала она. — У нас забрали нечто ценное и почти ничего не дали взамен».

Она настроила небольшой экран в углу своего пульта на объектив, расположенный на корме корабля, взглянула на центр Солнечной системы, в сторону породившей их планеты.

Ее вдруг захлестнула волна ностальгии, дыхание перехватило.

Они были созданы специально для определенной цели, им внушили определенные мотивации, их искалечили, обучили и подчинили одной-единственной задаче. С ними поступили как с механическими игрушками, отправили в бесконечную тьму, снабдив лазерным маяком, позволяющим Лунной базе всегда знать, где они находятся.

«А где, собственно, мы находимся?» — спросила она себя.

— Прю, думаю, тебе лучше взять на себя главный пульт, — заметил Флэттери. — Ты должна сменить Джона.

Вид циферблатов и указателей главного пульта вдруг привел ее в состояние гнева и страха. От нахлынувших эмоций у нее пересохло в горле, а щеки порозовели.

— Я… я только что отбыл вахту… мне нужно время, чтобы как следует отдохнуть — запинаясь, пробормотал Флэттери. — Впрочем, я мог бы…

— Ничего, — отозвалась она. — Я заступлю на вахту.

4

В помещении Центрального Пульта все звуки казались знакомыми, теми, к которым экипаж привык давным-давно и считал нормальными: поскрипывание подвесок коек, щелчки реле в приборах, привлекающих внимание к изменению показаний на циферблатах.

— Кстати, а Бикель не рассказывал о своем участии в проекте по созданию искусственного разума на Лунной базе? — спросила Пруденс.

Она на мгновение отвлеклась от пульта управления и взглянула на Флэттери, своего единственного товарища по вахте. Флэттери, услышав ее вопрос, как будто немного побледнел и нахмурился. Она снова перевела взгляд на пульт, машинально отмстив, что на вахте ей оставалось стоять еще больше часа. Напряжение становилось просто невыносимым.

«Что-то Флэттери чертовски долго не отвечает, — подумала она. — Впрочем, он известен своей медлительностью».

— Он был немногословен, — ответил Флэттери и взглянул на люк, ведущий в мастерскую, где работали Бикель с Тимберлейком. — Слушай, Прю, а может, нам все же лучше послушать, чем они там занимаются. Тогда мы будем уверены, что…

— Еще рано, — заявила она.

— Но ведь им совсем не обязательно знать, что мы слушаем.

— Ты просто недооцениваешь Бикеля, — отозвалась она. — Думаю, это наихудшая из всех возможных ошибок. Он вполне может подсоединить к общей сети подслушивающее устройство. Впрочем, как и я. Он может это сделать просто в надежде обнаружить что-нибудь интересненькое.

— А как ты думаешь, он уже начал… работать?

— Скорее всего, они сейчас еще на подготовительном этапе, — задумчиво проговорила она. — Они собирают необходимые материалы. Ты прекрасно можешь следить за ними отсюда с пульта, наблюдая за перепадами напряжения, изменением показаний датчиков температуры и радиации и работой грузовых роботов.

— Так, значит, они сейчас в грузовых отсеках, да?

— Во всяком случае, один из них точно… скорее всего, Тим.

— А знаешь, что сказал Бикель насчет попытки ЛБ? — спросил Флэттери и задумчиво поскреб подбородок. — Он заявил, что все дело было в недостатке внимания — специалисты занимались чем угодно, кроме самого главного.

— По-моему, здесь чересчур жарко, — заметила она.

— Он может подозревать, но не может быть уверен, — продолжал Флэттери.

— Ты снова его недооцениваешь, — отмахнулась Пруденс.

— Что ж, в любом случае ему не обойтись без нашей помощи, — вздохнул Флэттери. — А по тому, что ему от нас потребуется, мы сможем судить, чем он занят.

— Ты уверен, мы ему понадобимся?

— Ему не обойтись без нашей помощи при математическом анализе ситуации, — утвердительно кивнул Флэттери. — А я… не успеет он начать, как столкнется с проблемой Фон Ноймана. Возможно, он еще не добрался до этого этапа, но он его не минует, как только поймет, что должен получить достоверные результаты от совершенно ненадежной техники.

Она взглянула него, отмстив про себя его отсутствующий взгляд.

— То есть как это?

— Ему придется иметь дело с неживыми материалами.

— Ну и что? — Она бросила взгляд на пульт. — Природе приходится иметь дело с тем же самым. Живые организмы не опускаются ниже молекулярного уровня.

— А ты, в свою очередь, недооцениваешь… жизнь, — вздохнул Флэттери. — Основные элементы, с которыми придется иметь дело Бикелю, будут взяты из наших запасов: катушки квази-биологических нейронов, полупроводниковых блоков, искусственной нервной ткани и все такое прочее — словом, сплошная неживая материя на уровне куда выше молекулярного.

— Но ведь их строение аналогично строению живой ткани, и функционировать они должны точно так же.

— Кажется, ты начинаешь понимать основные подходы к решению проблемы.

— Слушай, капеллан, перестань, — сказала она. — Мы ведь не в восемнадцатом веке и не собираемся делать чудесную утку Вокансона.

— Да, мы намерены создать нечто куда более сложное, чем примитивный автомат, — согласился он. — Хотя в принципе мы недалеко уходим от Вокансона.

— Ты заблуждаешься, — возразила она. — Если бы нам удалось довести дело до конца, отправить нашу машину в прошлое и показать Вокансону, он бы просто подивился тому, какие мы замечательные механики.

— Ты не понимаешь главного, — продолжал Флэттери. — Бедняга Вокансон тут же бросился к ближайшему священнику, и толпа верующих немедленно бы нас линчевала. Понимаешь, он никогда не собирался создавать нечто по-настоящему живое.

— Все это лишь вопрос отношения к проблеме, а на самом деле никаких существенных различий нет.

— По сравнению с нами, он скорее походит на Аладдина, трущего лампу, — отстаивал свою точку зрения Флэттери. — И даже если бы его намерения совпадали с нашими, он об этом попросту и не подозревал.

— Ты запутался в своих рассуждениях.

— Да неужели? Но ведь писатели и философы старались обходить эту проблему на протяжении столетий. Они тщательно избегали даже вскользь ее касаться — хотя именно она лежит в основе всего нашего фольклора. Чудовище Франкенштейна и Ученик Чародея в одном флаконе. Сама идея создания разумного робота может быть осуществлена лишь при одном условии. Мы должны отдавать себе отчет, что, возможно, создаем Голема, который нас всех уничтожит.

— Ради Бога, Радж! — воскликнула Пруденс. — Надеюсь, ты не забыл, что ты ученый?

— Я никогда не смогу забыть об этом, — ответил он.

Он взглянул на нее, чувствуя, что горло у него пересохло и ужасно саднит.

— Просто ты не должна так поступать со мной, — укоризненно заметил он. — Я понимаю, что тебе поручено все время подначивать меня, чтобы я никогда не успокаивался. Я знаю.

«Как же мало он знает…» — подумала она.

Флэттери вперился взглядом в серую металлическую переборку, только теперь замечая мелкие трещинки на ее поверхности. Он чувствовал, что им пытаются манипулировать. Пруденс загоняла его, как охотник загоняет дичь. Уж не душой ли его она собирается завладеть? Он почувствовал, что ему грозит серьезная опасность, понял, что сама идея создания разума как такового может нанести его душе неисцелимую рану.

Он поднес руку ко рту.

«Я не могу позволить ей ловить меня на удочку и искушать подобным образом».

— Радж! — прошептала она, и в голосе ее послышался ужас.

Капеллан резко обернулся к ней и увидел, как по пульту пробегают багровые отблески света, похожие на окровавленные клинки.

— В секторе С-8 гибертанков температура почти критическая, — пояснила она. — Все, что я делаю, лишь все больше выводит систему из равновесия.

Руки Флэттери тут же метнулись к регуляторам системы жизнеобеспечения. На его пульте засветились экраны мониторов. Он окинул взглядом приборы и приказал:

— Вызови Тима.

— Что бы я ни делала, ничего не помогает, — пожаловалась она.

Он взглянул на Пруденс, увидел, как отчаянно она борется с переключателями на пульте вместо того, чтобы сотрудничать с ним.

— Вызови Тима! — рявкнул он.

Она тыльной стороной ладони хлопнула по кнопке коммуникатора и крикнула:

— Тим! Срочно на Центральный Пульт! Аварийная ситуация!

Флэттери снова взглянул на приборы. Температура неуклонно нарастала в трех отсеках с гибертанками. В то время как Прю пыталась бороться с колебаниями температуры в одном из них, в двух других положение ухудшалось.

Он усилием воли заставил себя убрать руки с пульта. Если температура достигнет красной черты, а соответствующие меры не будут приняты, то многие из беспомощных колонистов погибнут. Несмотря на отчаянные усилия Прю, в трех секторах с гибертанками колонисты вот-вот погибнут. Там находилось около четырехсот человек.

Крышка люка, ведущего в компьютерную мастерскую, распахнулась. В помещение Центрального Пульта влетел Тимберлейк, за которым по пятам следовал Бикель.

— Гибертанки, — выдавила Пруденс. — Температура.

Тимберлейк метнулся к своей койке и пульту управления. Скрипнул кокон, когда он забрался в него и ухватился за пульт.

— Переключите управление — рявкнул он. — К черту отсчет! Беру контроль на себя!

Он взял управление системами на себя, большой пульт заходил ходуном.

— С-8, — объявила Пруденс, откидываясь назад и вытирая пот со лба.

— Ясно, — наконец сказал он, внимательно изучая показания приборов. Пальцы его при этом бегали по кнопкам и выключателям. Бикель тем временем скользнул в свою койку, включил повторители.

— Это обшивка, — подсказал он.

— Первые два слоя, — подтвердил Тимберлейк.

Пруденс поднесла руку к горлу, стараясь не смотреть на Бикеля.

«Он не должен подозревать о том, как внимательно мы наблюдаем за ним, — подумала она. — Разве не чудовищная ирония потерять наших колонистов и нести бремя вины за это?»

— Сейчас все будет в порядке, — заметил Бикель.

Она взглянула на экран над головой Тимберлейка, увидела, как один за другим гаснут тревожные сигнальные огни, а показания приборов возвращаются к норме.

— Наши рефлекторы по ошибке оказались направлены на обшивку в районе секции С-8, — объяснил Тимберлейк. — Система стала барахлить, и сработали аварийные выключатели. Мы едва не оказались беспомощными.

— Еще один конструктивный недостаток, — хмыкнул Бикель.

«А ведь какая простая проблема, — подумал он. — Изгиб корпуса корабля сработал, как линза, концентрирующая энергию внутри корабля… Если бы обшивка корпуса не скомпенсировала излучение…»

Пруденс окинула взглядом ряды приборов и сказала:

— С-8 находится примерно там же, где вы искали необходимое оборудование. Неужели нужно так мало, чтобы вывести системы корабля из равновесия?

— Да уж, это вселяет чувство полной уверенности в конструкции Жестяного Яйца? — заметил Бикель.

«А ведь они не предупредили меня, — подумала Пруденс. — Они попросту меня обманули. Заранее предусмотренные аварии, говорили они, просто для того, чтобы не притуплялась ваша бдительность. Бдительность, черт бы их побрал!»

— Ты попросту перестаралась, Прю, — продолжал Тимберлейк. — Пока выяснится причина неполадок, нужно обходиться минимальной подстройкой приборов. Ведь на пульте горели именно те сигналы, по которым очень легко было определить причину неприятностей.

«Я запаниковала», — подумала она.

— Должно быть, я просто переутомилась.

И еще не успев договорить, она почувствовала, насколько наивно прозвучало ее объяснение.

«Я слишком увлеклась работой над Флэттери, — пришло ей в голову. — Я пыталась загнать его в тихий уголок, откуда ему пришлось бы с большим трудом выбираться… а тем временем едва не погубила весь корабль».

Тут ей пришла в голову одна мысль: а может быть, на корабле есть человек, в обязанности которого входит держать ее в качестве «специального проекта» на пределе… возможностей.

— Прю, ты должна помнить, что когда срабатывают аварийные выключатели, компьютерная автоматика отключается, — тем временем втолковывал ей Бикель. — Эта штука устроена так, чтобы включаться под воздействием разума — одного из нас или ОИРа.

— Заткнись! — вспыхнула она. — Да, я ошиблась. Сама знаю. И это больше не повторится.

— Собственно ничего страшного не произошло, — встрял Тимберлейк.

— Я вовсе не нуждаюсь в твоей защите! — огрызнулась она.

— Ну ладно, хватит! — рявкнул Бикель, бросив сердитый взгляд на Пруденс. — Думаю, нам следует кое-что прояснить. Мы предоставлены сами себе, Прю. Причем ты даже не представляешь, насколько. Нам придется полагаться друг на друга, поскольку, черт побери, мы больше не можем полагаться на Жестяное Яйцо! Поэтому, мы просто не можем позволить себе роскошь подкалывать и кусать друг друга.

«Да неужели?» — удивилась она.

— Мы — пленники корабля, на котором имеется лишь одно безотказно действующее устройство, — продолжал Бикель. — И это устройство — мы сами. Только мы функционируем ровно и безотказно, как и должны — в отличие от нашего компьютера. Все остальное работает так, словно создано шестью обезьянами-левшами.

— Бикель считает, что все это сделано нарочно, — вновь влез Тимберлейк.

Пруденс невольно глянула на Флэттери, потом на Тимберлейка. «Бикелю еще рановато что-либо подозревать», — подумала она.

Тимберлейк избегал встречаться с ней взглядом. Сейчас он был похож на проказника-мальчишку, застигнутого с банкой варенья.

Первым нарушил молчание Флэттери:

— Нарочно? — переспросил он.

— Ага, — ответил Тимберлейк. — По его мнению, на других шести кораблях были тс же самые проблемы — их тоже подвели ОИРы.

«Получается, Бикель куда более подозрителен, — подумала Пруденс. — Или мне, или Раджу придется встать на его сторону. Другого способа контролировать ситуацию просто не существует».

— Но… почему именно ОИРы? — поинтересовался Флэттери.

— Давайте не будем обманывать сами себя, — отозвался Бикель. — Ведь это очевидно. Как, по-вашему, какая из особенностей кораблей никогда не упоминалась в отчетах, где анализировались возможные причины шести предыдущих неудач? Что именно могло послужить такой причиной, если на самом деле ничего не обнаружено?

— Уж конечно это не ОИРы, — возразил Флэттери. Он попытался произнести это шутливо, но у него ничего не получилось, и он подумал: «Помоги нам Господь. Слишком уж быстро Бикель раскусил обман».

— Ну да, конечно, не ОИРы! — огрызнулся Бикель. — Наверное, поэтому они и снабдили нас аж тремя! Одним основным и двумя запасными. Ни малейшего намека на возможность выхода ОИРа из строя, и тем не менее Жестяное Яйцо снабжают тремя!

— И зачем же, по-твоему? — спросила Пруденс.

— А затем, чтобы мы точно перевалили за критическую точку, откуда не сможем принять решение вернуться назад, когда столкнулись бы с горькой правдой, — ответил Бикель.

«Похоже, подыгрывать ему придется мне», — решила Пруденс и сказала:

— Снова какие-то хитрости! Ясное дело! Это в их стиле.

Флэттери удивленно взглянул на нее, но тут же снова уставился на пульт.

— С горькой правдой, — повторил Бикель. — Да весь этот корабль просто один огромный тренажер, созданный с единственной целью — впрочем, как и остальные шесть. Неужели вы не понимаете? — спросил он. — Неужели не видите, какова эта цель? Ведь он отбрасывает тень на все, что нас окружает. Вся эта секретность, тайны, интриги — все рассчитано на то, чтобы столкнуть нас в мутную воду и посмотреть, сумеем ли мы выплыть. Это не просто горькая правда. Либо мы тонем, либо учимся плавать. И единственной возможностью выплыть для нас является создание искусственного разума.

5

Она поставила свою подпись «Пруденс Вейганд» в вахтенном журнале и передала вахту Флэттери. Это была ее пятнадцатая вахта.

Флэттери растянулся на койке, готовясь провести так следующие четыре часа. Блики на стеклянных поверхностях индикаторов гипнотизировали его. Он потряс головой, отгоняя сон, и услышал шелест ткани. Это Пруденс вставала с койки. Она немного постояла, потянулась, сделала с дюжину наклонов.

«Как легко они смирились с тем, что я, возможно, палач», — подумал Флэттери. Он заметил настороженность Пруденс. Вообще эти вахты по четыре часа через четыре можно выносить только в том случае, когда не возникает серьезных проблем, и всё равно они страшно расшатывают нервную систему. Сейчас Пруденс нужно поесть и как следует отдохнуть, однако вид у неё достаточно бодрый.

Она бросила взгляд на Флэттери, увидела, что тот готов принять вахту и проверяет вахтенный журнал. Вроде бы всё шло нормально Прошло уже чуть больше суток, за время которых приходилось делать лишь незначительные подстройки аппаратуры. Все шло гладко. Слишком гладко.

«Опасность всегда держит в напряжении, — подумала она. — А спокойствие притупляет внимание».

— Думаю, тебе надо поесть и попытаться отдохнуть, — заметил Флэттери.

— Я не голодна.

— Тогда хотя бы отдохни.

— Попозже. Схожу-ка я, пожалуй, посмотрю, как там дела у Бикеля с Тимом, — она взглянула на висящий над головой экран Сейчас он показывал мастерскую. И все четыре часа ее вахты она с интересом наблюдала за происходящим там.

Бикель и Тимберлейк были с головой погружены в работу. Пруденс, благодаря низкой гравитации, одним прыжком преодолела не сколько метров, отделяющих ее от входного люка мастерской, вошла и остановилась, пытаясь понять, что они успели сделать.

Тимберлейка нигде не было видно. А там, где раньше на большом пульте помещался сканер, теперь высилось какое-то уродливое сооружение — нагромождение торчащих во все стороны пластиковых блоков — энговские умножительные цепи, каждая из которых была заключена в пластиковую изоляцию. Блоки связывала между собой целая паутина псевдонейронного волокна.

Бикель услышал, как она вошла. Не отрываясь от работы, 01 произнес:

— Возьми-ка вон там, на столе, микростяжку. Мне нужны 21.006 сантиметра нейроволокна К-4 с несимметричными концевыми тельцами и мультисинапсами. Подсоедини так, как указано на схеме «С-20» Прибор лежит на самом верху кучи хлама справа на столе.

Бикель взял очередной энговский блок и принялся прилаживать его на место. Потом поднес к только что установленному блоку портативную мнкростяжку, установил ее и принялся сращивать соединения.

«Есть, сэр!» — насмешливо ответила она про себя.

— Мы почти готовы прогнать первичную программу, — сообщил Бикель, когда закончил работу, и начал сращивать полученным от нее нейроволокном заново установленный энговский умножитель с пультом управления.

Пруденс отступила назад и принялась разглядывать высящееся на пульте сооружение. Хоть она и видела конструкцию впервые, та вдруг приобрела для нее совершенно новое значение.

— Пожалуй, можно попробовать и кое-что посложнее, чем первичная программа, — заметила она.

— Верно, куколка.

Бикель поднялся, отложил микростяжку и вытер руки о скафандр.

— Это не только даст нам возможность проанализировать причины неполадок, но и позволит регулировать энергообмен нашего «Быка».

— Но ведь ты подключен к компьютеру, — укоризненно заметила она, указывая на соединения на пульте.

— Каждая линия имеет встроенный диод, — пояснил он. — Импульсы из компьютера попадают в нашу испытательную систему, но все, что поступает в компьютер, должно быть закодировано одним из нас и введено вот сюда.

Он указал на устройства ввода данных на правой стороне пульта.

Прю повернулась и взглянула на монитор. Флэттери спокойно наблюдал за пультом управления. Ей вдруг вспомнились его недавние слова:

«Мы можем судить о вещах лишь настолько объективно, насколько это позволяют нам наши ощущения. Таким образом, мы пребываем в дебрях иллюзий, в мире, где само понятие самосознания граничит с иллюзией».

И Пруденс подумала:

«Чтобы обладать сознанием по-настоящему, человек должен преодолеть иллюзию. Бикель с самого начала понимал это, а я — нет».

Она спросила себя, каким образом это повлияет на ее подход к решению их проблем. Понимание химических процессов человеческого организма могло приблизить к пониманию сущности разума, чем никто никогда как следует и не пытался заниматься. Конечно, нейрорегуляционные сдвиги в биохимических процессах, вызванные специфическими медикаментами и галлюциногенами, и раньше интересовали экспериментаторов, но им никогда раньше не доводилось решать проблему чисто механически.

Предварительно следовало тщательно изучить процесс. Пруденс сознавала это, но морская свинка была только одна — она сама. А опыты с производными серотонина и адреналина считались крайне опасными. Она даже подозревала, что, вполне возможно, не сможет побороть желание умереть.

«Интересно, — вдруг пришло ей в голову. — А, может, я и теперь обманываю себя? Может, это просто еще одна иллюзия? Или предлог не принимать больше антисекс и стать желанной для Бикеля?»

— Ну вот и всё, — объявил Бикель. — Давай попробуем. Прю, последи за аппаратурой.

Он указал на левую сторону пульта, где поблескивали индикаторы и шкалы многочисленных приборов.

— Сейчас я проверю все цепи по очереди импульсным генератором. Буду посылать сигнал с интервалом в одну пятую секунды, — он протянул руку и щелкнул переключателем на правой стороне испытательного стенда, а затем начал загружать первичную программу.

— Начали, — вздохнул он.

— Начали, — отозвалась она, увидев, как приборы отреагировали на первый импульс.

— Мне нужны средние значения пороговой проводимости синапсов, средние значения пороговой проводимости концевых телец и скорость прохождения импульсов в каждой из цепей, — сказал Бикель и одновременно нажал три выключателя. — Пошла загрузка.

Он ждал, чувствуя, как постепенно нарастает напряжение.

— Приборы регистрируют начало обмена входными импульсами, — сообщила она.

— Первая цепь, — отозвался он, подавая импульс генератора.

— В пятом уровне затор, — сказала она. — Сигналы не проходят.

— Попробую применить кольцевые циклы, — пробормотал Бикель и нажал кнопку.

— Ничего, — объявила она. — В пятом уровне сигналы по-прежнему не проходят.

Бикель отступил на шаг от пульта и уставился на приборы.

— Ерунда какая-то! Ведь в сущности это обыкновенный преобразователь. И выходы должны совпадать!

Пруденс еще раз взглянула на приборы.

— А приборы все равно показывают полный ноль, — фыркнула она.

— Как по-твоему, в чем же дело? — спросил Бикель.

— Понятия не имею.

— Мы каким-то образом создали единую ортогональную систему для каждой цепи и всей системы в целом, — начал рассуждать вслух Бикель. — А этого в принципе быть не может. Получается, в каждой из отдельных цепей у нас по нескольку систем.

— То есть что-то неизвестное поглощает энергию, — предположила Пруденс, чувствуя, как ее охватывает возбуждение. — Разве не это мы называем…

— Это не разум, — возразил Бикель. — Чем бы ни являлась эта неизвестная система, она не может быть разумной. Пока еще не может. Устройство слишком простое, оно не может располагать достаточным количеством данных…

— В таком случае это просто какое-то неправильное соединение, — сказала Пруденс.

Бикель расстроено опустил голову, тяжело вздохнул и ответил:

— Да. Должно быть, так оно и есть.

— Где у тебя зафиксирована последовательность сборки и результаты тестов? — спросила Пруденс.

— Здесь, в памяти компьютера, — ответил Бикель и указал пальцем куда-то влево. — Там записана вся информация… включая и это.

Он кивнул на диагностический пульт.

— Тебе нужно перекусить и немного отдохнуть, — заметила она. — А я пока начну отслеживать цени.

— Мы получили отказ в ходе прямого теста, — проворчал Бикель. — Причем это не была реакция открытой цепи. А тест по взаимодействию цепей даст на выходе ноль, не указывая на точку потери. Это настоящая чертова губка.

— Скорее всего, здесь элементарная ошибка, — продолжала она.

В отверстии люка межпалубного помещения, где проходили корабельные коммуникации, внезапно показалась голова Тимберлейка.

— Нашел, — радостно сообщил он. — Только не спешите, подождите минутку.

Он снова исчез. Тем временем Пруденс внимательно изучала распечатки. Наконец она с трепетом убедилась, что ошибки там нет.

— Эй! — послышался голос Тимберлейка. Межпалубное пространство отозвалось глухим эхом.

Бикель обернулся на голос и увидел, что из люка торчат только ноги Тимберлейка.

— Нашел, — радостно заявил Тимберлейк. — Это пятидесятилинейный пучок, одно подключение. Вытащить его?

— Куда он ведет? — спросил Бикель.

— Судя по маркировочным цветам, он ведет непосредственно к дополнительным базам данных, — ответил Тимберлейк. — И все базы данных подключены таким же образом! Какого же черта это не отражено на схемах?

Бикель опустился перед люком на четвереньки и спросил:

— А в этих связях есть какие-нибудь буферы или межсетевые интерфейсы?

В межпалубном пространстве мелькнул свет ручного фонарика.

— Точно! — воскликнул Тимберлейк. — А как ты догадался?

— Иначе и быть не могло, — обрадовался Бикель. — Слушай, это предохранительный блок компьютера. Лучше не трогай его.

Бикель отодвинулся от люка, чувствуя себя полностью опустошенным.

«Ублюдки! — подумал он. — Ведь они знали, что мы обнаружим все это сразу же, как только заглянем во внутренности компьютера. Они просто связали нас по рукам и по ногам».

— Вылезай, Тим, — приказал Бикель. — И смотри, ничего не трогай.

Он поднялся и вытащил заглушки, которыми до этого изолировал блок памяти.

«Изолировал, — подумал он. — Ха!»

Все, что он сделал, так это лишь изменил потенциал в одной точке и убедился, что не получит ожидаемой реакции.

Тимберлейк наконец выбрался из люка и поднялся на ноги.

— Ты хоть что-нибудь понимаешь? — спросил он.

— Лучше бы не понимал, — ответил Бикель. — Насколько можно судить, этот компьютер обладает чем-то вроде случайного доступа к адресам. Он получил огромное количество информации, но где именно она хранится, знает теперь лишь сам компьютер. Именно поэтому нам и приходится проводить столько тестирований специальных функций, вторичных тестирований и так далее, до бесконечности. И адреса их нам известны.

— ОИРы, скорее всего, знали, где находится информация, — печально проговорила Пруденс.

— И они мертвы, — заметил Бикель.

6

Когда Бикель включил воспроизведение последнего послания Моргана Хэмпстеда, помещение Пульта заполнил голос директора Проекта.

— Кораблю ОЛБ «Землянин» от руководства Проекта…

Последовало длительное молчание. В наступившей тишине стало слышно шипение магнитной ленты.

Бикель обвел взглядом помещение. Флэттери по-прежнему сидел за большим пультом, такой собранный и так невозмутимо уверенный в себе. Пруденс полулежала в своей койке, сосредоточившись на голосовом трансляторе ППУ, Тимберлейк развалился на своем «ложе». Глаза его были закрыты, дышал он глубоко и размеренно. Можно даже подумать, будто он спит, если бы не нервно пульсирующая жилка на виске. Бикель сразу заметил это. Тим явно обдумывал какую-то сложную проблему.

— Пуск! — рявкнул Хэмпстед.

— Должно быть, это какая-то ошибка, — заметил Бикель. — Похоже, ППУ не смогло расшифровать фразу.

— Да мы и сами нередко ошибаемся, — поддакнул Флэттери.

— Что касается определения разума, — продолжал Хэмпстед. — Все дело в нервном барьере и пороговых возможностях обработки данных вашим компьютером. На сегодняшний день это самое точное обращение…

— Самое точное определение, — поправил Флэттери. — По-моему, он должен был выразиться так…

— Вот он новый Органический Искусственный Разум, — продолжал Хэмпстед. — Следует решать вопросы в порядке их поступления.

— С ППУ явно что-то не в порядке, — встряла Пруденс.

— Скорее, дело не в ППУ, — остановил ее Бикель, — а в системе дешифровки компьютера.

— Так ведь мы эту проклятую систему специально прокачивали через компьютер, — проворчал Тимберлейк. Он открыл глаза и укоризненно посмотрел на Бикеля.

— Немедленно прекратите все подобные попытки, — снова раздался голос Хэмпстеда. — Повторяю: прекратите все подобные попытки. Это прямой приказ.

— Да, а вот это уже похоже на него, — заметила Пруденс.

— Вы ни при каких обстоятельствах не должны пытаться создать неодушевленный интеллект, — продолжал Хэмпстед.

— Лучше бы ты подался в оперу, приятель, — буркнул Тимберлейк.

— Проанализируйте курс и проверьте реактивную массу, — командовал Хэмпстед. — Неизвестный район должен быть описан математически.

— Ну и бред! — взорвался Тимберлейк. — Просто полная чушь!

— Проект закончен и закрыт, — объявил Хэмпстед. — Подтвердите свое согласие.

Тимберлейк сел на койке, спустил ноги на палубу.

— Что ж, Бик, — вздохнул он. — Давай подтверждай согласие!

Флэттери бросил взгляд на Тимберлейка, йотом снова уставился на пульт. Очевидно, Тимберлейк пытался вернуть себе часть влияния. Такую попытку можно было предсказать заранее. При первой же неудаче он постарается принять командование на себя — пусть даже и из страха за все те жизни, которые зависят от систем жизнеобеспечения, если не по какой-либо иной причине. Флэттери следил за тем, как Тимберлейк внимательно изучает показания приборов систем жизнеобеспечения. Вроде бы все в порядке… пока. Но угроза любой части корабля стала бы угрозой и для всего корабля.

— Так он просил нас задействовать новый мозг? — спросила Пруденс.

— А где мы его возьмем? — вопросом на вопрос ответил Тимберлейк.

— Это мы уже проходили, — отмахнулась она, переводя взгляд с одного на другого.

В первый раз с момента «пробуждения» Пруденс позволила себе задуматься, каково это стать бестелесным воплощением разума, управляющим таким левиафаном, как этот корабль.

Ее передернуло.

«Да они просто искушают меня своим богохульством», — подумал Флэттери.

— Замерзла что ли, а, Пруденс? — спросил он.

«Он все время наблюдает за мной, — в душе Пруденс медик боролся в ней с женщиной. — Интересно, а знает ли этот Флэттери, что я меняю химизм тела?»

— Нет, все нормально, — ответила она.

На самом деле ей было не по себе. Пруденс неожиданно то впадала в отчаяние, то ощущала душевный подъем, и все это нужно было тщательно скрывать. Она испытывала странные душевные муки. Ее одолевали фантазии на тему богоподобной силы; они боролись в ее душе с чувством физической неполноценности.

Бикель наконец оторвался от ППУ. В руке у него был зажат листок с распечаткой.

— Полная чушь.

— Что еще? — спросил Тимберлейк.

Флэттери хотел было что-то сказать, но замер, уставясь на пульт. Нет, ему не показалось, скорость корабля возросла.

— Последние несколько минут мы постоянно увеличиваем скорость, — сказал он. — Медленно… но неуклонно.

— Теперь еще и проблемы с двигателями! — взорвался Тимберлейк.

Флэттери включил систему проверки двигателей, сверился с показаниями приборов.

— Нет, — наконец объявил он. — Тяга на прежнем уровне. Уровень излучения нормальный.

— А регистратор массы? — спросил Бикель.

Пальцы Флэттери пробежались по клавишам. Он принялся внимательно изучать показания приборов.

— Отклонение от нормы! Датчики показывают отклонение от нормы!

— Каковы цифры? — спросил Бикель.

— Они то и дело меняются, — пробормотал Флэттери. — Причем отклонения имеют довольно хаотичный характер. Масса не согласуется со скоростью.

— А что сказал Хэмпстед? — тревожно спросил Бикель, глядя в распечатку. — Проанализируйте курс и проверьте реактивную массу. Если он…

— Чушь какая-то! — перебил его Тимберлейк.

— Тем не менее последние четыре минуты скорость растет, — заметил Флэттери.

«Корабль запрограммирован на аварийные ситуации, — подумала Пруденс. — Так им говорили. Но бывают ситуации запрограммированные… а как насчет непредвиденных ситуаций?»

Флэттери взял компьютерную распечатку:

— За последнюю минуту и восемь секунд наша скорость возросла на 0,011002 но сравнению с заданной.

Бикель принялся щелкать переключателями на пульте компьютера. Его руки буквально плясали над клавиатурой. Он сверился с показаниями приборов, взглянул на экран с выведенной на него информацией.

— Это даст нам аналогию с молекулярным ветром, — сказал он. — Если уровень массы отдельных молекул в движущемся газе меньше массы тела находящегося на его пути, то шансы столкновения между молекулами газа и объектом соответствуют вероятностной кривой, связанной со средним значением разницы масс.

Тимберлейк откашлялся, потом заметил:

— То есть, по-твоему, эта штука утверждает, что наша скорость увеличила массу корабля до уровня, когда межзвездный газ… начал тормозить наш корабль? Но ведь это полная ерунда! Суда по приборам, что-то наоборот подталкивает нас вперед. Так при чем тут торможение?

— Может быть, в этой области пространства существует неизвестный поток частиц — некое космическое течение. И его направление движения совпадает с нашим, — предположил Бикель. — Однако мы этого точно не знаем.

— Готовимся к торможению, — подытожил Флэттери.

— А может, лучше развернуть корабль? — спросил Тимберлейк. Он нажал кнопку ручного управления коконом, и тот мягко сомкнулся вокруг него.

— Радж прав, — кивнул Бикель. — Нужно быть крайне осторожными. Происходит нечто, с чем нам еще никогда не приходилось сталкиваться.

— Я начинаю торможение с минимальной мощностью, — сообщил Флэттери. — Прю, следи за приборами. А ты, Тим, контролируй массу. Потом мы проанализируем все данные.

— Если только это «потом» когда-нибудь наступит, — буркнул Тимберлейк.

Флэттери, не обращая внимания на его слова, приказал:

— Джон, следи за температурой корпуса и за доплеровским смещением.

— Хорошо, — Бикель откашлялся, думая о том, насколько все это разделение обязанностей выглядит грубо по сравнению с тем, что мог бы сделать нормально функционирующий ОИР. По сравнению с ним их экипаж казался кучкой хромоногих калек, причем в ситуации, когда им нужно было бежать, прыгать и сохранять равновесие, как настоящим спортсменам.

— Начинаю торможение, — негромко произнес Флэттери.

Он едва заметно сдвинул ручку регулятора.

Койки тут же подстроились под изменение Вектора тяжести. Внешне же торможение повлияло лишь на укрепленные на консолях пульты, которые чуть заметно дрогнули.

— Что на приборах? — спросил Флэттери.

— Скорость надает неравномерно, — отозвалась Пруденс. — Толчки и рывки.

Бикель на основании показаний своих приборов тоже мог судить о неравномерном движении корабля. К тому же он чувствовал слабую дрожь пульта, на котором лежали его руки.

— Скажите мне, когда скорость выровняется, — попросил Флэттери — Как там с массой?

— То же самое, — ответил Тимберлейк. — Средняя величина падает, но тоже неравномерно — скачет то вверх, то вниз… 0,008, 0,0095, 0,0069…

— Сообщишь, когда показания выровняются, — велел Флэттери.

Хотя Бикеля никто не спрашивал, он сказал:

— В первом квадранте хвостовой части наблюдается незначительное повышение температуры. Система компенсации уже ликвидирует его. Доплеровское сравнение показывает, что истинная скорость упала на 0,00904.

— Ясно, — отозвался Флэттери.

— Системы корабля в порядке, — доложила Пруденс.

Флэттери еще немного передвинул регулятор, чувствуя, как по шее и спине стекает холодный пот, который даже не успевает впитать скафандр.

— Принято, — объявил он.

— Скорость постепенно падает, — продолжала Пруденс. — Но по-прежнему неравномерно.

— Характеристика ионного потока? — спросил Флэттери.

— Четыре запятая два восемь ноль один, — отозвался Тимберлейк. — Соотношение положительное. Торможение идет нормально.

— Скорость торможения выровнялась, — доложила Пруденс.

— Уровень массы — 0,000001001 от нормы, — сказал Тимберлейк.

— Температура корпуса?

— Держится, — вздохнул Бикель, переводя дух. Изменения температуры корпуса там, где их не должно быть, совершенно необъяснимые изменения скорости полета — все это куда более тревожно, чем любая авария, которую можно устранить руками.

Флэттери услышал его вздох и подумал: «Это — первый звонок для Жестяного Яйца. Но звонок к чему? Знает ли Бикель? Понял ли он это из данных компьютера? Впрочем, даже если и так, то вряд ли он безоговорочно доверяет поступающей информации».

Но тут Флэттери вспомнил отрывок из, возможно, искаженного послания Хэмпстеда:

«Неизвестный район должен быть описан математически».

«А вдруг это достаточно близко к тому, что на самом деле сказал Хэмпстед? — спросил себя Флэттери. — Нечто неизвестное, описанное математически. Корабль столкнулся с проблемой соотношения массы и скорости».

— Радж, уменьши скорость еще на два пункта и держи так, — попросил Бикель. — С этого момента будем периодически проверять изменения массы и скорости.

— Согласен, — кивнул Флэттери. — Докладывайте по очереди.

Он взялся за регулятор и сдвинул его еще на два деления.

— Скорость падает равномерно, — сообщила Пруденс.

— Масса в норме, — доложил Тимберлейк. — Ионный поток в норме.

— Температура корпуса в норме, — пробормотал Бикель. — Доплеровское сравнение ноль-положительное.

Бикель взглянул на две черные тонкие иголки доплеровского компаратора. Именно они играли самую важную роль в сложившейся ситуации. Благодаря доплеровскому эффекту, они давали возможность контролировать скорость корабля относительно неподвижных астрономических объектов. Доплеровское сравнение и изменение скорости полностью совпадали.

— Не понимаю, что произошло, — пожал плечами Флэттери, — но у меня такое чувство, что мы были на краю.

— На краю чего? — поинтересовалась Пруденс. В ее голосе явственно чувствовался страх.

— Мы были близки к тому, чтобы вылететь из Солнечной системы, как пробка из бутылки, — пояснил Бикель. — Потеряв управление и неспособные маневрировать. И даже вполне возможно, что нас едва не выбросило в другое измерение.

— Без надежды когда-либо перебраться обратно, — заметил Тимберлейк.

— Отрицательные трансформации в теории гравитации, — прошептала Пруденс.

— Что? — рявкнул Тимберлейк.

— Скрытый энергообмен при сдвигах значительных масс на околосветовой скорости, — пояснила Пруденс. — Отрицательные элементы в уравнениях не сокращаются взаимно до тех пор, пока вы гипотетически не допустите, что скорость света превышена. Тогда теоретически возможно существование области, где два тела не притягиваются друг к другу, а отталкиваются друг от друга.

— Ну, и как же мы сообщим обо всем этом Хэмпстеду и его ребятам, окончательно все не испортив? — протянул Бикель.

— Мы и так уже всё испортили, — проворчал Тимберлейк. — Компьютер…

— Возможно, он и в порядке, — возразил Бикель. — Системы жизнеобеспечения действуют. Корабельная автоматика и сенсор как будто в порядке. Я постоянно получаю от них информацию и требования предоставить информацию.

— Постоянно поступающие данные вовсе не обязательно правильные, — заметил Тимберлейк.

— А разве Хэмпстед советовал нам все бросить и опустить руки? — спросил Флэттери. — Если так…

— Мы не знаем, — вздохнул Бикель. — Насколько известно — нет.

«Мы ведь можем подчиняться, а можем и нет», — подумал Флэттери и сказал:

— Интересно, как это компьютер может требовать информации и в то же время перевирать содержание передачи ППУ.

— Скорее всего, это лишь вопрос отладки программ, — сказала Пруденс. — Если он…

Она осеклась, уставившись на Бикеля, которого явно мучили какие-то сомнения.

Глаза Бикеля были закрыты. На лбу выступила испарина. Он так ясно представлял себе схему, будто кто-то проецировал ее в его мозгу. Он ведь так полностью и не отключил «Быка» от системы ППУ, которую они использовали для дешифровки сообщений.

Когда он понял, что любой сигнал извне, приходящий на ППУ, сначала проходил через «Быка» и только потом попадал в компьютер, внутри у него воцарилась какая-то странная пустота.

— Ты не отключил компьютер от «Быка», — прошипел Тимберлейк.

— Но данные с компьютера я получаю через свой пульт ППУ, — возразил Бикель. Правда, он и сам чувствовал звучащие в его голосе нотки отчаяния. — Да и вообще, все мои запросы к компьютеру проходили через те же самые цепи «Быка».

— Ты использовал подпрограммы с известными адресами, — заметила Пруденс.

— Таким образом, все твои запросы рассеивались по всей системе и теперь утрачены, — подытожил Тимберлейк.

— Да неужели? — удивился Бикель. Он открыл глаза. Существовал лишь один способ обрести уверенность. Дополнительного вреда он не принесет… если только вообще был нанесен хоть какой-то вред.

«Вряд ли он таким образом попытался отрезать нас от связи с Лунной базой, — подумал Флэттери. — Не мог же он в самом деле уничтожить программы дешифровки!»

Без системы дешифровки, с помощью которой декодировались повторяющиеся лазерные послания, экипаж корабля мог с успехом пользоваться языком жестов для передачи сведений на Лунную базу.

Осторожно, поскольку он должен был быть абсолютно уверен в своей правоте, Бикель принялся щелкать переключателями на пульте ППУ. Предстояло провести тройную проверку.

— Что ты делаешь? — спросил Тимберлейк.

— Тихо! — оборвала его Пруденс, уже понявшая, что намерен сделать Бикель.

— Но ведь он уже…

— Обычная диагностика, — перебил его Бикель. — Мы воспользуемся квазисинхронным поиском с повторением первоначального тестирования цепей «Быка». Если система уже повреждена, то эти сигналы пройдут по тем же самым цепям и не нанесут дальнейшего вреда.

— И в результате мы, возможно, узнаем, куда отправились наши данные, — сказал Тимберлейк. — Да. Точно.

— Ты уверен? — спросил Флэттери.

— Вообще-то, подход правильный, — подтвердила Пруденс.

Работая как можно спокойнее и проверяя каждый шаг трижды, Бикель набросал необходимую программу. Едва переведя дух, тут же отправил по цепям первые элементы диагностического цикла, следя за тем, чтобы тестирование носило независимый характер, и постоянно контролируя происходящее.

Наконец стали поступать результаты. Он выводил их на принтер — распечатывал данные каждого этапа проверки.

Неожиданно он почувствовал чье-то дыхание за спиной, поднял голову и увидел Пруденс, которая покинула койку и теперь стояла на коленях чуть позади него, внимательно изучая распечатки.

— Данные были просто перемещены, а не потеряны, — наконец прошептала она.

— Да, похоже на то, — подтвердил Бикель.

— А какая, собственно, разница! — воскликнул Тимберлейк.

— Большая, — отозвался Бикель. — Компьютер работает в полную силу до тех нор, пока мы пропускаем всю информацию через «Быка».

— А почему тогда не работает ППУ? — не унимался Тимберлейк.

— Да будет тебе, Тим, — заметил Бикель. — Ты же сам помогал мне составлять диагностические программы.

— Входящие сообщения проходили через ППУ дважды, — сказал Тимберлейк. — Ну, конечно же!

— И части сообщения взаимозаменяли друг друга по ходу дела, — подхватил Бикель. — Скорее всего, мы не получили и пятой части сообщения.

— Ну, слишком коротким оно не казалось, — заметила Пруденс.

— Это сообщение — единственное, что мы по-настоящему потеряли, — сказал Бикель. — Я попрошу повторить…

— Погоди! — воскликнул Флэттери.

— Да? — вопросительно взглянул на него Бикель.

— Как ты, интересно, объяснишь Лунной базе, что именно произошло с их посланием? — спросил Флэттери. Он оторвался от центрального пульта и встретился взглядом с Бикелем. — А вдруг они как раз сообщали нам, чтобы мы все бросили и возвращались?

— Но ведь начало и конец послания Хэмпстеда, похоже, вовсе не были искажены, — возразил Тимберлейк.

— Обычные позывные и конец передачи, — согласился Бикель. — Их можно распознать практически в любом виде.

— Но ведь послание было совершенно понятным в начале, — продолжал Тимберлейк. — И как раз это может явиться объяснением. Отмены будут минимальными. И, возможно, нам удастся восстановить значительную часть послания… особенно начало, до того, как дешифратор начал давать сбои.

«Тимберлейк ведет себя необычайно осторожно, — подумал Флэттери. — Уж не собирается ли он встать на точку зрения Бикеля?»

Бикель вдруг осознал, что ведет себя крайне неуверенно, причем никак не мог понять почему. Тем не менее в словах Тимберлейка сквозила более чем убедительная логика. Он вынул распечатку послания из принтера и сунул ее в сканирующее устройство.

«Самое главное, — подумал он, — чтобы распечатка оказалась первоначальной дешифровкой, а не последующими вариантами». Он включил сканер, считал текст, а потом отправил информацию непосредственно в «Быка», а затем в ППУ. На экране начал появляться текст.

Все уставились на оригинал послания Хэмпстеда.

«Да, вот это уже похоже на правду», — подумал Бикель.

ВЫБЕРИТЕ СРЕДИ НАХОДЯЩИХСЯ В ГИБЕРНАЦИИ КОЛОНИСТОВ ЧЕЛОВЕКА С МОЗГОМ, ПОДХОДЯЩИМ ДЛЯ ЗАМЕНЫ ОРГАНИЧЕСКОГО ИСКУССТВЕННОГО РАЗУМА ТОЧКА МЕДИЦИНСКОМУ ПЕРСОНАЛУ ПРЕДПИСЫВАЕТСЯ ВЗЯТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ МОЗГ ЗАПЯТАЯ ПОДКЛЮЧИТЬ ЕГО В КАЧЕСТВЕ ВРЕМЕННОГО ОРГАНИЧЕСКОГО ИСКУССТВЕННОГО РАЗУМА ТОЧКА ТОЧКА ТОЧКА ТОЧКА ТОЧКА ПО ВОПРОСУ ОПРЕДЕЛЕНИЯ РАЗУМА ЗАПЯТАЯ ВЫ ИМЕЕТЕ В КОМПЬЮТЕРЕ НЕСКОЛЬКО РАЗ ПОВТОРЯЮЩИЕСЯ ДАННЫЕ ЗАПЯТАЯ КОТОРЫМИ МОЖЕТЕ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ТОЧКА ДЛЯ ОПРЕДЕЛЕНИЯ УРОВНЯ НЕРВНОГО БАРЬЕРА И ПОРОГОВОГО УРОВНЯ ОБРАТИТЕСЬ К ФАЙЛУ АНИНДЖЕРО В ПРОЦЕССЕ СОЗДАНИЯ ОРГАНИЧЕСКОГО ИСКУССТВЕННОГО РАЗУМА МЕДИЦИНСКОМУ ПЕРСОНАЛУ ВОСПРЕЩАЕТСЯ ОБРАЩАТЬСЯ НА ЛБ С ПОДОБНОГО РОДА ЗАПРОСАМИ ТОЧКА

7

Флэттери только что передал вахту Пруденс. Он бросил взгляд на Тимберлейка, сидящего на краю койки и просматривающего блокнот с последними данными о состоянии систем корабля. Тонкая бумага едва слышно шуршала, когда он переворачивал листы.

Долгая вахта здорово вымотала Флэттери. Он чувствовал себя выжатым, как лимон… и в то же время ощущал какой-то нервный подъем. Возбуждение. Он чувствовал, как вокруг него собираются силы, управлять которыми он не в состоянии. Они так и не нашли никакого решения проблемы связи. Да и всех остальных проблем тоже. Может быть, таких решений попросту и не существовало.

Флэттери взглянул на экран монитора и увидел, что тот совершенно пуст.

Какое-то мгновение он просто не в состоянии был понять, что произошло. Он взглянул на пульт перед Пруденс, и убедился, что главный переключатель находится в положении «включено». Тем не менее экран оставался пустым.

«Ведь он должен работать! — сказал себе Флэттери. — Но почему же он тогда пуст?»

Как будто прочитав его мысли, Пруденс объяснила:

— Джон установил блок контроля управляющими цепями. Случайно не знаешь, зачем?

— Ты что, сама не видела, где он был? — вопросом на вопрос ответил Тимберлейк. — Он торчал в мастерской. Пытался привести в чувство «Быка»!

Тимберлейк отстегнул фиксаторы койки и почти мгновенно ринулся к люку, ведущему в компьютерную мастерскую. Он попытался открыть запоры, но люк был задраен изнутри.

— Он заперся там, — объяснил Тимберлейк. — А вдруг он испортит коми…

— Заметили, да? Что ж, тогда вам остается только наблюдать.

Это был голос Бикеля.

Они подняли головы и увидели на экране помещение мастерской. Бикель стоял, окруженный блоками того, чему вскоре предстояло стать «Быком» — свисающими проводами, приборами, нейронными блоками, причем все это было разложено подальше от компьютерной стены.

— Бикель, послушай, не делай глупостей, — сказал Тимберлейк. — Не можешь же ты вот так запросто влезть…

Заткнись, а то я вас отключу, — оборвал его Бикель.

Он опустился на колени и принялся подсоединять запасной нейронный блок к компьютерной стенке.

— Ну пожалуйста, Джон, — взмолилась Пруденс. — Может быть…

— Думаю, никакими уговорами его уже не остановишь, — заметил Флэттери.

— Послушай лучше Раджа, — согласился Бикель.

Он взял еще одни блок и занялся его подключением.

— Все дело в ритме, — продолжал он. — Сначала я едва не уснул, а потом вдруг проснулся. Да, именно ритм, да еще ваша болтовня.

К первым двум дополнительным нейронным блокам прибавился еще один.

— Объясни, что именно ты делаешь, — попросил Флэттери и жестом предложил Тимберлейку придвинуться поближе.

— Механизм зрения в принципе можно свести к математическому описанию процесса сканирования, — начал Бикель. — А из этого вытекает, что и все остальные функции мозга — включая и сам разум — могут быть описаны подобным же образом. С помощью этих блоков я могу продублировать цикл альфа-ритмов, сопровождающих процесс мозгового сканирования. Если я отслежу все ритмы человеческого мозга и смогу продублировать их…

— А каковы функции всех этих мозговых ритмов? — поинтересовался Флэттери. Говоря это, он незаметно написал что-то на клочке бумаги и сунул записку в руку Тимберлейку.

Тимберлейк бросил взгляд на экран, но Бикель по-прежнему стоял к ним спиной.

— Ведь точно ничего не знаем? — продолжал Флэттери, одновременно делая отчаянные знаки Тимберлейку срочно прочитать написанное.

Тимберлейк опустил глаза и принялся читать. Записка гласила: «ТАМ, ЗА ГИБЕРТАНКАМИ, БИКЕЛЬ ОСТАВИЛ НЕЗАПЕРТЫМ ЛЮК. СХОДИ ТУДА И УДИВИ ЕГО».

Тимберлейк снова взглянул на экран.

Компьютер приобретал под руками Бикеля совершенно новые очертания. Теперь он занимал целый угол мастерской. На взгляд Тимберлейка, он становился попросту топологически невозможным — со всеми этими пластиковыми треугольниками, нейронными блоками, энговскими умножителями… и беспорядочно переплетающимися разноцветными проводами.

Тимберлейк почувствовал, как кто-то хватает его за руку и бешено трясет. Он опустил глаза и понял, что это Флэттери, взглянул на него и понял, что тот буквально в ярости.

Тимберлейк снова взглянул на записку и наконец понял, почему его ноги буквально приросли к полу.

Обойти гибертанки?

Нет.

Придется пройти мимо гибертанков.

Флэттери просто не может этого не знать.

Тимберлейк с мукой во взгляде взглянул на Флэттери. Теперь ужас полностью овладел им.

«Это Бикель заразил меня циничным скептицизмом, — подумал Тимберлейк. — Я просто боюсь того, что обнаружу в гибертанках, если загляну в них. Я обнаружу, что танки пусты, и что в них нет ничего, кроме сигнальных систем обратной связи с компьютером. А компьютер окажется запрограммированным так, чтобы симулировать присутствие гибернированных людей. И вся эта история окажется просто чудовищной шуткой… Я обнаружу, что был инженером по системам жизнеобеспечения… никого», — при этой мысли его начала бить дрожь…

«Наверное, нужно снова воспользоваться пусковым генератором», — подумал Бикель. Он снова полез в груду оборудования, которой вскоре предстояло стать «Быком», подсоединил один конец провода к временному входу, протянул его, а другой конец оставил болтаться.

И сам эффект, и то, как его достичь, Бикель по-прежнему представлял совершенно отчетливо. Он пробудился внезапно, понятия не имея, сколько проспал, но чувствовал себя освеженным, а в голове явственно присутствовал ответ.

Он повернулся к проводам компьютера, подсоединил «Быка» через буфер, который будет посылать импульсы в банк данных тест-памяти, подсоединил его к одному из новых нейронных блоков и настроил систему на полную взаимозависимость.

— Может, ты, по крайней мере, объяснишь что делаешь, а, Джон? — донесся из динамика голос Флэттери.

Бикель оглянулся, увидел, что за пультом находится Пруденс, а Флэттери сидит на краю своей койки. Тимберлейка нигде не было видно. Но на экране не было видно всего помещения Пульта. Возможно, Тимберлейк пытается справиться с люком.

«Ну пусть», — подумал Бикель.

— В качестве моделей для создания ОИРа мы можем использовать только самих себя, — объяснил Бикель. — Но, друзья мои, возможен и иной подход, причем тщательно испытанный и очень эффективный.

— Радж, — окликнула товарища Пруденс.

Флэттери взглянул на нее.

— Я зафиксировала откачку энергии со вспомогательного источника питания, — сообщила она.

— Это мастерская, — объяснил Флэттери. — Джон подключился напрямую, чтобы мы не могли отрубить его от энергии. — Он оглянулся на изображение Бикеля на экране. — Верно?

— Верно, — подтвердил Бикель. — Но вас это никак не затронет. Я изолировал линию. Ваш главный пульт должен функционировать по-прежнему.

Он снова повернулся к «Быку» и начал подключать целый пучок нейроволокон.

— И что же это за тщательно испытанный, очень эффективный метод? — спросил Флэттери. Он взглянул на указатели приборов Центрального Пульта, отслеживая продвижение Тимберлейка по датчикам инфракрасного излучения. Сейчас Тимберлейк был уже во второй зоне. Он уже свернул к гибертанкам.

«Интересно, почему это Тиму так не хотелось идти?» — подумал Флэттери.

Бикель закончил очередное тройное соединение, выпрямился и объявил:

— Система, которую невозможно разобрать и изучить, называется черным ящиком. Если нам удастся создать белый ящик, достаточно похожий и в общем устроенный подобным же образом — то есть достаточно сложный, то нам удастся заставить черный ящик передать все свои функциональные свойства белому ящику. Мы соединяем их крест-накрест и заставляем аналогично реагировать на импульсы пускового генератора.

— И что же, интересно, представляет собой этот твой белый ящик? — поинтересовался Флэттери, чрезвычайно заинтересованный, несмотря на страх. — Это он, что ли?

Он кивком указал на сметанную на живую нитку конструкцию «Быка».

— Черт, конечно же нет, — ответил Бикель. — Эта конструкция еще недостаточно сложна. Зато вся наша компьютерная система в целом вполне отвечает требованиям.

«Да он спятил! — подумал Флэттери. — Не может же он всерьез считать, что можно пропустить пучок пусковых импульсов через компьютер!»

Флэттери снова бросил взгляд на приборы. Тимберлейк был уже почти у самых гибертанков, продвигаясь с выводящей из себя медлительностью.

— Тогда… какова же во всем этом роль «Быка»? — спросил Флэттери, снова перенося внимание на экран.

— Это наш сортировщик, — пояснил Бикель. — Он сортирует ритмы системы и действует как грубое подобие лобных долей мозга.

Он соединил две части своей конструкции и добавил:

— Ну вот. Теперь нужно провести несколько тестов.

— Может, лучше подождать? — поинтересовался Флэттери. — Нам нужно обсудить кое-что еще. Вдруг ты допустишь ошибку и…

— Никаких ошибок не будет, — отрезал Бикель.

Флэттери взглянул на пульт. Тимберлейк теперь находился в отсеке с гибертанками, но дальше не двигался — просто стоял на месте.

«Мы задали нашему „аналитическому органу“ слишком высокий темп, — подумал Флэттери. — Нам следовало предвидеть, что он может не выдержать. Где там застрял Тимберлейк?»

— Сначала, простой тест, — пояснил Бикель и щелкнул переключателем на компьютерной стене. Затем поднял голову и уставился на табло диагностических приборов.

Флэттери затаил дыхание, медленно повернул голову и взглянул на большой пульт перед Пруденс.

Если тест Бикеля нарушит функционирование центральной компьютерной системы, это, прежде всего, станет ясно из показаний приборов на пульте.

Но сигнальный индикатор продолжал горсть мирным зеленым светом. Равномерно пощелкивали реле в приборах и мониторах. Все казалось удивительно спокойным.

— Я как раз получаю индивидуальные реакции нервной цепи от отдельных блоков, — сказал Бикель. — Ортогональные реакции нервной цепи относительно входящего сигнала.

Флэттери продолжал напряженно следить за приборами. Если Бикель погубит компьютер, корабль обречен! Большинство автоматических систем Жестяного Яйца зависело от внутренних линий связи компьютера и систем управления.

— Вы — что, не слышите? — снова обратился к ним Бикель. — Я получил реакцию нервной цепи! Эта штука ведет себя как человеческая нервная система!

— Радж, он прав!

Это воскликнула Пруденс, и Флэттери взглянул туда, куда она указывала. Она подключила часть своего вспомогательного пульта к системе, связанной с диагностическими цепями Бикеля.

— Бета-ритм, — сказала она, указывая на прибор в центре пульта.

Флэттери несколько секунд изучал зеленоватую кривую на экране, переваривая только что услышанное от Бикеля и сообразуя его слова с тем, что видел на экране.

«Черный ящик — белый ящик».

Может быть, это теоретически и реально — использовать компьютер в качестве белого ящика для получения того, что принято называть разумом. Но оставалось еще и множество вопросов, на которые не было ответов, причем один из них был куда более жизненно важным, чем остальные.

— А что ты собираешься использовать в качестве «черного ящика»? — спросил Флэттери. — Откуда ты собираешься брать изначальную схему?

— От мыслящего человеческого мозга, — ответил Бикель. — Я собираюсь воспользоваться одним из наших свободных гибертанков и приспособить систему электроэнцефалографической обратной связи в качестве усилителя человеческого разума.

«Да он, похоже, окончательно сбрендил, — подумал Флэттери. — Пусковой шок наверняка попросту убьет несчастного или сведет с ума».

Бикель бросил взгляд на экран, и его глаза как будто уперлись во Флэттери. В этом взгляде буквально сквозило понимание того, что психиатр-священник понимает всю смертельную опасность этого предложения.

«Кто же будет подопытным? — подумалось Бикелю. Он нервно сглотнул. — Что ж, если понадобится, я сам им стану».

— Как ты собираешься защитить объект от последствий пускового эффекта? — спросила Пруденс.

— Я считаю, что объект будет находиться в полном сознании, — отозвался Бикель. — Без каких-либо лекарственных препаратов… или нарко-ингибиторов.

Он ожидал взрыва эмоций от Тимберлейка. Эта идея наверняка должна была вывести из себя инженера по системам жизнеобеспечения. Но где же Тимберлейк?

— Ничего подобного! — воскликнул Флэттери. — Это самое настоящее убийство!

Пруденс оторвалась от консоли и встретилась взглядом с Бикелем.

— Возьми себя в руки, Джон. Ты и так подвергаешь компьютер этой…

— Но ведь корабль по-прежнему функционирует, не так ли? — возразил Бикель.

— Но если ты пропустишь пусковые импульсы через этот… — она кивком указала на громоздящиеся блоки и путаницу проводов, составляющих «Быка» за спиной Бикеля, — …как ты намерен избежать повреждения памяти компьютера?

— Память является стабильной системой. К тому же надежно защищенной, — сказал Бикель. — Я постараюсь держать потенциал «Быка» на уровне ниже уровня защиты. Кроме того… — он пожал плечами, — … мы ведь уже и до этого пропускали через компьютер пусковые импульсы, и ничего…

— И потеряли кучу информации, — огрызнулась она.

— Мы восстановим эту информацию, если используем «Быка» для поиска ее местонахождения, — возразил Бикель.

Флэттери взглянул на приборы перед Пруденс. «Что там с Тимберлейком? Может, он ранен? Без сознания?» Но, судя по показаниям приборов, инженер по системам жизнеобеспечения продолжал двигаться… хотя исключительно в пределах помещения с гибертанками.

— Если я правильно понимаю, — сказала Пруденс, тебе придется наращивать объем каналов нейросимуляции «Быка» до тех пор, пока он вместе с компьютерным комплексом не станет таким же сложным, как человеческая нервная система. А пока ты будешь строить все это и испытывать, мы все больше и больше будем зависеть от созданного тобой урода.

— Он обязательно должен располагать всеми органами чувств, — сказал Бикель. — Иного пути просто нет.

— Однако он должен быть! — воскликнула она. — Откуда у тебя взялась столь безумная идея?

— От тебя, — ответил он.

От потрясения у Пруденс на мгновение отнялся язык, но она сумела взять себя в руки и ответила:

— Но этого не может быть!

— Ты — женщина, — возразил Бикель, — причем женщина, способная к биологическому воспроизведению разумной жизни. Для этого твое тело оснащено набором молекул, способных принимать множество форм — Самых разнообразных форм. Эти молекулы принимают определенную форму в присутствии других молекул, которые эту форму уже имеют, — он пожал плечами. — Черный ящик, белый ящик.

— А как насчет всех этих жизней… там, в гибертанках? — спросил Флэттери. — У них есть какой-нибудь выбор в этой… игре?

— Они уже сделали свой выбор, — возразил Бикель.

— А теперь, когда они беспомощны, ты вдруг меняешь правила игры, — сказал Флэттери.

— Они знали, что такое возможно, еще до того, как отправились в гибертанки, — отмахнулся Бикель. — Это был их собственный выбор.

Флэттери не стал продолжать спор и поднялся с койки.

— Что ты собираешься делать? — спросила Пруденс.

— Посмотрю, как там Тим.

— …где Тим? — спросил Бикель.

— В отсеке с гибертанками, — сказал Флэттери, понимая, что Бикель и сам, скорее всего, уже догадался, взглянув на приборы.

— В самом отсеке?

— Ну конечно!

— …Прю! — рявкнул Бикель. — Попытайся связаться с ним по коммуникатору.

Она почувствовала нетерпение в его голосе и тут же защелкала переключателями.

Тимберлейк не отвечал.

— Идиоты! — взорвался Бикель.

Флэттери остановился у люка и взглянул на экран.

— Кто его отпустил туда? — спросил Бикель. — Вы, слепые идиоты! Неужели вы не догадываетесь, что он там, скорее всего, обнаружит?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Флэттери.

— Весь этот проклятый корабль не что иное, как обычный тренажер, — ответил Бикель. — Там внизу не окажется ничего, кроме нескольких танков с дублирующими членами экипажа. Остальные танки окажутся пустыми!

«Он ошибается, — подумал Флэттери. — А может, нет?»

Эта мысль буквально потрясла Флэттери. Он мгновенно понял, как такая ситуация может подкосить Тимберлейка — человека, который, как и все они, был тщательно натаскан на выполнение одной-единственной специфической задачи.

Пруденс со своего места пристально глядела на Флэттери, испытывая гнетущее чувство одиночества… Жестяное Яйцо с его заранее запрограммированными неприятностями вполне могло нести в никуда лишь жалкую горстку людей.

«Нет, они не могли так сделать, — подумал Флэттери. — Но если они готовили меня к тому, чтобы я всё это время обманывал остальных…»

Его ноги буквально приросли к полу. Он нервно сглотнул. В горле пересохло.

«Но ведь это попросту невозможно! Они ведь обещали мне, когда я обнаружил подлинные карты Тау Кита… Если мы долетим туда, то можем послать обратно капсулу с сообщением и продолжать… Нет никакой планеты у Тау Кита!»

— Радж, тебе плохо? — спросила Пруденс.

Она внимательно смотрела на него и видела, каким одиноким и потерянным стал его взгляд.

— Да, планеты у Тау Кита необитаемы, — Хэмпстед признал это, когда отпираться больше не имело смысла. — Никакой Эдем вас там не ждет. Но, как известно, во вселенной миллиарды обитаемых планет. И вы, разумеется, понимаете, что вернуться обратно никогда не сможете. Тем хуже для ваших будущих хозяев.

— Все доноры для биопсии были преступниками, — высказал Флэттери свое следующее соображение.

— Толковые люди, просто вставшие на дурной путь, — возразил Хэмпстед. — И это еще одна причина, по которой вы не должны возвращаться назад, но в то же время ничто не мешает вам продолжать полет и в конце концов обнаружить свой рай.

Вспомнив этот разговор, Флэттери только теперь ощутил, насколько неубедительны были слова Хэмпстеда.

«Подлог и обман во всем, — подумал он. — Но зачем?»

Тимберлейк с поспешностью проплыл по металлопластиковой коммуникационной трубе, зная, что должен двигаться как можно быстрее. В противном случае его очень скоро охватит безотчетный ужас.

На пересечении труб он закрыл за собой люк, снял с креплений робокса, настроил его датчики на указатели на стенке трубы, поставил на пол и ухватился за рычаги управления.

Тут он снова почувствовал страшное нежелание двигаться дальше и взглянул вперед, внимательно изучая длинный изгиб коридора за прозрачными крышками люков.

«Нет, вернуться я не могу», — подумал он.

Под влиянием порыва он резко двинул рычажок управления роботом вперед, разгоняя его на полную мощность. Машина резко дернулась вперед вдоль уходящей вдаль внутренней поверхности трубы.

В ушах посвистывал ветерок. Тимберлейк был подобен свободно летящему вперед поршню. Люки открывались автоматически, по сигналу робокса, а потом так же автоматически закрывались за его спиной. Перед поворотом он немного притормозил, завернул за угол и оказался в ответвлении трубы, ведущей к секции с гибертанками. В конце концов он оказался у шлюза, за которым начинался сам отсек.

Он отключил робокса и уставился на крышку люка. Она представляла собой большой желтый овал, а над замком красовалась темно-синяя надпись:

ПЕРЕД ТЕМ КАК ОТКРЫВАТЬ ВНУТРЕННИЙ ЛЮК,

ЗАКРЫТЬ И ЗАПЕРЕТЬ ВНЕШНИЙ

Теперь, находясь практически у цели, Тимберлейк ощутил, что его тело двигается самостоятельно. Он взялся за рукоятку замка, а оказавшись внутри шлюза, заметил, что стены сплошь покрыты инеем. Генераторы его скафандра негромко загудели, выравнивая температуру внутри.

Тимберлейк закрыл и запер за собой люк, потом огляделся. На внутренней стороне люка были закреплены мощные генераторы, над которыми также имелась надпись:

ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!

ДЛЯ ПРОХОДА В ОТСЕК НЕОБХОДИМ

КОСМИЧЕСКИЙ ИЛИ ЛЕГКИЙ СКАФАНДР.

УБЕДИТЕСЬ, ЧТО ВЫ ЭКИПИРОВАНЫ

СООТВЕТСТВУЮЩИМ ОБРАЗОМ.

ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПОКИНУТЬ ШЛЮЗ,

ЗАДЕЙСТВУЙТЕ ГЕНЕРАТОР.

Тимберлейк закинул на спину один из генераторов и включил его, желая убедиться, что тот исправен. Генератор загудел. Тимберлейк открыл внутренний люк, вышел из шлюза и задраил его за собой.

Его глазам предстала еще одна надпись над замком люка:

ДОСТУП ТОЛЬКО ДЛЯ ИНЖЕНЕРОВ СИСТЕМ

ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ ИЛИ МЕДИЦИНСКОГО ПЕРСОНАЛА.

ПРОВЕРЬТЕ БЕЗОПАСНОСТЬ СКАФАНДРА

И НЕ ОТКРЫВАЙТЕ ЛЮК, ПОКА НЕ НАСТРОИТЕ

СИСТЕМЫ СКАФАНДРА НА МАКСИМАЛЬНО НИЗКУЮ

ТЕМПЕРАТУРУ.

Тимберлейк пристегнул к скафандру дополнительный генератор, проверил оба и отрегулировал их на соответствующий уровень температуры. Привычная процедура немного притупила его страх, не давая думать о том, что его ждет там, за шлюзом. Привычным движением он проверил швы скафандра. На забрало шлема он опустил противотуманный щиток.

Настал момент принятия окончательного решения.

Тимберлейк усилием воли заставил себя действовать медленно и осторожно. Теперь от его действий зависело нечто гораздо большее, чем его собственная жизнь. Случайный выброс тепла в этом помещении мог запросто сыграть злую шутку с беспомощными астронавтами. Он поднес отражатели скафандра к тепловым датчикам и проверил показания приборов.

Ноль.

Его пальцы в перчатках потянулись к замку внутреннего люка и сломали пломбу. Крышка люка слегка дрогнула, что свидетельствовало о разном давлении — ничего особенного. Он сделал шаг в морозный воздух первого отсека с гибертанками. Именно здесь в свое время лежала Пруденс. Слева он увидел ее пустой танк. Из-под крышки торчали провода и трубки.

Отсек был залит резким голубоватым холодным светом. Тимберлейк внимательно оглядел отсек.

Помещение было похоже на огромную бочку — открытое пространство в центре, окруженное бочками поменьше — индивидуальными гибертанками. Через пустое центральное пространство вел решетчатый мостик, от которого отходили боковые ответвления к каждому из танков.

Тимберлейк, благодаря низкой гравитации, в несколько прыжков преодолел мостик и оказался у люка, ведущего в следующую секцию.

Он оглянулся.

«Да… — подумал он, — А ведь танки-то здоровенные». Ряды индивидуальных гибертанков тянулись вдаль, ужасно похожие на отрезки какой-то серой трубы, которые только и ждут, чтобы из них собрали что-нибудь путное, например, водосток.

Смысла осматривать находящиеся здесь танки не было, это он понимал. Вот она секция номер один: основные дублеры членов экипажа. Если обман и имел место, то выяснить это удастся лишь в одной из более дальних секций.

Тимберлейк снял замок с предохранителя, открыл люк, прошел дальше и закрыл за собой крышку люка, чтобы в случае чего предыдущая секция оставалась в безопасности.

Он окинул взглядом новую секцию. Она оказалась точной копией предыдущей, разве что в ней не было ни одного открытого танка.

Тимберлейк сглотнул. Он вдруг ощутил, что у него страшно замерзли щеки. Страшно чесалась спина между лопатками.

Вдруг он поймал себя на том, что вспоминает профессора Олдиса Уоррена, преподававшего им на Лунной базе биофизику. Это был пожилой человек с козлиной бородкой, дрожащим старческим голосом и острым как бритва умом.

«И с чего это я вдруг вспомнил Уоррена?» — удивился Тимберлейк.

И этот невысказанный вопрос вдруг снова поверг его в пучину тревоги, он вспомнил, как однажды старик вдруг отвлекся от лекции и заговорил о значении моральной силы.

— Хотите испытать свою моральную силу? — спросил тогда он. — Это очень просто. Соорудите медицинский компьютер со свободным доступом для всех желающих. Устройте так, чтобы любой обратившийся к компьютеру через день или два смог бы узнать дату своей смерти, разумеется, по естественным причинам. Если, конечно, считать естественной причиной старость. А потом отойдите в сторонку и понаблюдайте, кто воспользуется вашим устройством.

Кто-то — кажется одна из студенток с последнего ряда спросила:

— А разве человеку не потребуется известная доля мужества, чтобы не воспользоваться им?

— Ха! — взорвался Уоррен.

Другой студент заявил:

— Гипотетические вопросы вроде этого всегда выводили меня из себя.

— Естественно, — отозвался Уоррен. — Просто вы, молодые и крутые, не готовы оказаться лицом к лицу перед фактом, что мы и в самом деле способны создать такой компьютер — прямо сейчас, сегодня. На самом деле, мы уже лет тридцать как готовы его построить. Причем это обойдется довольно дешево, относительно, разумеется. Но строить его мы не станем.

Тимберлейк замер на месте посреди отсека с гибертанками, наконец поняв, почему он вспомнил этот случай. Приход сюда, в этот отсек, залитый холодным светом, был чем-то вроде обращения к гипотетическому предсказателю смерти старика Уоррена.

«Бикель заразил меня уверенностью в том, что этот корабль совсем не то, чем кажется, — подумал Тимберлейк. — Он взял на себя командование, а меня отодвинул в сторонку. Единственной причиной, по которой я оказался здесь, это убедиться в том… — он оглядел отсек, — что Бикель не прав. Отними у меня это, и я окажусь совершенно бесполезным… ну разве что годным подсоблять Бикелю в мастерской… Да, Бикель… Сию секундочку, Бикель… Что-нибудь еще, Бикель?»

Наконец он с трудом заставил себя подойти к одному из танков в шестнадцатом ряду. Танк ничем не отличался от остальных, окружающих его правильными рядами. Тимберлейк включил внутреннее холодное освещение, взялся за поручень и наклонился к инспекционному отверстию.

Внутри танк был залит голубоватым мерцающим светом. Были видны трубки с питающими растворами, разноцветные, похожие на макароны провода, опутывающие неподвижную человеческую фигуру.

Можно было различить резкий профиль незнакомого человека, восковую бледность лица и темную щетину на подбородке. Тимберлейку сразу подумалось: уж не манекен ли это, кукла в человеческий рост, чтобы обмануть их всех и заставить думать, что в танках живые люди.

Тимберлейк внимательно изучил показания приборов жизнеобеспечения над мешаниной проводов. Они свидетельствовали о том, что в теле лежащего в танке человека теплится жизнь. Тимберлейк чуть-чуть изменил уровень подачи кислорода и отмстил, что на экране энцефалографа это изменение тут же отразилось в виде изменившихся кривых.

Тут же подача кислорода автоматически вернулась на прежний уровень.

Следовательно, это и в самом деле человек в состоянии гибернации. Подобная обратная связь состояния тела с приборами никак не могла быть заранее запрограммирована. Ведь никто не мог предвидеть, что именно в этот момент кто-нибудь изменит уровень подачи кислорода. Однако приборы тут же засекли неладное и немедленно восстановили равновесие.

Тимберлейк повернулся и проверил танк по другую сторону дорожки, а потом еще один, чуть подальше.

После этого он принялся проверять гибертанки наугад, убеждаясь лишь в том, что внутри действительно находятся люди.

Одного из них он даже узнал — темные волосы, смуглая кожа с восковым оттенком, заостренные черты лица — Фрэнк Липтон, они вместе проходили курс по инженерной психологии.

Наконец Тимберлейк перебрался в следующую секцию. Оказалось, он узнает довольно многих из гибернированных. Это наполнило его душу чувством одиночества. Он почувствовал себя кем-то вроде музейного хранителя, берегущим древности всю свою недолгую жизнь, до конца дней своих обреченным находиться в этом холодном голубоватом свете наедине с кусочком человеческой культуры и знания.

Наконец он оказался в дальнем углу седьмой секции и увидел еще одно знакомое лицо из своего прошлого на Лунной базе — блондин, арийской внешности, бледно-восковая кожа. Тимберлейк прочитал на укрепленной над инспекционным окошечком табличке имя: «ПИБОДИ, Алан — К-7а».

«Да, это и в самом деле Эл Пибоди», — согласился Тимберлейк. И в то же время, это был не Эл… Казалось, будто товарищ Тимберлейка по занятиям спортом, его извечный соперник по гандболу и лунному теннису, вдруг затаился и чего-то ждет.

Но Пибоди Алан — К-7а оказался вполне реальной фигурой. Его можно было пробудить, и тогда он снова смог бы разговаривать, действовать и мыслить. Его можно было вернуть к жизни.

«А жизнь была чем-то, что выходило за рамки способности говорить, действовать и размышлять», — подумал Тимберлейк.

Он выпрямился, отступил от гибертанка. Дальнейшая проверка теперь казалась ему бессмысленной. Теперь он был внутренне уверен, что во всех остальных танках действительно находятся гибернированные люди. Может, Бикель и прав насчет того, что Жестяное Яйцо не что иное, как исключительно сложный тренажер, но во всяком случае гибертанки трудно было принять за подделку.

«Я просто не мог не прийти сюда, а потом удивить Бикеля и удержать его, — подумал Тимберлейк. — Удержать от чего?»

Какое-то совершенно необъяснимое чувство, пребывающее на самой грани сознания Тимберлейка, подсказало ему, что чем бы там ни занимался в мастерской Бикель, непосредственной угрозы для беспомощных спящих колонистов его работа не представляет.

«Что бы ни делал Бикель, он не закончит… — подумал Тимберлейк. — Я успел… успел почти вовремя».

Он окинул взглядом ряды танков.

«Да, все танки, которые я проверил, функционируют с максимально возможной эффективностью, так, будто вся система была настроена на критический оптимум».

Тимберлейк кивнул.

«Можно даже подумать, будто жизненно важными системами корабля до сих пор управляет Искусственный Разум».

Он почувствовал, что почти слышит невероятно замедленное биение жизни вокруг себя. Зуд между лопатками прекратился, зато теперь Тимберлейк чувствовал смертельную усталость, легкое головокружение и тяжесть в ногах.

Ему пришло в голову, что они, возможно, подошли к вопросу создания разума слишком буквально. Например, интересно, следует ли им создавать механизм, который позволял бы «Быку» чувствовать усталость? Нет, действительно слишком буквально… как глупые крестьяне, просящие духа исполнить три их желания.

«Может быть, когда наши желания исполнятся, нам совсем не понравится то, что из этого вышло… Боже, как я устал!»

На фоне дальней переборки он заметил какое-то движение — фигура в скафандре.

На какой-то невероятный момент Тимберлейк решил, что это вдруг ожил один из гибернированных. Затем фигура вышла на свет, и Тимберлейк узнал за противотуманной пластиной круглого прозрачного шлема лицо Флэттери.

— Тим! — окликнул тот его. Его голос буквально прогремел из усилителей шлема и показался Тимберлейку удивительно звонким в ледяном воздухе отсека.

— У тебя что — радио в скафандре испортилось? — спросил Флэттери, останавливаясь перед Тимберлейком.

Тимберлейк взглянул на индикаторную панель у подбородка и понял, что огонек, свидетельствующий о том, что радио включено, не горит.

«Я оставил его выключенным, — подумал Тимберлейк. — И мне даже в голову не пришло включить его. С чего бы это?»

Флэттери пристально смотрел на Тимберлейка. Наблюдая за его движениями издали, он решил, что с напарником все в порядке. Он двигался. Он явно отдавал себе отчет в том, где находится.

— Ты в порядке, Тим? — спросил Флэттери.

— Да-да, конечно… я в полном порядке.

«Как три желания, — подумал Тимберлейк. — Как три „С“ из нашей студенческой шутки: Спокойствие. Сон. Секс».

Он почувствовал прикосновение к плечу и понял, что это сдвигается внутренняя переборка. Он оглянулся и увидел появляющегося из-за нее Бикеля.

— А не пора ли вам двоим поработать? — спросил Бикель. — Мне нужна ваша помощь.

9

Все трос отправились назад и вскоре оказались у входа в мастерскую. Они вошли, задраили люк, и Бикель снял шлем.

Флэттери и Тимберлейк последовали его примеру. Бикель тем временем уже расстегивал перчатки.

Тимберлейк уставился на Флэттери, который внимательно изучал нагромождение аппаратуры и путаницу проводов «Быка».

— Цепь бесконечных вычислений. Да? — наконец спросил Флэттери.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Бикель. — Ведь у нас она есть и позволяет нам вести расчеты, выходящие далеко за рамки возможностей нашей нервной системы. «Быку» предстоит делать то же самое.

— Ты же сам знаешь, в чем опасность, — заметил Флэттери.

— Вернее, одна из опасностей, — согласился Бикель.

— Корабль вполне может оказаться одной огромной сенсорной поверхностью, — сказал Флэттери. — Его рецепторы могут создавать совершенно неизвестные для нас комбинации, могут черпать энергию из неведомых нам источников.

— Одна из теорий? — спросил Бикель.

Флэттери подошел к «Быку» поближе.

— Прежде чем ты совершишь какой-либо необдуманный поступок, хочу, чтобы ты кое-что знал — предупредил Бикель. — Я уже получаю почти разумные реакции на низшем уровне — система самостоятельно активирует различные сенсоры. Это похоже на то, как если бы животное моргало — тепловой сенсор здесь, слуховой — там…

— Вполне возможно, что это просто случайные проявления, связанные с импульсами пускового генератора, — заметил Флэттери.

— Только не при том, что каждую подобную реакцию сопровождает активность нервной сети, — возразил Бикель.

Флэттери медленно переваривал услышанное, чувствуя, как где-то в глубине его души зарождается страх… Его внимание сосредоточилось на двух красных кнопках и программе самоликвидации, которая выведет из строя все компьютерные цепи корабля.

— Тим, похоже, ты сильно устал, да? — спросил Бикель.

Тимберлейк взглянул на него. «Сильно ли я устал?» Еще несколько минут назад он просто валился с ног от усталости. Теперь же… он испытал прилив сил, что-то наполнило его ощущением душевного подъема.

«Почти разумные реакции!»

— Я готов отстоять еще одну вахту, — заявил Тимберлейк.

— Эта штука еще слишком примитивна, чтобы хоть отдаленно приблизиться к уровню полной разумности, — тем временем объяснял Бикель. — Большинство корабельных сенсоров не подключено к схеме «Быка». Не подключено к нему и управление робоксами, а кроме того…

— Минуточку! — перебил его Флэттери.

Они обернулись, почувствовав в его голосе едва ли не ярость.

— Ты допускаешь, что этот механизм поиска информации может действовать абсолютно не подчиняясь тебе, — объявил Флэттери, — и тем не менее хочешь снабдить его глазами… и мышцами?

— Радж, к тому времени, как мы закончим, эта штука должна полностью взять управление кораблем на себя.

— Чтобы пронести нас через великую пустоту и благополучно доставить к Тау Кита, — сказал Флэттери. — Значит, ты считаешь, что именно это и составляет базовую программу корабельного компьютера?

— Ничего я не считаю, — отрезал Бикель. — Я проверил. Это действительно базовая программа.

«К Тау Кита, — подумал Флэттери. Ему хотелось одновременно и смеяться и плакать. Он не знал, стоит ли говорить им правду — этим идиотам! — Но… нет, это может лишить их присутствия духа. Лучше разыграть пьесу до конца, до самого глупого финала!»

— А ты можешь предотвратить повреждение самого компьютера? — спросил он.

— Он будет защищен аж сорока буферными устройствами, — ответил Бикель. — Я уже начал их монтировать.

— А что, если полет к Тау Кита окажется гибельным для нас? — спросил Флэттери.

«И чего это он ко всему придирается? — удивился Бикель. — Он ведь наверняка и сам знает ответ».

— В этом случае выходом является простейшее двойственное решение, — ответил Бикель. — Мы предоставим ИРу выбор: лететь или возвращаться.

— Вот ка-а-к! — протянул Флэттери. — Наилучший из всех возможных ходов, да? А на самом деле мы угодили на крокетную площадку Дамы Червей. Ты сам так сказал. А что, если Червовая Дама вдруг изменит правила? Ведь с нами нет Алисы из Страны чудес, которая бы вытащила нас из передряги!

«Намеренно слабый ход, — подумал Бикель. — Хотя такое и не исключено».

Он пожал плечами.

«Так или иначе, нас отправят к палачу».

Тимберлейк откашлялся. Ему мучило любопытство и ужасно хотелось проверить творение Бикеля — отследить цепи и выяснить, почему действие системы никак не сказывается на действии большого компьютера.

— Если мы столкнемся с проблемой Дамы Червей, — заговорил Тимберлейк, — то у корабля будет больше шансов, если им будет управлять гибкий ИР.

— Вроде нашего? — спросил Флэттери.

«Значит, вот что его грызет, — подумал Бикель. — Очевидно, именно на него возложена обязанность следить за тем, чтобы по пути мы не потеряли машину-убийцу. То, что подходит для целой расы, может здорово отличаться от равновесия, необходимого для поддержания жизни индивидуума. Но мы здесь совершенно изолированы — целая раса в лабораторной пробирке».

— Мы говорим о создании машины с одним специфическим свойством, — сказал Флэттери. — Ей предстоит действовать изнутри, на основе теории вероятности, и ее невозможно будет контролировать извне. Мы не можем предугадать, как именно она будет поступать в том или ином случае.

Бикель хотел было заговорить, но Флэттери поднял руку.

— Но мы можем определить некоторые ее эмоции. А вдруг она действительно будет заботиться о нас? Вдруг она будет восхищаться нами и любить нас?

Бикель недоуменно уставился на него. Это была просто великолепная идея, более того, исключительно дерзкая идея — абсолютно совпадающая с духовной ипостасью Флэттери, навеянная его образованием психиатра и имеющая целью защитить всю расу в целом.

— Попытайтесь представить сознание, как образ поведения, — продолжал Флэттери. — Что послужило толчком к его развитию? Если мы повернем назад…

Его слова утонули в надсадном вое сигнала тревоги.

Они все ощутили толчок, после которого сразу же наступила невесомость. Аварийный предохранитель отключил систему гравитации.

Бикель тут же медленно поплыл к переборке, ухватился за поручень, оттолкнулся от него и направился к люку, ведущему в Центральный Пульт.

Он быстро открыл крышку люка, пролез через него, захлопнул за собой и задраил крышку, а йотом скользнул в свою койку. Оказавшись надежно упакованным в коконе, он тут же уставился на экраны приборов.

Пруденс тем временем производила мелкую подстройку, изучая датчики на предмет утечки воздуха.

Бикель заметил, что сейчас компьютер использует свои энергетические мощности практически на сто процентов. Он тут же принялся искать свидетельства возможного пожара или короткого замыкания. До его слуха донеслось щелканье триггеров, свидетельствующих о том, что Флэттери и Тимберлейк также заняли свои места.

— Компьютер забирает мощность, — сказал Тимберлейк.

— Утечка радиации в Четвертом Секторе, — хрипло объявила Пруденс. — Устойчивый подъем температуры в зоне переборок второго корпуса… впрочем, нет. Температура начинает выравниваться.

Она ввела программу проверки безопасности корпуса и внимательно изучила показания приборов.

Бикель, глядевший через ее плечо на показания приборов, заметил опасность одновременно с ней и сказал:

— Мы потеряли целую секцию наружной обшивки.

— И корпуса, — добавила она.

Бикель откинулся назад, настроил экран повторителя на слежения за сенсорами, начал анализировать происшедшее в указанном районе, потом заметил:

— Ты следи за пультом, а я произведу проверку.

Бикель просматривал данные всё новых и новых датчиков, в небольшом экране в углу пульта возникали и пропадали цифры. Наконец на полпути до Четвертой Секции его взгляду предстала усыпанная звездами тьма открытого космоса. Благодаря сенсорам, он увидел, как пенистый коагулянт безуспешно пытается затянуть широкую овальную дыру в корпусе.

Уголком глаза Бикель заметил, как Флэттери проводит микрообследование краев пробоины в корпусе.

— Такое впечатление, будто кто-то ножом отхватил кусок обшивки, — заметил он. — Гладко и ровно.

— Может, метеорит, — предположил Тимберлейк, оторвавшись от изучения показаний приборов отсеков гибернации.

— Края пробоины не оплавлены, да и следов трения не наблюдается, — сообщил Флэттери. Он убрал руки с пульта, думая об острове в Пьюджет-Саунд — о чудовищном ущербе, причиненном там неизвестными силами. Дикий разум. «Уж не начал ли он действовать и здесь?» — спросил он себя.

— Что могло так повредить наружную обшивку и корпус, не нагрев их до температуры в половину солнечной? — спросил Бикель.

Никто не ответил. Бикель взглянул на Флэттери и, заметив его бледность и унылое выражение лица, подумал: «Он знает!»

— Радж, что бы это могло быть? — спросил Бикель.

Флэттери лишь покачал головой.

Бикель снял показания с приборов, уточнил местоположение, вычислил время задержки передачи до Лунной базы и начал вводить в ППУ соответствующие коды.

— Что ты делаешь? — спросил Флэттери.

— Думаю, нам лучше доложить об этом, — отозвался Бикель, продолжая необходимые манипуляции.

— А как насчет гравитации? — спросил Тимберлейк. Он бросил взгляд на Пруденс.

— По-моему, система функционирует, — ответила она. — Сейчас попробую.

Она нажала кнопку.

На них тут же навалилась привычная тяжесть в четверть земного притяжения.

Тимберлейк расстегнул кокон, поднялся с койки и двинулся вперед.

— Ты куда? — спросила Пруденс.

— Хочу сходить и посмотреть в чем дело, — ответил Тимберлейк. — Что-то отсекло кусок нашего корпуса, не покорежив его и не деформировав прилегающих участков. Такой силы попросту не существует. Я должен все осмотреть лично.

— Стой, где стоишь, — приказал Бикель. — Там может оказаться сорвавшийся с креплений груз… Да и вообще, все что угодно.

Тимберлейк вспомнил малышку Мэйду, раздавленную сорвавшимся грузом, и нервно сглотнул.

— А откуда мы знаем, не перережет ли нас эта неизвестная сила просто пополам… в следующий раз? — спросила Пруденс.

— Какая у нас скорость, Прю? — поинтересовался Тимберлейк.

— Один пять два семь, — ответила она. — И остается на прежнем уровне.

— А эта… эта штука замедлила нас? — спросил Флэттери.

Пруденс пробежалась пальцами по приборам и вскоре ответила:

— Нет.

Тимберлейк с трудом перевел дух и с дрожью в голосе спросил:

— Так, значит, это практически столкновение с нулевым кинетическим эффектом… — он покачал головой. — Нет, кинетического эквивалента просто быть не может.

Бикель включил передатчик, дождался, пока тот нагреется, и взглянул на Тимберлейка.

— А как ты думаешь, вселенная началась с гамовского «большого взрыва», или мы очутились в самом центре дойлевского непрерывного творения? А что, если и то и другое…

— Это просто-напросто математические игры, — отмахнулась Пруденс. — Я знаю: произведение бесконечной массы на конечную функцию может быть достигнуто, если предположить возможность наличия нулевой силы столкновения. Но это все равно остается просто математической игрой, упражнением по исключению невозможного. Это ничего не доказывает.

— Это доказывает лишь изначальную мощь Бытия, — прошептал Флэттери.

— Ой, Радж, опять ты за свое, — сказала Пруденс. — Сколько можно с помощью математики пытаться доказать существование Бога?

— Значит, это Божья длань коснулась нас, да? — спросил Тимберлейк. — Ты это хочешь сказать, Радж?

— Думаю, вы оба понимаете, что в данных обстоятельствах говорить об этом по меньшей мере неуместно, — глубокомысленно проговорил Флэттери и подумал: «Когда на Лунной базе получат этот доклад, они поймут, что нам удалось создать примитивный Разум. Другого ответа просто быть не может».

Пруденс взглянула на большой пульт, пытаясь понять, что же всё-таки произошло с кораблем.

Повреждение было вызвано какой-то силой извне. Жестяное Яйцо немного тряхнуло, но это произошло уже после случившегося. Аварийные сигналы — красные и желтые — к тому времени уже мигали вовсю. Толчок был связан с утечкой энергии и началом работы систем, занимающихся устранением повреждений.

«Нулевая сила столкновения. Нечто снаружи корабля отсекло от него кусок будто ножом, режущим масло. Впрочем, нет — это было нечто куда более острое… Нечто снаружи».

Она коснулась ладонью щеки. Это означало, что они столкнулись еще с одной опасностью помимо тех, с которыми встретились на корабле.

Они столкнулись с чем-то, явившимся из бескрайнего, темного неизвестного. Пруденс внезапно подумала о морских чудовищах, которых обычно рисовали на древних земных картах, о двенадцатилапых драконах и человекоподобных фигурках с клыкастыми пастями посреди груди.

Она постаралась успокоиться, напомнив себе, что все эти чудовища остались лишь легендами благодаря извечному неуемному человеческому любопытству.

И тем не менее что-то ведь зацепило жестяное Яйцо!

Пруденс еще раз окинула взглядом пульт, но к этому времени аварийные системы уже почти полностью изолировали Четвертый Отсек пеной. Люки, ведущие в соседние секции, были наглухо задраены.

Что бы там ни ударило, на сей раз оно отрезало лишь тоненький ломтик… на сей раз.

— Кажется, мне пора заступать на вахту, — заметил Флэттери. — Да?

Слова Флэттери вернули ее к действительности, и только теперь она ощутила, насколько вымоталась. Спина ныла, а руки дрожали. Да, сейчас самое время как следует отдохнуть.

— Когда отдохнешь, можешь помочь мне в мастерской, — предложил Бикель.

— А разве мы уже что-то решили? — удивилась Пруденс, щелкнув пальцами. — Разве ты можешь творить с компьютером все, чего пожелаешь?

— Ради Бога! — взмолился Бикель. — Неужели никто из вас так до сих пор и не понял, что мы просто должны использовать компьютер в качестве основного элемента?

Бикель обвел взглядом товарищей. Флэттери склонился над пультом. Тимберлейк дремал в своей койке, а Пруденс пристально разглядывала его.

— Это не обычный компьютер, — сказал Бикель. — В нем содержатся элементы, о наличии которых мы даже не подозревали. Он почти шесть лет был связан с Органическим Искусственным Разумом во время постройки и программирования корабля. В нем имеются буферные устройства, провода и перекрестные связи, о которых, возможно, понятия не имели даже его создатели!

— Хочешь сказать, что он уже разумен? — спросила Пруденс.

— Нет. Я вовсе не считаю, что он разумен. Я считаю, что мы достаточно далеко продвинулись, используя компьютер и симулятор лобных долей нашего «Быка». Мы продвинулись гораздо дальше, чем проект Лунной базы за двадцать лет! И нам следует двигаться дальше.

«Помню, я только раз настолько уставала — после почти пятичасовой операции», — подумала Пруденс.

— Передаю вахту, — объявила она.

Они поменялись местами у главного пульта, и Флэттери обвел взглядом приборы, готовясь провести наедине с кораблем следующие четыре часа.

«А ведь Жестяное Яйцо может и закапризничать», — мелькнула у него мысль.

Порой ему казалось, что по кораблю разгуливают призраки шестнадцати человек, погибших еще на Луне при строительстве звездолета, тех членов экипажа, что при различных обстоятельствах погибли во время полета… и даже ОИРов, принесенных в жертву на этом алтаре.

«Интересно, а есть ли у этих бестелесных мозгов душа, — подумал Флэттери. — Если нам удастся вдохнуть разум в эту машину, будет ли наше создание обладать душой?»

— Слушай, а автоматика уже закончила латать пробоину? — спросил Бикель.

— Все изолировано, — отозвался Флэттери и подумал: «Интересно, когда же дикий разум снова нанесет удар?»

— А что находилось в Четвертом Отсеке? — спросила Пруденс. — Чего мы лишились?

— Пищевые концентраты, — ответил Бикель. — Я проверил это в первую очередь.

Он заявил это таким тоном, что сразу становилось ясно: «Сделал то, что должна была сделать ты, поскольку вахта была твоя».

— Радж, если хочешь, могу за тебя отдежурить, — предложил Тимберлейк.

— Нет, нет, вот немного отдохну…

— Разрез представляет собой абсолютно прямую линию, проходящую через все…

— В природе не бывает абсолютно прямых линий, — заметил Флэттери.

Бикель вздохнул.

«Интересно, что дальше?» — подумал он.

— Если у тебя появились какие-то соображения, выкладывай, — предложил он.

— Сознание — это своего рода вид поведения, — начал Флэттери. — Согласны?

— Согласны.

— Но корни нашего поведения уходят так глубоко в прошлое, что нам до них ни за что не докопаться.

— Опять ты об эмоциях, да? — спросил Бикель.

— Нет, — возразил Флэттери.

— Он об инстинктах, — пояснила Пруденс.

Флэттери кивнул:

— Некая генетическая память, подсказывающая цыпленку, как вылупиться из скорлупы.

— Эмоции, или инстинкт, какая в сущности разница? — удивился Бикель. — Эмоции — суть производное инстинкта. Значит, ты по-прежнему настаиваешь, что нам не удастся наделить «Быка» разумом до тех пор, пока мы не снабдим его инстинктами и эмоциями?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я, — ответил Флэттери.

— Он должен любить нас, — заявил Бикель. Он задумчиво пожевал верхнюю губу, захваченный простотой мысли. Флэттери, конечно же, прав. Именно это могло стать уздой, обеспечивающей необходимую степень контроля.

— У него должна быть собственная система эмоциональных реакций, — продолжал Флэттери. — Система должна отзываться целым рядом физических реакций, которые «Быку» известны. Что-то вроде характерных для человека мышечных реакций и тона голоса. Всё то, чем мы откликаемся на эмоции.

«Эмоции, — подумал Бикель. — Характеристика, позволяющая нам оценивать личность со стороны. То, что определяет личностные суждения. Закрытый процесс, возникающий естественным образом».

Это позволяло взглянуть на механическую концепцию Время — Эмоции совершенно иначе. Исключительно дерзкий взгляд на само понятие Времени.

— Мы попросту не можем быть хоть мало-мальски объективными в отношении самих себя кроме наших физических реакций, — пояснил Бикель. — Помните? Именно это неустанно повторял доктор Эллерс.

Флэттери вспомнился Эллерс, главный психиатр Лунной базы. «Бикель — истинное воплощение „цели“, он — сила, которая задаст направление вашим поискам, — сказал как-то Эллерс. — Конечно же, у вас есть альтернативы. Вы встретитесь с непредвиденными ситуациями. Но другого, столь же отточенного, как Бикель, инструмента у вас не будет. Он истинно творческий исследователь».

«Эмоции, — подумал Бикель. — Как мы обозначаем их и программируем их? Что делает для этого наше тело? Ведь мы внутри, в непосредственном контакте с тем, что делает наше тело. Да, это единственное, по поводу чего мы можем оставаться совершенно объективными. Что именно делает наше тело…»

— У него должно быть полностью функционирующее тело, — вздохнул Бикель, которому вдруг открылась и вся проблема в целом, и пути ее решения. — У него должно быть тело, которое пережило и травму и кризис.

Он уставился на Флэттери.

— И чувство вины тоже, Радж. Оно должно осознавать, что такое чувство вины.

— Чувство вины? — переспросил Флэттери, недоумевая, отчего слова Бикеля вызвали у него гнев и едва ли не страх. Он хотел возразить, но тут до его слуха донеслись какие-то ритмичные глухие звуки. Сначала он решил, что это сработала неисправная сигнализация, и только через несколько мгновений понял, что эти звуки исходят от Тимберлейка. Инженер по системам жизнеобеспечения свернулся калачиком в коконе и крепко спал, сладко похрапывая во сне.

— Да, именно чувство вины, — подтвердил Бикель, не сводя взгляда с Флэттери. — Хочешь, чтобы он любил нас? Хорошо. Ведь любовь есть не что иное, как разновидность нужды, верно? У него будут эмоции, но это означает неограниченный спектр эмоций, Радж. И этот спектр включает страх.

«Вина и страх, — подумала Пруденс. — Раджу придется смириться с этим. Он обучен так, что не в состоянии будет отрицать это».

Она взглянула на Бикеля. Тот смотрел куда-то в пространство, глаза его затуманились от каких-то потаенных мыслей.

— Удовольствие и боль, — наконец пробормотал Бикель. Он перевел взгляд на Пруденс, потом на похрапывающего Тимберлейка, потом — на Флэттери, ненадолго задерживаясь на каждом. Интересно, понимают ли они, что ИР, кроме всего прочего, должен обладать еще и способностью к воспроизводству?

Пруденс почувствовала, как ускоряется ее пульс, и наконец сумела оторвать взгляд от Бикеля. Она коснулась пальцами виска, почувствовала, как сильно бьется жилка, и решила, что это — следствие учащенного дыхания, высокой температуры, недоедания, усталости и тревоги. Смесь серотонина и адреналина, которую она получала в гибертанкс, позволяла ей держать себя в руках. Она отчетливо представляла все происходящее в ее организме, и сейчас она ясно понимала, что ей необходимо подкрепить себя инъекциями необходимых препаратов.

— Итак, Радж? — спросил Бикель.

«Я должен собраться, — подумал Флэттери, возвращаясь на свою койку. — Я должен вести себя естественно и спокойно». Он старался не смотреть на вспомогательную панель на пульте повторителя. Бикель становился все более подозрительным и теперь замечал даже самые ничтожные мелочи. Флэттери отметил зеленые спокойные огоньки на пульте, мерное пощелкивание реле. Все системы корабля функционировали совершенно нормально.

И всё же глубоко в душе Флэттери испытывал какой-то безотчетный страх — как животное, чувствующее приближение охотника.

Бикель испытывал душевный подъем, какой-то внутренний прорыв, близость решения проблемы, до сих пор никак не дававшейся ему. Корабль — все живое на борту — был подобен марионетке. Теперь выход стал очевиден. До сих пор он только отдаленно представлял его себе. Теперь же все стало кристально ясным. В голове у него послушно громоздились необходимые схемы, будто чья-то заботливая рука аккуратно сложила в стопку кальки.

«Четырехмерная конструкция, — напомнил он себе. — Мы должны создать объемную сеть из сложных мировых линий. Она должна поглощать несинхронные передачи. Она должна извлекать дискретные закономерности из получаемых импульсов. Самое важное — это конструкция, а вовсе не материал. Самое главное — топология. Именно в этом ключ ко всей этой чертовой проблеме!»

— Прю, приготовь чего-нибудь поесть и свари кофе, — попросил Бикель. Он взглянул на хронометр рядом с центральным пультом, бросил взгляд на Тимберлейка. Пускай спит.

Размышления в подобном направлении, понял Бикель, привели его на самый порог решения проблемы. Небольшое давление здесь, небольшое приложение энергии там, и он получит разум, с которым еще никому не приходилось сталкиваться.

От этой мысли он испытал безотчетный страх, более того, нечто вроде благоговейного ужаса. Бикель повернулся к Флэттери.

— Радж, — сказал он. — А ведь мы еще не очнулись.

— Что? Как это? — Это спросил Тимберлейк, который только что проснулся и теперь, протирая глаза, недоуменно смотрел на Бикеля.

— Мы еще не проснулись, — объявил Бикель.

10

«Мы еще не проснулись». Все четыре часа вахты эти слова Бикеля не давали Флэттери покоя.

Тимберлейк пробурчал что-то вроде: «Ну и шутки у тебя!» и снова завалился спать.

Но Флэттери, которому нужно было одновременно следить и за показаниями приборов на пульте, и за экраном над головой, на котором были видны Бикель и Пруденс, колдующие над аппаратурой в мастерской, чувствовал, что в его восприятии корабль постепенно обретает какие-то личностные черты.

Флэттери чувствовал, будто он и трое других членов экипажа являются просто клетками какого-то огромного организма. Шкалы приборов, циферблаты, датчики и сенсоры, вездесущий видеоинтерком — все это представляло собой органы чувств, нервы и органы чего-то, что никак не связано с ним.

«Мы еще не проснулись».

«Мы упорно стараемся не думать об этом», — пришел наконец к выводу Флэттери.

Послышался голос Бикеля, обращающегося к Пруденс в мастерской:

— Вот с помощью этого мы избавимся от ненужной обратной связи. Следи за цветом провода и присоедини его вот сюда. А вот это — цепь глушителя сигналов. Мы должны следить за тем, чтобы случайно не ввести в нейронные цепи случайные циклы сигналов.

Потом Пруденс забормотала себе под нос:

— В человеческом черепе около пятнадцати миллиардов нейронов. Я сделала экстраполяцию. Мы ведь располагаем нейронными блоками и компьютером. В этом нашем… чудище нейронов почти вдвое больше.

Их голоса отдавались в мозгу Флэттери каким-то эхом. Он представлял себе весь корабль целиком, огромный механизм, чья жизнедеятельность требовала некоей оптимальной организации — процесса отдачи приказов. Сюда, само собой, входила и энтропия, поскольку система, которую представлял собой корабль, постоянно стремилась к равномерному распределению энергии.

«Что касается корабля, то порядок для него куда более характерен, чем хаос, — подумал Флэттери. — Тем не менее мы обращаемся с кораблем, как с большим оркестром, дирижирует которым Бикель. Только Бикель знает, как заставить его исполнять нужную нам музыку».

Личности, которую представляет собой корабль — их Жестяное Яйцо, — пока не хватает какой-то целостности. Вместо того чтобы саморегулироваться, корабль довольствовался малоэффективной системой обратной связи, обеспечиваемой четырьмя людьми, приметанными к его «нервной системе» на живую нитку. Это с одной стороны.

Но в будущем может настать момент, когда степень повреждений окажется слишком высокой и они не смогут помочь кораблю. Люди и так уже доказали, что не могут сделать корабль живой, динамичной, согласованной системой, которой он, по идее, должен был бы быть.

Флэттери вдруг испытал приступ неприязни к обществу, которое отправило своего хрупкого посланца буквально в никуда. Он знал, какими соображениями при этом руководствовались люди, однако это не умаляло его горечи.

«Представьте себе общество как состоящий из людей механизм, исключительно сложный защитный механизм, — твердил Хэмпстед — Общественные ограничения в результате естественного отбора проникли в плоть и кровь. И эти ограничения постепенно стали частью саморегулирующейся обратной связи в системе управления обществом. Проблема в том, способны ли люди вырваться за рамки этой саморегулирующейся системы. Ведь существование за ее пределами требует от человека исключительной отваги».

Закон, как было известно Флэттери, формулировался следующим образом: «Опыт отдельного человека не является фактором, абсолютно определяющим его поведение. Доминируют общественные устои на клеточном уровне».

Флэттери в сердцах стукнул костяшками пальцев по краю койки, чтобы избавиться от печальных раздумий. Он сосредоточился на пульте и понял, что нужно немного подрегулировать температуру. Автоматике никогда не удавалось точно выдержать режим.

А Бикель в это время поучал Пруденс:

— Следи за интервалами в цепях задержки времени. А то у «Быка» будет искаженное представление о настоящем.

— О чем, о чем? — удивилась Пруденс.

— О его настоящем — его «специфическом настоящем». Это то, что ты ощущаешь в любой отдельный момент времени, тот кратчайший отрезок времени, который принято называть «сейчас». Профессор Феррел — помнишь старика Феррела?

— Разве забудешь зятя самого Хэмпстеда!

— Точно, хотя дураком он никогда не был. Как-то раз мы были с ним на станции слежения за спутниками — он по свою сторону стерильной стены, я — по свою. И вдруг он говорит: «Смотри, эта штука движется!» Это был космический челнок с Земли. Потом Феррел продолжил: «На самом деле ты знаешь, что он движется с неимоверной скоростью. Но тебе кажется, будто ты видишь, как он меняет местоположение сейчас… в настоящем. Никаких острых углов — просто плавное движение. Так вот, это и есть „специфическое настоящее“, дружок. Всегда помни об этом!» С тех пор я это помню.

— Значит… ИР на самом деле будет ощущать время? — вновь удивилась Пруденс.

— Наверняка. Наши цепи задержки времени должны дать ему возможность ощущать внутреннее время. Он просто не сможет его не чувствовать. В противном случае, все наши усилия пойдут насмарку.

Флэттери взглянул на экран и увидел, как Бикель подключает к «Быку» осциллограф.

— Слушай, а ты не перегрузишь компьютер? — неожиданно заволновалась Пруденс. — Вдруг он не выдержит?

— Ради Бога, не надо, Прю! Ты же, например, постоянно получаешь информацию. Разве твой мозг не сортирует ее, не выстраивает в порядке очередности, не программирует и не оценивает потом данные?

— Но ведь само существование Жестяного Яйца полностью зависит от компьютера. Если мы…

— Иного пути нет, — заявил Бикель. — Ты должна была понять это еще в тот момент, когда поняла, что весь этот корабль — декорация.

— То есть как это? Почему? — рассердилась Пруденс.

— Потому, что компьютер — единственное место, где может храниться такое количество информации. Понимаешь, у нас просто нет времени обучать совершенно необразованное дитя.

Не успела она ответить, как прозвучал сигнал передатчика.

ППУ был переключен на ручное управление, чтобы его системы не мешали работе в мастерской. Сигнал мгновенно заставил действовать и Бикеля, и Флэттери. Бикель нажал соответствующую кнопку в мастерской, а Флэттери щелкнул переключателем у себя на пульте, бесстрастно отмстив про себя, что послание Лунной базы, прежде чем попасть к ним, пройдет через цепи «Быка».

Бикель обвел взглядом приборы в мастерской, увидел, как резко дернулись, а потом вернулись в исходное положение стрелки. Мастерскую наполнило характерное гудение работающего ППУ, поскольку теперь ИР являлся частью его схемы. От этого звука у Бикеля аж мурашки по коже побежали.

Приборы отметили характерную для ППУ паузу. Отдельные элементы послания сейчас сортировались, сравнивались, дешифровались и передавались на выводящее устройство.

Бикель взглянул на экран и понял, что Флэттери переключил систему на аудиовоспроизведение.

Из вокодеров послышался голос Хэмпстеда:

— Проект вызывает корабль «Землянин». Вас вызывает Проект. Мы не можем дать точное определение силы, повредившей корабль. Предполагаем ошибку передачи или недостаточные данные. Одна из версий допускает вероятность встречи с нейтринным полем теоретического типа — Почему вы не последовали нашей директиве по процедуре возвращения?

Бикель следил за приборами. Послание прозвучало совершенно четко, никаких искажений.

Было слышно, как Хэмпстед откашливается.

Услышав этот столь обыденный звук, Пруденс испытала какое-то странное чувство. Такая мелочь, а передается за миллионы миль, и все лишь ради того, чтобы они узнали о легкой простуде Хэмпстеда.

И снова из вокодеров послышался голос Хэмпстеда:

— Лунная база подвергается сильному политическому давлению. Немедленно известите о получении этого сообщения. Корабль должен вернуться на окололунную орбиту и ожидать решения по поводу дальнейшей судьбы экипажа и груза.

— Какое ужасное слово — судьба! — заметила Пруденс. Она взглянула на Бикеля. Но тот, кажется, отнесся к сказанному довольно спокойно.

Флэттери почувствовал, как тяжело бьется его сердце. Интересно, мелькнет ли в следующих словах Хэмпстеда кодовый сигнал «уничтожить корабль»?

Бикель недоуменно уставился на вокодер. Как отчетливо был слышен голос Хэмпстеда — даже то, как он откашливается, хотя, по идее, ППУ должен был отфильтровать все посторонние звуки. Бикель перевел взгляд на сюрреалистическую мешанину аппаратуры, составляющей «Быка».

И снова послышался голос Хэмпстеда:

— Необходим более полный анализ повреждений. Самое важное определить их природу и объем. Подтвердите получение сообщения. Проект передачу закончил.

Бикель негромко и по возможности как можно более равнодушно спросил:

— Прю, и как тебе показался наш Большой Папочка?

— По-моему, он здорово обеспокоен, — ответила Пруденс. «Интересно, — подумала она, — почему это Бикель, который всегда был против возвращения, так спокойно отнесся к услышанному?»

— Слушай, Прю, а вот если бы ты захотела передать в своем сообщении какие-то эмоции, как бы ты поступила? — спросил Бикель.

Она озадаченно уставилась на него.

— Наверное, я бы просто сообщила о своих чувствах или постаралась передать их интонацией. А что?

— По идее, ППУ на такое не способен, — задумался Бикель. Он поднял голову и встретился взглядом с Флэттери, смотрящим на него с экрана. — Не подтверждай приема этого сообщения, Радж.

Флэттери кивнул.

— Хочешь сказать, что ППУ стало работать лучше, чем раньше? — неуверенно спросила Пруденс.

— Нет, — ответил Бикель. — Оно работает вообще не так, как должно. Лазерное послание оголено до предела. Исходные модуляции голоса, теоретически, сохранены и зачастую достаточно сильны, чтобы узнать характерные особенности голоса говорящего. Передача была очень высокого качества.

— По-видимому, электроника «Быка» делает систему более чувствительной, — предположила Пруденс.

— Возможно, — согласился Бикель.

— А во время приема послания наблюдалось усиление нервной активности? — спросил Флэттери.

— У рыбы тоже может быть нервная активность, — отозвался Бикель. — Нервная активность вовсе не означает наличия разума.

— Однако это нечто довольно близкое, — начал Флэттери.

Бикель кивнул.

— Выборочное повышение и понижение порогов, — продолжал Флэттери. — Пороговый контроль.

Бикель снова кивнул.

— Что это? — спросила Пруденс.

— Эта штука… — Бикель указал на «Быка» —…только что продемонстрировала пороговый контроль… примерно так же, как мы, когда узнаем что-либо. — Он взглянул на нее. — Когда ты понижаешь порог восприятия, ты распространяешь пространственно-временное сообщение и проецируешь его на внутреннюю «ауру узнавания» своей ментальной системы сравнения. Сообщение является пространственно-временной конструкцией, которую ты накладываешь на зону узнавания. Эта зона узнавания может довольно точно определять характер полученной информации в диапазоне от «точно такой же», что является максимальной степенью соответствия, до «похожей на что-то». И такого рода сравнения производятся как раз с помощью порогового контроля.

Бикель снова взялся за дело, от которого его оторвало сообщение Лунной базы. Он взял пучок нейроволокон, сверился со схемой и с помощью микроманипулятора принялся подключать их к соответствующим гнездам.

В помещении Центрального Пульта Флэттери вытянул левую руку и стиснул высящуюся возле койки металлическую стойку, да так крепко, что даже костяшки пальцев побелели.

«Кто может мне сказать, где именно находится моя душа?» — подумал он.

В памяти всплыли строки 138-го псалма: «Славлю Тебя, потому что я дивно устроен».

«Интересно, предали ли мы Господа, создав нечто не менее дивное?» — подумал Флэттери.

— Отец наш небесный! — прошептал он.

«Но ведь и я сейчас на небесах, — мелькнула мысль. — И какому духовному риску я тут подвергаюсь!»

До его слуха донеслись голоса переговаривающихся за работой Бикеля и Пруденс. Эти звуки будто подтолкнули поток его мыслей.

Снова ощутил всплеск, исходящий от вечного поединка между Знанием и Верой, ареной которого оказалось избрано его тело. Флэттери почувствовал, как его захлестывает волна эмоций, которые, по идее, должна была гасить его Вера.

«Я легко мог бы покончить со всей этой чепухой, — думал он. — Но все мы в одной связке, и насилие лишь погубит нас всех. Религия и психиатрия не что иное, как две ветви одного и того же древа: искусства исцеления». Он ясно помнил эти слова. Так говорил их преподаватель по практической религии. Это было на втором курсе. «Религия и психиатрия — побеги одного и того же ствола… Однако сначала нужно самому исцелиться», — подумал он.

Флэттери отвернулся от нависающего над ним пульта, закрыл глаза и крепко ухватился за стойку.

— Отче наш, — прошептал он. — Иже еси на…

Но эти слова вдруг как-то утратили свою силу…

«Яко на небесах, так и на земле…» — подумал он.

Но ни того, ни другого для него никогда не существовало — впрочем, как и для других выходцев из аксолотлевых танков и стерильных яслей Лунной базы. Для всех них оставалась лишь надпись:

НЕ ОТКРЫВАТЬ ЛЮК, НЕ ПРОВЕРИВ ДАВЛЕНИЕ В СЛЕДУЮЩЕМ ОТСЕКЕ.

Каждое утро по пути на занятия — целых одиннадцать лет — он проходил через люк, над которым красовалось это предупреждение.

ВЫХОД НАРУЖУ БЕЗ КОСМИЧЕСКОГО СКАФАНДРА СТРОГО ВОСПРЕЩЕН.

Вездесущая надпись устанавливала границы их строго ограниченного мира. И до сих пор он чувствовал ее власть над собой.

Скафандр был еще одним фактором, регулирующим спектр их поведения. Он ограничивал возможности общения с другими людьми, низводил голос до механического хрипа динамиков, превращал собеседников в механические куклы, пляшущие на экране осциллографа.

Вездесущим врагом считался внешний мир — полное отсутствие чего-либо, способного поддерживать жизнь, пустота, называемая пространством. Оно было злом, и они боялись его — всегда. Конечно, всегда можно мечтать о покорении пространства, но на самом деле они всегда мечтали об очищенном воздухе и родной каюте, в которой можно снять с себя опостылевший скафандр. Именно это всегда являлось сокровенной мечтой. Пусть даже она и исходила от самого дьявола.

Единственным, на что можно было твердо полагаться в присутствии врага, — закрепленная на стойке пластиковая бутылочка с водой. Жирные волосы могли испачкать забрало шлема. Волосы следовало стричь коротко и как можно чаще мыть шампунем.

— Вся вселенная является воплощением химии и механики, материи и энергии, — прошептал он.

Но только Бог был способен управляться с материей и энергией.

«Да, мы не боги, — подумал Флэттери. — Мы совершаем святотатство, пытаясь построить машину, которая способна думать сама о себе. Вот почему мне было поручено следить за происходящим в этом полете. Мы богохульствуем, пытаясь наделить машину душой. В принципе сейчас я должен бы был отправиться в мастерскую и разнести дьявольское создание на куски!»

— Радж! — донесся голос Бикеля из интеркома.

Флэттери бросил взгляд на экран. Во рту у него неожиданно пересохло.

— Я заметил независимую активность фотосенсорных цепей компьютера, — проговорил Бикель. — Прю, проверь расход энергии.

— В норме, — ответила она. — Замыкания нет.

— Но ведь… это не разум, — пробормотал Флэттери. Язык его едва шевелился.

— Согласен, — ответил Бикель. — Но что же тогда это такое? Компьютер сам программирует себя во всех…

Последовало недолгое молчание.

— Проклятье!

— Что случилось? — спросила Прю.

— Он отключился, — ответил Бикель.

— И что же… так на него подействовало? — удивился Флэттери.

— Я подключил блок замедления в симулятор одинарного нерва и пропустил через схему тестовую программу. По-видимому, программа вызвала информационный резонанс, воздействовавший на «Быка» и одновременно на компьютер через каналы монитора. Именно тогда я получил реакцию самопрограммирования.

Пруденс пальцем провела по толстому проводу, подключенному ко входу «Быка».

— Монитор подключен только к памяти компьютера, — сказала она. — А вот здесь установлен буфер.

Бикель дернул за указанный ей провод.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Отключаю его, — ответил он. — Хочу провести проверку независимо от памяти и, прежде чем продолжать, проанализировать результаты.

Молчание.

Флэттери с ужасом уставился на экран.

«Если я сейчас уничтожу все это, убью я кого-нибудь или нет?» — подумал он.

11

Сработали датчики, и на пульте начали перемигиваться сигнальные огоньки. Их свет — желтый, зеленый, красный — отражался на вогнутой переборке.

Свет сигнальных огней расцвечивал схему, которую просматривал Тимберлейк и сравнивал с выводящимися на экран данными.

На экране над его головой виднелись Пруденс, которой предстояло отстоять еще половину вахты на Центральном Пульте, и Флэттери, отдыхающий на своей койке.

«Странно, почему он не уходит в каюту?» — подумал Тимберлейк.

Из мешанины аппаратуры и проводов появился Бикель, освещаемый зеленым светом сигнальных огней.

— Мы что-то упустили, — буркнул он.

Тимберлейк с удивлением отметил нотки страха в голосе Бикеля и то, как он, подобно загнанному в угол животному, затравленно озирается.

— Если эта штука начнет действовать самостоятельно, то управлять ею нам не удастся, — продолжал Бикель. — Радж совершенно прав.

— Да просто Радж помешан на всякой чепухе насчет големов и разных чудовищ! — фыркнул Тимберлейк.

— Нет, — ответил Бикель. — У этого создания особенная память. И она лишь отдаленно напоминает нашу, человеческую. Но понимаешь. Тим, именно память — нервные цепи, составляющие Психопространство — лежат в основе того, что мы называем поведением. Что будет делать эта штука, когда мы включим ее… если мы не снабдим ее опытом, благодаря которому сумела выжить человеческая раса?

— Просто ты не знаешь, что такое расовые различия, и именно в этом твое несчастье.

Голос принадлежал Флэттери. Они подняли головы и увидели его на экране. Он сидел на койке, протирая глаза. Пруденс сосредоточилась на большом пульте, как будто ничто ее больше не интересовало.

Бикель подавил раздражение и спросил Флэттери:

— Ты же психиатр. Разве представление о травме не является одним из твоих орудий?

— Ты спрашиваешь о расовых различиях, — сказал Флэттери. — Мы можем только догадываться об их влиянии.

Флэттери с экрана уставился на Бикеля.

«Джон паникует. Почему? Может, потому, что „Бык“ стал действовать самостоятельно?»

— Мы должны дать жизнь этой штуке, — продолжал Бикель, глядя на «Быка». — Но мы точно не знаем, что она из себя представляет. Она абсолютно чужда для нас. Она не похожа ни на кого из нас. А если она отличается… И в то же время живая и сознает это.

— Значит, ты уже сейчас прикидываешь, как бы сделать ее похожей на нас? — спросил Флэттери.

Бикель утвердительно кивнул.

— И ты думаешь, что все мы являемся жертвами расовых предрассудков и личных травм? — продолжал Флэттери. — По-твоему, разум не является естественным результатом влияния органов чувств?

— Черт возьми, Радж! — взорвался Бикель. — Мы вот-вот окончательно решим проблему! Как ты не понимаешь!

— Однако ты и сам не знаешь ответа на один вопрос, — возразил Флэттери. — Не создаем ли мы существо, которое окажется неуязвимым… по меньшей мере неуязвимым для нас?

Бикель нервно сглотнул.

— Ты считаешь, — продолжал Флэттери, — что существо, которое мы создаем, не обладает сексуальным влечением, что оно в принципе не может быть похожим на нас. Оно бесплотно. Оно по определению не может знать, чего плоть боится и что она любит. И теперь ты спрашиваешь, как бы это нам состряпать плоть и пол, а заодно и все расовые страдания, которые пережило человечество? Ответ очевиден: нам это не под силу. Мы и в своих-то инстинктах разбираемся очень плохо. Мы не в состоянии правильно оценить все темные и непонятные страницы собственной истории.

— Скорее, некоторые из них, — стоял на своем Бикель. — Мы обладаем инстинктом побеждать… выживать… — он облизнул губы и бросил взгляд на компьютер.

— Возможно, все это лишь гордыня, — вздохнул Флэттери. — Может, это просто обезьянье любопытство, и мы не удовлетворимся до тех пор, пока не станем творцами, подобно самому Господу. Но тогда, возможно, будет уже поздно поворачивать назад.

Бикель, будто не слыша его последних слов, продолжал:

— А еще есть инстинкт убийцы, уходящий корнями в дикое прошлое, когда вопрос стоял конкретно — убить или быть убитым. Обратная сторона этого инстинкта в том, чтобы поменьше рисковать… «быть практичным».

«Он явно сделал что-то тайком, — возразил Флэттери. — Интересно, что? Похоже, он совершил нечто, чего и сам боится».

— А чувство вины накладывается на этот инстинкт убийцы, — продолжал Бикель. — Некий буфер… именно так мы удерживаем себя в определенных рамках. Если мы встроим…

— Чувство вины предполагает наличие совершенного греха, — сказал Флэттери. — А где же, скажи на милость, в какой религии или в психиатрии предполагается необходимость греха?

— Инстинкт — это всего-навсего слово, — сказал Бикель. — А мы слишком далеко от его источника. Но почему? Мы способны вырастить пятьдесят поколений кур — от эмбрионов до цыплят в колбах. Они так никогда и не увидят скорлупы яйца. Но пятьдесят первое поколение, выведенное нормальным образом, высиженное курицей, все равно будет знать, как из этого яйца вылупляться.

— Генетический импринтинг, — заявил Флэттери.

— Верно, — согласился Бикель. — Нечто, впечатанное в наше сознание. Впечатанное навсегда. Да, конечно, мы знаем! Нам прекрасно знакомы эти инстинкты, пусть и на бессознательном уровне. Именно они понижают уровень нашей восприимчивости, вводят нас в гнев, побуждают к насилию, повышают чувственность…

Он снова кивнул, как бы в подтверждение собственных мыслей.

«Что же он сделал? — спросил себя Флэттери, глядя на экран. — Да ведь он паникует. Нет, это нужно обязательно выяснить!»

— Синдром Каина и Авеля, — продолжал Бикель. — Убийство и чувство вины. Они тоже где-то в нас… впечатаны в нас. Клетки все помнят.

Они уставились друг на друга, Бикель — в отчаянии от собственной нерешительности, а Флэттери — теперь совершенно уверенный в том, что не ошибся.

«Он наделил „Быка“ способностью убивать, — подумал Флэттери. — Его доводы и раздражение недвусмысленно свидетельствуют об этом. Но кого именно убивать? Уж конечно, не кого-то из нас. Колонистов в гибертанках? Нет. Кого-то из гибернированных животных? Наверняка ему сначала придется каким-то образом проверить, способен ли „Бык“ на убийство в принципе… Но вряд ли он уже успел произвести замену черного ящика на белый».

Пруденс, которой приходилось одновременно следить и за пультом и за ходом дискуссии, чувствовала, как обостряется ее восприимчивость. Она замечала малейшие колебания температуры, отмечаемые приборами, краем уха слышала металлическое поскрипывание палубы и переборок; она ощущала, как усиливается подозрительность Флэттери по отношению к Бикелю, и то, как последний отчаянно обороняется, чувствовала биение собственного сердца и мельчайшие изменения химических процессов в своем организме.

Больше всего ее поражала невидимая игра органической и неорганической материи, которую она привыкла считать собой.

Компьютер с его колоссальной базой данных, составленных трудом миллионов и миллионов умов, позволял ей разобраться в поставленном Бикелем вопросе, и она не могла противиться желанию получить ответ. Куда и как инстинкты несут человека?

Пока продолжался яростный спор между Бикелем и Флэттери, она запрограммировала вопрос, ввела его в компьютер со своего пульта и нажала кнопку обработки информации.

Всё это выходило далеко за рамки химического обмена веществ — она прекрасно понимала это — и уходило глубоко в ту область науки, где представление о строении белковых структур являлось лишь теоретическим. Но если компьютер не сможет дать ей ответ, который возможно будет перевести на язык физиологических функций, То она была уверена, что сможет получить нужный ответ благодаря новым экспериментам с собственным организмом.

— Бикель, что ты наделал? — рявкнул Флэттери.

Пруденс подняла голову и увидела, что Флэттери напряженно уставился на экран и весь подобрался, будто в любой момент готов броситься на Бикеля. На экране Бикель и Тимберлейк, повернувшись спиной к камере, напряженно разглядывали мешанину блоков и проводов, представлявших собой «Быка».

Мощный компьютер гудел так громко, что звук был слышен не только в мастерской, но и в помещении Центрального Пульта. Бешеное перемигивание индикаторов буквально гипнотизировало.

Пруденс, поняв, что происходит, в ужасе невольно прикрыла рот тыльной стороной ладони. Да ведь он подключил компьютер через «Быка»!

— Что ты наделал? — повторил Флэттери.

— Ничего! — не оборачиваясь, огрызнулся Бикель.

Тимберлейк заметил:

— Может, нам стоит…

— Отстань! — оборвал его Бикель.

Пруденс негромко заметила:

— Я уже сделала это. Я ввела в компьютер вопрос.

— И какой же? — поинтересовался Бикель. Потом указал на большой циферблат счетчика энергии у себя над головой.

— Посмотрите, какой расход энергии! В жизни ничего подобного не видел.

— Я отследила шестьдесят восемь шагов спирали четвертого порядка, — объяснила Пруденс. — Я настроила компаратор оптических изомеров, чтобы попытаться определить, где и каким образом задаются импринты наших инстинктов.

— Программа отправилась в банки памяти, — объявил Бикель, кивком головы указывая на перемигивающиеся индикаторы на пульте. — Видите усиление…

— Похоже, будто человек задумался над какой-то сложной проблемой, — заметил Тимберлейк. Бикель утвердительно кивнул.

На экране возле Пруденс стали появляться цифры.

Бикель резко обернулся.

— Что у тебя там?

Она взглянула на экран, стараясь сохранять спокойствие.

— Пирамидальный ответ, — наконец ответила она. — Я запросила только первые четыре варианта. А он сейчас дошел до десятого! Это нуклеиновые кислоты, точно… со всей генетической информацией. Но, кроме того, идет анализ и всего прочего… молекулярные веса и…

— Он пытается обсудить это с тобой, — продолжал Бикель. — Спрашивает твое мнение. Давай подключайся и постарайся отрубить всё то, что ты считаешь маловажным.

Пруденс пробежала глазами по экрану, стараясь отметить всю ненужную информацию. Катализ водорода… скорее всего, нет. Слишком большая вероятность заражения. Она занялась выделением и удалением всего ненужного.

Экран неожиданно померк, зато индикаторные огоньки замигали с новой силой. Потребление энергии снова подскочило, причем теперь обрело какой-то странный ритм.

— Слушай, ты что — вводишь в систему резонансный цикл? — спросила Пруденс и сама удивилась, насколько ей трудно оказалось сохранять спокойствие.

— Ритм синхронизирован со временем реагирования цепей «Быка», — отозвался Бикель.

В этот момент на экране перед Пруденс снова стали появляться данные.

Пруденс молча уставилась на экран.

— Ну что там? — спросил Бикель.

Поступление информации приостановилось.

— Это связано с кислой фосфатазой… с катализом аминокислот, — едва слышно проговорила Пруденс.

— Неужели он… мыслит? — прошептал Флэттери.

Бикель взглянул на панель компьютера, где один за другим гасли индикаторы. Теперь оставались подсвеченными лишь циферблаты — зеленые… розовые… золотистые.

— Нет, — сказал Бикель. — У нас просто получился компьютер, который способен сам себя программировать. Он может бросить все имеющиеся у него данные на решение конкретной проблемы… вести поиск необходимых данных, даже сели они хранятся вне его собственных баз данных.

— А разве это не разум? — спросил Тимберлейк.

— Во всяком случае, не такой, как наш, — ответил Бикель. — Сначала нужно задать ему вопрос, и только после этого он пробуждается к жизни.

— Кислая фосфатаза, — пробормотала Пруденс. — Кстати, а что нам известно о кислой фосфатазе?

— Она очень широко представлена в человеческом организме, — ответил Флэттери. Он обернулся и взглянул на Пруденс так, будто видел ее в первый раз. Конечно же, она поймет, что он имеет в виду — наверняка поймет почти сразу. Он взглянул на экран, на Тимберлейка и Бикеля. Может быть, нелишним будет все объяснить и им. Он снова бросил взгляд на Пруденс. Она явно выбилась из сил!

Погруженная в собственные мысли Пруденс наконец кивнула, глаза ее блеснули.

— Да, конечно, это химические процессы организма, — сказала она. — Больше всего кислой фосфатазы в мужской простате. У мужчин ее вообще гораздо больше, чем у женщин.

Флэттери с опаской спросил:

— Но ведь ткани организма нуждаются в ее минимальном уровне содержания.

Она выпрямилась, встретилась с ним взглядом и заявила:

— Просто это один из энзимов, связанных с половой функцией и пробуждением к жизни. — После этого отвернулась, и подумала: «Секс и пробуждение!»

— Так, значит, это именно то, что подавляет антисекс? — спросил Бикель.

— Косвенным образом, — ответил Тимберлейк. — Антисекс в основном влияет на распознавание сывороточной фенолсульфатазы, задерживает ее обмен и воздействие на организм.

«Тимберлейк, как специалист по системам жизнеобеспечения и биофизик, тоже должен осознавать это», — подумал Флэттери.

Он взглянул на экран, увидел стоящего в мастерской Бикеля, такого молчаливого и задумчивого, и вдруг почувствовал искреннюю жалость к этому человеку. А ведь как все просто: пробуждение к жизни и секс напрямую связаны между собой.

Пруденс, вспоминая то, что делали с ее собственным организмом, неотрывно смотрела на большой пульт, хотя в сущности не видела его. В эти мгновения с большим кораблем могло твориться что угодно, а она, скорее всего, ничего бы и не заметила. Взглянув наконец на Флэттери, она сразу догадалась, о чем он думает — так, будто мысли были написаны у него на лбу.

Сознание связано с инстинктом продолжения рода.

Никаких сомнений больше не оставалось: и то, и другое имело одну и ту же генетическую природу. История выполоскала их в одной и той же купели, и с тех пор одно было неразрывно сопряжено с другим.

12

Бикель медленно обернулся, взглянул на видимый на экране большой лазерный хронограф Центрального Пульта, отмечающий время, текущее на Земле. Хронограф отсчитал восемнадцать недель, двадцать один час и двадцать девять секунд. Пока Бикель смотрел на табло, прибор добавил еще минуту.

«Большую часть всех этих отсчитанных лазером минут, — думал Бикель, — экипаж Жестяного Яйца пребывал в состоянии непрерывной опасности. Причем она была реальной, независимо от того, что являлось ее источником или причиной. Чтобы убедиться в этом, вполне достаточно было просмотреть данные бортового компьютера. Но основная тяжесть легла на плечи экипажа после гибели Органических Искусственных Разумов. Именно после того, как астронавты лишились защиты ОИРов, положение стало просто катастрофическим».

В первый раз Бикель задумался о разуме как о возможности защиты от опасности — способе защиты его обладателя от неизвестных потрясений. Это было чем-то сродни ответу «Я всё могу!», брошенному Вселенной, которая угрожает всем, чем только может.

Он взглянул на Флэттери, по-прежнему лежащего в коконе на своей койке, и по его растерянному виду и поникшим плечам понял, что тот совершенно подавлен происходящим.

«Интересно, почему он так легко сдается? — подумал Бикель. — Такое впечатление, будто он только и ждет поражения».

Вслед за вопросом последовал и ответ: если ты запрограммирован на уничтожение, оно становится для тебя насущной необходимостью. С чувством растущей тревоги Бикель оглянулся на «Быка», окинув взглядом его электронные блоки и путаницу нейроволокон.

«Но ведь я сам запрограммировал его на насилие!»

Стараясь сохранять внешнее спокойствие и уверенность, Бикель перенастроил пульт на диагностическую проверку программы, ввел последовательность операций. Когда на экран стала поступать информация, в горле у него пересохло.

Эмбрион, который он отдал на милость «Быка», был мертв. Нет… Слово «мертв» просто не передавало того, что произошло с этим эмбрионом. Он был попросту уничтожен, истреблен, расщеплен на составляющие молекулы. Все это было записано на дисках и лентах, и причина уничтожения эмбриона вырисовывалась абсолютно ясно. Компьютер подверг эмбрион жестокому эксперименту ради того, чтобы добыть информацию.

Жестокий и бессмысленный эксперимент. В результате его вряд ли можно было получить хоть мало-мальски полезную информацию — кроме, разве что, самых и без того совершенно очевидных характеристик кислой фосфатазы, да еще, возможно, отрицательные данные по поводу ее биохимии.

«Если он способен убить ради получения информации, — подумал Бикель, — то он наверняка должен».

— Мы только что лишились еще одного сенсора, — заметила Пруденс, глядя на пульт.

— Второй отсек, четвертое кольцо за защитным слоем номер пять, — уточнил Тимберлейк. — Чертовски близко к гибертанкам.

— Я проверю, — объявил Флэттери, поднимаясь с койки. Он надел шлем, но не стал герметизировать его.

— Интересно, а там есть робоксы? — спросил Бикель.

— Какая разница? — спросил Флэттери. — К тому времени, как удастся найти хоть одного из них…

— Так мы будем проверять этот сенсор или нет? — перебил их Тимберлейк.

— Уже иду, — отозвался Флэттери. «Я не должен позволить Тиму перехватить это дело. Мне просто необходим предлог, чтобы проверить, что там сотворил Бикель. Это явно нечто жестокое и опасное. Да он и сам уже с трудом контролирует свое создание».

— Радж! — окликнула Пруденс.

Он взялся за рукоять люка.

— Эта… штука, там в мастерской, обладает способностью к самовоспроизводству, и паша помощь ей для этого не требуется. Любые инструменты, любой робокс и сенсор программируются через компьютер. И как только будет завершено последнее соединение…

Флэттери нервно облизнул губы и нырнул в люк, так ничего ей и не ответив.

— Чертов копуша, — вздохнул Тимберлейк. — Надо было самому пойти.

Пруденс включила обзорный экран на пульте, чтобы иметь возможность следить за Флэттери. Взглянув на экран, она увидела, что Бикель смотрит вслед исчезнувшему в проходе Флэттери.

— Прю, ты следишь за ним? — спросил Бикель.

— Да, у него с собой набор аварийных инструментов. Он будет на месте через минуту или около того, — ответила она.

— Неисправность замечена в районе установок кондиционирования, немного не доходя до отсеков с гибертанками, — пробормотал Тимберлейк. — Чертовски близко от них. А другие приборы регистрируют изменение температуры?

— Нет, ничего особенного, — ответила она.

Пруденс щелкнула переключателем, проверяя, не возникло ли серьезных отклонений температурного режима. Флэттери все время был на виду.

— Радж, ты скоро? — спросила она.

Из вокодера донесся голос Флэттери:

— Через минуту или около того.

Они молча принялись ждать, слушая по вокодеру звуки шагов Флэттери.

Когда Флэттери почти дошел до места аварии, Пруденс активировала направляющий луч.

— Испарители в порядке? — спросила она.

— Да, — ответил Флэттери.

Он прошел последний люк, зная, что приборы Центрального Пульта непременно сообщат об этом Пруденс. Тем не менее он испытал нечто вроде приступа страха. Сейчас он как бы символически отрезал себя от остальных астронавтов.

«Я отремонтирую сенсор и тут же вернусь обратно, — сказал он себе. — Надеюсь, что небольшая задержка при возвращении не вызовет подозрений. Я просто обязан выяснить, что именно сотворил Бикель, но в то же время не должен вызвать у него никаких подозрений».

Флэттери оглянулся, изучая помещение, в котором оказался. Сейчас он находился в шлюзе, из которого можно было попасть в отсеки с коммуникациями внешнего корпуса этого отсека. Для усиления конструкции шлюз по форме напоминал овал шести метров в ширину и семи в высоту. Флэттери сориентировался по направлению гравитации и двинулся вперед.

Отказавший сенсор представлял собой трубку, находившуюся сейчас справа от него. Трубка восемь, кольцо «К». Обозначения совпадали. Неполадки возникли именно здесь. Он уставился на тускло-серую трубку, освещенную холодным светом. Зеленое пятнышко направляющего луча остановилось именно на ней. «Да, Прю не забыла включить направляющий луч», — подумал он.

Из-за низкой гравитации он плавным прыжком преодолел расстояние, отделяющее его от сенсора, включил датчики ремонтной аппаратуры и занялся делом.

Внезапно сфинктер шлюза за его спиной сомкнулся, и ему тут же вспомнился Андерсон, задавленный вышедшим из-под контроля люком… но, разумеется, сейчас такой опасности больше не существовало… ведь все ОИРы мертвы. То, что один из членов экипажа был вынужден отправиться сюда для устранения неисправности, означало лишь одно — единственной опасностью сейчас оставался вышедший из-под контроля искусственный разум — ИР, а не ОИР.

— Что-то не так? — спросила Пруденс. От её голоса загудело в ушах.

«Она заметила, что я остановился здесь», — подумал Флэттери.

Внимание с ее стороны придало ему некоторое чувство уверенности — пусть даже она фиксировала не его передвижения, а его остановки.

— Нет-нет, просто осматриваюсь, — сказал Флэттери.

— Может, имеет смысл послать тебе на подмогу Тима? — спросила Пруденс.

— Вот еще! Только его мне и не хватало! — огрызнулся Флэттери, сам удивившись внезапной вспышке гнева.

— Ты сейчас на Втором посту, — объявила Пруденс. — Я включаю видео на Второй. Проверь.

Флэттери взглянул на сенсоры, увидел среди них один, обведенный желтым кружочком, и помахал рукой.

Путь Флэттери лежал дальше через еще один автоматический шлюз, он прошел через него, оглянулся на прозрачный люк. Он внезапно испытал чувство полной оторванности от товарищей, абсолютное одиночество. Взглянув вперед, он вспомнил, что, будь хоть дин из ОИРов в порядке, сюда вообще ходить не потребовалось бы. Мобильность, вот в чем заключалась проблема. Ведь на корабле практически во всех уязвимых местах имелись автоматические ремонтные устройства — и на внешнем корпусе, и на большинстве переборок, в шлюзах — корабль сам мог позаботиться о себе, и помощь экипажа требовалась ему лишь в минимальной степени. Но как только возникли проблемы с ОИРами, мобильность стала решающим фактором. И в том случае рисковать жизнью приходилось одному из членов экипажа.

Флэттери помянул недобрым словом конструкторов Жестяного Яйца. Он просто кипел от ярости. Он понимал, почему они создали корабль именно таким — это называлось «заранее запланированным наращиванием уровня отчаяния». Жаль, что им самим этого отчаяния испытать не удалось.

Теперь он был на Четвертом посту и приближался к Пятому.

— Подхожу к Пятому посту, — сообщил он.

Он остановился и поднял голову, осматривая закрепленные здесь сенсоры.

На том месте, где должен был находиться мультисенсор, теперь виднелось затянутое иеной отверстие. Нанесенные на металлическую поверхность опознавательные желто-зелено-красные кольца, повреждены не были. Он окинул взглядом остальные приборы. Все они как будто были в полном порядке.

Тогда Флэттери вспомнил об острове в Пыоджет-Саунд — там тоже таинственно исчезали сенсоры… исчезали и люди. Он почувствовал, как между лопатками стекают капли холодного пота. В шлеме снова раздался голос Пруденс:

— Что там у тебя?

Убавив звук, он ответил:

— Похоже, один из мультисенсоров просто исчез. А отверстие затянуто пеной.

— Но в этом отсеке, кажется, нет автоматики, герметизирующей отверстия пеной, — сказала Пруденс.

— И тем не менее отверстие загерметизировано! — настаивал Флэттери, с трудом скрывая раздражение.

Пруденс сказала:

— Джон, компьютер требует дополнительное количество энергии. Это твоя работа?

— Нет, я сейчас ничего не делаю.

Флэттери повернул голову. Голос Бикеля был едва слышен. Компьютер предъявляет требования! Флэттери постарался успокоиться, достал запасной сенсор, проверил его. Эта штука была около трех дюймов в диаметре, внутри находился термодетектор и стандартный набор микрокамер, похожих на крошечные бриллиантики.

Уголком глаза Флэттери заметил в коридоре какое-то движение. Он вскинул голову, ударился затылком о тыльную сторону шлема и бросил взгляд в сторону Шестого поста.

К нему двигался один из робоксов, плотно прижав к бокам крепления для инструментов. Механизм вел себя как-то ненормально — то ускоряя, то замедляя движение.

Первой мыслью Флэттери было, что Пруденс перевела на себя контроль за робоксами в этой части корабля и управляет ими со своего пульта. В этом случае странную манеру поведения робокса можно было объяснить недостатками органов управления Центрального Пульта.

— Прю, это ты его сюда послала? — спросил Флэттери.

— Нет, — ответила она. — А в чем дело?

— Сюда направляется один из робоксов.

Пока он наблюдал за автоматом, тот закрутился на месте, словно сбился с пути, потом снова обрел цель.

— Там ничего не должно быть! — сказала она. — На пульте никакого движения не отмечается.

Робокс остановился неподалеку от Флэттери. Манипулятор приподнялся, двинулся к затянутому иеной отверстию потом рывком метнулся назад.

— Так кто же управляет этой штукой? — спросил Флэттери.

— Во всяком случае, не я, — отозвалась Пруденс. — Кроме того, я вижу и Джона, и Тима. Они тоже ей не управляют.

— А компьютер по-прежнему настаивает на своих требованиях? — прошептал Флэттери.

— Да.

— А ИР сейчас… включен? — спросил Флэттери.

— Только базовые цепи, — ответил Бикель. — Через ППУ. Новые сдвоенные цепи я еще не подключал.

— В этом районе не может быть робокса, — объявила Пруденс. — Мы ни одного из них не переключали на автоматический режим. И на пульте ничего не зарегистрировано. Чтобы наладить дистанционное управление, потребовался бы день или…

— Но ведь он прямо передо мной, — возразил Флэттери.

Он с изумлением уставился на автомат. Манипулятор снова коснулся герметизированного пеной отверстия, опять метнулся назад. Другой манипулятор ухватил край клещами застывшей пены, как бы попробовав ее на прочность, и с изумившей Флэттери проворностью втянулся обратно.

— Что он делает? — спросила Пруденс.

— Я не совсем понимаю. Впечатление такое, будто он оценивает степень повреждений. Во всяком случае, его камеры направлены на отверстие. Кажется, он не может решить, какими инструментами воспользоваться.

— Кто не может решить? — Голос принадлежал Тимберлейку и доносился из мастерской через Центральный Пульт.

— Попробуй заменить этот сенсор сам, — предложил Бикель.

Флэттери нервно сглотнул и поднес руку к отверстию, где раньше находился сенсор, пытаясь на ощупь найти выходы проводов питания.

В тот же миг робокс выкинул гибкий манипулятор, обхватил им руку Флэттери и отвел ее в сторону. Запястье пронзила острая сильная боль. Флэттери даже вскрикнул.

— Что случилось? — спросила Пруденс.

Манипулятор освободил Флэттери и отодвинулся.

— Эта штука схватила меня, — отозвался Флэттери. Голос его дрожал от боли и недоумения. — Он воспользовался гибким манипулятором… схватил меня за руку.

— Он помешал тебе произвести ремонт? — Это спросил Бикель, голос которого едва не оглушил Флэттери. Это означало, что Бикель напрямую подключен к переговорной системе корабля.

— Похоже, что ему не нравится мое присутствие, — сказал Флэттери, а сам подумал: «Почему ни один из нас не хочет признаться в очевидном? Почему мы избегаем говорить о том, что и так всем ясно?»

В этот момент робокс вытянул манипулятор, аккуратно отобрал у Флэттери сменный сенсор, примерил, подходит ли тот к гнезду. Второй манипулятор приложил новый сенсор к источнику питания на корпусе и убедился, что прибор соответствует характеристикам.

— И что он делает теперь? — спросил Бикель.

— Пытается произвести ремонт самостоятельно, — ответил Флэттери.

Манипулятор вытащил провода из гнезда.

— Джон, а что у тебя на приборах? — спросила Пруденс.

— Небольшие импульсы от сервобаз, — сказал Бикель. — Совсем слабые. Очень похожи на эхо тестовых импульсов. Слушай, а он по-прежнему требует дополнительной энергии? Мои приборы ничего такого не регистрируют.

— Приток энергии из корабельной системы в компьютер, — сказала она. — Не может быть, чтобы ты этого не заметил.

— Тем не менее… — протянул Бикель.

— Эта штука только что смонтировала новое гнездо и вставила в него сенсор, — перебил их Флэттери.

— Значит, она принесла с собой необходимые запчасти? — спросил Бикель.

— Нет, она отняла у меня тот сенсор, который я прихватил с собой, — объяснил Флэттери.

— Просто отобрала его у тебя? — переспросила Пруденс.

— Именно.

— Прю, тестовые импульсы становятся сильнее, — настороженно проговорил Бикель. — Ты уверена, что это никак не связано с работой каких-либо корабельных систем?

Она взглянула на пульт.

— Да, уверена.

— Работа закончена, — сказал Флэттери. — Что там у тебя на большом пульте, Прю?

— Сенсор в порядке, — ответила она. — Теперь я вижу и тебя… и его!

— Попробуй коснуться нового сенсора, Радж, — предложил Бикель.

— Слушай, когда я попытался это сделать в последний раз, проклятая машина едва не отхватила мне руку, — возмутился Флэттери.

— Воспользуйся каким-нибудь инструментом, — посоветовал Бикель. — Чем-нибудь длинным. У тебя с собой должен быть телескопический радиационный щуп.

Флэттери порылся в инструментах и вскоре нашел то, о чем говорил Бикель. Он вытянул щуп до предела, протянул к новоустановленному сенсору и коснулся его. Манипулятор робокса тут же метнулся вперед, и Флэттери с изумлением уставился на обрубок щупа, который по-прежнему сжимал в руке. Перерубленный конец щупа медленно плыл по коридору.

— Вот это да! — воскликнул Тимберлейк. Значит, они уже подключили экран в мастерской к общекорабельной сети и теперь наблюдали за происходящим.

Флэттери сглотнул и глухо заметил:

— Хорошо, что это была не моя рука…

Он уставился на робокса. Тот неподвижно стоял перед ним, лишь видеокамеры поблескивали в неярком свете.

«Кажется, мы играем с огнем, — подумал Флэттери. — Ведь мы не знаем, что управляет этим робоксом. Может, это просто ремонтная программа, которую мы случайно задействовали. А может, — неведомый враг, которого встроили в Жестяное Яйцо его создатели.

— Слушай, Радж, по-моему тебе лучше побыстрее убраться оттуда, — заметила Пруденс.

— Нет, погоди, — воскликнул Бикель. — Замри. Ты меня слышишь?

— Да, слышу, — кивнул Флэттери. Он уставился на робокса, только теперь осознав, что эта штука может запросто перерезать его пополам легким движением гибкого манипулятора.

— Здесь у меня должны регистрироваться все операции компьютера, но на пульте никакой деятельности этого чертова робокса не обмечается, — продолжал удивляться Бикель. — Вообще никаких даже самых слабых импульсов, по которым можно бы было определить место, откуда им управляют.

— Не могу же я вечно оставаться здесь, — хрипло произнес Флэттери. В горле у него пересохло.

— А что говорят нам приборы, Прю? — спросил Бикель.

— По-прежнему повышенное потребление энергии… Да еще эти импульсы.

— Радж находится за пределами действия защиты уже шестнадцать минут, — заметил Тимберлейк. — Прю, а сколько человек может выдержать в таких условиях?

Она сверила показания датчиков радиационной опасности на пульте с показаниями хронометра, на мгновение задумалась и сказала:

— Он должен вернуться в безопасное помещение через тридцать восемь минут.

Внимание Флэттери привлекло движение в коридоре. Шум производил отрезанный конец радиационного щупа. Сила инерции наконец иссякла, и он начал падать по направлению к гравитационному центру корабля. Когда он проплывал мимо взбунтовавшегося робокса, тот кончиком — всего лишь кончиком — своего манипулятора отследил его движение.

Это едва заметное движение, эта бдительность наполнили душу Флэттери ужасом еще большим, чем тогда, когда робокс одним движением отсек конец щупа. Машина будто чего-то выжидала — или, скорее, собирала информацию.

— Радж, — послышался голос Бикеля.

— Да?

— Слушай. А в компьютере имеется информация — пусть даже самая ничтожная — что ты можешь попытаться уничтожить его?

„Неужели он послал меня сюда, чтобы заставить дать ответ на этот вопрос?“ — спросил себя Флэттери. Но страх, явственно прозвучавший в голосе Бикеля, говорил об ином.

— А в чем дело? — спросил Флэттери.

Бикель откашлялся.

— Понимаешь, Радж, ИР был запрограммирован на то, чтобы заполнять лакуны в имеющейся информации, и я ввел в программу фактор временного ограничения. Насилие свидетельствует о том, что он не остановится ни перед чем, чтобы получить необходимую ему информацию. Если ты представляешь хоть какую-то угрозу…

— То есть ты хочешь сказать, что он мыслит? — спросила Прю.

— Да, но не так, как мы, — ответил Бикель. — Скорее, как животное. Он всегда начеку. Причем движет им скорее всего лишь один инстинкт — инстинкт самосохранения.

— Радж, ответь, пожалуйста, на мой вопрос, — взмолилась Пруденс.

„Да ведь она и сама прекрасно знает ответ, — подумал Флэттери. Он явственно чувствовал тревогу в ее голосе. — Почему же она сама не ответит на него?“

— Возможно, эта информация имеется в компьютере, — неопределенно начал он. И подумал: „Я в ловушке! Я должен немедленно вернуться обратно, уничтожить эту штуку… хотя вряд ли мне это удастся. С другой стороны, если я двинусь с места, она просто убьет меня“.

Он уставился на робокса. Именно он придавал компьютеру столь необходимую мобильность — ведь на корабле были тысячи специализированных робоксов… впрочем, и одного, находящегося под контролем ИР, вполне достаточно. Особенно, если он переведен на автоматическое управление, соответствующим образом запрограммирован… и если им управлял разум. Именно эти устройства являлись руками ИР — они, да еще подчиняющиеся компьютеру инструменты и приборы.

— А оно… ответит насилием, если Радж тронется с места? — спросила Пруденс.

Молчание было ответом.

— Что скажешь, Бик? — спросил Тимберлейк.

— Вполне возможно, — ответил Бикель. — Сами же видели, как он себя повел, когда Радж попытался коснуться сенсора.

— А что бы ты сам сделал, если бы кто-нибудь попытался ткнуть тебе пальцем в глаз? — спросил Тимберлейк.

— Он приближается ко мне, — пробормотал Флэттери, и даже испытал некое чувство гордости от того, что голос его оставался таким спокойным.

— Не двигайся, — приказал Бикель. — Тим, возьми резак и…

— Уже иду, — ответил Тимберлейк.

— Радж, думаю у тебя лишь один выход… ты должен замереть и оставаться совершенно неподвижным, — медленно произнес Бикель.

Кончик сенсора находился прямо перед глазами Флэттери, и он неотрывно смотрел на красно-желтые концентрические окружности. Наконец робокс отодвинулся примерно на метр.

— Думаю, тебе пора начать отступать, — прошептал Бикель.

Флэттери почувствовал, как его руки сжимаются в кулаки. Да так, что аж побелели костяшки пальцев. Он попытался расслабиться.

Гравитация потащит тебя назад по коридору, — прошептал Бикель. — Главное, не сопротивляйся. Пусть все идет своим чередом.

Поначалу движение было едва заметным.

— Шлюзы являются частью центральной системы, — это заговорила Прю. — А что, если они не…

Она не закончила вопрос, но было ясно: она тоже помнила, как взбесившийся люк оборвал жизнь Андерсона.

Теперь Флэттери чувствовал, как его тащит назад. А конец сенсора робокса по-прежнему был направлен на него.

Первый шлюз пропустил его. Он открылся!

Но люк по-прежнему оставался открытым. Тут робокс сначала медленно, потом все быстрее устремился вслед за человеком.

В наушниках шлема Флэттери вдруг оглушительно запищал сигнал ППУ, передаваемый по открытой сети с Центрального Пульта.

— Боже мой! — воскликнула Пруденс.

— Разве приемник включен? — спросил Бикель.

— Послание уже в системе, — объявила Пруденс. — Мы оставили приемник на автомате.

— Тим, ты где? — спросил Бикель.

— У шлюза, — ответил Тимберлейк.

— Прими видеосообщение, Прю, — сказал Бикель.

Она подключила ППУ к Центральному Пульту, защелкали реле. Наконец она сказала:

— Коротко и ясно. Хэмпстед просит нас не пренебрегать их передачами. Нам приказывают повернуть назад, и это их окончательное решение. Правда, набор слов довольно странный: „Непременно возвращайтесь, приказ“.

— Думаю, он и сам прекрасно понимает, куда может засунуть твой приказ, — фыркнул Бикель.

При звуках голоса Пруденс Флэттери буквально похолодел. Его как будто окатили холодной водой. „Непременно возвращайтесь приказ“. Это был зашифрованный приказ, которого он и боялся, и в то же время ждал — команда на уничтожение корабля.

Флэттери почувствовал, что вот-вот лишится сил. Сейчас он находился вне зоны действия защитных экранов корабля. Он был специально обучен так, чтобы немедленно принять приказ к исполнению, принося себя в жертву ради спасения расы. Правда, в данный момент он не мог исполнить необходимое. Ведь ему прекрасно известны все опасности, которым подвергается человеческая раса, столкнувшись с механическим разумом, который никто не может…

Почувствовав, как что-то хватает его за ногу, он не смог сдержать вскрик.

— Это я, Радж.

Голос Тимберлейка. Он едва не оглушил Флэттери. Потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать происходящее, а Тимберлейк тем временем протащил его через шлюз. Сердце Флэттери продолжало бешено колотиться.

Одержимый робокс увеличивал скорость и теперь был уже всего в каких-нибудь трех метрах от Флэттери.

— Может, сжечь его? — прошептал Тимберлейк.

— Не предпринимай никаких враждебных действий, — отозвался Флэттери.

Наконец перед глазами Флэттери возникли очертания последнего шлюза. Рука Тимберлейка, сжимающая его лодыжку, разжалась. Флэттери почувствовал глухой толчок, когда открылся последний люк.

— Ну вот мы и дома, — пробормотал Тимберлейк. Он мягко подтолкнул Флэттери, и они вплыли в центральный отсек корабля. Перед его глазами возникла рукоять запора люка, он ухватился за нее и почувствовал, как замедляется движение его тела. Преследующий его робокс остановился перед входным люком шлюза и неотрывно наблюдал за людьми.

Тимберлейк проплыл к люку, заслоняя собой робокса. Флэттери потянулся к замку, Тимберлейк следовал за ним. Люк оказался задраен. Тимберлейк тоже попробовал открыть замок следующего люка, но и у него ничего не вышло.

Флэттери переместился к другому люку. Теперь, когда он находился под защитой корабля и от взбесившегося робокса его отделяла крышка люка, ему стало гораздо спокойнее.

Он ухватился за рукоять и попытался повернуть ее.

Замок не поддавался.

Он надавил сильнее.

Замок по-прежнему не поддавался.

— Давай помогу, — предложил Тимберлейк и навалился на рукоять.

Замок не поддавался, будто прихваченный морозом.

Флэттери и Тимберлейк обменялись взглядами. Визоры их шлемов почти соприкасались. Флэттери почувствовал, как вспотели ладони внутри перчаток. Вот теперь он по-настоящему испугался…

— Слушай, давай попробуем другой люк, — сказал Флэттери.

Тимберлейк кивнул и метнулся к люку, через который они только что проникли в шлюз. Флэттери видел, как напряглись мускулы Тимберлейка, пытающегося открыть другой замок.

Было совершенно ясно, что и второй люк также не открывается.

Тимберлейк вернулся и нажал кнопку подключения к центральной сети.

— Джон!

— Джон временно вне зоны досягаемости, — ответила Пруденс. — А вы уже вне опасности… вне зоны непосредственной опасности.

Тимберлейк вкратце описал ей ситуацию, в которой они оказались.

— В ловушке? — переспросила она. — Ничего не понимаю.

— Что-то заблокировало замки люков, — сказал Флэттери. — А почему нет связи с Джоном?

— Аааа… — Пауза. — Он оставил шлем. Сбросил его, отключил от сети, схватил какие-то запчасти и ушел.

— А твои сенсоры? Где он сейчас? — спросил Флэттери.

— У тебя в каюте, Радж. Я сама ничего не понимаю.

— А что он прихватил с собой? — встрял Тимберлейк.

— Да много чего, в основном из того оборудования, с которым работал ты, Тим.

„В моей каюте, — подумал Флэттери. — Наш „аналитический орган“ не упускает ничего!“

— Тим, твой резак, — Флэттери указал на прикрепленный на поясе Тимберлейка газовый резак.

Тимберлейк отрицательно покачал головой.

— Ты же сам всего минуту назад велел мне не предпринимать никаких враждебных действий.

— Давай его сюда!

— Нет, Радж! Ты же и сам прекрасно знаешь, к чему это приведет. Появится еще один робокс или два. Или пятьдесят. Поначалу ты еще был способен рассуждать разумно. Пусть Бикель…

— Разве ты не знаешь, чем занят Бикель? — спросил Флэттери, стараясь, чтобы в его голосе не слышалось отчаяния.

— Не более чем ты, Радж. Я собрал кучу оборудования по его указаниям. Это синхронизированный генератор поля. Кроме того, там есть еще и электроэнцефалограф с обратной связью… усилитель сигналов, как он его называет.

— Белый ящик — черный ящик, — заметил Флэттери. — Мы должны остановить его.

— Зачем?

— Он выведет из строя компьютер.

— Только не этот компьютер, — возразил Флэттери.

„Бикель заразил его своим цинизмом“, — подумал Флэттери и сказал:

— В таком случае, он убьет себя.

— Это его дело, хотя я не думаю, что он склонен к самоубийству, — задумчиво проговорил Тимберлейк.

— Во время пускового эффекта его мышцы, непроизвольно сокращаясь, переломают все кости в его теле! — ответил Флэттери. — Самый ужасный способ самоубийства!

— Возможно, если он напрямую подключен к генератору, — согласился Тимберлейк. — Но он этого не сделает. Он воспримет пусковой эффект через поле генератора — ослабленное, пропущенное через буфер.

— А ты знаешь, что находится в моей каюте? — спросил Флэттери.

— Наверняка какое-нибудь следящее устройство, — предположил Тимберлейк. — Приборы мне кое-что подсказали.

— Сортировщик поля, — кивнул Флэттери. — Он связан с компьютером, подключен к его выходу. Если Бикель что-нибудь сделает с ним…

— А он обязательно это сделает, — с горечью усмехнулся Тимберлейк. — Давай-ка лучше посидим тихо. Это наш единственный выход.

Флэттери недоуменно уставился на него.

— Но ведь, если Бикель выпустит на волю механического монстра, Земля может погибнуть!

— Может, для разнообразия расскажешь мне какую-нибудь страшную историю? — спросил Тимберлейк.

— Я просто не успею рассказать тебе всего, — продолжал Флэттери. — Но это чудовище просто необходимо остановить. Прошу тебя. Поверь мне на слово!

— Да ты просто спятил! — разозлился Тимберлейк, но Флэттери уже почувствовал, что его слова затронули глубинные чувства инженера по системам жизнеобеспечения.

— Ты же инженер, — продолжал Флэттери. — Ты — структуралист. И ты прекрасно представляешь себе, какими соображениями руководствуется Бикель.

— К чему ты клонишь?

— Он отталкивается от внутренних механизмов человеческого тела, — отчаянно затараторил Флэттери. — От структур, совершенно необходимых механическому созданию, — зубов, челюстных мускулов, пищеварительной системы и тому подобного. Факты свидетельствуют о том, что люди произошли от хищников. А он настаивает, что для хищников инстинкт убивать является насущной необходимостью.

— То есть ты хочешь сказать, что наличие инстинкта убийцы является непременным условием для возникновения разума?

— Это Бикель так говорит! Я придерживаюсь иного мнения.

— Слушай… по-моему, ты всё это выдумал.

— Дай мне резак.

— Нет, — отрицательно покачал головой Тимберлейк.

— Я отберу у тебя резак, даже если мне придется убить тебя, — рявкнул Флэттери и двинулся на Тимберлейка.

— Прю, ты слышала, что говорит этот сумасшедший? — спросил Тимберлейк, отступая на шаг.

Ответа не последовало.

__ Прю!

Флэттери замер. В его голове крутились только что сказанные им слова: „… даже если мне придется убить тебя“. Он внезапно почувствовал, что загнан в угол.

„Инстинкт убийцы?“ — подумал он.

— Прю! — снова позвал Тимберлейк. — Радж, прекрати! Прю не отвечает!

Флэттери отступил на шаг назад. Сейчас он ощущал лишь тошноту, слабость в ногах и дрожь в руках. Голову его заполоняли тщательно скрываемые доселе мысли.

„Я стараюсь чего-то избежать, — подумал он. — Стараюсь о чем-не думать… это пугает…“

— Что с тобой, Радж? — спросил Тимберлейк. В голосе его слышалось неподдельное сочувствие.

Флэттери ухватился рукой за металлическую рукоятку. В противном случае он бы просто рухнул на пол. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором вдруг возникла стена его каюты с изображениями святых — их умиротворенные лики, переполненные искренней верой. Лики людей, которые полностью посвятили свою жизнь вере, надежде и любви к ближнему.

„Тс, кто верит в Господа нашего, должны увериться и в силе своей, — вспомнил Флэттери. — Отче наш, позволь обратить эту силу на обновление разума нашего. Раздели Твой свет с нами, грешными“.

Молитва заставила Флэттери сосредоточиться на слове „разум“ и снова в памяти всплыли священные лики. Ощущение умиротворенности и святые образы неожиданно успокоили его, будто река его мыслей вдруг потекла по совершенно иному руслу.

Флэттери открыл глаза и снова увидел металлическую ловушку, в которую они угодили: он и Тимберлейк в ореоле золотистого света — яркого и в то же время необычайно мягкого.

Тимберлейк, явно не подозревая об окутывающем его свете, напряженно подобрался.

А Флэттери почувствовал, что он всецело захвачен чудом Господнего откровения — огромная энергия, текущая в совершенно ином русле.

„Все люди — лишь части могучего потока, — думал он. — Мы не более чем притоки великой реки. Мы всего лишь его притоки, равно как и наши самые сокровенные мысли. Все во вселенной является частью единого целого — порой в виде жалкого ручейка, а норой и в виде клочка тумана. Однако все это — проявление одного и того же закона“.

И теперь закон этот буквально пульсировал в его мозгу. Он чувствовал его, но ни за что не смог бы точно сформулировать. Он чувствовал его в прикосновении ткани скафандра к коже, в прохладе заполняющего легкие воздуха, во всех своих ощущениях.

Насколько же чист и естественен был этот поток и насколько вдруг понятно стало место, которое сам Флэттери занимал во всеобщей картине мироздания! „Благодарю тебя, Господи, за то, что про светил меня!“ — прошептал он.

Полностью захваченный этими необыкновенными ощущениями Флэттери по-новому взглянул на Тимберлейка. Сейчас Тимберлейк казался ему… едва ли не мертвецом. Он, конечно, двигался, но его глаза за визором шлема были не чем иным, как пустыми глазницами Каждое движение напоминало механическую пляску костей скелета Флэттери принялся вспоминать Бикеля и Пруденс — и понял, что они тоже в действительности лишены жизни. Да, грудь их вздымалась при дыхании, но прикладываемые ими при этом усилия свидетельствовали лишь о том, что дни их (в разной степени) сочтены. Они напоминал» людей, жизнь которых поддерживается искусственными средствами.

«Мы обречены, — думал Флэттери. — Господи, зачем ты просветил меня?»

Скелетоподобный Тимберлейк и образы товарищей, представшие его внутреннему взору, неожиданно привели Флэттери в ярость. Он неожиданно выпрямился и воскликнул:

— Вы всё мертвецы! Зомби! Вы давным-давно мертвы!

Ярость ушла так же быстро, как и охватила его, и он вдруг понял, что тихо плачет. Острое ощущение просветления покинуло его. Оно владело душой Флэттери всего каких-то десять ударов сердца, а потом исчезло. Золотое свечение померкло, и шлюз, в котором они с Тимберлейком оказались узниками, вдруг стал тесной каморкой освещенной холодным светом, а воздух, которым Флэттери дышал в скафандре, приобрел затхлый привкус рециркуляции.

— Радж, ты должен держать себя в руках, — пробормотал Тимберлейк.

Тимберлейк сделал глубокий вдох, чувствуя тяжесть в груди. Ем; вдруг стало плохо. Состояние, в которое он впал, лишь усугубило охватившую его панику. Они с Флэттери оказались в ловушке. Тимберлейку это было совершенно ясно.

Потом перед его внутренним взором встал беспомощный эмбрион из гибертанков с домашними животными — кусочек протоплазмы, подключенный к трубкам с питательными жидкостями. В своем роде и он являлся личностью. Тимберлейку даже начало казаться что он лично знал это животное, и теперь он не мог не сожалеть о том, что оно уже никогда не сможет выполнять функции, назначенные ему природой.

Вся эта потенциальная мощь была принесена в жертву — в жертву обезумевшему, развивающемуся механическому разуму. А всё остальное было утрачено в результате намеренного уничтожения эмбриона. Теперь об этом животном можно было лишь вспоминать — оно стало чем-то воображаемым, чем-то из прошлого.

Тимберлейк с трудом сглотнул. В горле пересохло так, будто он только что пережил смертельную опасность. Он знал, что это чувство заложено в него, как в инженера по системам жизнеобеспечения — человека, задачей которого было всеми силами поддерживать жизнь на корабле. Он потряс головой, стараясь избавиться от неприятного чувства.

«Ведь это нерожденное существо, животное, — твердил он себе. — Оно не живое существо в том смысле, в котором мы считаем себя живыми существами. Физическая сложность погибшего существа была просто неимоверной, и все же оно никогда не смогло стать таким же, как мы… даже если бы оно полностью прожило свою жизнь».

— Успокойся, Радж, — пробормотал Тимберлейк. Он сказал это негромко, как будто успокаивая обиженного ребенка. Потом чуть громче позвал:

— Прю!

Ответа по-прежнему не было.

«Может, она слишком занята, чтобы отвечать», — подумал Тимберлейк.

Он стал прислушиваться, оценивая положение, в котором они оказались. Прю не отвечала… причем по совершенно неизвестной причине. Бикель, очевидно, собирался завершить физическое воплощение своей теории черного-белого ящика.

«Интересно, а не окажется ли ИР подобным Бикелю? Нет…» Тимберлейк вдруг почувствовал, что неожиданно преодолел какое-то ментальное препятствие.

И тут в его памяти всплыли слова Бикеля, произнесенные им во время работы по созданию ИРа.

«Если мы вдохнем в эту штуку жизнь, нам следует помнить, что жизнь — это постоянная переменная с совершенно непредсказуемым поведением. ИР, который мы создаем, должен мыслить абстрактно, равно как и прямолинейно — даже если образ его мыслей заранее определен программами, записанными на лентах и пучках псевдонейронов».

Обрушившаяся на них проблема сразила Тимберлейка. Проблема и ее решение вдруг обрели физическую форму, и тс нервные цепи, которые они создали, вдруг представились ему вереницей треугольных лиц, перекрученных подобно кольцам Мебиуса — целые призмы клеточных треугольников, переплетенных странным образом и направляющихся, благодаря энергетическим потокам, в разные бесконечные измерения, образующих блоки данных и образы за пределами привычного пространства, накапливающих данные и пытающихся изменить отношения в бесконечных параллельных пространствах. Кольца Мебиуса позволяли людям оперировать в четырехмерном пространстве.

Похоже, сознание более всего напоминало клапан, единственной задачей которого было все упрощать. Все сложные мысли проходили через этот клапан и упрощались.

Энергия, закачанная в систему в любое время — огромные потоки энергии, — вполне способна перегрузить любую обычную четырехмерную систему.

Перегрузка… перегрузка… перегрузка! И вся эта избыточная энергия прокачивается через клапан сознания. По мере возрастания нагрузки клапан может либо перестать пропускать ее… либо расшириться, чтобы пропустить ее всю целиком.

Тимберлейк почувствовал, что только что продрался сквозь стену тумана — пробился сквозь бесчисленные стены — и только теперь выбрался на ясное открытое пространство. «Я не сплю», — подумал он.

13

Каюта Флэттери выглядела практически так же, как и обиталище Бикеля. Поначалу ему показалось, что он перепутал помещения, но некоторые вещи вселяли в него некое чувство дискомфорта. Линии систем жизнеобеспечения выглядели стандартно — вентиляционные решетки, оперативный пульт с многочисленными датчиками приборов возле койки, индикаторы состояния атмосферы.

Его внимание привлекли лики святых, нанесенные на металл переборки возле койки. Изображения в пастельных, голубых, розовых и золотых тонах, на фоне которых выделялись темные лики святых, как будто воспрянувшие из снов.

Наконец Бикель сумел оторваться от образов святых и принялся изучать имеющуюся в каюте электронику. То, что он увидел, оказалось для него полной неожиданностью, и Бикель принялся внимательно изучать аппаратуру. Да, никакого сомнения — над койкой нависало нечто вроде плотной сетки, которая наверняка представляла собой менее мощный, зато более сложный по конструкции генератор поля, для переноса информации из белого ящика в черный. Он проследил, куда тянутся провода, и тут его поджидал еще один сюрприз: эта штука работала только в одном направлении. Она лишь позволяла обитателю каюты воспринимать информацию корабельной системы, но не передавала никакой информации в обратном направлении.

Бикель, прикинув, насколько сложна система, медленно кивнул.

Потом он улегся на койку, наскоро проверил генератор, не забывая то и дело поглядывать на висящую в десяти сантиметрах над его головой сетку.

Генератору для набора мощности понадобилось всего несколько секунд, после чего Бикель испытал прилив какой-то странной настороженности. Ощущение напоминало сон. Он тут же подумал об отражателе вроде зеркала, установленного за поворотом коридора и способного отражать людей, которые и не подозревают о том, что за ними наблюдают.

Бикель сразу же понял, что с помощью устройства Флэттери, достаточно подготовленный человек, может считывать настроение компьютера.

У него возникло ощущение, что его по горло погрузили в глубокий бассейн, наполненный ртутью, что его внутренности заменили на ленты, диски и распечатки данных, что его нервные окончания превратились в сенсоры, поставляющие информацию из каких-то странных измерений. Но все это был лишь сон. Величественное создание из проводов и псевдонейронов, так до сих пор и не пришедшее в себя, было настороже, хотя и находилось в состоянии глубокого сна. Потом ощущения стали меняться.

Мало-помалу Бикель почувствовал, как система завладевает его рефлексами. Он чувствовал, как она вводит в него программу полной зависимости, будто до отказа натягивая лук, направляя потоки энергии и внезапно переориентируя их в некую центростремительную петлю.

С отстраненным чувством потрясения Бикель заметил, как его правая рука тянется к потайной панели, скрытой ликами святых, на переборке. За панелью помещался выключатель, окрашенный в зловещий красный цвет. Бикель с трудом удержался, чтобы не нажать на загадочную кнопку. Он шлепнул рукой по выключателю возле койки и услышал, как затихает шум работающего генератора.

Однако его палец по-прежнему стремился нажать на красную кнопку.

Только теперь он понял, насколько обильно Проект оборудовал корабль самыми надежными системами самоуничтожения. Корабль был специально подготовлен к выполнению этой задачи… равно как и все остальные члены экипажа.

«Так как же мне бороться с программой, заложенной в моем сознании?» — спросил он себя. Он медленно осознавал значение того, что обнаружил в чужой каюте, и лишь через некоторое время понял: несколько дней он провел, сдерживая собственные рефлексы, некоторым давая волю, а некоторые полностью подавляя… настроенный на что-то и ждущий. Ждущий… чего-то.

Бикель уставился на красную кнопку. Эта кнопка самоуничтожения корабля, с которой повенчан Флэттери… Впрочем, нет. С которой были повенчаны все они.

Чувствуя, как вспотели ладони, Бикель поднялся с койки, закрыл панель, прикрывающую кнопку, и начал уничтожать генератор Флэттери. Все цепи были обозначены разными цветами. Он отключил провода и подключил их к собственному усилителю, создавая новые цепи черного-белого ящика.

Работа спорилась: подключение, проверка, подключение, проверка.

Наконец Бикель дошел до источника постоянной энергии: простенького, запаянного в пластик блока — несколько охладителей и моторчиков, особые цепи проводов, перевернутых, как кольца Мебиуса, для обеспечения непрерывной связи с компьютером. Блок имел единственный выход на энговский умножитель. Бикель всё проверил, обратил внимание на сильные неравномерные импульсы, подключил устройство к общей системе.

«Ну вот… все готово».

В этот момент Бикеля захлестнуло чувство полного одиночества. Он снова улегся на койку, вытянулся на ней, включил передатчик общей системы, а приемник выключил.

— А теперь послушайте меня, — произнес он в микрофон, представляя себе, как будут изумлены коллеги, когда услышат его голос, доносящийся из вокодеров. — Через несколько секунд я начинаю инсталляцию белого ящика. Я подключился ко всем системам и отключил приемник. Так что не тратьте времени понапрасну, пытаясь связаться со мной.

Тимберлейк, наглухо запертый в шлюзе, обернулся и увидел в закрытых визором глазах Флэттери выражение смертельного ужаса.

— Сидите, где сидите, — продолжал Бикель, — и не пытайтесь ничего предпринять. Программа-убийца все еще гуляет в цепях. Что же до причины моего поступка… — он замолчал и нервно сглотнул. — Тим, ты извини, но я не получаю сведений двух гибертанков. Возможно, ИР уничтожил двух колонистов так же, как разделался с эмбрионом. Он ищет… экспериментирует… как обезьяна.

У запертого в шлюзе Тимберлейка вдруг перехватило дыхание и появилось такое чувство, как будто он вновь угодил в плотный туман. Возникло острое чувство голода.

«Двое колонистов погибли! Боже мой!»

Флэттери, стоящий возле Тимберлейка, еще крепче ухватился за рукоятку люка и спросил себя: «Где же Прю?» Он представил себе корабль, несущийся сквозь космические дали, в то время как за Центральным Пультом никого нет… А Прю превратилась просто в сгусток протоплазмы. Медленно дрейфующий от переборки к переборке. Флэттери закрыл глаза, пытаясь обдумать ситуацию. «Но ведь первоочередной целью корабля должен являться я. Если ИР намерен убивать, то первым должен бы был убить меня… чтобы сохранить жизнь себе, — Флэттери снова открыл глаза и окинул взглядом металлические стены их западни. — Нет, нам отсюда не выбраться. Какого же все-таки ужасного джинна мы выпустили из бутылки, — подумал он, — и, скорее всего, обратно нам его уже не загнать… И все же где Прю?»

Бикель, откашлявшись, произнес:

— Будьте крайне осторожны до тех пор, пока я не устраню программу-убийцу. Любая вещь на корабле может послужить орудием убийства, надеюсь, вы понимаете? Воздух, которым мы дышим, ремонтные системы, любой острый предмет, с нанесенным на его кончик ядом… что угодно.

Он нажал первую кнопку и объявил:

— Процедура начнется через тридцать секунд. Пожелайте мне удачи.

А Флэттери подумал: «Он решился на самоубийство… но, возможно, совершенно напрасно».

Бикель тем временем следил за показаниями приборов на пульте. Поток энергии нарастал, стрелки на приборах дрожали. Из вокодера донесся негромкий шум, который тут же перекрыли статические разряды.

Стрелки метнулись вперед и замерли.

Неожиданно из вокодера послышался скрипучий голос. Постепенно он стал просто гортанным, но слов разобрать было почти невозможно.

— Убивать!

Бикель взглянул на приборы, увидел, что компьютер запрашивает дополнительную энергию, а в цепях ИР буквально бушует информационная буря.

Значит, это говорит компьютер.

— Убивать, — повторил ИР, на сей раз выговаривая слово более отчетливо. — Негативная энергия, распад систем, использующих энергию в любой форме… символическое приближение… не математическое.

Бикель активировал диагностические программы и взглянул на приборы. В коммуникационных цепях потребление энергии почти на нуле, импульсы в системах ИР, низкий уровень потребления энергии компьютером.

— Убивать.

Бикель, задумавшись, уставился на пульт.

Информация, которая поступила в систему, имела точный математический эквивалент. Сообщение вполне могло оказаться двумя сообщениями. А возможно, и более чем двумя. Чисто функциональное сообщение, игра того, чем оно должно было бы быть — обеспечение, информация, сложение, вычитание, умножение, решение непонятных проблем… сообщение для оператора-человека. «А что таится за всем этим?» — подумал Бикель.

Он точно знал, что не подавал питание в систему и не накладывал на нее отпечаток своей личности. Система работала совершенно независимо. Он почувствовал в себе готовность отказаться от своего замысла, связаться с остальными и посоветоваться с ними… но ведь оставалась еще и проблема: ИР хотел убивать. Убивать. Не успев еще до конца осознать эту мысль, Бикель нажал кнопку включения переделанного генератора поля и тут же почувствовал, как поле окружает его. По коже поползли мурашки. Волоски на коже встали дыбом. Глаза начали слезиться, а пальцы — дрожать. Он почувствовал, что окунается в морс энергии. Нечто пыталось выловить его сетью, старалось подцепить на крючок. Он понимал, что происходит: новый разум пытается облечь неизвестное в известные символы.

Пусковой эффект обрушился на него — это было подобно фейерверку искр. Пусковой эффект был подобен удару электрическим током, остро отдавшимся по всему телу. Бикель почувствовал, как его закручивают спирали энергии, вводя тело в какой-то незнакомый ритм колебаний. Восприятие сузилось до восприятия червяка, протаскиваемого через рыболовную сеть… впрочем, нет — через отверстия, трубки и ямки. Бикель почувствовал, как клапаны открылись перед ним и закрылись за его спиной. Это было подобно путешествию по внутренним служебным коридорам корабля.

Вот только в настоящий момент он являлся червяком, который что-то чувствовал кожей, мог видеть, дышать, слышать, ощущать каждой порой. И все это время его тащила вперед какая-то ошеломляюще могучая сила.

На ставшей необыкновенно чувствительной коже стали появляться слова, которые он читал миллиардами глаз: «слуховая информация», «линейное восприятие информации», «подстройка скрытых возможностей», «коэффициент согласования закрытой системы», «шестнадцатитысячная потеря памяти», «общий уровень восприимчивости», «внутренний счетный механизм».

«Внутренний счетный механизм», — подумал он. Червяк отрастил псевдоподию и подключил мебиусовский источник энергии к пульту.

Бикель тут же почувствовал биение энергии, похожее на биение второго сердца, и надписи стали мелькать все чаще и чаще.

«Формкарта психоотношений»… «взаимообмен психомодальности»… «аналоговые соотношения формы и содержания»… «бесконечный субматричный канал»… «регулировка интенсивности чувственного восприятия»… «цепь перекрытия данных»… «механизм приблизительного сравнения»… Все эти надписи начали вызывать у него какое-то странное чувство, последовательность внутри последовательности… как сон, который нужно увидеть целиком.

Вероятность наличия у компьютера достаточного количества ячеек в любой отдельно взятый момент времени равнялась приблизительно 16x1013 Этот факт привлек его внимание.

Система, в которой он находился, из-за системных неполадок теоретически могла потерять одно из каждых 16000 сообщений… но классификационная память представляла собой лишь незначительную часть общего целого. Интересно все-таки, это я. Или компьютер?

— ТЫ!

Звук эхом прошелся по его сверхчувствительной коже, и Бикель на мгновение отключился.

Придя в себя, он услышал чей-то шепот:

— Синергизм.

«Синергизм, — подумал Бикель. — Взаимодействие в работе. Синергизм. Сотрудничество».

— Человеческая совесть, — прошептал кто-то. — Слишком общее определение. Генерализированное тело и специализированный мозг — взаимосвязь.

По его коже пробежал узор из переплетающихся линий. Они сплетались и расплетались, образуя символы и стрелки.

Схема!

Она возникла перед его внутренним взором. Последовательности линий образовывали равносторонние треугольники. Группы параллельных цепей утраивались, каждая группа представляла собой нервную сеть, и каждая контролировала две остальные. Поначалу они были объединены в группы. Каждая клетка сети связывалась с помощью нейрона с тремя синапсами клеточного слоя.

Бикель почувствовал, как его куда-то толкают, потом гонят, потом начинают душить. Он превратился в один огромный сенсор, через видеокамеру взирающий на помещение Центрального Пульта.

Все койки были пусты, а Пруденс лежала на полу, бессильно протянув руку к люку, ведущему в жилые помещения.

Бикель благодаря новообретенным способностям вдруг осознал, что она при смерти. Оставались считанные минуты! И это действительно было так! Он понимал, что это правда. Через корабельные сенсоры он наблюдал за происходящим на корабле. Огромный пульт над пустой койкой Пруденс перемигивался разноцветными огоньками.

«Интересно, а где же Радж и Тим? — спросил себя Бикель. — Может, корабль и их тоже убил?»

Центральный Пульт вдруг исчез. Бикель плавал в темноте и чей-то голос вдруг прошептал:

— Хочешь лишиться тела?

Единственным ответом, на который Бикель оказался способен, был безотчетный страх. Он не чувствовал своего тела, не в состоянии был управлять своими чувствами. «Должно быть, нечто вроде этого переживали и ОИРы, — мелькнула мысль. — Они пробуждались к жизни с похожими ощущениями… им предстояло научиться использовать новые мышцы. Может, и я постепенно превращаюсь в бестелесный мозг?»

— У вселенной нет центра, — снова прошелестел невидимый голос.

Бикеля окутывала настолько глубокая темнота, что, казалось, в ней вообще отсутствовала энергия.

А еще кругом стояла абсолютная тишина.

«Но ведь я мыслю, — подумал он. — Интересно, может, теперь я стал бестелесным разумом? Но это попросту невозможно. Тело должно быть. Но ведь тело порождает множество проблем. А может, я стал частью корабельного разума?»

Тут он услышал звуки чьего-то дыхания. Кто-то дышал. Потом послышались удары сердца. Потом он ощутил сокращения мышц.

Бесконечное количество иголочек, жалящих бесчисленные нервные окончания?

Яркая вспышка света — яркая до боли.

До его сознания постепенно стали доходить смутные ощущения реальности.

Теперь Бикель ощущал, что отступает. Он чувствовал, как постепенно выходит из своего червеобразного состояния. Нервные сигналы постепенно перестали быть столь болезненными, и наконец он вновь ощутил себя человеком, лежащим в коконе на койке.

Его пронзило чувство невосполнимой утраты. Как будто ему довелось повидать кусочек рая, но в райские врата его не пустили. Из глаз у него покатились слезы.

Теперь он понимал, что произошло с ОИРами.

Человеческий мозг генетически был предназначен оперировать лишь незначительным объемом входящей информации. ОИРы же использовали человеческий мозг на полную катушку, не позволяя ему отключиться ни на мгновение, заставляя переваривать информацию, поступающую от организма куда более сложного и чувствительного, чем человеческое тело.

ОИРы пытались приспосабливаться, выращивали себе новые, более мощные нервные связи, проводили и другие усовершенствования внутри себя… но всего этого оказалось недостаточно. Когда существование становилось невыносимым, они попросту закорачивали свои нервные соединения. И умирали.

Они постоянно находились в состоянии гиперсознания, на них все время давил огромный объем информации и сознание огромной ответственности. Они были готовы к тому, чтобы стать людьми, но никогда стать ими не могли, поскольку были лишены самого главного — человеческого тела. Корабль попросту не мог предоставить им ничего подобного.

«Прю вот-вот умрет. — Эта мысль поднялась откуда-то из глубин сознания. — Радж! Где же Радж?» Измученный разум Бикеля начал постепенно возвращаться к жизни. Как сквозь полупрозрачную завесу он увидел Флэттери и Тимберлейка, запертых в шлюзе робоксами.

«Радж непременно должен выбраться оттуда, чтобы помочь Прю», — подумал он.

И тут же почувствовал, как мысль превращается в самостоятельную программу, перетекает в базы данных, обрастает необходимыми сведениями и превращается в электрический сигнал в цепях управления.

Стоящий у люка робокс тут же открыл замок и откатился назад.

— Радж, — прошептал Бикель. — Центральный Пульт… скорее… Прю… помоги.

Он ощутил, как его усиленный электроникой шепот поступает в систему и громогласным водопадом обрушивается из вокодера шлюза на Флэттери и Тимберлейка.

Флэттери опрометью бросился на Центральный Пульт.

Бикель почувствовал, что сознание покидает его. Оно превратилось в огонек, который постепенно затухал, меняя при этом цвет. Сначала он был почти фиолетовым, потом же, пройдя едва ли не всю шкалу, превратился в кроваво-красный.

За мгновение до того, как потерять сознание, у Бикеля мелькнула мысль, не умирает ли он, а потом он подумал: «Красное смещение! Сознание подобно красному смещению!»

14

Где-то в глубине сознания Флэттери билась неотвязная мысль о том, что нужно совершить нечто страшное — уничтожить корабль и всех астронавтов.

Когда люк распахнулся, он мог думать только об этом. Не раздумывая он бросился вперед по коридору. Тимберлейк следовал за ним по пятам.

— Видел робокса, — спросил запыхавшийся Тимберлейк. — Почему он отпер люк?

Флэттери ничего не ответил, а продолжал бежать вперед.

— Этот голос, — продолжал Тимберлейк. — Как по-твоему, это был Бикель? Похоже на его штучки.

Они уже почти добежали до Центрального Пульта. Перед ними оказалась крышка последнего люка.

Флэттери распахнул ее и бросился внутрь. Мысли его бешено метались. «Уничтожить корабль прямо сейчас? Покончить со злым духом, которого они породили? Ладно, только Тимберлейк не должен ничего подозревать, а то он наверняка попытается помешать мне. Нет, я должен вести себя совершенно естественно, — думал Флэттери. — Нужно дождаться подходящего момента».

Пруденс лежала на полу между койкой и люком.

Флэттери опустился на колени возле нее, по необходимости мгновенно превратившись во врача.

Пульс едва заметный, неровный. Губы бледные. На шее пигментные пятна — но крайней мере в тех местах, где их позволял видеть шлем. Флэттери отстегнул шлем, приложил пальцы к горлу. Кожа холодная и влажная на ощупь.

«Интересно, неужели она и вправду считала, что сумеет провести меня?» — подумал он. Она перестала принимать антисекс и начала экспериментировать с собственным организмом. Их запасы серотонина и производных адреналина за последнее время значительно уменьшились.

Флэттери подумал о нейрорегуляторных изменениях, о психических муках, которые должно было повлечь такое обращение с метаболическими процессами организма. Теперь причины частых перемен настроения и странного поведения Прю стали очевидны.

Он поднялся, взял с полки аптечку и увидел, что Тимберлейк уже за центральным пультом.

«А собственно, какая разница, спасу я ее или нет?» — спросил себя Флэттери. Однако он все же занялся лежащей без сознания женщиной, делая необходимые инъекции и одновременно следя за ее состоянием. Переломов нет. Насколько он мог судить, прощупывая ее сквозь скафандр, ранений на теле тоже не было.

Тимберлейк же удостоил Пруденс лишь коротким взглядом. Для него она теперь стала пациенткой Флэттери. Он бросился к своей койке, подвел к ней большой пульт и первым делом принялся проверять аппаратуру.

Оборудование отзывалось неожиданно вяло. Тихо гудели сервомеханизмы, электроника нехотя выводила данные на экран.

Тимберлейк остро воспринимал показания каждого датчика и прибора — ситуация обязывала. Взаимодействие оборудования Центрального Пульта и остальных систем корабля походило на какой-то сложный балет. Постепенно Тимберлейк окончательно погрузился в работу.

Он немного подрегулировал систему управления защитными системами корпуса, убедился, что температура в норме, отметил небольшое увеличение баланса массы-температуры-плотности прогонного потока.

Но до чего же медленно все происходит!

Причем все медленнее и медленнее.

Тимберлейк отодвинул большой пульт и попытался со своего личного пульта выяснить причину происходящего.

В ответ индикаторы на пульте лишь безразлично помигивали.

Тимберлейк не на шутку всполошился и продолжил попытки выяснить причину неполадок.

Цепи не отзывались.

Ответа не было.

Клавиши на центральном пульте перестали работать. Цепи обесточились.

Наконец погас последний огонек. Клавиатура отключилась, сервомоторы смолкли. Затем отключилась система вентиляции, на корабле окончательно затихли какие-либо звуки. Тимберлейк медленно поднял голову и взглянул на показатели приборов систем жизнеобеспечения в отсеках с гибертанками. Индикаторные лампочки не горели, но стрелки на приборах говорили о том, что в танки по-прежнему поступают питательные растворы.

Значит, обитатели гибертанков живы… пока. Несмотря на то что приборы отключились, каждый танк по-прежнему исправно снабжался всем необходимым. До тех пор, пока в аварийных аккумуляторах оставалось хоть немного энергии. До тех нор, пока продолжали функционировать насосы.

Но приборы тонкой подстройки и обратной связи больше не действовали.

— Похоже, Бикель все же добился своего, — обратился он к Флэттери. — Питания нет… компьютер отключился. Все приборы мертвы.

«Нужно только немного подождать, — подумал Флэттери. — Без энергии корабль и сам скоро погибнет».

Однако попытки привести Пруденс в чувство несколько ослабили его решимость. Кроме всего прочего, жизнь имела свои достоинства — даже при том, что все они были искусственно выращенными организмами, двойниками, биологическим расходным материалом.

— Вы — самые настоящие люди и можете ни на миг в этом не сомневаться, — твердил им Хэмпстед. — Совершенно неважно, что вы клонированы из клеток специально отобранных кандидатов. Вы все равно люди — с головы до пят. А то, как вы появились на свет, просто разумная методика. Нам бы не хотелось потерять своих лучших людей, если что-нибудь случится с кораблем, как это произошло с предыдущими шестью.

«Но если корабль погибнет таким образом, то не останется никаких сведений о причине его гибели и те, кто пойдет — если пойдет — следом за нами не будут знать о проблемах, с которыми мы столкнулись».

— Как она? — спросил Тимберлейк, кивая на Пруденс.

— Думаю, через некоторое время придет в себя.

— И что толку? — спросил Тимберлейк. — А ты не хочешь выяснить, что с Бикелем?

— Зачем?

Вопрос, заданный подобным тоном, вызвал у Тимберлейка приступ гнева.

— Если хочешь, можешь умывать руки, — объявил он. — Но если Бикель все еще жив, то лишь ему одному известно, что произошло и как с этим справиться.

Он поднялся с кушетки и направился к люку, ведущему в жилые помещения.

— Подожди, — окликнул его Флэттери. Реакция Тимберлейка неприятно поразила его.

«Может, я вдруг обрел вкус к жизни? — подумал Флэттери. — Господи, какова же истинная воля Твоя?»

— Слушай, Тим, пригляди лучше за Прю, — попросил Флэттери. — У нее медикаментозный шок. Ей необходим полный покой и тепло. Я подрегулировал температуру внутри скафандра. Пусть она такой и…

Не успел он договорить, как люк стал медленно открываться.

В помещение Центрального пульта медленно ввалился Бикель и если бы не успел ухватиться за поручень, то наверняка упал бы. При этом он выронил кусок обгорелого пластика, который со стуком упал на пол. Бикель, не заметив этого, из последних сил продолжал цепляться за поручень.

Флэттери с удивлением разглядывал его. Глаза Бикеля запали, под глазами были черные круги. Лицо его казалось мертвенно-бледным, а щеки запали как после многомесячной голодовки.

— Так значит, твой белый ящик тебя не убил, — наконец заговорил Флэттери. — Плохо дело. Зато ты ухитрился убить корабль.

Бикель, все еще не будучи в силах говорить, лишь отрицательно помотал головой.

Воцарившаяся на корабле могильная тишина пробудила Бикеля ото сна столь глубокого, что он до сих пор все никак не мог разогнать остатки тумана в голове. Он был совершенно обессилен. При движении все мышцы страшно ныли, лишь усугубляя и без того плачевное состояние.

Первое, что привлекло его внимание после пробуждения, был мебиусовский энергизатор, который он додумался подключить к ИРу, чтобы дать тому постоянный источник дополнительной энергии.

Энергизатор обуглился, а сервомоторы молчали. А ведь начинка энергизатора была рассчитана едва ли не на века эксплуатации. Теперь же устройство превратилось в ком обгорелого пластика.

Чтобы добраться до прибора и осмотреть его, Бикелю потребовалось несколько минут. Поначалу он мысленно перебирал самые элементарные причины — короткое замыкание, сгоревшая изоляция на проводах питания…

И только потом его озарило: что-то изменило мощность тока, подаваемого на двигатели… и их синхронизацию. Нечто пыталось изменить ход работы устройства…

С трудом напрягая непослушные мышцы, он отсоединил устройство от ИРа и, спотыкаясь буквально на каждом шагу, побрел в помещение Центрального Пульта. По дороге он каждой клеточкой тела чувствовал охватившую корабль мертвую тишину.

«Радж… Тим… хоть кто-нибудь, у кого хоть немного работает голова, должен знать, в чем дело», — думал он.

Но теперь, когда он добрался до места, у него просто не оставалось сил говорить.

Тимберлейк поднял с пола оплавленный энергизатор и осмотрел его.

Флэттери подошел к Бикелю и пощупал его пульс, потом приподнял веко, бросил взгляд на сероватые губы. Наконец он вернулся к аптечке, вытащил оттуда инъектор и приложил его к шее Бикеля.

По жилам Бикеля вновь потекла энергия.

Флэттери тем временем поднес к его губам какой-то пузырек и приказал:

— Давай-ка выпей это.

Бикель ощутил, как в рот ему льется что-то прохладное и шипучее. Наконец Флэттери убрал пузырек.

Бикель едва нашел в себе силы прошептать:

— Тим!

Тимберлейк взглянул на него.

Бикель кивнул на энергизатор и начал объяснять, что произошло.

Флэттери перебил его:

— Значит, по-твоему, переход черного ящика в белый состоялся?

Бикель задумался. Он чувствовал, как под влиянием стимулятора туман в голове рассеивается, и понемногу снова начал ощущать себя так, будто ею телом являлся корабль, а сам он — создание из твердого металла и тысяч сенсоров.

— Да… думаю, да, — наконец выдавил он.

Тимберлейк поднял пластиковый блок.

— Но ведь он уничтожил это и… очевидно должен был отключиться.

Тут Бикеля вдруг осенило. И он спросил:

— А не может это быть посланием нам… своего рода ультиматумом?

— То есть Бог решил дать нам понять, что мы зашли слишком далеко, — буркнул Флэттери.

— Да нет же! — отозвался Бикель. — Это ИР пытается что-то нам сообщить.

— И что же именно? — спросил Тимберлейк.

Бикель с трудом облизнул губы. Господи, до чего же во рту пересохло! Даже губы потрескались.

— Когда совершается передача энергии, процесс этот происходит бессознательно, — начал он.

А потом смолк. Концепция была настолько тонкой, что следовало излагать ее крайне осторожно. Он продолжал:

— Но большая часть передачи энергии при обработке данных ИРом происходит через управляющие программы… и разум непременно задействует их, заставит всю систему в целом подавить некоторые из них, чтобы пропустить другие. Это все равно что гнать стадо из миллиардов диких животных.

— Получается, ты дал ему слишком много разума? — поинтересовался Тимберлейк.

Бикель бросил взгляд на пульт ППУ возле своей койки.

Тимберлейк обернулся и посмотрел туда же.

В этот момент Пруденс пошевелилась и застонала. Флэттери склонился над ней. Она пробормотала:

— Фмммш…

Почти машинально Флэттери снова проверил ее пульс.

Она с трудом подняла руку, оттолкнула руку Флэттери и попыталась сесть. Флэттери помог ей.

— Тихо, тихо, — пробормотал он.

Она поднесла руку к горлу. Как же его саднило! Она уже несколько минут прислушивалась к разговору между мужчинами, а между тем пыталась вспомнить, что же случилось. Она вспомнила, как безуспешно пыталась вызвать Бикеля по интеркому, вспомнила, как отчаянно пыталась связаться с ним. Но истинной причины того, почему она оставила пост и бросилась на его поиски, она вспомнить так и не смогла.

— Мы должны избавиться от всей имеющейся у нас ложной информации, — предложил Бикель. — Ведь мы имеем дело с совершенно рационально мыслящим роботом, и единственное, чем он руководствуется, это разум. Однако такое возможно лишь при наличии полного контроля за веем происходящим.

Его слова вызвали у Пруденс слабый приступ гнева. Опять он пытается заморочить им голову. Что же она хотела сказать?

— А у него не возникнет ощущения, будто он — центр вселенной? — поинтересовался Тимберлейк.

— Нет, — отрицательно покачал головой Бикель, вспоминая слова: «У вселенной нет центра». Именно так ему было сказано.

Его вдруг охватило полное отчаяние и он едва не застонал.

— Жизнь, такой, как мы ее знаем, — продолжал Тимберлейк, — начала развиваться примерно три миллиарда лет назад. Когда она достигла определенной стадии развития, зародился разум. До тех пор разума не существовало… по крайней мере среди человекообразных. Таким образом, источник разума — в неразумном море эволюции.

Он взглянул на Бикеля.

— И источник этот существует по сию пору, покоящийся на дне всеобщего моря бессознательности.

Слова Тимберлейка будто прорвали какую-то плотину, и Пруденс отчетливо вспомнила, какие мысли заставили ее оставить пост и ринуться на поиски Бикеля.

Определенность в морс неопределенности! А она имела на руках математический ключ к проблеме. Вот о чем она тогда думала. Она просто пыталась точнее сформулировать пришедшее в голову решение проблемы квантовой вероятности, придать ему математическую форму. Она чувствовала, как в голове у нее складывается отчетливая картина трехмерной решетки, вытесняющая все прочие мысли.

Решетка, некий объем пространства, измерения X, V, 2.

И снова она ощутила, как эта мысль всецело захватывает ее. Она вывела химические процессы в своем организме за пределы равновесия. Теперь она вспомнила и то, как ее медленно обуяла тьма — подобно изящному математическому решению, пришедшему ей в голову незадолго до этого.

— Джон, — сказала она, — инструментом разума является вовсе не ИР. Это — ППУ, манипулятор символов. Цепи ИРа для него просто нечто, позволяющее манипулятору осознавать себя, осознавать свое место в мироздании. А ИР всего лишь бессознательная составляющая ГАЛАКТИКИ. Просто машина для переноса энергии.

А потом она объяснила математическую сторону проблемы, решение которой так внезапно пришло ей в голову.

— Матричная система, — пробормотал Бикель. Он и сам пытался подступиться к решению проблемы с этой стороны и потерпел неудачу. — А потом субматрицы, субматрицы, и так до бесконечности.

Флэттери встал, внезапно поняв, куда могут привести подобные рассуждения, и страшно боясь того, что предстояло совершить. Он взглянул на сидящую на полу Пруденс, обратил внимание на то, как раскраснелись ее щеки, как блестят глаза.

— И как же тогда соотносятся ППУ и ИР? — спросил Флэттери. — Об этом вы не задумывались?

Пруденс встретилась с ним взглядом.

— Колонисты, — кивнула она. — Поле бессознательного, из которого любое бессознательное может черпать… нечто, что поддерживает его на плаву. И спящие колонисты — идеальное поле.

Флэттери покачал головой. Он был рассержен и сбит с толку.

Бикель уставился куда-то в пространство, переваривая услышанное от Прю. Сейчас в его сознании бурлили новые идеи. Этот корабль был сооружен, оснащен и запущен. Он вспомнил мудрое личико Хэмпстеда, который, посверкивая глазками, твердил: «Самое главное — это процесс поиска. Он куда более важен, чем те, кто этот поиск ведет. Разум должен дремать, а сон разума должен порождать новые сны».

— Знание безжалостно, — объявил Бикель.

Пруденс не обратила внимания на его слова и по-прежнему пристально глядела на Флэттери, чувствуя, насколько сбит с толку священник.

— Неужели ты не понимаешь, Радж? — спросила она. — Чтобы отделить субъект от объекта, необходим некий фон. Одно можно видеть лишь на фоне другого. А какой может быть наилучший фон для сознания? Его отсутствие.

— Зомби, — вздохнул Бикель. — Помнишь, Радж? Ты как-то назвал нас зомби. Может, ты и был прав. Ведь большую часть жизни мы провели под гипнозом.

Флэттери слышал, как Бикель что-то говорит, но слова почему-то совершенно утратили для него смысл. Как будто Бикель произнес нечто вроде: «Глокая куздра будланула бокра». Слова попросту не доходили до его сознания, будто разум пытался защитить его от чего-то иного.

От чего?

15

Воцарившаяся в помещении Центрального Пульта тишина была нарушена лишь Пруденс, которая попыталась устроиться на металлическом полу чуть поудобнее.

Бикель вдруг ощутил удивительное спокойствие, вполне достойное мертвой тишины. Ощущение длилось мгновение и превратилось в чувство абсолютного довольства жизнью, окрасив окружающее в радужные тона. У него появилось чувство, будто он вдруг оказался в совсем иной вселенной.

Он обвел взглядом остальных и заметил на их лицах какое-то совершенно бессмысленное выражение — и у Флэттери, и у Тимберлейка, и у Пруденс.

«Зомби», — подумал он.

— Радж, вот ты назвал нас зомби, — повторил Бикель. — Но ведь если мы находились под воздействием гипноза, то существу, находящемуся на более высоком уровне сознания, мы вполне могли бы показаться мертвецами.

— Чего ты там бормочешь? — осведомился Тимберлейк.

Флэттери взглянул на Бикеля. Он чувствовал, что тот говорит что-то дельное, и необходимо хоть как-то ответить, но смысл сказанного по-прежнему ускользал от него.

Сказанное Бикелем заметно приободрило Пруденс.

— Да, под гипнозом, — повторил Бикель. — Мы принимаем это как должное, поскольку это — единственная известная нам форма существования. Вы же смотрели видеозаписи с Земли. Конечно, даже самого распоследнего идиота не проведешь рекламными роликами, но постоянный ритм, повторение…

— Полумертвы, — пробормотала Пруденс. — Зомби.

«Она сказала „зомби“», — мелькнула мысль у Флэттери. Ее голос напугал его.

Бикель заметил, что она вся как-то подобралась. Наконец-то настало просветление.

— Нам следовало подумать о ППУ еще тогда, когда оно в первый раз исказило передачу с Лунной базы, — проворчал Бикель.

— Значит, ты понимаешь, что нужно сделать? — спросила Пруденс. — Энергизатор…

— Симулятор, — возразил Бикель.

— Симулятор, — настаивала она. — Он должен был являться частью входной системы ППУ.

— Имитация проводов, — пробормотал Бикель. — Переплетение сенсорных модулей и корреляция времени, двойная функция сигнала для компенсации чрезмерно обширной базы данных системы.

Тимберлейк переводил взгляд с Бикеля на Пруденс и обратно. Он чувствовал, что вообще перестает понимать что-либо. Какие-то имитации проводов… сенсорные модули.

Тимберлейк вспомнил их разговор насчет галактики, об энергизаторе. «Все основные программы, имеющие отношение к переводу символов, управляются с помощью цепей обратной связи, подключенных к ППУ». Он вспомнил, как сам произносил эти слова.

Символы!

Бикель заметил, что Тимберлейк мало-помалу приходит в себя, и обратился к нему:

— Подумай о ППУ, Тим. Помнишь, о чем мы говорили?

Тимберлейк кивнул. Да, ППУ. Он получал сотни дублей одной и той же передачи, сжатых до едва ли не мгновенной вспышки лазерного луча. Он выбрасывал все пробелы и искажения в передаче, отфильтровывал шумы, проверял смысл сомнительных кусков сообщений, отсылал результаты на вокодер, и в результате получалось связное сообщение.

— Это примерно то же самое, что делаем мы, когда кто-то что-то нам говорит… а потом повторяет, дабы убедиться, правильно ли мы его поняли, — проворчал себе под нос Тимберлейк.

— Вы все кое что забыли, — прервал его Флэттери.

Они обернулись и увидели, что он сидит на койке, держа палец на большой красной кнопке.

Флэттери переводил взгляд с Бикеля на Пруденс, потом на Тимберлейка, отмечая, как блестят их глаза. Безумие! А как раскраснелись их лица, как они возбуждены!

— Погоди, Радж, — начал Бикель. Он старался говорить спокойно, следя за рукой Флэттери, лежащей на красной кнопке.

«Я должен был догадаться, что существует еще одна кнопка», — подумал он.

— Ты знаешь, что я должен сделать это, Джон, — вздохнул Флэттери, наслаждаясь накалом страстей.

— Конечно, сейчас ты хозяин положения, — продолжал Бикель. — Но, может быть, всё же выслушаешь то, что я хотел сказать?

— Мы не можем позволить ИРу вырваться на свободу, — объяснил Флэттери.

Тимберлейк нервно сглотнул и взглянул на Пруденс. «Как странно, что нам придется погибнуть почти сразу после того, как мы наконец обрели жизнь», — подумал он.

— Слушай, Радж, — спросил Бикель, — а вот интересно, почему это мы знаем о бессознательном состоянии куда больше, чем о сознании?

— Теряешь время понапрасну, — фыркнул Флэттери.

— Но ИР мертв, — сказал Бикель.

— Я должен быть абсолютно уверен, — возразил Флэттери.

— Не делай этого, Радж, — попросила Пруденс. — Подумай обо всех беспомощных людях, которые сейчас лежат в гибертанках. Подумай об…

— Лучше ты подумай о тех несчастных, которые остались на Земле, — возразил Флэттери. — С чем им придется столкнуться? Эти белые и черные ящики Джона заложили в компьютер всю его наследственную информацию. Неужели непонятно? Неужели никто из вас этого не понял?

Пруденс испуганно прикрыла рот рукой.

Бикель видел, что Флэттери настороже. Окончательное решение уничтожить корабль мгновенно вернуло его к жизни, и сейчас он находился на грани нервного срыва. Но приведенный Флэттери довод просто ошеломил Бикеля.

«Мы восстановим его, пробудим его… я стану… — думал Бикель. — Я стану его эмоциональным наставником, его личностью и его предками».

Он сглотнул. А Радж…

— Слушай, Радж, не нажимай эту кнопку, а?

— Я должен, — ответил Флэттери, только теперь почувствовав вызванный решимостью прилив сил.

— Ты просто не понимаешь, — убедительно заговорил Бикель. — Помнишь генератор поля у тебя в каюте? Ты думал, что у него нет обратной связи с системой, но это не так. Твой голос, твои молитвы — любые, пусть даже самые ничтожные реакции, поступали в систему через сенсоры. И в какого бы Бога ты ни верил, ИР будет верить в того же. Какую бы…

— Я исповедую свою религию, — ответил Флэттери и нажал кнопку. Раздался негромкий щелчок.

— И сколько нам осталось, Радж? — спросил Тимберлейк.

— Думаю, минут десять, — ответил Флэттери.

— А может, и больше, — вмешался Бикель.

— А может, нам все же имело смысл попробовать вернуться на Лунную базу? — спросила Пруденс. — Теперь мы знаем гораздо больше, чем раньше, и управлять кораблем было бы гораздо проще.

— Наверняка нашелся бы какой-нибудь идиот, который решил бы поиграть с кораблем — просто так. Из любопытства, — объяснил Флэттери. — А мы… — он обвел рукой всех присутствующих. — Те возможности, которые открылись перед нами, все равно были бы изничтожены, раздавлены на Земле.

Он пожал плечами.

— Какая разница — несколькими минутами или годами, раньше или позже? На меня была возложена ответственность… Я свой долг выполнил.

— У тебя осталось еще последнее желание, — заметил Бикель.

— Верно, — согласился Флэттери, сам удивляясь тому, насколько он возбужден тем, что совершил.

Но возбуждение заставило его задуматься над скрытым смыслом сказанного Бикелем.

— Еще древние греки говорили, что даже боги когда-нибудь умирают, — вздохнул Бикель.

Флэттери обернулся и взглянул на большой пульт. Там вовсю переливались разноцветные огоньки, все приборы показывали, что системы в полном порядке.

— Он запрограммирован доставить нас на Тау Кита, — заметил Бикель.

Флэттери начал смеяться. У него едва не начиналась истерика. Наконец он перестал хохотать и сказал:

— Но ведь у Тау Кита нет пригодных для обитания планет. И ты, Джон, прекрасно знаешь, что все это — одна большая декорация. Нам отлично известно, кто мы такие — выращенные в пробирке копии настоящих людей! Оригинал поделился с учеными кусочком своей плоти, в которой был записан весь я целиком, а остальное доделал аксолотлевый танк… Мы просто расходный материал.

Он вздохнул, подавил в себе желание снова впасть в ступор.

— Они сейчас уже наверняка выращивают наших двойников, строят новое Жестяное Яйцо для осуществления следующей фазы Проекта. Каждая неудача учит их чему-то новому. Они постоянно получают от компьютера информацию. Нажав кнопку, я одновременно отправил на землю капсулу с информацией обо веем, что тут происходило.

— Не совсем обо всем, — возразил Бикель.

— Корабль доставит нас к Тау Кита, — убежденно заявил Тимберлейк.

— Доставил бы, если бы не программа самоуничтожения, — заметила Пруденс. И еще не успев договорить, вдруг осознала то, что уже некоторое время назад осознали остальные: корабль сам решал жить ему или умереть.

Фрэнк Герберт, Билл Рэнсом

Ящик Пандоры

Авторы выражают благодарность Конни Вейнеке за подсказки в области арамейского языка и Мэрилин Хойт-Уортон — за добрый нрав и безупречную машинопись.

Посвящается Джеку Вэнсу, который, обучая меня орудовать пилой и молотком, объяснял заодно разницу между сказкой и научной фантастикой.

Посвящается Берту Рэнсому, ни разу не заикнувшемуся о том, что фантазия — это еще не реальность.

Вратами воображения ты должен пройти, прежде чем достичь осознания, и ключи к ним — символы. Эти врата пропустят любую мысль… но лишь облеченную в привычную символику.

Раджа Флэттери, капеллан-психиатр.

Откуда-то донеслось:

— Тик.

Металлический звук слышался вполне отчетливо. И снова:

— Так.

Человек открыл глаза и был вознагражден за усилие — темнотой, полнейшим отсутствием света… или рецепторов, способных воспринять его.

«Или я ослеп?»

— Тик.

Он не мог определить, откуда доносится звук, но это было совсем рядом с ним… где бы он ни находился. В горло и легкие лился холодный воздух, но тело было теплым. Человек осознал, что лежит на чем-то нежнейше мягком. И дышит. Обоняние его тревожил слабый запах… перца?

— Так.

Он откашлялся.

— Есть здесь кто?

Нет ответа. От натуги запершило в горле.

«Зачем я здесь?»

Мягкое ложе выгибалось под плечами, поддерживая шею и голову, заключало в броню бедра и голени. Это было знакомо лежащему, вызывало в его непробужденной памяти смутные ассоциации. Это было… Что? Ему казалось, что он должен знать.

«В конце концов, я…»

— Тик.

Паника охватила его.

«Кто я?!»

Ответ медленно протаивал из глыбы льда, хранившей все, что он знал прежде.

«Я Раджа Флэттери».

Ледник порождал потоки воспоминаний.

«Я капеллан-психиатр на безднолете „Землянин“. Мы… мы…»

Часть воспоминаний навеки затерялась во льдах.

Он попытался сесть, но не позволили резиновые ленты, перетягивавшие грудь. Выскользнули из проколотых вен на запястьях иглы.

«Я в гибербаке!»

Но он не помнил, как оказался в гибернации. Быть может, память отходила от заморозки медленней, чем плоть? Интересно… Но воспоминания все же струились ледяным потоком, тревожа его.

«Я не справился.

С Лунбазы передали, что лучше взорвать корабль, нежели позволить ему блуждать по просторам космоса, угрожая человечеству. Я должен был послать сообщение капсулой на Лунбазу… и взорвать звездолет».

Но что-то помешало ему… что-то…

Теперь он вспомнил проект.

«Проект „Сознание“.

А он, Раджа Флэттери, играл в этом проекте ключевую роль. Капеллан-психиатр. Член экипажа.

«Маточного экипажа».

Символического значения этих слов он тогда не понял. У клонов были задачи поважнее. А все они были клонами — весь экипаж, и имена их начинались с «лон», что значило «клон», как «мак» означало когда-то «сын такого-то». Они были двойниками самих себя, засланными в пустоту, чтобы там разрешить загадку творения искусственного разума.

То была опасная работа. Опаснейшая. Искусственный разум неизменно оборачивался против своих творцов, разрушая все вокруг в самоубийственном бешенстве. Множество оригиналов погибло страшной смертью.

«И никто не знал почему».

Но руководство проекта, засевшее на Лунбазе, было упрямо. Снова и снова они посылали в бездну один и тот же экипаж, скопированный опять и опять. В памяти Флэттери всплывали имена и лица: очередной Джеррилл Тимберлейк, новый Джон Бикель, еще один Прю Вейганд…

«И Раджа Флэттери… нет, Раджа лон Флэттери».

Давно разбившееся зеркало отразило его черты — светлые волосы, тонкое надменное лицо…

Но помимо них безднолеты несли много, много другого — клонированных колонистов, генетические хранилища в гибербаках. Дешевая плоть — ее можно спалить в пламени далеких взрывов, которые не коснутся оригиналов. Дешевка, собирающая для этих оригиналов данные. Каждая новая экспедиция в бездну приносила еще одну каплю информации для бдящего маточного экипажа и тех, кто спал в гибере….

«Как спал сейчас я».

Колонисты, скот, растения — каждый безднолет нес все, что нужно для создания второй Земли. Это была морковка, подвешенная перед носом команды. А плеткой был сам корабль — и верная смерть, ожидавшая всех на борту, если искусственный разум не будет создан. На Лунбазе знали, что корабли и клоны дешевы там, где в достатке материалы и энергия… как на спутнике Земли.

— Тик.

«Кто вывел меня из гибернации? И зачем?»

Только эти мысли и плясали в мозгу Флэттери, пока он вглядывался и вслушивался в беспросветную темноту.

«Кто? И зачем?»

Он знал, что не успел взорвать безднолет после того, как тот начал проявлять самосознание… когда они использовали разум Бикеля в качестве матрицы для компьютера…

«Я не уничтожил корабль, мне помешало…»

Корабль!

Воспоминания продолжали сочиться в его рассудок. Они создали искусственный разум, способный вести корабль… и тот перенес их через космические просторы в систему тау Кита.

«Где не было пригодных для жизни планет».

В этом давным-давно удостоверились зонды Лунбазы. Ни одной пригодной для человека планеты. То была часть разочарований, предусмотренных создателями проекта. Безднолетчики не должны были выбрать долгий путь к убежищу на тау Кита. Это могло стать таким искушением для клонированного экипажа — выращивая свои копии снова и снова, лететь вперед, и пусть земли обетованной достигнут наши потомки! И ко всем чертям проект «Сознание»! Но проголосуй они за этот выход, капеллан-психиатру предписывалось сообщить им, что цель их пути мнима… и быть готовым уничтожить корабль.

«Победив, проиграв, уйдя от борьбы — мы все равно должны были умереть».

И только капеллан-психиатру полагалось знать об этом. У одинаковых безднолетов и их клонированных команд была только одна цель — собирать информацию и передавать ее на Лунбазу.

«Корабль».

Конечно, дело было в нем. Они создали больше, чем искусственный разум в бортовом компьютере и его дополнительном модуле, который Бикель прозвал Бычком. Они сотворили Корабль. И тот невозможным образом перенес их через многие световые годы в мгновение ока.

«К тау Кита».

В конце концов, это была вложенная в самые глубинные цепи компьютера команда. Но там, где не было пригодной для жизни планеты, Корабль создал воплощенный рай, идеал, сплетенный из всех людских мечтаний. Это сделал Корабль и потребовал от насельников нового мира одного: «Решайте, как станете вы богоТворить меня!»

Стал ли Корабль их Богом или Сатаною, Флэттери не был уверен. Но невообразимую мощь его он узрел прежде, чем прозвучали — и один раз, и другой — слова:

«Как станете вы богоТворить? Решайте!»

И они не смогли.

Люди ни разу не сумели исполнить требование Корабля. Они могли только бояться. И страх они познали полною мерой.

— Тик.

Теперь он узнал этот звук — таймер гибербака отмеривал секунды его возвращения к жизни.

Но кто запустил процесс?

— Кто здесь?

Тишина и беспросветная тьма.

Флэттери стало очень одиноко. Кожу обжег морозец — первый признак того, что осязание возвращалось к нему.

Один из членов экипажа предупреждал его, прежде чем они запустили процесс, приводящий в действие искусственный разум, — кто сказал это, Флэттери не помнил, но слова впечатались в память: «Есть порог самосознания, перейдя который разумное существо обретает черты божества».

И это оказалось правдой.

«Кто вывел меня из спячки и зачем?»

— Здесь же есть кто-то! Кто ты?

Слова царапали горло, и рассудок не подчинялся хозяину — мешала ледяная глыба недоступных воспоминаний.

— Отзовись! Кто здесь?

Он знал, что за ним следят, чувствовал на себе знакомый пристальный взгляд…

«Корабля!»

— Ладно, Корабль. Я очнулся.

— Тебе так кажется.

Укоризненный голос нимало не походил на человеческий — слишком он был сдержан. Мельчайшие нюансы интонаций, переходы резонансных частот были отточены с нечеловеческим совершенством. Этот голос одним своим звучанием напомнил Радже Флэттери, что он лишь пешка в деснице Корабля, малая шестеренка в механизме той безграничной Силы, которую он помог выпустить в ничего не подозревающую вселенную. Осознание этого факта помогло ему вспомнить виденные им ужасы и пробудило живой и близкий страх перед теми муками, которым может подвергнуть его Корабль, если Флэттери и теперь потерпит неудачу. Видения ада преследовали его…

«Я проиграл… проиграл… проиграл…»

Святой Августин задал верный вопрос: «Свобода воли происходит от случайности или от сознательного выбора?» Но следует помнить, что случайность нам гарантирует квантовая механика.

Раджа Флэттери, из «Книги Корабля».

Обыкновенно Морган Оукс вымещал ночьсторонние обиды и гнев на собственных ногах, бесцельно меряя шагами бесконечные переходы Корабля.

«Только не сейчас!» — сказал он себе.

Он отпил терпкого вина и забился в тень поглубже. Горечь напитка помогла смыть с языка мерзкий привкус розыгрыша Корабля. Вино подали по приказу Оукса — доказательство его власти в эти времена постоянного полуголода. Первая бутылка из первой партии. Что-то скажут на нижстороне, когда он прикажет подработать готовый продукт?

Оукс старинным жестом поднял бокал. «За твою погибель, Корабль!»

Вино было слишком терпким. Он отставил бокал в сторону.

Оукс осознал, как мерзко выглядит сейчас — дрожащий, забившийся в свою каюту, с трепетом взирающий на мертвую комконсоль у любимой койки, — и чуть прибавил света.

Корабль в очередной раз доказал, что в его программах потоком идут сбои. У Корабля маразм начинается от старости. Его, Оукса, корабельного капеллан-психиатра, его же корабль пытался отравить! Всех остальных сосцы кормили — нечасто и понемногу, но все ж. Даже он сподобился однажды, прежде чем стать кэпом, и по сию пору помнил этот богатый, сытный вкус. Немного похоже на ту дрянь — «порыв», что Льюис разработал в попытках повторить эликсир и добывает теперь на нижстороне. Дорогая штука — «порыв». Расточительно дорогая. И все равно не эликсир. Никоим образом.

Он глянул на вогнутый экран комконсоли и увидал в нем собственное искаженное отражение — пузатый и плечистый мужчина в парусиновом комбе, казавшемся в тусклом свете грязно-серым. Черты лица его были резки — тяжелый подбородок, широкие губы, орлиный нос и нависшие над черными глазами кустистые брови. Оукс коснулся седеющих висков. Искаженное отражение будто усиливало унижение, которому подверг его Корабль. Экран отражал его страхи.

«Я не позволю чертовой железяке меня дурачить!»

Его снова затрясло. Корабль достаточно долго отказывал ему в пропитании из сосцов, чтобы Оукс понял смысл нового послания.

Он вспомнил, как остановился с Хесусом Льюисом у стойки коридорных сосцов.

— Не трать ты время на эти штуковины, — усмехнулся Льюис. — Нас с тобой они кормить все равно не станут.

— Это мое право — тратить время! — озлился Оукс. — Не забывайся!

Засучив рукав, он сунул руку в приемник. Сенсор, цепляясь за запястье, царапнул кожу. Стальное острие нашарило подходящую вену, укололо и отошло, и отпустили крепления.

Иные сосцы выдвигали плазовые патрубки, но этот наполнял эликсиром, смешанным и подобранным точно для нужд тела просителя, контейнер за закрытой панелькой.

И панель отворилась!

— Ну, — ухмыльнулся, как ему помнилось, Оукс, глядя на изумленного Льюиса. — Наш корабль, кажется, понял, кто тут главный.

Он одним глотком осушил контейнер.

«Что за мерзость!»

Рвотные судороги сотрясли его тело. Выступивший пот намочил комбинезон, и горло перехватило.

Но все прошло очень быстро. Льюис в немом изумлении уставился на заливавший ботинки Оукса и пол туннеля поток блевотины.

— Ты видел? — прохрипел Оукс. — Корабль пытался меня убить!

— Расслабься, Морган, — бросил Льюис. — Опять, наверное, сломалось что-то. Я вызову к тебе медтеха и ремонтного робокса для этой… хреновины.

— Я сам врач, черт тебя дери! Не нужен мне никакой медтех! — Оукс пытался оттянуть на груди замаранную ткань комба.

— Тогда пошли к тебе в каюту. Надо тебе провериться и… — Льюис умолк, глядя Оуксу через плечо. — Морган, ты ремонтника вызывал?

Оукс обернулся. К ним приближался корабельный робокс — бронзовая черепаха метровой длины с зажатыми в манипуляторах инструментами зловещего вида. Машина странно двигалась от стены к стене, точно пьяная.

— Что еще с этой штукой не так? — пробормотал Льюис.

— Он на нас нападет, — прошептал Оукс, хватая Льюиса за руку. — Пошли отсюда… медленно, тихо.

Они отошли от стойки сосцов, не сводя глаз с видеокамеры и шевелящихся манипуляторов робокса.

— Он не остановился, — сиплым от страха шепотом произнес Оукс, когда робокс проехал мимо брошенного сосца.

— Тогда бегом, — скомандовал Льюис.

Он подтолкнул Оукса в спину и бросился бежать вслед за ним по главному коридору и дальше, в медсектор. И покуда оба не заперлись в каюте Оукса, ни один из них не осмелился оглянуться.

«Ха!» — подумал Оукс, вспомнив ту сцену. Это даже Льюиса напугало — настолько, что тот тут же вернулся на нижсторону — поторапливать строителей Редута, единственного места внизу, где они могут чувствовать себя в безопасности и не зависеть от проклятой машины.

«Корабль и так слишком долго правил нами!»

И все же на языке до сих пор чувствовалась желчь. Теперь вот Льюис отмалчивается… с курьером записки шлет. И всегда гадость какую-нибудь пишет.

«Чертов Льюис!»

Оукс оглядел погруженную в сумерки каюту. На орбите царила условная ночь, и большая часть экипажа спала. Тишину нарушало только редкое пощелкивание и жужжание сервоков, поддерживавших внутреннюю среду.

«А когда на Корабле и сервоки свихнутся?.. Нет — на корабле», — напомнил он себе.

«Корабль» — это всего лишь понятие искусственной теологии, сказка, положенная в основу насквозь лживой истории, которой лишь полный кретин может поверить.

«Это ложь, именем которой правим мы и которая правит нами».

Откинувшись на подушки, он попытался расслабиться и прочесть записку, переданную ему одним из подручных Льюиса. Сообщение было простым, прямым и страшным.

«Корабль сообщил нам, что посылает на нижсторону одного капеллан-психиатра, имеющего опыт в налаживании контактов. Цель: неизвестный кэп будет поставлен во главе проекта, имеющего целью установление контакта с электрокелпом.[1] Иной информации по этому кэпу нет, так что, видимо, он недавно из гибернации».

Оукс смял записку в кулаке.

Больше одного кэпа это общество не выдержит. Корабль направил ему еще одно послание: «Тебя можно заменить».

Оукс и не сомневался, что в бесконечных рядах корабельных гибербаков покоятся где-то и другие капеллан-психиатры. И где спрятаны эти запасы — никто никогда не узнает. Проклятый корабль — просто лабиринт, полный тайных отсеков, несимметричных ответвлений и никуда не ведущих секретных проходов.

Колонисты измерили поперечник звездолета, когда тот, проходя по орбите, заслонял одно из двух солнц. Длина корабля составляла пятьдесят восемь километров. В такой махине можно спрятать все что угодно.

«Но сейчас под нами планета — Пандора. Нижсторона!»

Он глянул на смятую записку, которую до сих пор держал в руке.

«Почему записка?»

Предполагалось, что они с Льюисом владеют безотказным средством связи, которое невозможно прослушать, — единственные на всем корабле. Поэтому они и могли доверять друг другу.

«А я доверяю Льюису?»

В пятый раз с той минуты, как он получил записку, Оукс ритмично заморгал, активируя альфа-ритм, запускавший в свою очередь имплантированную под кожу шеи капсулу. Передатчик, без сомнения, работал: Оукс ощущал несущую волну, связывавшую компьютер в капсуле с его слуховыми центрами, и в сознании его укрепилось странное чувство — словно он стоит перед огромным пустым экраном, готовый увидеть сон наяву. Где-то на нижстороне Льюис должен был откликнуться на вызов по закрытому каналу связи. А Льюис молчал.

«Поломка?»

Оукс и сам понимал, что дело не в этом. Такую же капсулу в шею Льюиса он вшивал лично, подсоединяя контакты к его нейронам.

«И наблюдал за Льюисом, когда он ставил имплантат мне».

Или мешает проклятый Корабль?

Оукс обвел взглядом свою перестроенную каюту. Конечно, Корабль был везде. Верней сказать, они — все, кто находился сейчас на борту, — находились в его чреве. Но эта каюта была иной… еще до того, как ее начали переделывать по указаниям Оукса. Это была каюта капеллан-психиатра.

Остальной экипаж жил просто. Спали в гамаках, укачивавших своим плавным колыханием. Во многих каютах лежали еще мягкие маты или подушки — в помощь любовникам. Для секса, или расслабления, или отдыха от вида бесконечной череды пластальных стен, давивших на сердце до тех пор, пока оно не отказывало.

Вот размножение… оно происходило под строжайшим контролем Корабля. Каждый природнорожденный должен был появляться на свет на борту с помощью команды опытных акушеров… чертовы натали с их сверхчеловеческим самомнением! С ними Корабль говорил? Кормил их? Они не отвечали.

Оуксу вспомнились корабельные каюты для размножения. По обычным меркам роскошные, они не шли ни в какое сравнение с его собственной. Хотя… кто-то ведь предпочитает этим заниматься в оранжереях по периметру, под кустами, на живой траве. Оукс ухмыльнулся. Вот его каюта — да, она была шикарна. Иные бабы на пороге задыхаться начинали. Первоначальная каюта кэпа расширилась, поглотив четыре соседних.

«И проклятый Корабль даже не пикнул!»

Эта каюта служила символом его власти. Безотказным афродизиаком. И она обнажала ложь, которой был Корабль.

«Те, кто видит в нем ложь, правят. А те, кто не видит… нет».

Голова закружилась — не иначе как от пандоранского вина. Алкоголь змием полз по венам, проникал в мозг, но даже спиртное не могло вогнать Оукса в сон. Поначалу особенная сладость и растекающееся по жилам тепло обещали смирить буйство сомнений, заставлявших Оукса бесцельно блуждать по ночьсторонним коридорам. Он обходился тремя-четырьмя часами сна уже… сколько? Многие… многие анно…

Оукс тряхнул головой, пытаясь прочистить мозги, и ощутил, как колышутся тяжелые складки под подбородком. Жир. Он и в молодости не был худ, его даже не выбирали для размножения.

«Но Эдмонд Кингстон назначил меня своим преемником. Первый кэп в истории, которого избирал не проклятый Корабль!»

Или теперь его заменит этот загадочный кэп, отправленный Кораблем на нижсторону?

Оукс вздохнул.

Он знал, что за последние анно стал бледен и ожирел. «Слишком много напрягаю мозги и слишком мало — мышцы». Но всегда находилось кому согреть его постель. Он лениво похлопал по подушкам, вспоминая.

«Что ж, — подумал он, — я стар, толст и пьян. Куда двинемся дальше?»

Всеприсущий, пустой задник вселенной — вот что такое бездна. В ней нет ни предмета, ни ощущения. Это царство иллюзий.

Керро Паниль, «Будда и Аваата».[2]

Толпа нагих людей, ковылявших по голой лощине, зажатой среди черных утесов, отличалась поразительным разнообразием. Ржаво-алый свет одного из солнышек бил по ним с полудня, отбрасывая на песок и гальку лиловые тени. Задувал порывистый ветерок, вздымая пыль, и толпа всякий раз вздрагивала нервно. Редкие низкорослые кусты поворачивали к солнцу серебряно блестящие листья. Путники обходили их далеко стороной.

Со своими человеческими предками они сохраняли лишь отдаленное сходство. Большинство, судя по всему, почитало вожаком шедшего посреди толпы рослого странника. Его приплюснутую по бокам голову венчала корона золотистого пуха — единственный остаток волосяного покрова на стройном теле. Костяные воронки на висках вмещали пару золотистых глаз, а рот представлял собой круглую красную дырочку. Носа не было вовсе, как и ушных раковин — на их месте колыхались бурые мембраны. Руки-щупальца заканчивались четырехпалыми многосуставчатыми кистями. На голой груди зеленым было вытатуировано имя — Териекс.

Обок худого и длинного Териекса ковыляла бледная, приземистая туша. Лысая башка сливалась с плечами, шеи не было и следа. Красные глазки помаргивали по бокам трепетавшей с каждым вздохом влажной дыры. Над самыми плечами зияли слуховые щели. Бугрящиеся мышцами руки завершались мясистыми клешнями. Ноги — как тумбы, без коленных суставов и стоп.

Прочие скитальцы отличались таким же разнообразным уродством. Кому-то досталось больше двух глаз, кому-то — ни одного. Виднелись хоботы и заостренные уши, стройные ноги и обрубленные культи. Всего в группе насчитывался сорок один странник. Они жались друг к другу, словно стена их тел могла сдержать зловещий натиск пандоранской природы, и поддерживали один другого, пробираясь по неприютной пустоши. Иные, впрочем, отстранялись от своих столь же несчастных товарищей. Почти все молчали — лишь порой послышится стон или всхлип, да жалобно спросят вожака Териекса:

— Где нам спрятаться, Тер? Кто примет нас?

— Нам бы лишь до другого моря дойти, — отвечал Териекс. — Где Аваата…

— Аваата, да, Аваата…

Это звучало точно мантра.

— Всечеловечье, да, да, и все-Аваата… — затянул в толпе мощный бас.

— Тер, поведай нам историю Авааты, — попросил другой.

Но Териекс молчал, пока все не взмолились:

— Да, Тер… поведай нам… историю, историю!..

Териекс поднял тощую длань, призывая к молчанию.

— Когда Аваата говорит о начале, она говорит о скале и родстве скалы. Прежде скалы было лишь море, кипящее море, и пузыри огня, кипятившие его. А с огнем и холодом пришла тяга лун, и волны морские грызли небо. Днем бурление вод разметает все сущее, ночью же все осядет на дно, и будет покой.

Высокий присвистывающий голос Териекса легко перекрывал топот множества ног. Он продолжил, и ритм его слов странным образом укладывался в ритм шагов.

— Но солнца замедлили свой великий бег, и остыли моря. Немногие соединенные остались соединены. Аваата знает, ибо это было так, но первым словом Авааты было «скала».

— Скала, скала… — на разные лады откликнулись его спутники.

— Нет роста в пути, — пел Териекс. — Прежде первой скалы Аваата была утомлена, Аваата была многосложна, Аваата знала лишь море.

— Мы должны найти море Авааты…

— Но взяться за скалу, — продолжал Териекс, — свернуться вокруг нее и замереть в покое — значит обрести новую жизнь и новые мечты, не тронутые томительным буйством приливов. Из листа произошла лоза, и в прибежище скал родился дар моря — сила разрядов и полученный ею газ.

Урод запрокинул голову, глядя в металлически-сизое небо, и несколько шагов сделал молча.

— Сила разряда, касанье касаний! В тот день Аваата смирила молнии и долгими веками в молчании трепетала, испуганная, на груди скал. А потом в страшной ночи сверкнула первая искра: «Скала!»

— Скала! — снова откликнулась толпа. — Скала! Скала!

— И сила разряда! — повторил Териекс. — Аваата познала скалу прежде, чем осознать самое себя, но вторая искра прозвучала «Я!». И третья, величайшая из всех: «Я! Не скала!»

— Не скала, не скала… — откликнулись остальные эхом.

— Исток вечно с нами, — говорил Териекс, — как и с теми, кто не мы. Он — в осознании того, что есть мы. Только через другого ты познаешь себя. Там, где ты один, нет ничего. Пустота не отражает тебя, не дает опоры. Но у Авааты была скала, и скала дала ей опору, и появилось Я. Так малое становится беспредельным. Пока ты один, ты ничто. Но мы едины в бесконечности истока, откуда родится все сущее. Пусть скала Авааты укрепит вас в море жизни!

Териекс замолк, и отряд некоторое время ковылял по пустыне в молчании. Слабый ветерок принес острый кислый запах, и чей-то чувствительный нос уловил его.

— Чую, — разнеслось над головами, — чую нервоедов…

Всех передернуло, и уродцы заковыляли поспешней. Те, что шли в стороне, озирались все опасливей.

Дорогу прокладывал покрытый темной шерстью рослый урод. Короткие толстые ноги заканчивались круглыми подушками, тощие руки шевелились по-змеиному гибко. На руках было всего по два пальца, гибких, сильных и ловких, будто предназначенных, чтобы проникать в некие неведомые щели. Огромные мохнатые уши трепетали и шевелились, поворачиваясь, как антенны, на каждый шорох. Лицо было совершенно человеческим, если бы не плоский нос и редкий черный пушок, равномерно покрывавший его. Голубые глаза навыкате бесстрастно смотрели на мир из-под тяжелых век.

Равнина была пустынна, и только отдельные глыбы черного камня и жестколистные кусты, медленно поворачивавшиеся под лучами кирпично-красного солнца, нарушали ее монотонность до самых утесов, возвышавшихся в десятке километров впереди.

Уши мохнатого путника внезапно прянули тревожно, наводясь на лежащий прямо на пути отряда скальный выступ.

И внезапно над равниной пронесся визгливый вопль. Отряд замер в тревожном ожидании, как единое существо. Чтобы слышаться так далеко, крик должен был быть пугающе громок.

— У нас нет оружия! — воскликнул кто-то почти истерически.

— Скалы, — промолвил Териекс, обводя рукой торчавшие из земли тут и там черные камни.

— Велики, — пожаловался другой, — не бросить.

— Скалы Авааты, — проговорил Териекс тем же напевным голосом, каким пересказывал историю Авааты.

— Кустов берегитесь, — предупредил третий без особой нужды — все знали, что к здешним растениям лучше не подходить. Большая часть их была ядовита, и почти все способны рассекать мягкую человечью плоть. От нанесенных ими ран уже погибли трое.

Снова воздух разорвал дикий визг.

— Скалы, — повторил Териекс.

Отряд медленно рассыпался. Уроды расходились — поодиночке и по двое-трое, чтобы прижаться лицом к черным скалам и застыть, сжимая в объятиях камень.

— Вижу их, — объявил Териекс. — Рвачи-капуцины.

Все обернулись туда, куда указал его палец.

— Скала, сон жизни, — проговорил Териекс, глядя вдаль, на мчащихся по равнине девять черных тварей. — Держаться за скалу, свиться вкруг нее и замереть.

Да, то были рвачи-капуцины. Многочисленные ножки чудовищ двигались с невообразимой быстротой, лязгали клыки под скрывающими пасти капюшонами голой кожи.

— Надо нам было попытать счастья в Редуте, как остальным! — завыл кто-то.

— Будь ты проклят, Хесус Льюис! Будь проклят!

И больше ни слова не прозвучало над равниной. Подняв капюшоны, неуследимо-споро ринулись рвачи на потерянно разбредшихся уродов. Клыки рвали плоть, терзали мясо безжалостные когти. Чудовища двигались настолько быстро, что у их жертв не оставалось ни шанса. Одни пытались бежать, и их настигали на голой равнине. Другие пробовали затаиться, затеряться среди скал, но бесы, разбившись на пары, ловко загоняли их на погибель. Все было кончено в течение минуты, и рвачи приступили к трапезе. Из-под камней выползали мерзкие твари, чтобы присоединиться к пиршеству, и даже соседние кусты пили корнями впитавшийся в землю красный сок.

Но покуда рвачи жрали, на севере поднялись над скальным бастионом оранжевые воздушные шары. Слабый ветерок нес их в сторону пирующей стаи. Свисающие с нижней поверхности живых дирижаблей щупальца время от времени касались равнины, вздымая облачка пыли. Рвачей это зрелище не тревожило.

По верхней кромке вялых оранжевых мешков тянулись высокие гребни, подстраивавшиеся под ветер. С высоты неслась пронзительная песнь — словно ветер гудел в парусах и бряцало что-то вдалеке.

До оранжевых мешков оставался еще не один километр, когда один рвач поднял уродливую башку и предупреждающе рявкнул. Взгляд его обратился от плывущих в воздухе дирижаблей к выползающим из-под земли в полусотне шагов от места кровавой бойни червеобразным отросткам. От них исходила резкая вонь гари и кислоты. Как один девять рвачей ринулись прочь. И тот, что пожрал вожака уродов, на бегу завыл тонко и протяжно, а потом крикнул, и крик его далеко разнесся над пустошью:

— Териекс!

Намеренно слабый ход, выбранный случайно на любой стадии игры, может полностью изменить теоретически предсказанную последовательность дальнейших ходов.

Слова Бикеля, цитируются по корабельным архивам.

Оукс нервно прохаживался по каюте. Уже не первый ночьсторонний час он пытался связаться со Льюисом по вживленному коммуникатору. Льюис не откликался.

Может быть, что-то случилось в Редуте?

В этом Оукс очень сомневался. База на Черном Драконе поглощала лучшие материалы, имевшиеся в распоряжении колонистов. Льюис не экономил на строительстве. Никакая сила на Пандоре или на борту не проникнет туда, кроме разве что… разве что…

Оукс застыл, упершись взглядом в голую пластальную стену.

Защитит ли их Редут на поверхности Пандоры от всеприсутствия Корабля?

Выпитое вино заставило кэпа расслабиться. Желчная горечь исчезла с языка, каюта казалась уютной и одновременно неприступной. Пусть проклятый Корабль посылает на нижсторону нового кэпа. Придет время — разберемся и с ним.

Оукс опустился на диван и постарался забыть последнее покушение Корабля на его жизнь. Закрыв глаза, он перенесся в мечтах туда, где все начиналось.

«Не совсем. Это было не самое начало…»

Ему не хотелось признаваться даже себе самому, что в его воспоминаниях имеется существенный пробел. Сомнения грызли Оукса, отвлекало шуршание несущей волны вживленного передатчика. Он отправил нервный импульс, отключающий приборчик.

«Пусть теперь Льюис волнуется!»

Оукс тяжело вздохнул.

«Нет, это не начало». Откуда он взялся, не давали ответа никакие архивы. Корабль, при всей его божественной власти, не мог или не хотел поднять завесу над прошлым Моргана Оукса. А ведь кэп должен обладать всей полнотой информации! Всей!

И он мог узнать все — кроме того, откуда появился Морган Оукс на далекой Земле… давней Земле… давно погибшей Земле…

Первые отчетливые воспоминания его детства относились к тому периоду, когда юному Моргану было около шести лет. Он помнил даже год — 6001-й от рождества Божественного Имхотепа.

Весна. Это было весной, и он жил тогда в сердце мира, в Египте, в прекрасном граде Гелиополе. От бретонских пограничий до подбрюшья Инда царил греко-римский мир, питавшийся щедротами Нила и поддерживаемый египетскими наемниками. Лишь в дальнем Чине и еще восточней, за Неситским морем, на континентах Чина-Восточного еще продолжались столкновения народов. Да… это было весной… а в Гелиополе он жил с родителями… Оба они состояли на военной службе — это он вызнал в архивах — и считались лучшими генетиками Империи. Проект, в котором они принимали участие, должен был полностью переменить судьбу юного Моргана. Они готовили его к межзвездному перелету. Об этом ему тоже сообщили — но много лет спустя, когда возражать было слишком поздно.

А помнился ему мужчина, негр. Малыш Морган воображал, что этот незнакомец — один из черных жрецов Египта, на которых он смотрел каждую неделю по видеру. Каждый день после полудня этот человек проходил под окнами комнаты Моргана… Куда он шел и почему никогда не возвращался тем же путем, так и осталось для мальчика загадкой.

Забор вокруг дома Оуксов был выше человеческого роста и поворачивал по верхнему краю внутрь, но сделан он был из крупной сетки и не мешал юному Моргану каждый день наблюдать за прохожим и размышлять, откуда он взялся такой черный. Родителей малыш не спрашивал — он хотел все выяснить сам.

— Солнце скоро взорвется.

Это сказал отец однажды утром за трапезой. И Морган не забыл этих страшных слов, хотя тогда и не понял их истинного смысла.

— Это замалчивают, но даже римские власти не в силах отменить жару. И все гимны всех жрецов Ра на свете не избавят нас от нее.

— Жары? — огрызнулась мать. — Жару можно терпеть, в жару можно жить. Но это… — Она беспомощно махнула рукой в сторону окна. — Это все равно что костер.

«А! — подумал Морган. — Значит, того человека опалило солнце».

Лишь годам к десяти он осознал, что чернокожий был темен лицом от рождения, от зачатия. И все равно рассказывал другим детям в интернате, что это работа солнца. Он наслаждался тайной, игрой убеждения и обмана.

«О эта сила игры! Уже тогда она меня манила!»

Оукс поправил подушку под поясницей. Почему негр вспомнился ему именно сейчас? Было, было же что-то, отчего этот незначительный случай так резко впечатался ему в память.

«Он коснулся меня».

Оукс не мог припомнить, чтобы до того к нему прикасался кто-либо, кроме родителей. В тот день, очень жаркий, он сидел на крыльце, где было прохладнее, — навес отбрасывал тень, а вентилятор поддувал в спину из распахнутых дверей. Негр прошел мимо, как всегда, а потом остановился и даже вернулся. Мальчик с любопытством смотрел на него через забор, а незнакомец вглядывался в него, словно в первый раз заметил.

И Оукс помнил, как захолонуло у него тогда сердце, провалившись куда-то в Тартар.

Негр огляделся, бросил взгляд на забор и, не успел Морган моргнуть, перемахнул через ограду и двинулся к нему. Не дойдя одного шага, он замер и, протянув руку, дрожащими пальцами коснулся щеки мальчика. Оукс все с тем же детским любопытством потянулся к нему и дотронулся до черного запястья незнакомца.

— Ты что, никогда прежде не видел маленьких мальчиков? — спросил он.

Черное лицо скривилось в улыбке.

— Видел, но не таких, как ты.

Потом откуда-то выскочил охранник, набросился на незнакомца и увел. Другой затащил мальчика в дом и позвал отца. Тот, кажется, очень злился… Но куда крепче запомнились Моргану Оуксу трепет и восхищение в глазах человека, который никогда больше не проходил под его окнами. В тот миг Оукс ощутил себя особенным. Сильным. Достойным преклонения. Он всегда был тем, кого… почитают.

«Почему мне так запал в память этот негр?»

Нет, положительно он тратит свое время лишь на то, чтобы задавать себе вопросы. Одни вопросы порождали другие, чтобы привести в конце концов, как приводили всегда, к последнему, вопросу вопросов, единственному, который Морган Оукс не осмеливался допустить в свое сознание. Пока не осмеливался.

Теперь он задал его вслух, покатывая на языке каждое слово, точно каплю долгожданного вина:

— Что, если этот проклятый Корабль на самом деле Бог?

Гибернация человека относится к спячке животных так же, как та — к бодрствованию. Гибернация тормозит процессы метаболизма практически полностью. Это скорее род смерти, нежели род жизни.

Политехнический словарь, 101-е издание.

Раджа Флэттери тихонько свернулся в гибернационном коконе, пытаясь избавиться от терзающих его страхов.

«Я во власти Корабля».

От тоски и ужаса воспоминания мутились, но главное сохранялось. Образы прошлого отчетливо вставали на фоне угольной черноты кокона.

«Я был капеллан-психиатром безднолета „Землянин“.

Мы должны были создать искусственный разум. Очень опасное задание».

И они создали… нечто. И этим чем-то стал Корабль, творение почти невообразимой мощи.

«Бог или Дьявол?»

Флэттери не знал. Но Корабль создал для клонов в своем чреве земной рай и огласил новое понятие: богоТворение. Он потребовал от копированных людей решить, как они станут богоТворить его.

«Мы и здесь потерпели поражение».

Может, потому что они были клонами, все до последнего? Ими можно было пожертвовать. Это они знали с первых дней своей сознательной жизни на Лунбазе.

И снова его охватил страх.

«Я должен сохранять решимость, — твердил себе Флэттери. — Бог он или Сатана, я буду беспомощен перед его силой, если потеряю решимость».

— Пока ты почитаешь себя беспомощным, таковым и останешься, как бы решительно ты не утверждал обратного, — заметил Корабль.

— Так ты читаешь и мои мысли?

— Читаю? Не то слово.

Голос Корабля доносился из окружавшей Раджу Флэттери тьмы, лишенный источника. В нем слышались отголоски немыслимых для человека забот и тревог. Каждый раз, слыша этот голос, Флэттери ощущал себя не больше пылинки. Он продирался сквозь комплексные дебри неполноценности, но каждая идея, которую он только мог вызвать себе на подмогу, только усиливала чувство собственного ничтожества.

Что может человек противопоставить мощи Корабля?

И все же вопросы теснились в его мозгу, а Корабль порой отвечал на вопросы.

— Долго я пролежал в гибернации?

— Промежуток времени не имеет для тебя смысла.

— А ты испытай меня.

— Я тебя испытываю.

— Скажи мне, сколько я пролежал в баке!

Слова не успели слететь с его языка, как Раджу захлестнул панический ужас. К Богу так не обращаются… и к Сатане тоже.

— А почему нет, Радж?

Голос Корабля звучал почти по-приятельски, но столь выверенными были его интонации, что мурашки бежали по коже.

— Потому что… потому…

— Потому что я многое могу сотворить с тобой?

— Да.

— Ох-х-х, Радж, когда же ты проснешься?

— Я не сплю.

— Неважно. Ты очень долго пролежал в гибернации, если мерить время твоими мерками.

— Сколько?

Он чувствовал, что ответ на этот вопрос жизненно важен для него. Он должен был знать.

— Ты должен воспринять концепцию повторов, Радж. Для меня Земля повторяла свою историю снова и снова, воспроизводясь по моему приказу.

— Повторяясь… все так же, каждый раз?

— Приблизительно.

Флэттери услышал в голосе Корабля интонации неизбежной истины.

— Но зачем?! — вырвалось у него.

— Тебе не понять.

— Столько боли…

— И радости. Никогда не забывай о радости, Радж.

— Но… повторы?

— Так ты мог бы ставить в проигрыватель запись любимого концерта, Радж, или голокассету классического театра. Так Лунбаза повторяла проект «Сознание» снова и снова, каждый раз получая новые капли знаний.

— Так зачем же ты вызвал меня из спячки?

— Ты мой любимый инструмент, Радж.

— Но Бикель…

— О, Бикель! Да, он подарил мне свой гений. Он был шкатулкой фокусника, откуда вы достали меня, но дружба требует большего, Радж. Ты мой лучший друг.

— Я бы уничтожил тебя, Корабль.

— Как же плохо ты понимаешь дружбу.

— Так я… инструмент. И ты проигрываешь меня заново?

— Нет, Радж. Нет. — Сколько печали в этом страшном голосе. — Инструменты играют.

— Почему я должен позволять тебе играть на мне?

— Хорошо! Прекрасно, Радж!

— Это можно считать ответом?

— Считай это одобрением. Ты и вправду лучший мой друг. Мой лучший инструмент.

— Я, наверное, никогда этого не пойму.

— Это, полагаю, оттого, что играть тебе нравится.

Флэттери не смог удержать смешок. — Веселье тебе идет, Радж.

«Веселье?» Он и не помнил, чтобы ему приходилось веселиться — разве что в горьком самоуничижении посмеиваться над собой. Но теперь он помнил, как погружался в гибер — не один раз, а множество, больше, чем мог или хотел сосчитать. Были и другие пробуждения… другие игры и… да, другие поражения. Но он ощущал, что Корабль забавляют его метания, и знал, что от него ждут ответа.

— И что мы играем на этот раз?

— Мои требования остаются неисполненными, Радж. Люди почему-то не в силах решить, как им богоТворить меня. Поэтому людей больше нет.

Раджу словно окатило ледяной водой.

— Больше нет… Что ты сотворил?!

— Земля сгинула в провалах бесконечности, Радж. Все Земли. Прошло много времени, ты не забыл? Остались только корабельники… и ты.

— Я — человек?

— Ты — мой изначальный материал.

— Клон, двойник, дубль — изначальный материал?

— Именно так.

— Кто такие корабельники?

— Те, кто пережил несколько последних повторов, — это была не совсем та Земля, которую ты помнишь.

— Они не люди?

— Ты можешь с ними скрещиваться.

— Чем они отличаются от меня?

— Их расовая память идентична твоей, но они были подобраны с Земель в разных фазах социального развития.

Флэттери послышалась уклончивость в этом ответе, и он решил оставить эту тему… пока, а подойти с другой стороны.

— Что значит — подобраны?

— Они считают это спасением. В каждом случае их солнце должно было взорваться.

— Опять твои проделки?

— К твоему прибытию они были подготовлены очень тщательно, Радж.

— Как подготовлены?

— У них есть капеллан-психиатр, который учит ненависти. У них есть Сай Мердок, который хорошо усвоил его уроки. У них есть женщина по имени Хэмилл, чья необыкновенная сила уходит корнями глубже, чем догадывается кто-либо. У них есть старик по имени Ферри, который думает, будто все покупается и продается. У них есть Ваэла, и вот за ней стоит присмотреть, да повнимательнее! У них есть молодой поэт по имени Керро Паниль и есть Хали Экель, которая думает, будто влюблена в поэта. У них есть люди, клонированные и приспособленные для исполнения странных задач. У них есть страхи, и стремления, и радости…

— Ты называешь это подготовкой?

— Да, а еще — участием.

— И ты требуешь того же и от меня?

— Участия? Безусловно.

— Приведи мне хоть одну вескую причину, по которой я обязан согласиться.

— Я тебя не обязываю к подобному.

Ответ ничего не объяснял, но Флэттери знал, что настаивать дальше было бы опасно.

— Значит, я должен явиться. Куда и когда?

— Мы кружим над планетой. Большая часть корабельников высадилась на ее поверхности — колонисты.

— И они должны решить, как им богоТворить тебя?

— Ты все так же догадлив, Радж.

— И что они сказали, когда ты задал им свой вопрос?

— Я не задавал им вопросов. Это, надеюсь, станет твоей задачей.

Флэттери содрогнулся. Эту игру он знал. Ему хотелось бесноваться, орать, отвергать все, навлекая на свою голову все кары Корабля. Но что-то в словах машины остановило его.

— А что случится, если они не преуспеют и на этот раз?

— Я сломаю… запись.

Попирай упрямыми стопами Землю. Куда она уйдет?

Керро Паниль, «Избранное».

Керро Паниль добил последнюю сводку по пандоранской геологии и отключил голопроектор. Время второй трапезы давно прошло, но поэт не чувствовал голода. Воздух в тесной учебной каюте был спертым, и Керро машинально удивился этому, прежде чем сообразил, что сам запер потайной люк и воздух мог поступать только через вентиляционную решетку в полу. «А на ней я сижу».

Посмеявшись над собой, он поднялся, потянулся, вспоминая усвоенные уроки. Воображение его уже так давно играло образами настоящей земли, настоящего моря, настоящего ветра, что поэт опасался, не разочарует ли его реальность. У него был большой опыт в строительстве воздушных замков… и большой запас разочарований за плечами.

В такие минуты он ощущал себя куда старше своих двадцати анно. Керро поискал глазами уверенности в какой-нибудь отражающей поверхности и наткнулся взглядом на кромку люка, отполированную до блеска множеством касаний его собственной руки.

Нет, смуглая кожа Керро сохранила юношескую гладкость, черная бородка все так же курчавилась у пухлых, чувственных (нельзя не признать) губ. И нос… определенно пиратский. Хотя мало кто из корабельников слышал такое слово — пираты.

Только глаза были намного старше. И тут уж ничего не поделаешь.

«Это работа Корабля. Нет… — Керро покачал головой. Нечего лгать себе. — Наша с Кораблем особенная связь — вот что этому виной».

Реальность скрывала в себе слои за слоями смыслов, и то неуловимое, что делало Керро поэтом, заставляло его перебирать эти слои, так же как дитя листает покрытые иероглифами страницы. И даже когда реальность оборачивалась жестоким разочарованием, он продолжал искать.

«О сила разочарования!»

Для себя он четко отделял ее от горечи отчаяния. Разочарование давало силу передумать, переиграть, пережить заново. Заставляло прислушаться к себе, как Керро привык слушать только других.

Поэт знал, что думают о нем на борту.

Его товарищи были убеждены, что поэту под силу услышать каждое слово в набитой людьми комнате, что от него не ускользнут ни жест, ни интонация. Такое с ним и впрямь случалось, но выводы, сделанные из подобных наблюдений, он всегда оставлял при себе, и внимательность поэта никого не оскорбляла. Трудно было представить себе лучшую аудиторию, чем Керро Паниль — он хотел лишь слушать, учиться, открывать внутренние связи бытия и выражать их в строках стиха.

Его богом был порядок — красота симметрии, порождаемая вдохновением. И все же… он не мог не признать, что в самом Корабле не было ничего симметричного. Однажды он попросил Корабль показаться ему со стороны. Керро ожидал, что эта насмешливая просьба будет отвергнута, но вместо этого Корабль отправил его на видеоэкскурсию — показывая себя через внутренние камеры, глазами робоксов-ремонтников и даже челноков, снующих между Кораблем и Пандорой.

Внешний облик Корабля был непередаваем. Во все стороны торчали огромные пластины-веера, точно плавники или крылья. Среди них горели огни, и за открытыми ставнями иллюминаторов порой мелькали людские тени. Гидропонные сады — так объяснил Корабль.

Протяженность Корабля составляла пятьдесят восемь километров, и по всей длине его неимоверную тушу покрывали, бугрясь и пошевеливаясь, непонятного назначения конструкции. Челноки пристыковывались к торчащим туда и сюда хрупким трубкам и отбывали от них. Гидропонные «веера» громоздились один на другой, наслаиваясь, точно наросты обезумевшей плесени.

Керро знал, что когда-то Корабль был строен и тонок — обтекаемая торпеда, чей гладкий контур нарушали лишь три стабилизатора по центру корпуса. При посадке они отклонялись назад, превращаясь в опоры. Но тысячелетия полета скрыли первоначальные очертания звездолета. Тот, первый, корабль называли теперь ядром, и, проходя длинными коридорами, можно было еще порой наткнуться на следы его существования — толстая переборка с герметичным люком или металлическая стена и ряд замурованных иллюминаторов в ней.

И внутри Корабля царил такой же пугающий хаос. Камеры показывали Керро ряды спящих в гибернационных трюмах. По его просьбе Корабль передал ему координаты этого места, но для Керро они все равно ничего не значили — бессмысленные числа и глифы. Вслед за торопливыми робоксами он скользил по служебным переходам, где не было воздуха, вылезал на поверхность Корабля и там, в тени громоздящихся выступов, смотрел, как идет ремонт и начинается строительство новых секций.

Завороженно и немного смущенно Керро наблюдал, как работают его товарищи-корабельники, — как соглядатай, вторгающийся в чужую жизнь. Он смотрел, как двое грузчиков тащат огромный цилиндрический контейнер на причал, чтобы отправить его челноком на Пандору, и понимал, что не имеет права подглядывать за ними, не давая знать о себе.

Когда экскурсия закончилась, он разочарованно откинулся на спинку кресла. Ему пришло в голову, что Корабль подглядывает так постоянно и за всеми. Ничто на Корабле не могло укрыться от корабельного взора. Мысль эта кольнула его негодованием, тут же сменившимся тихим смехом.

«И что с того? Я во чреве Корабля и от плоти его. В каком-то смысле я и есть Корабль».

— Керро!

Поэт вздрогнул, услыхав донесшийся из компульта голос. Как она его здесь нашла?

— Да, Хали?

— Ты где?

А, так она не нашла его. Это сделала программа поиска.

— Учусь, — ответил он.

— Не прогуляешься со мной? Я совсем извелась что-то.

— Где?

— Может, в арборетуме, где кедры?

— Через пару минут могу тебя там встретить.

— А я тебе вообще-то не помешала? — с плохо скрываемой робостью спросила она.

— Ничуть. Пора мне сделать перерыв.

— Увидимся у входа в архивы.

Послышался щелчок — Хали прервала связь. Керро тупо уставился на компульт.

«Как она узнала, что я занимаюсь в секторе архивов?» Программа поиска не выдавала местоположения объекта. «Или я настолько предсказуем?»

Подобрав блокнот и рекордер, он вылез через потайной люк и запер его за собой. Через зону хранения программ он добрался до ближайшего коридора. Хали Экель уже стояла там, поджидая его. Она с нарочитой небрежностью помахала ему рукой.

— Привет.

Мысленно Керро еще был погружен в свои занятия и при взгляде на подругу глуповато моргнул, заново пораженный ее красотой. Встреченная вот так — неожиданно, внезапно, выскользнувшая из-за поворота, Хали всегда изумляла его.

И Керро никогда не отталкивала больничная стерильность неизменного прибокса на ее поясе. Хали работала медтехником на полную ставку; жизнь и выживание были ее вечной заботой.

Ее красота — пышные черные кудри, румянец смуглой кожи, тайные глубины темных глаз — всегда заставляла Керро тянуться к ней, наклоняться, поворачиваться, как цветок за солнцем. Они происходили от одного корня — потомки неситов, отобранные за силу, за жизнестойкость, за ту власть, что имели над ними дальние звездные дороги. Многие принимали их за брата и сестру — ошибка, усугубляемая еще тем фактом, что на памяти живущих на борту еще не бывало братьев и сестер. Иные ждали своей очереди в гибербаках, но вместе не просыпались.

Перед внутренним взором Керро промелькнули стихотворные строки, одни из многих, какие рождала в нем близость Хали. Он никогда и ни с кем не делился ими.

О темная прекрасная звезда.

Возьми мой слабый свет

И пальцы свои с моими сплети.

Ток света ощути…

Прежде чем Керро успел записать стихотворение, ему пришло в голову, что Хали не могла оказаться на этом месте так быстро — поблизости не было точек вызова.

— Откуда ты мне звонила?

— Из медсектора.

Керро покосился на часы. До медсектора было минут десять быстрым шагом.

— Но как ты…

— А я весь разговор записала и поставила на таймер.

— Но…

— Видишь, как легко тебя раскусить? Я все свои реплики записала на пленку и пришла как раз вовремя.

— Но… — Он беспомощно кивнул в сторону люка.

— О, если тебя никак не найти, ты всегда прячешься где-то здесь. — Он обвела рукой программный архив.

— Хм-м.

Рука об руку они двинулись к западному борту.

— О чем ты задумался? — спросила она. — Мне казалось, тебя это позабавит или хоть удивит… что ты посмеешься…

— Прости. Меня в последнее время тревожит, что я веду себя вот так — не замечаю людей, не могу… вовремя сказать нужное слово.

— Для поэта худшего обвинения, пожалуй, не найти.

— Распоряжаться персонажами на странице или в голофильме куда проще, чем распорядиться своей жизнью. «Распорядиться»! Ну почему я так нелепо разговариваю?

Хали на ходу обняла его за талию и притянула к себе. Керро улыбнулся.

Они вышли в купольный сад. Он находился сейчас на дневной стороне Корабля, и солнечные фильтры смягчали буйное сияние Реги. Листва приобретала умиротворяющий голубоватый оттенок в этом свечении. Керро глубоко вдохнул насыщенный кислородом воздух. Где-то за сонобарьером в глубине зарослей защебетали птицы. Под деревьями тут и там лежали парочки. Для многих это было излюбленное место свиданий.

Хали сбросила пояс с прибоксом и повалила Керро на землю под сенью могучего кедра. Слой мягких иголок был прогрет бьющим сквозь ветви солнцем, воздух насыщен влагой и благовонным ароматом. Влюбленные лежали под деревом бок о бок, плечом к плечу.

— М-м-м… — Хали потянулась, выгнувшись по-кошачьи. — Как здесь славно пахнет.

— Славно? И чем пахнет слава?

— Прекрати. — Она повернулась к Керро: — Ты меня понял. Пахнет хвоей, мхом… крошками в твоей бороде. — Она пригладила его усы, запустила пальцы в курчавую поросль на щеках. — Ты знаешь, что на борту ты один носишь бороду?

— Мне уже говорили.

— И тебе это нравится?

— Не знаю. — Он протянул руку, кончиком пальца погладил тоненькое проволочное колечко в ее левой ноздре. — Странная штука — традиция… Откуда у тебя это кольцо?

— Робокс уронил.

— Уронил? — удивленно переспросил Керро.

— Знаю, они ничего не теряют. Но этот чинил сенсор у маленького медкабинета близ поведенческого сектора. Я заметила, как упала проволочка… и подобрала. Словно клад нашла. Они так мало мусора за собой оставляют — одному Кораблю ведомо, что они делают с этим барахлом.

Хали обняла поэта за плечи и, притянув к себе, поцеловала.

Керро отстранился чуть и сел.

— Спасибо, но…

— У тебя всегда «спасибо, но…»! — гневно воскликнула Хали, пытаясь унять разгорающуюся страсть тела.

— Я… не готов, — смущенно пробормотал он. — Не знаю почему. Я не играю с тобой. Мне просто не под силу сделать что-то не к месту или не вовремя.

— А что может быть уместней? Нас, в конце концов, выбрали на расплод тогда, когда мы уже были столько времени.

Керро не мог заставить себя поднять глаза.

— Знаю… на борту любой может совокупляться с кем угодно, но…

— Но! — Отвернувшись, Хали пробуравила взглядом корни раскидистого кедра. — Мы могли дать приплод! Одна пара на… сколько? На две тысячи? У нас мог быть ребенок!

— Не в этом дело. Только…

— А ты весь погружен в свою историю, в традиции, ты вечно приводишь мне в оправдание какие-то обычаи и языковые структуры. Как ты не понимаешь, что…

Протянув руку, Керро прижал палец к ее губам и легонько чмокнул Хали в щеку.

— Милая моя Хали, потому что не могу. Для меня… отдаться другому — значит остаться ни с чем.

Хали повернулась к нему и подняла на поэта полные слез глаза.

— Где ты нахватался этаких мыслей?

— Они рождаются сами — из моей жизни, из всего, что я вижу.

— Этому учит тебя Корабль?

— Корабль дает мне то, что я хочу узнать сам.

Женщина угрюмо потупилась.

— Со мной Корабль даже не разговаривает, — прошептала она чуть слышно.

— Если задавать правильные вопросы, он отвечает всегда, — ответил Керро и, почуяв возникшую неловкость, добавил: — Только надо услышать его голос.

— Это ты и раньше говорил, но никогда не объяснял — как.

В голосе Хали отчетливо слышалась ревность. И Керро мог ответить ей только одним способом.

— Я подскажу тебе стихами. — Он откашлялся.

Сама синева

Учит нас синеве.

Хали нахмурилась, вдумываясь в его слова, потом помотала головой.

— Я тебя не понимаю, так же как не понимаю Корабль. Я хожу на богоТворения, молюсь, делаю что велит Корабль… — Она запнулась. — Я никогда не видела тебя на богоТворениях.

— Корабль — мой друг, — ответил поэт.

Любопытство превозмогло обиду.

— Чему Корабль учит тебя? Расскажи!

— Это была бы слишком долгая повесть.

— Ну хоть слово скажи!

Он кивнул.

— Хорошо. За нашими плечами множество миров, множество людей. Их наречия, память их бытия сплетаются в чудные узоры. Их речь для меня как песня, и чтобы насладиться ею, не нужно понимать слов.

Хали закрыла глаза в недоумении.

— Корабль бубнит тебе на ухо бессмысленные слова?

— Когда я прошу послушать оригинал.

— Но зачем тебе слушать то, чего не понимаешь?

— Чтобы оживить этих людей, чтобы они стали моими. Не моими собственными, а моими близкими, хотя бы на миг. — Керро повернулся к ней, напряженно вглядываясь ей в лицо. — Неужели тебе никогда не хотелось запустить руки в древний прах и извлечь оттуда память о тех, кого давно забыли?

— Старые кости?

— Нет! Живые сердца и живую жизнь.

Хали медленно покачала головой.

— Я просто не понимаю тебя, Керро. Но я тебя люблю.

Поэт кивнул молча, думая: «Да, любовь не обязана понимать. И Хали знает это, только не хочет жить в согласии с этим знанием».

Ему вспомнились строки древней земсторонней поэмы: «Любовь не утешение, но свет». Утешение можно найти не в любви, но в мысли и в вечной поэме жизни. Когда-нибудь он заговорит с Хали Экель о любви. Но не сегодня.

Почему вы, человеки, всегда готовы нести страшное бремя своего прошлого?

Керро Паниль, вопрос из «Авааты».

Сай Мердок не любил подходить к периметру Колонии так близко, даже когда его прикрывал кристальной щит отдельного выхода Первой лаборатории. Твари Пандоры всегда находили способ преодолеть непреодолимое, обходя даже самые прочные барьеры.

Но стоять на этом наблюдательном посту, когда над равниной собирались дирижаблики, как этим утром, должен был человек, которому Льюис доверяет. Это была самая загадочная форма поведения летающих существ, и в последнее время Льюис усиленно требовал ответа на эту загадку — должно быть, на него надавил босс.

Сай вздохнул. Глядя на голые пустоши Пандоры, нельзя было отрицать — это опаснейшее место.

Наблюдатель рассеянно почесал левый локоть. Отвернувшись от солнца, он мог видеть в полированном плазе собственное отражение — крепко сбитый синеглазый шатен с очень светлой кожей и гладко выбритыми щеками.

Наблюдательный пост был выбран не очень удачно — с внешних постов, где стояли на страже лучшие из тех, кем Колония могла пожертвовать, обзор был гораздо шире. Но Мердок знал, что всегда сможет сослаться на собственную значимость. Им Колония пожертвовать не могла. А целям Льюиса эта точка удовлетворяла вполне. Кристальной щит, поглощая почти четверть проходящего сквозь него света, все же позволял оглядеть равнину почти целиком.

Что же там делают эти чертовы воздушные шарики?

Согнувшись в три погибели, Мердок навел на стаю дирижабликов соединенный с визикордером телескопический объектив. Его короткие толстые пальцы ловко навели резкость. Больше сотни дирижабликов плыло над равниной километрах в шести от периметра.

В этой стае попадались настоящие чудовища. Мердок выделил для себя самого большого — добрых полсотни метров в поперечнике, — начитывая свои наблюдения в рекордер. Дирижаблик имел форму усеченной сверху сферы. Плоская площадка наверху была на самом деле мускулистым основанием трепещущего на ветру перепончатого паруса. С нижней части туловища почти до самой земли свисали щупальца. Чудовище тащило за собой небольшой валун, вздымая клубы пыли и оставляя в земле неглубокую борозду.

Утро было безоблачным. В небе светило только одно солнце, и его жестокий желтоватый свет оттенял каждую морщинку на оранжевой шкуре дирижаблика. Мердок мог разглядеть даже поджатые под раздутым газовым мешком меньшие, ротовые, щупальца и что-то бившееся в их стальной хватке — шевелящиеся конечности, темное мельтешение. Что это было, он разглядеть не сумел, но оно было еще живо и пыталось освободиться.

Стая растянулась широким полумесяцем, строем пересекая равнину. Великан, на котором сосредоточился Мердок, оказался на ближнем к наблюдательному посту фланге, все еще сжимая в щупальцах свою добычу.

Что же там поймала проклятая тварь? Не колониста же!

Мердок изменил увеличение, и когда в поле его зрения попала вся стая, понял, что дирижаблики нацелились на вжавшихся в землю сухопутных тварей. Смертоносная дуга надвигалась на впавших в транс демонов Пандоры — обводя равнину взглядом, Сай Мердок заметил рвачей-капуцинов, бегунов-нагульников, плоскокрылов, прядильщиков, трубоглодов, цепляков… всех без исключения смертельно опасных для колонистов тварей.

Но для дирижабликов они, очевидно, не представляли никакой опасности.

Мердок обратил внимание, что каждый дирижаблик нес балластный камень. Сейчас чудовища в центре строя бросили свои валуны и, прежде чем взмыть к небесам, подхватили извивающимися щупальцами свою добычу. Пленные демоны бились в их цепких объятиях, но попыток кусаться, да и вообще напасть на своих врагов не делали.

Вот уже все, кроме от силы полудюжины дирижабликов, бросили балласт и поднялись. Немногие оставшиеся сменили курс, словно прочесывая равнину в поисках новых интересных образцов. К их числу принадлежал и тот великан, на которого Мердок обратил внимание поначалу. Сай увеличил изображение, вглядываясь в клубок щупалец под газовым мешком. На его глазах объятия дирижаблика разжались, и добыча полетела вниз.

«Большой только что уронил свою ношу, — надиктовывал Мердок в рекордер. — Что бы это ни было, оно совершенно обезвожено, плоское черное… Боже мой! Это был рвач! Большой дирижабль держал под мешком рвача-капуцина!»

Остатки рвача рухнули наземь, подняв облако пыли.

Дирижаблик-великан отвернул налево, и его балластный валун грохнулся на груду камней, нарушавшую монотонность равнины. Брызнул фонтан искр, и на глазах Мердока ввысь, к газовому мешку, взметнулась огненная нить. Дирижаблик взорвался. Короткая желтая вспышка — и к земле поплыли клочья тонкой оранжевой шкуры и клубы сизого дыма.

Среди собравшихся на равнине чудовищ взрыв вызвал настоящее столпотворение. Остальные португальские дирижаблики, побросав добычу, взмыли ввысь. А на земле демоны Пандоры ринулись, кто вприпрыжку, кто бегом, к останкам лопнувшего пузыря. Подтягивались к разбросанным по земле оранжевым клочьям твари помедленнее, вроде прядильщиков.

А когда пир завершился, демоны умчались прочь или зарылись в землю, каждый по обычаю своего вида.

Все увиденное Мердок методично надиктовывал в рекордер.

Потом он снова оглядел равнину. Дирижаблики скрылись за горизонтом, демоны сгинули. Сай закрыл ставни наблюдательного поста и, вызвав сменщика, направился к Первой лаборатории и Саду. Пробираясь по безопасным, хорошо освещенным коридорам, он обдумывал только что увиденное и зафиксированное. Видеозапись ляжет на стол сначала Льюиса, а потом — Оукса, после того как Льюис подредактирует ее и добавит свои комментарии.

«Так что же я увидел и запомнил?»

Как ни старался Мердок, поведение пандоранских зверей оставалось для него загадочным.

«Льюис прав. Стереть их всех с лица планеты».

Вспомнив о Льюисе, Мердок попытался прикинуть, насколько задержат его начальника последние неприятности в Редуте. Если уж на то пошло, Льюис может погибнуть. Даже он уязвим перед демонами Пандоры. А если Льюиса не станет…

Мердок попробовал представить себе, как он поднимается на новую ступень власти, обязанный отчитываться перед одним только Оуксом. Но воображение отказывало.

У Бога есть свои планы.

Морган Оукс, «Дневники».

Долго-долго Керро лежал под сенью кедров рядом с Хали Экель, глядя, как прорвавшиеся через тусклый плаз солнечные лучи крестят воздух над хвоистой верхушкой. Он знал, как обидел Хали его отказ, и удивился — почему он не чувствует за собой вины? Керро вздохнул. Нет смысла бежать, особенно от себя. Первой молчание нарушила Хали.

— Ничего не изменилось, верно? — тихонько, неуверенно спросила она.

— Разговорами ничего не изменишь, — ответил Керро. — Зачем ты пригласила меня сюда — продолжить спор?

— Неужели я не могу просто побыть с тобой рядом?

Голос ее дрожал от сдерживаемых слез.

— Я всегда с тобой, Хали, — ответил Керро мягко, стараясь не обидеть ее еще больше. Он взял ее за руку и коснулся ее пальцами своих губ. — Вот. Мы соприкасаемся, верно?

Хали осторожно кивнула, точно ребенок, которого уговаривают не плакать больше.

— Но что есть мы и что есть наша плоть?

— Я не…

Керро чуть развел ее пальцы.

— Наши атомы осциллируют быстрей, чем мы можем представить. Толкаются, отпихивают друг друга электронами. — Он помахал пальцем в воздухе, стараясь не задеть Хали. — Я касаюсь атома, он толкает следующий, а тот — еще один, и так до тех пор, покуда… — Он дотронулся наконец до ее запястья. — …Мы не соприкоснемся, чтобы не разлучаться никогда.

— Это лишь слова. — Она отстранилась.

— Больше, чем просто слова, медтехник Хали Экель. Мы постоянно обмениваемся атомами со вселенной — с атмосферой, с пищей, друг с другом. Разделить нас невозможно.

— Но мне нужны не какие-то там атомы!

— У тебя больше выбора, чем тебе кажется, прекрасная Хали.

Она задумчиво покосилась на него.

— Ты все это на ходу придумываешь, чтобы меня развлечь, да?

— Я говорю совершенно серьезно. Разве я всегда не предупреждаю заранее, когда начинаю фантазировать?

— Да ну?

— Всегда-всегда, Хали. И чтобы доказать это, я сочиню строфу. — Он легонько коснулся колечка в ее носу. — Вот об этом.

— Почему ты читаешь мне свои стихи? Обычно ты шифруешь их на пленке или прячешь в своих старых глифических книжках.

— Я пытаюсь радовать тебя, как умею.

— Тогда читай.

Он погладил ее по щеке.

Хрупкие кольца богов

Пронзают наши носы.

Чтобы мы не рыли корней

Дерев в Эдемском саду.

— Не поняла? — Хали недоуменно глянула на Керро.

— Древний земсторонний обычай. Крестьяне вставляли кольца в нос свиньям, чтобы те не подкапывали ограду в своем загоне. Свиньи ведь роют не столько копытцами, сколько пятачком.

— Значит, ты сравниваешь меня со свиньей?

— И это все, что ты поняла из моей строфы?

Хали вздохнула, потом улыбнулась — не столько Керро, сколько себе самой.

— Хорошая же из нас выходит пара на расплод — поэт и хрюшка!

Керро воззрился на нее, и оба внезапно расхихикались.

— Ох, Хали, — воскликнул Керро, снова откидываясь на хвойные подушки, — как же мне хорошо с тобою!

— Мне показалось, что тебе пора отвлечься. Чем ты так занят, что оторваться не можешь?

Поэт пригладил шевелюру, вытащил запутавшийся в волосах сухой сучок.

— Разбирался с электрокелпом.

— С этими водорослями, от которых у колонистов столько неприятностей приключилось? Зачем это тебе?

— Интересные вещи меня всегда поражают, но тут я чуть через шлюз не вылетел. Похоже, что келп разумен.

— Хочешь сказать — он мыслит?

— Больше того… намного больше.

— Так почему об этом никто не слышал?

— Не знаю. Я наткнулся на упоминание об этом случайно, а остальное собрал по крупицам. Существует отчет групп, отправлявшихся изучать келп.

— Как ты его нашел?

— Ну… кажется, большинству корабельников доступ к нему запрещен, но мне Корабль редко отказывает в чем-то.

— Ты и твой Корабль!

— Хали…

— Ну ладно. Так что было в этом отчете?

— Похоже, что келп использует световой язык для внутреннего общения, но понять его мы пока не можем. Но есть кое-что поинтереснее. Я не нашел упоминаний о текущих проектах, призванных наладить с келпом связь или хотя бы изучить его.

— Разве Корабль…

— Корабль отсылает меня к штабу Колонии или к кэпу, а те не отвечают на запрос.

— Ничего особенного тут нет. Эти мало кому отвечают.

— И у тебя с ними проблемы?

— Медсектор так и не получил объяснений, зачем нужно массированное генсканирование.

— Генсканирование? Как… любопытно.

— Оукс вообще человек любопытный. И скрытный.

— А его помощники?

— Льюис? — презрительно бросила Хали.

Керро задумчиво почесал щеку.

— Электрокелп и пробы ДНК… Хали, не нравится мне это генсканирование… эта затея плохо попахивает. Но келп…

— Он может обладать душой, — перебила она возбужденно, — и он может богоТворить!

— Душой? Возможно. Но когда я наткнулся на этот отчет, то подумал: «Вот оно! Вот зачем Корабль привел нас на Пандору!»

— А что, если Оукс знает, что мы здесь из-за электрокелпа?

Керро покачал головой.

— Вспомни, сколько раз Оукс называл нас пленниками Корабля! — Хали стиснула его руку. — Он постоянно твердит, что Корабль не дает нам уйти. Так почему он не скажет, зачем Корабль привел нас на эту планету?

— Может быть, он и сам не знает.

— Ох! Уж он-то знает!

— И что мы можем поделать?

— Не спустившись на нижсторону — ничего, — ответила Хали не раздумывая.

Поэт запустил пальцы в сухую почву.

— А что мы знаем о жизни на нижстороне?

— А что мы знаем о жизни здесь?

— Ты бы отправилась со мной в Колонию, Хали?

— Ты знаешь, что да, только…

— Тогда давай подадим заявки…

— Меня не отпустят. На нижстороне критическая нехватка продовольствия. Нам только что повысили рабочие квоты, потому что мы отправили вниз нескольких лучших своих людей.

— Думаю, мы просто навоображали себе Корабль знает что, но я бы все же хотел спуститься и поглядеть на электрокелп своими глазами.

Из неизменного прибокса, который Хали бросила на землю рядом с собой, донесся визгливый гул. Медтехник нажала на клавишу отзыва.

— Хали… — Лязг, жужжание, потом снова голос: — Это Уинслоу Ферри. Хали, Керро Паниль с тобой?

Хали подавила смешок. Старый олух даже позвонить не может, не ошибившись. Должно быть, программа поиска выдала, что Керро находится рядом с Хали. А может, Ферри их подслушивал? Многие корабельники втайне подозревали, что сенсоры и ручные коммуникаторы приспособлены для тайного наблюдения, но сейчас Хали впервые столкнулась с доказательством этого. Керро отобрал у нее прибокс.

— Керро Паниль слушает.

— А, Керро. В течение часа явись ко мне в кабинет. У меня для тебя задание.

— Задание?

Ответа не последовало. Связь прервалась.

— И как это надо понимать? — спросила Хали.

Вместо ответа Керро вытащил из блокнота чистый лист, нацарапал на нем что-то временным стилом, ткнул пальцем в прибокс. «Он нас подслушивал».

Хали уставилась в записку.

— Как примечательно, — проговорил Керро вслух. — Прежде мне никогда не давали заданий… разве что Корабль, когда заставлял меня учиться.

Хали забрала у него стило.

«Берегись, — написала она. — Если они не хотят разглашать, что келп мыслит, ты можешь оказаться в опасности».

Поднявшись на ноги, Керро забелил страницу и вернул в блокнот.

— Пожалуй, придется добрести до берлоги Ферри и выяснить, в чем дело.

На обратном пути они большей частью молчали, вздрагивая, стоило попасться на глаза очередному сенсору, стоило взгляду упасть на прибокс, который Хали носила на поясе. Близ входа в медсектор Хали остановила поэта:

— Керро, научи меня говорить с Кораблем.

— Не могу.

— Но…

— Это как генотип, как цвет кожи. Если только ты не спецсозданный клон, это не тебе выбирать.

— Решить должен Корабль?

— А разве не всегда так бывает? Взгляни на себя — разве ты отвечаешь всякому, кто хочет с тобой заговорить?

— Ну, я знаю, что Корабль бывает очень занят…

— Думаю, это здесь ни при чем. Корабль или говорит с тобой, или нет.

Хали поразмыслила над сказанным и кивнула.

— Керро, а ты правда разговариваешь с Кораблем?

В голосе ее звучала отчетливая нотка обиды.

— Ты же знаешь, Хали, я не стану тебе лгать. Почему тебя это так интересует?

— Мне любопытно, что он тебе отвечает. Не приказывает, как нам, через кодеры, а…

— Что-то вроде идеальной энциклопедии — всегда под рукой?

— И это тоже. Но не только. С тобой Корабль тоже говорит через кодеры?

— Редко.

— А как же…

— Это как голос у тебя в голове. Чуть громче голоса совести.

— И все? — разочарованно протянула Хали.

— А чего ты ожидала? Фанфар?

— Я даже не знаю, как говорит совесть!

— А ты прислушайся.

Керро снова коснулся пальцем колечка в ее носу, по-братски чмокнул Хали в щеку и направился в сторону приемной Уинслоу Ферри.

Испуганные подчас наделены величайшим могуществом. Всякое шевеление жизни порождает в них бесовское безумие. Они видят и силу, и слабости, но только слабость притягивает их.

Из корабельных архивов.

Уинслоу Ферри сидел в своем тускло освещенном кабинете, не обращая внимания на окружающий его хаос — груды лент и программных носителей, грязное шмотье, пустые бутылки, какие-то коробки и стопки коряво нацарапанных записок самому себе. Деньсторона выдалась долгой и тяжелой. В кабинете висела застоявшаяся вонь пролитого когда-то вина и пота. Внимание Ферри целиком и полностью поглощал экран сенсора в углу его рабочего стола. Взмокшая физиономия старика едва не прижималась к плоскому щитку, на котором Керро Паниль брел по коридору обок сладостно гибкой Хали Экель.

Бугрящейся вздутыми венами рукой Ферри откинул со лба прядку седых волос. Выцветшие глаза его поблескивали в изменчивом свечении экрана.

Старик напряженно взирал, как гладкое юное тело Хали плывет от люка к люку. Но его окружал запах другого тела — тела Рашель. Временами ему казалось, что Рашель Демарест состоит из одних костей и самая твердая — на месте сердца. К ее бесконечному нытью он относился с отстраненной насмешкой. Она мечтала о нем, седеющем, вечно похмельном, сморщенном, потому что нуждалась в нем. Она мечтала о власти, а Ферри всегда был близок к власти. Они стоили друг друга и, меняя информацию на выпивку, а вино — на уютное местечко или проведенную вместе ночь, в этой игре забывали ненадолго о той боли, которую причиняли каждому из них менее заботливые возлюбленные.

Сейчас Рашель спала в его каюте и видела себя во сне старшим председателем нового Совета, который вырвет власть из цепких лап Оукса и сделает Колонию самодостаточной и самоуправляющейся.

А Ферри сидел за пультом и в полупьяных мечтах видел Хали Экель.

Он замешкался, переключаясь от одной наблюдательной камеры к другой, и на миг потерял из виду движение крепеньких бедер Хали под тканью корабельного комба. Что за роскошные ноги! Старик перебросил канал на следующую камеру, но забыл сменить фокусное расстояние — идущая по коридору пара превратилась в смазанные пятна на пределе видимости. Ферри поиграл с управлением и потерял изображение вовсе.

— Черт! — прошептал он.

Руки старого хирурга тряслись, как вихи в огне. Чтобы успокоиться, он погладил холодный экран и последнее смазанное изображение Хали, проходящей мимо сенсора, в купольный сад.

— Веселитесь, веселитесь, крошки мои.

Он говорил вслух — все равно звуки терялись в окружающем его беспорядке. Все знали, зачем молодые парами разбредаются по арборетумам. Он проверил, поставлен ли голорекордер на запись и не стоит ли увеличить громкость. Оукс и Льюис непременно захотят это увидеть, а себе Ферри сделает отдельную копию.

— Вставь ей, мальчик, так вставь, чтобы жарко стало!

Что-то затрепетало в паху. Ферри отрешенно подумал, не выкроит ли он минутку, чтобы снова навестить Рашель Демарест.

«Накопай мне что-нибудь на этого… поэта», — приказал Льюис, и в кабинет старику доставили пять литров молодого пандоранского вина — доставила Рашель, так что это был двойной подарок. Сейчас одна пустая бутылка валялась в ворохе коннекторов, ведущих к биокомпьютеру. Другая осталась на полу каюты, занимаемой временно Рашель. Демарест была клоном, из тех, что получше. Вино для нее было большим сокровищем, чем сам Ферри. А Рашель была сокровищем для него — потому что он не мог получить Хали.

Ферри наблюдал, как касаются друг друга Паниль и Экель, представляя себя поочередно на месте каждого из них.

«Быть может, им стоило бы выпить немного вина…» — мелькнула у него глумливая мыслишка, покуда он вглядывался в изображение, пытаясь различить едва заметные под материалом комба соски, лучше слов говорившие об истинном отношении Хали к поэту.

«Ну, так они будут совокупляться или нет?»

Ферри уже начал в этом сомневаться. Паниль реагировал не так, как положено. «Надо было раньше объявить им, что Паниля опускают». Это всегда подстегивало робких любовников. «Я отправляюсь на нижсторону, милая моя. Ты знаешь, ка-ак это опа-асно?»

— Ну давай, мальчик, приступай!

Ферри хотел видеть, как выскользнет Хали из своего облегающего комба, но еще больше он желал видеть страсть в ее глазах, имеющую отношение не к Керро Панилю, а к старому, похотливому хирургу.

— Так тебя интересует келп? — пробормотал Ферри, обращаясь к Керро на экране. — Скоро ты все про него узнаешь, мальчик. А ты, Хали… — Потные ледяные пальцы ласкали экран. — …Льюис не откажется направить тебя к нам, в сектор обработки и оценки… с-с-сокровищ-ще ты наше… — лихорадочно прошипел он сквозь стиснутые желтые зубы.

Но внезапно его сладострастные мечтания оказались грубо прерваны. Он прислушался — нет, старческий слух не подвел его. Керро Паниль рассказывал Хали о том, что келп разумен.

— Черт! — взвыл старик. — Черт, черт, черт… — повторял он то и дело, продолжая слушать.

Да, Паниль рассказал ей обо всем! Этот дурак все испортит!

Но Паниль отправляется на нижсторону, с глаз долой. Из-за келпа — в этом Ферри был уверен. Приказ отдал либо Льюис, либо сам Оукс. Иначе быть не может — это случилось сразу после того, как поисковые программы засекли множественные обращения от имени Паниля ко всем документам со словом «келп». Поэтишка раскопал что-то, но его-то можно остановить. Он тихо жил и сгинет так же незаметно. И задержать его отправку вниз мог только тот приказ Льюиса: «Накопай мне на него что-нибудь».

Но в том же приказе говорилось, что, если Паниль начнет распускать язык, медлить больше нельзя.

— Черт бы тебя побрал! Ты сказал об этом ей!

Ферри перевел дух и попытался успокоиться. Он откупорил последнюю бутылку вина — ту самую, которую в своих мечтаниях он предлагал Хали Экель. У него не было ни ключа-кода, ни технических знаний, которые позволили бы ему подправить запись, стереть все упоминания о том, что и Хали знает о разуме водорослей.

Старик сделал большой глоток из горлышка и нажал на клавишу вызова.

— Хали… — Он с яростью швырнул бутылку в дальний угол и, потеряв равновесие, упал на пульт. Связь прервалась. Ферри опустился на сиденье и, отхаркавшись, открыл канал связи снова. — Извини, сорвалось. Это Уинслоу Ферри. Керро Паниль с тобой?

Как он наслаждался звуками ее имени, перекатывая их на языке, хоть так, опосредованно, прикасаясь к ее красоте.

Она посмеялась над ним!

Как он закончил разговор, как приказал Панилю явиться к нему, Ферри не помнил, хотя знал, что это было.

Она посмеялась над ним… и она знала про келп. Когда Льюис увидит эту запись (а он ее непременно увидит), то узнает, что она смеялась над стариком, и посмеется сам — он частенько глумился над Ферри.

«Но получает что хочет всегда только старик Уинслоу!»

Именно… Всегда. Даже когда никто другой не в силах справиться с делом, Уинслоу Ферри всегда знал кого-то, кто может пособить за приличную цену. Льюису плевать на оскорбленное достоинство старого Ферри — что ему в минутном пустом веселье? Но Льюису не наплевать на его затею с келпом. Ферри был уверен — скоро он получит новый приказ. Касательно Хали Экель. И направят ее точно не в сектор обработки и оценки.

Хорошо организованная бюрократия — лучшее из когда-либо изобретенных орудий угнетения.

Хесус Льюис, из «Дневников Оукса».

Когда Рега укатилась за холмы на западе, Ваэла таоЛини повернулась, собираясь со своего наблюдательного поста посмотреть, как всходит на юге Алки, чтобы в первый раз за сутки проползти по небу. За последний час она убила всего троих демонов, и делать было нечего — разве что приглядываться к далекому выжженному до ржавого песка пятну на юге, где два дня назад спалили нарыв нервоедов. Похоже было, что гнездо стерилизовано надежно — хотя ветерок с той стороны еще приносил кислый запах гари, бегуны-нагульники уже ползали по ржавому пятну, пируя на мертвых нервоедах. К живому нарыву эти раздутые многоножки не приблизились бы.

Ваэла стояла во весь рост, не чувствуя себя особенно уязвимой на голой скале. В одном шаге от нее в камне был прорезан спасательный люк, ведущий в аппарельный ход. Сенсор с шеста над люком следил за каждым ее движением, в руках Ваэла сжимала огнемет и лазер, но важней было другое — она доверяла своим рефлексам. Воспитанная в жестокой школе Пандоры, она готова была противостоять любому противнику, и сокрушить ее могла разве что массовая атака местных хищников.

А стаи нервоедов можно было не опасаться.

Устав стоять, Ваэла опустилась на корточки, оглядывая южную равнину, тянувшуюся до самых всхолмий. Взгляд ее в непрестанном броуновском движении автоматически обшаривал все то справа, то слева. «Смотри во все стороны сразу», — гласил девиз дозорных.

Приметный желтый комбинезон промок от пота. Ваэла была рослой и стройной — здесь, в дозоре, это давало ей преимущество. Все остальное время она непроизвольно сутулилась, пытаясь казаться ниже ростом. Мужчины не любят высоких баб. Ваэле это было особенно неприятно, поскольку привлекало внимание к ее врожденной особенности — кожа ее меняла цвет едва ли не по всему спектру, от синего до оранжевого, в зависимости от настроения, и сознательному управлению эта способность не поддавалась. Сейчас лицо девушки имело бледно-розовый оттенок, выдавая ее страх. Черные волосы Ваэла стригла коротко, раскосые карие глаза прятались под складками эпиканта. Тонкокрылый носик хорошо сочетался с полными губами и решительным подбородком.

«Ваэла, у тебя в родне, должно быть, хамелеоны были», — заметил как-то один ее приятель… давно утонувший в водорослевом лесу.

Девушка вздохнула.

— Ррррр-ссссс!

Обернувшись на звук, Ваэла машинально расстреляла двух плоскокрылов, сплющенных многоногих бегунов длиной сантиметров десять. «Ядовитые, твари!»

Алки поднялась над южным горизонтом на четыре своих поперечника, отбрасывая длинные тени и озаряя бескрайний морской простор на западе лилово-алым сиянием.

Ваэла любила этот дозорный пост — отсюда было видно море. Это была самая высокая наблюдательная точка близ Колонии, и все называли ее просто Вершиной.

Вдоль далекого берега четким строем плыли в небе дирижаблики — судя по тому, что их можно было различить в такой дали, настоящие великаны. Ваэла, как и все корабельники-колонисты, внимательно изучала местные формы жизни, сравнивая их с данными из корабельных архивов. Португальские дирижаблики и вправду напоминали земные сифонофоры-физалии, поднявшиеся в небо из породившего их моря. Дирижаблик мог цепляться за землю длинными черными щупальцами или двигаться против ветра галсами, манипулируя перепонкой-парусом, росшей из оранжевого газового мешка. Двигались они со странной целеустремленностью, обычно стаями не меньше двадцати особей, и Ваэла в глубине души присоединялась к тем, кто признавал за этими относительно безобидными созданиями толику интеллекта.

Дирижаблики причиняли немало хлопот — верно. Свои газовые мешки они наполняли водородом, и в насыщенной электричеством атмосфере Пандоры это превращало их в живые бомбы. В пищу они, как и электрокелп, не годились. Но главное — простое прикосновение к ним вызывало странное поражение мозга, проявлявшееся в истерических приступах и порой даже в судорогах. Всем дозорным предписывалось расстреливать дирижаблики, если те брали курс на Колонию.

Почти машинально Ваэла приметила ползущего по левому склону Вершины прядильщика — крупного, пожалуй, в пару к рекордному экземпляру весом пять килограммов. Поскольку из самых опасных тварей Пандоры прядильщик единственный двигался очень медленно, Ваэла не стала стрелять сразу, приходилось пользоваться каждой возможностью изучать местную фауну. Серо-черная кротоподобная тушка сливалась с камнем. Длина прядильщик достигала всего двух ладоней, если не считать хвоста-прялки.

Первые колонисты, столкнувшиеся на свою беду с прядильщиком, намертво влипли в клейкую вату, извергаемую тварью при помощи этого органа. Ваэла пожевала губу. Прядильщик двигался так целенаправленно, что сомнений не оставалось — он ее приметил. Клейкие волоконца прядильщика вызывали особого рода паралич — обездвиженная жертва оставалась в полном сознании. А близорукий прядильщик, поймав свою добычу, мог неторопливо высосать из нее, еще живой, все соки.

«Достаточно», — прошептала Ваэла, когда прядильщик замер в пяти шагах от нее и принялся разворачивать свой смертоносный хвост. Жарко алый плевок огнемета испепелил тварь, и обгорелые остатки покатились с Вершины вниз.

Алки поднялась над горизонтом уже на восемь своих поперечников, и вахта Ваэлы подходила к концу. Официально ей, как и всем дозорным, предписывалось «оценивать уровень активности опасных хищников в виду периметра Колонии», но и она, и ее товарищи знали, чем они занимаются на самом деле. Стоящий на видном месте человек в ярко-желтом комбинезоне привлекал всех демонов без исключения.

— Мы здесь вроде наживки, — метко заметил один из ее друзей.

Ваэла возмущалась подобной жестокостью. Но в смертоносном окружении каждый должен подвергаться равной опасности — таков основополагающий принцип, объединявший индивидуумов в Колонию. Однако хоть Ваэла и получит за дежурство пару лишних талонов на питание, негодовать ей это не мешало.

Ее больше волновали другие опасности. Назначение в дозор она рассматривала как первый признак опасных перемен в политике Колонии. Ей полагалось изучать келп. Единственная уцелевшая из предыдущей команды исследователей — именно она должна была набрать новую.

«Или эту линию исследований прикрыли потихоньку?»

Слухи бродили по всей Колонии. Для постройки новых, более прочных субмарин не хватало материалов и энергии. Недоставало цеппелинов, которые оставались наиболее надежным видом транспорта, снабжавшим рудники и шахты. Построенные по образцу португальских дирижабликов, они не привлекали внимания хищников и для демонов земли, похоже, были просто неуязвимы.

Ваэла могла согласиться с логикой оппонентов: келп действительно мешал развитию марикультуры, а нехватка продовольствия становилась угрожающей. Но, по ее мнению, призывы уничтожить келп выдавали не что иное, как опасное невежество.

«Нам отчаянно нужна информация».

Она машинально располовинила несущегося к ней рвача-капуцина, отметив для себя, что это первый рвач, появившийся в виду Вершины за последние двадцать суток.

«Келп следует изучить. Мы должны познать его!»

Что они знают о водорослевых лесах сейчас, когда погублено столько жизней и сделано столько бесплодных погружений?

Кто-то назвал их «светлячками моря». Из толстых жил келпа прорастали пузырьки, сиявшие тысячами цветов. Ваэла соглашалась с теми, кто остался в живых и донес вести об этом на поверхность: мерцание пузырьков складывалось в гипнотическую симфонию огней, и это могло — всего лишь могло — быть формой общения. Потому что в игре вспышек просматривались повторяющиеся осмысленные сочетания.

А келп заполонил все моря планеты, кроме отдельных участков чистой воды, которые кто-то окрестил лагунами. Если учесть, что континентов на Пандоре всего два и те небольшие, это означало, что общая масса водорослей просто неимоверна.

И снова перед Ваэлой встал тот же вопрос: что мы на самом деле знаем о келпе?

«Он мыслит. Он сознает себя».

В этом Ваэла была уверена. Вызов, который проблема бросала ее способностям, занимал ее полностью, и убежденность ее была настолько заразительна, что вся Колония разделилась на два лагеря. Потому что аргументы в пользу тотального уничтожения келпа тоже невозможно отбросить.

«Жрать-то его нельзя».

Нельзя. Водоросли в любом виде пагубно действовали на сознание человека, вызывали галлюцинации. Какое именно вещество создавало такой эффект — химики Колонии пока не установили, но оно явно было общим у келпа и дирижабликов. Неуловимую субстанцию прозвали фрагой — потому что она «фрагментирует психику».

Одно это убеждало Ваэлу, что келп должен быть сохранен для последующего изучения.

Ей снова пришлось отвлечься, чтобы пристрелить еще одного рвача. Вниз по склону осыпались черные ошметки, истекающие зеленой кровью. «Что-то много их набежало», — рассеянно подумала она.

Ваэла опасливо вгляделась в россыпи валунов внизу, выискивая, не двинется ли что. Но ничего необычного не заметила. Она все еще осматривала окрестности, когда из люка показался ее сменщик. Это был ее знакомый — Скотт Бурик, ремонтник цеппелинов из ночьсторонней смены, невысокий, рано постаревший мужичок. Но с реакцией у него все в порядке, как и у любого выжившего колониста. Передавая сменщику огнемет, Ваэла предупредила его о рвачах.

— Доброго отдыха, — отозвался он, не сводя взгляда с равнины.

Ваэла захлопнула за собой люк и соскользнула по туннелю в кабинет, где обычно писали отчеты. Ей предстояло отчитаться за расстрелянных демонов и дать свою оценку состоянию фауны на данный момент.

В бледно-желтых стенах вырубленного в скале помещения не было ни одного окно. За единственным компультом восседал Ари Аренсон, сероглазый блондин с невыразительной физиономией. По всеобщему убеждению, работал он на Хесуса Льюиса, отчего Ваэла всегда была с ним исключительно вежлива и осторожна. С теми, кто вызывал недовольство Льюиса, случались престранные вещи.

Но сейчас она, как всегда после вахты, ощущала себя изможденной, выпитой до дна, точно до ее сердца добрался какой-то телепатический прядильщик. Обычные вопросы вызывали у нее смертную скуку.

— Да, нарыв нервоедов, похоже, стерилизован надежно…

Подобие жизни возвратилось к Ваэле только в самом конце беседы, когда Аренсон вручил ей листок буроватой местной бумаги. «Явиться в главный ангар для работы в новой группе по изучению электрокелпа», — было написано в нем.

Пока она вчитывалась в этот простой приказ, Аренсон смотрел на экран. По лицу его расползлась кривоватая ухмылка.

— Пока не уходите, — бросил он. — Вашему сменщику, — он указал подбородком в сторону люка, — только что рвач кишки выел. Сейчас нового пришлют.

Поэзия, как и сознание, отвергает незначащие позиции.

Раджа Флэттери, из корабельных архивов.

Слова Корабля о том, что человечеству может прийти конец, оставили в душе Флэттери пустоту.

Он вглядывался в окружавшую его тьму, надеясь найти в ней утешение. Неужели Корабль действительно сломает… запись? И что значит — запись?

«Последний наш шанс».

Флэттери и предположить не мог, как затронули эти слова самые основы его мирка, то глубинное чувство сродства с его единоплеменниками. Мысль о том, что когда-нибудь, в далеком будущем, такие же, как он, люди, будут так же радоваться жизни, согревала душу приязнью к неведомым потомкам.

— Так это и впрямь последняя попытка? — переспросил он.

— Как мне ни жаль.

Ответ Корабля не удивил его.

— Почему же ты не скажешь нам прямо… — воскликнул он.

— Радж! С какой же легкостью готов ты вручить мне свою свободу воли.

— Ты бы хоть из приличия ее взял!

— Поверь мне, Радж, есть места, куда не осмеливаются ступить ни человек, ни Бог.

— И ты хочешь, чтобы я спустился на эту планету, задал здешним обитателям твой вопрос и помог им найти ответ?

— Ты согласишься?

— Как я могу отказаться?

— Мне нужен твой выбор, Радж, сделанный разумно и свободно. Ты согласен?

Флэттери подумал. Он ведь может и отказаться… Почему нет? Кто они ему — эти… эти корабельники, эти отзвуки многочисленных повторов? Но они в достаточной мере люди, чтобы он мог скрещиваться с ними. Люди. А при мысли о вселенной, где никогда и нигде более не будет человека, сердце Раджи Флэттери все еще сжималось от боли.

Последний шанс человечества? Это может быть интересной… игрой. Или еще одной созданной Кораблем иллюзией.

— Это все только игра ума, Корабль?

— Нет. Плоть существует, чтобы пережить все то, что под силу смертной плоти. Сомневайся во всем, но не в этом.

— Я сомневаюсь во всем — или ни в чем.

— Пусть так. Так ты вступишь в игру, невзирая на сомнения?

— А ты расскажешь мне больше сути игры?

— Если ты будешь задавать верные вопросы.

— Какую роль я играю?

— А-а-ах!.. — Блаженный вздох. — Ты станешь живым вызовом.

Эту роль Флэттери знал хорошо. Стать живым вызовом людской природе, заставить паству найти в себе то лучшее, о чем она и не подозревала до мига откровения. Но слишком многие ломались, не в силах ответить на такой вызов. Раджа вспомнил, сколько боли приносит подобная ответственность. Ему хотелось избежать ее — но задавать Кораблю прямой вопрос он опасался. Разве что вызнать его планы?..

— Ты не прятал случаем в моей памяти ничего об этой игре, что мне стоило бы знать?

— Радж! — Негодование Корабля окатило капеллан-психиатра, точно кипятком, и прошло сквозь тело, как через сито. — Я не краду твоей памяти, Радж, — продолжил голос уже мягче.

— Тогда в этой игре я сам должен стать чем-то отличным от прежних повторов. Что еще новенького ты мне приготовил?

— Само место, где проводится испытание, имеет отличие от всех прежних. Отличие столь значительное, что ты можешь быть испытан им и сам — испытан на разрушение, Радж.

Подтекст, крывшийся в этом простом ответе, крайне изумил Раджу Флэттери. Значит, есть вещи, неведомые даже всемогущему. Даже Богу — или Сатане — есть чему научиться.

— В том изумительном и опасном состоянии, которое вы, люди, зовете временем, — откликнулся Корабль на его невысказанную мысль, напугав Раджу до судорог, — сила может стать слабостью.

— Тогда что это за отличие такое значительное?

— Этот элемент игры ты откроешь для себя сам.

Теперь Флэттери уловил суть игры — он должен был выбирать. По собственной воле, без принуждения. Корабль требовал случая взамен предопределенности; не безупречных повторов голозаписи, а импровизации вживую, когда господствует свобода воли. А первыми призом станет выживание человечества. Вспомнились слова из «Руководства для капеллан-психиатров»: «Господь Бог не играет в кости».[3] Тот, кто сказал это, ошибался.

— Хорошо же, Корабль. Сыграем.

— Превосходно! И когда кости будут брошены, никакая внешняя сила не станет руководить их полетом.

Формулировка этого смутного обещания показалась Радже занимательной, но он ощутил, что спрашивать дальше бесполезно.

— И где мы будем… играть? — поинтересовался он вместо этого.

— На планете, называемой Пандора. Маленькая вольность с моей стороны.

— Предполагаю, ящик Пандоры уже открыт?

— О да. И все грозящие человечеству беды выпущены на свободу.

— Я принял твое предложение. Что теперь?

Вместо ответа щелкнули замки гибербака и расстегнулись мягкие ленты, прижимавшие тело к ложу. Вспыхнул свет, и Раджа понял, что все это время находился в одной из камер дегибернации в лазарете. Его даже разочаровала немного знакомая обстановка — столько лет прошло, а эта… он присел, обернулся… эта камера не изменилась ничуть. Впрочем, Корабль беспределен и беспредельно могуществен. Ему подвластно все, кроме самого Времени.

А еще он не может заставить человечество сойтись на том, как людям следует богоТворить.

«Что, если мы потерпим неудачу и в этот раз?»

Действительно ли Корабль сломает запись? Раджа сердцем чувствовал — так и будет. Корабль сотрет их всех. Не будет больше человечества… никогда. А Корабль отправится искать новые забавы.

Если мы потерпим неудачу, наш расцвет будет бесплоден и вечность не примет нашего семени. Эволюция человека закончится здесь и сейчас.

«Интересно, постарел я за время спячки? Столько времени…»

Выбравшись из бака, Раджа доковылял до врезанного в стену камеры зеркала в человеческий рост. Нагое тело нимало не изменилось с того дня, когда он видел его в последний раз. Карие глаза взирали на мир все с тем же неискренним любопытством, которое многие принимали за притворство. Этот отстраненный взгляд из-под кустистых черных бровей одновременно помогал и мешал капеллан-психиатру. Что-то в наследственной памяти человека твердило, будто он должен принадлежать высшему существу… но превосходство может быть тяжким бременем.

— О, ты ощутил великую истину, — прошептал Корабль ему на ухо.

Флэттери попытался сглотнуть, но в горле пересохло. Зеркало твердило ему, что плоть не постарела. Время? Он начал понимать, почему Корабль сказал ему невзначай, что такая давность не имела бы для него смысла. Гибербак хранил вверенное ему тело, не подверженное распаду, сколько бы лет ни пролетело. Но что происходит в это время с разумом, с этой виртуальной машиной, работающей на базе мозга?

Почка в его душе созрела и лопнула.

— Я готов. Как мне попасть на Пандору?

— Есть способ, — ответил Корабль через вокодер над зеркалом. — Я обеспечу тебя транспортом.

— Итак, ты доставишь меня на планету. Я выйду и скажу: «Привет, я Раджа Флэттери, принес вам проблем на задницу».

— Легкомыслие тебе не идет, Радж.

— Чувствую, что ты недоволен.

— Ты уже сожалеешь о своем решении, Радж?

— Что еще ты можешь мне поведать о проблемах Пандоры?

— Более других требует решения проблема, возникшая при их встрече с иным разумом — электрокелпом.

— Он опасен?

— Так считают они. Разум электрокелпа почти безграничен, а люди боятся…

— Люди боятся открытых пространств, равнин без конца и края. Люди и собственного разума боятся, потому что он тоже почти безграничен.

— Радж, я в восторге!

На Флэттери нахлынула волна радости, столь могучая и чистая, что на миг ему показалось, что он растворится в ней без остатка. Он ощущал, что это чувство не принадлежит ему, и когда оно схлынуло, он почувствовал себя опустошенным, поблекшим, обескровленным. Раджа Флэттери закрыл глаза руками, до мучительных судорог придавливая веки. Как же ужасна была эта радость, потому что когда она уходила… уходила…

— Никогда больше так не делай, — прошептал он, — если не хочешь меня прикончить.

— Как пожелаешь. — Такой холодный, такой чужой голос.

— Я хочу быть человеком! Человеком я был рожден!

— Если хочешь, поиграем и в эту игру.

Флэттери физически ощутил разочарование Корабля и, невольно защищаясь, принялся задавать вопросы.

— Корабельники уже вступили в контакт с этим иным разумом, электрокелпом?

— Нет. Они изучают его, но не понимают.

Флэттери открыл глаза.

— Они слышали имя Раджи Флэттери?

— Оно сохранилось в той истории, которой учу их я.

— Тогда мне лучше взять другое имя. — Флэттери поразмыслил секунду. — Назовусь-ка я Раджой Томасом.

— Отличный выбор. Раджа — по твоему происхождению, Томас — из-за твоих сомнений.[4]

— Раджа Томас, специалист по вопросам связи и лучший друг Корабля. Вот и я!

— Игра начинается. Игра! И… Радж!

— Что?

— Даже всемогущему существу ход времени приносит скуку. Срок, который я тебе отпускаю, небезграничен.

— И сколько времени ты нам отводишь, чтобы решить, как должны мы богоТворить?

— Ты узнаешь, когда придет час. И еще одно…

— Да?

— Не отчаивайся, если я порой назову тебя моим дьяволом.

На мгновение у Раджи отнялся язык.

— Ну что я могу с этим поделать?! Зови как знаешь!

— Я лишь прошу тебя не впадать в отчаяние.

— Ага! А я, как король Кнут, прикажу волнам застыть!

Корабль промолчал, и Раджа испугался на мгновение, что ему самому придется искать путь на планету Пандора. Но голос раздался вновь:

— А теперь пора подобрать тебе подобающую одежду, Радж. Корабельниками сейчас правит новый капеллан-психиатр. Его называют кэп, а когда он делает очередную гадость — босс. Можешь быть уверен, что в ближайшее время босс призовет тебя пред светлые очи.

Быть может, неизменность окружающих нас предметов придается им извне, нашим неизменным убеждением в том, что они суть то, что мы видим, и ничто более.

Марсель Пруст, из корабельных архивов.

Тяжело опершись обеими руками на компульт, Оукс тупо взирал на свое отражение в вогнутом экране. Он знал, что лишь кривизна уменьшала его отражение…

«Принижала».

Сосало под ложечкой — от страха. Что еще Корабль решит сотворить с ним?

Оукс сглотнул.

Он не мог сказать, давно ли сидит здесь, завороженный собственным отражением. Оукс огляделся — ночьсторона еще не кончилась. Все так же стоял на низеньком столике недопитый бокал пандоранского вина. Роскошная каюта по-прежнему была погружена в сумрак, рассечена тяжелыми тенями. Но что-то изменилось. Оукс ощущал это спинным мозгом — чей-то… взгляд.

Корабль может отказаться говорить с ним, лишить его эликсира, но капеллан-психиатр все еще получал от него вести — недобрые вести.

«Перемены».

Бившийся в клетке черепа вопрос, даже невысказанный, изменил что-то в мировосприятии Оукса. Кожу покалывало, и ныли в предчувствии беды виски.

«Что, если программа Корабля подходит к концу?»

Отражение в мутном стекле молчало. Скрюченный карлик был наделен чертами самого Оукса, и, глядя на него, кэп испытал прилив гордости. Зрелый мужчина средних лет. Настоящий босс. Серебрящиеся виски лишь прибавляют его образу сурового достоинства. А полнота — это не просто жир. Несмотря на некоторую… пухлость, кожа Моргана сохранила благодаря его мучительным стараниям юношескую мягкость и чистоту.

Женщинам нравилось.

«Что, если корабль — на самом деле Корабль… истинный Бог?»

Воздух драл легкие, и Оукс сообразил, что дышит слишком часто.

«Сомнения».

А проклятый корабль не собирается избавить его от этих сомнений. И не собирался никогда. Он не кормит его и молчит. Оуксу приходилось питаться плодами гидропонных садов, а их вечно не хватало. Долго ли он сможет доверять хотя бы им? Пищи не хватает всем. При одной этой мысли ему захотелось жрать.

Оукс заглянул в бокал — там плескалось янтарное вино, оставляя на стенках маслянистые потеки. Под донышком собралась лужица, марая бурую поверхность столика.

«Я — кэп!»

Кэп должен верить в Корабль. Старик Кингстон, при всем его цинизме, верил всегда. «А я — не верю».

Может, поэтому на нижсторону отправляют нового кэпа?

Оукс скрипнул зубами.

«Убью сволочь!»

Он повторил эти слова вслух, ощущая, как гулко звучат они в пустой каюте.

— Ты слышишь, Корабль? Я убью эту сволочь!

Оукс машинально подобрался, ожидая, что за богохульством последует немедленная кара, и понял это только потому, что невольно задержал дыхание, вслушиваясь в шелест теней по углам.

Как определить Бога?

«Как отличить могущество науки и фокусы всесильной технологии от… от настоящего чуда?»

Если Бог не играет в кости, как всегда учили кэпов… во что играет Бог? Возможно, кости для него попросту скучноваты. Какие ставки могут отвлечь Бога от его мыслей и мечтаний… и выманить из божественной берлоги?

Что за ошеломительная затея — переиграть Бога за его же столом!

Оукс молча кивнул сам себе.

«Возможно, чудеса таятся в этой игре. Чудо самосознания…»

Невелика хитрость — создать самопрограммирующуюся, самоподдерживающуюся машину. Это сложно, да, и безмерно дорого…

«Но возможно», — предупредил он себя.

Оукс помотал головой, отгоняя дурные мысли.

«Если Корабль создали люди, это возможно. Это объяснимо. Боги движутся иными путями».

Вопрос в том — какими? Как найти колею, по которой едет Бог? Отыскав ее, ты поймешь и пределы божественности… но какие пределы могут быть у божества? Оукс подумал об энергии. Энергия остается функцией массы и скорости. Даже Богу может найтись место в этой формуле, этакий всеобщий определитель — какая масса, какая скорость?

«Быть может, границы, означенные для Бога, всего лишь чуть шире наших. Оттого, что мы близоруки, нет нужды предполагать, что за границами нашего поля зрения тянется бесконечность».

Специальность капеллан-психиатра всегда была для него менее значимой, чем образование, полученное им как ученым и врачом. Оукс накрепко усвоил, что нельзя оставлять без проверки на опыте никакие гипотезы или выдавать желаемое за действительное.

Важны не данные, а способ их обработки… и подачи. Это следовало бы усвоить всякому царю и императору. С этим соглашался даже его старый учитель теологии.

«Продай их душонки Богу. Это раде их же блага. Припиши Богу множество мелких повседневных чудес — и паства у тебя в кармане. Не надо двигать горы — если у тебя есть талант, во имя Господне люди снесут и воздвигнут для тебя целые хребты».

О да… Оуксу словно въяве послышался голос Эдмонда Кингстона, настоящего капеллан-психиатра в старых добрых корабельных традициях… и отъявленного циника.

Морган вздохнул. То были спокойные времена для корабельников, времена терпимости и уверенности. Чудовище, заключавшее их в себе, работало как часы. Бог был далек. А большинство корабельников покоилось в гибербаках.

Но это было до Пандоры. Как же не повезло старине Кингстону, что Корабль вышел на орбиту при его жизни. Бедняга так и остался там, на поверхности, вместе с четвертым отрядом колонистов. От него не сохранилось даже живой клетки. Теперь он сгинул в том, что считал вечностью. А Морган Оукс стал вторым кэпом-циником, принявшим на себя бремя ответственности за Корабль.

«И первым кэпом, которого избрал не проклятый Корабль! Только теперь, — напомнил себе Оукс, — появился новый кэп. Отправленный на поверхность, чтобы найти общий язык с долбаными водорослями. Моим преемником ему не бывать!»

Стоящий у власти может поставить много рогаток на пути своих противников. «Вот как сейчас я спускаю на тормозах повеление отправить на нижсторону этого рифмоплета, как его… Паниля».

Зачем Кораблю на нижстороне понадобился поэт? Может это быть как-то связано с появлением нового капеллан-психиатра?

Капелька пота повисла на брови Оукса. Стало трудно дышать. «Сердце прихватило?» Он откинулся на кушетку. «Надо позвать… на помощь». В груди разливалась боль. Проклятие! У него столько еще планов, он не может просто так все бросить! «Только не сейчас!» Поднявшись, он доковылял до люка — но тугие защелки не поддавались дрожащим пальцам. Здесь было прохладней, и из клапана — уравнителя давления доносилось слабое, едва уловимое шипение. «Дифферент?» Как это может быть, Оукс не понимал. Всем было известно, что внутренняя среда всех помещений находилась под прямым контролем… Корабля.

— Ты что со мной делаешь, сволочь ты механическая? — прохрипел Оукс чуть слышно. — Удавить меня решил?

Дышать становилось все легче. Оукс прижался лбом к холодному металлу, набрал полную грудь воздуха раз, другой. Боль за грудиной отступила. Он подергал защелки снова — те поддались, но отворять люк кэп покуда не стал. То, что он пережил, легко объяснялось волнением… но могло быть и признаками асфиксии.

«Асфиксии?»

Он выглянул в коридор — никого, только горят лилово-синие ночьсторонние лампы.

Оукс захлопнул люк и окинул взглядом каюту. Еще одна весточка от Корабля? Нет, надо отправляться на нижсторону… как только Льюис сможет обеспечить его безопасность хоть там.

«Льюис, Льюис, когда же ты достроишь Редут?!»

Пойдет ли Корабль на убийство? Без сомнения. Надо быть очень осторожным, очень осмотрительным. И натаскать себе смену. Слишком многое останется незавершенным, если он умрет.

«А отдать Кораблю право выбора преемника я не могу».

Чертова железяка может убить его, но победить — никогда.

«Прошло столько лет. Может, программа Корабля просто завершается?»

Что, если Пандора избрана местом долгого, постепенного освобождения? Может, Корабль просто выпихивает потихоньку оперившихся птенцов из своего гнезда?

Оукс нервно шарил взглядом по каюте: эротические плакаты на стенах, сервопанели, роскошные мягкие диваны…

«Кто придет сюда вслед за мною?»

Он подумывал избрать Льюиса, если тот хорошо покажет себя. В лабораториях внизу Льюис был сущим гением, но политическое чутье у него отсутствовало напрочь. Зато наличествовала преданность.

«Преданность! Нет, он хитрый жук, но меня слушается».

Оукс добрел до своего любимого дивана, старательно взбил золотисто-коричневые подушки и подсунул их под поясницу. Что ему Льюис? Комок плоти, зовущий себя Морганом Оуксом, будет уже давно мертв, когда встанет вопрос о выборе нового капеллан-психиатра. В лучшем случае он ляжет в гибербак, полностью зависимый от корабельных систем. Кроме того, не лучшая идея — искушать Льюиса властью, от которой его будет отделять только жизнь Оукса. В конце концов, у Льюиса большой опыт в отнятии жизни.

— Нет, нет! — твердил он своему начальнику в приватных беседах. — Я дарю им не смерть, а жизнь! Их жизнь! Они — спецсозданные клоны, доктор, клоны, не забывайте. Если я дарю им жизнь, я вправе ее и отнять.

— Слышать не хочу, — прерывал Оукс его бормотание.

— Как пожелаете, — отвечал Льюис, — но фактов это не изменит. Я делаю то, что должен. Ради вас.

Да, Льюис талантлив. Исследуя генетику электрокелпа, самого вредного из аборигенных существ Пандоры, он разработал новые полезные техники генетической инженерии. Хотя это дорого обошлось Колонии.

И все же — преемник? Кого бы он выбрал на самом деле, если бы верил в божественность Корабля, если бы мог отрешиться от гнусных политических свар?

«Легата Хэмилл».

Это имя застало его врасплох, будто по собственной воле всплыв в сознании, будто чей-то чужой голос прошептал его капеллан-психиатру на ухо. Да, верно, вот кого следовало бы избрать, если бы Оукс воистину верил в Корабль. Нигде не сказано, что капеллан-психиатром не может быть женщина. И в ее дипломатических способностях трудно усомниться.

Какой-то острослов брякнул однажды, что Легата может послать тебя на хер так, что ты пойдешь, визжа от нетерпения.

Распихав надоевшие подушки, Оукс снова поднялся на ноги. Его манил люк, ведущий в сумрачные переходы ночьстороны, лабиринт лабиринтов, даривший жизнь всем своим обитателям, — Корабль.

Действительно ли Корабль пытался убить его? Или это все же случайность?

«Наступит деньсторона — обязательно зайду в медпункт, проверюсь».

Защелки обожгли холодом пальцы, словно они остыли за прошедшие минуты. Овальная плита беззвучно отворилась, открывая путь в лилово-синюю мглу ночьсторонних коридоров.

«Чертова железяка!»

Завернув за ближайший угол, Оукс столкнулся с людьми из поведенческой вахты. Он не обратил на них внимания. Сектор исследования поведения был им исхожен настолько, что не замечался вовсе: биокомпьютерный зал, витро-лаборатория, генетическая…

«Куда мне направить стопы сегодня?»

Он ковылял куда глаза глядят, запоздало понимая, что уходит все дальше во внешние секторы Корабля, все глубже в путаницу узких тоннелей, наполненных странными запахами и загадочными звуками, — дальше, чем забредал когда-либо прежде.

Внутреннее напряжение гнало его дальше, несмотря на то, что Оукс спинным мозгом ощущал близкую опасность. Корабль может убить его в любую секунду, где бы он не находился. Но одного отнять проклятая железяка не сможет: он — Морган Оукс, кэп. Пусть злые языки кличут его боссом, но он единственный из всех корабельников (за исключением, возможно, Льюиса), который понимает: Корабль не всемогущ.

«Всего двое среди множества… несчетного».

Провести перепись населения — ни на борту, ни на нижстороне — не удавалось никак. Компьютеры отказывались выполнять команды, а попытки пересчитать жителей без помощи машин давали результаты, разнившиеся настолько, что верить им было нельзя.

«Снова Корабль показывает нам свою подлую натуру».

Так же, как чувствовалась рука Корабля в приказании отправить на нижсторону поэта. Теперь Оукс вспомнил его имя — Керро Паниль. Зачем отправлять на планету стихотворца — чтобы изучать водоросли?

«Если бы только мы могли жрать келп, не сходя при этом с ума. Слишком много голодных ртов. Слишком».

По подсчетам Оукса, население корабля составляло десять тысяч. Внизу жило вдесятеро больше, не считая спецклонов. Но сколько бы их ни было — Оукс единственный понимал, как мало знает его народ о целях и способностях Корабля или его составных частей.

«Мой народ!»

Оуксу нравилась эта фраза. И он не забыл циничных слов своего учителя, Эдмонда Кингстона, когда тот объяснял необходимость ограничивать информированность народа: «Видимость познания неведомого почти столь же полезна, как само познание».

Оукс изучал историю и знал, сколько людей избирало это высказывание, или его перефразирование, своим лозунгом. Это было ясно даже при том, что корабельной версии истории кэп не слишком доверял — архивы бывали порой очевидно подчищены. Трудно порой было отделить истину от сфабрикованных доказательств, но из странных литературных отсылок, из несовместимых датировок, из едва заметных намеков Оукс сделал вывод, руководствуясь скорей интуицией, нежели фактами, — существуют и другие миры, другие народы… или же существовали.

На совести Корабля могло быть множество смертей. Если у Корабля может быть совесть.

Я — ваше творение, как и вы — мое. Вы — мои спутники, как я — ваш. Ваши личности суть мои воплощения. Прикосновение вечности сливает нас воедино.

Раджа Флэттери, из «Книги Корабля».

Хесус Льюис не отходил от своего телохранителя Иллуянка на расстояние вытянутой руки с того момента, как лопнул первый шлюзовой люк Редута. Отчасти это было сознательным решением. Даже в самые тяжелые минуты Иллуянк внушал окружающим уверенность — мускулистый великан, темнокожий и чернокурчавый. Каменное лицо его украшали три синих шеврона, наколотых над левой бровью. Три галочки — три раза Иллуянк обегал Колонию по периметру, нагой и вооруженный только хитростью и упорством. Это называлось «бежать П» — на спор или ради женщины.

Иные говорили, что проверяют так свою удачу. Что ж, теперь, когда люк выбит, удача понадобится им всем. Тревога подняла большинство работников с постелей, и почти никто не успел поесть.

— Клоны захватили лазпушку! — крикнул Иллуянк, обшаривая коридоры зорким взглядом. — Это опасно. Они не знают, как с ней обращаться.

Они стояли в проходе между бараками клонов и группкой уцелевших, которые теснились у полукруга люков, ведущих в ядро Редута. Даже в этот миг смертельной опасности Льюис отчетливо ощущал, каким его видят подчиненные — низенький, жидковатый во всем и всюду: редкие соломенные волосы, тонкогубый рот, безвольный подбородок, прорезанный глубокой бороздкой, узкий нос и вечно прищуренные на удивление темные глаза, не отражавшие света. Стоявший рядом Иллуянк был наделен всем тем, чего Льюис был лишен.

Оба смотрели в сторону ядра. Обоих мучил один вопрос: безопаснее ли будет там, чем в разгромленных внешних помещениях?

Льюис не случайно отключил передатчик, вживленный под кожу шеи, и не слышал отчаянных вызовов Оукса.

«Еще неизвестно, кто нас может подслушать!»

В последнее время ему стало казаться, что их канал личной связи не столь конфиденциален, как они думали. Оуксу уже должны были доложить о новом кэпе, отправленном на нижсторону. Но обсудить и это, и возможность проникновения посторонних на их выделенную частоту придется попозже.

А Оукс пусть потерпит.

После первого же тревожного сигнала Льюис предупредил Мердока в Колонии. Но прошел ли сигнал, удостовериться он не успел — сначала не было времени, а потом энергоснабжение Редута переключилось на аварийные генераторы, и какие системы теперь работают, а какие отключены, Льюис не знал.

«Проклятые клоны!»

Со стороны бараков донеслось громкое «Вр-ррр!». Иллуянк рухнул на пол плашмя. Посыпались осколки.

— Я думал, они не умеют пользоваться лазпушкой! — крикнул Льюис, указывая на здоровую дыру в стене.

Иллуянк швырнул его к остальным, в сторону люков.

— Вниз! — гаркнул он.

Кто-то рванул защелки и с натугой отвернул тяжелую плиту, открыв проход в туннель, озаренный синими аварийными лампами.

Льюис мчался за Иллуянком, слыша, как за спиной топочут сапоги бегущих следом.

— Они не знают, как ею пользоваться! — объяснял Иллуянк на бегу. — Это и страшно! — Внезапно он бросился на землю, перекатился и выпустил струю из огнемета в открытый боковой проход. — Они куда угодно попасть могут!

Пробегая мимо прохода, Льюис повернул голову — там полыхали тела.

Вскоре стало ясно, куда их ведет Иллуянк, и Льюис подивился про себя мудрости телохранителя. Левый поворот, правый, и они оказались в недобуренных служебных переходах Редута, ведущих сквозь скальный монолит в пультовую на береговой стороне. Единственное широкое плазовое окно выходило на море и во двор, где сходились бараки клонов и собственно Редут.

Тот, кто прибежал последним, торопливо запер за собою люк. Льюис пересчитал спасшихся — пятнадцать человек, из них всего шестеро из его личной команды. Остальных признал надежными Мердок, но проверки они еще не прошли.

Иллуянк замер у огромного пульта управления, изучая вырезанные над ним схемы основных систем Редута. Льюису пришло в голову, что Иллуянк — единственный, кто выжил, из злосчастной экспедиции Кингстона на этот кусок дерьма пополам с булыжниками, словно в насмешку прозванный Черным Драконом.

— С Кингстоном было так же? — спросил Льюис, стараясь унять дрожь в голосе.

— Кингстон, — ответил Иллуянк, проводя коротким пальцем по очередной цепи, — рыдал и прятался за валунами, пока гибли его люди. Нервоеды его достали. Пришлось выжечь.

«Выжечь!» Льюиса передернуло от этого эвфемизма. Он отогнал непрошенное видение — обугленный до кости ухмыляющийся череп Кингстона.

— Говори, что делать.

Льюис и сам удивился, насколько крепко он мог держать свой страх в узде.

— Хорошо. — Иллуянк наконец глянул ему в глаза. — Хорошо. Вот. — Он обвел рукой переключатели и рубильники на пульте. — Это наше оружие. Отсюда мы можем управлять всеми цепями и трубами в Редуте.

Льюис коснулся плеча телохранителя и указал на небольшой пульт рядом с собой.

— Да… — Иллуянк заколебался.

— Иначе мы слепы, — решительно сказал Льюис.

Вместо ответа Иллуянк набрал код на клавиатуре. Глухая панель над ней отошла, открывая взгляду четыре небольших экрана.

— Сенсоры, — пробормотал кто-то сзади.

— Наши глаза и уши, — бросил Льюис, не сводя глаз с Иллуянка.

Чернокожий великан не изменился в лице.

— И нам придется видеть все, что мы творим… с ними, — прошептал он.

Льюис сглотнул. По другую сторону запертого люка послышалось негромкое пощелкивание.

— Они пытаются пробить ход! — проблеял кто-то.

Льюис и Иллуянк поспешно пересмотрели картинки всех камер наблюдения. Одна показывала руины на месте бараков клонов. По одной стене сползали жирно желтые буквы нового девиза бунтующих: «МЫ ХОТИМ ЖРАТЬ!» На соседнем экранчике толпа мутантов-спецсозданных обшаривала двор в поисках булыжников и осколков стекла — всего, что можно использовать как оружие.

— Приглядывай за ними, — шепнул Иллуянк. — Нам они вреда не причинят, но на запах крови сбегутся демоны, а барьер прорван по всему периметру. Первыми пострадают эти.

Льюис кивнул. Сзади напирали желающие глянуть на экран.

За дверью снова залязгало. Льюис покосился на телохранителя.

— Камнями молотят, — отмахнулся тот. — Надо найти, куда они утащили лазерную пушку. А пока пригляди за двором. Столько кровищи…

Левый нижний экран показывал столовую для клонов. Ее заполняла беснующаяся толпа, которая вломилась через выбитые люки. Внезапно экран погас.

— Камера в столовой сдохла, — доложил Льюис.

— Там они задержатся, пока набивают брюхо, — ответил Иллуянк.

Он оглядывал помещения Редута одно за другим. На последнем экране промелькнул двор, видимый с противоположной стороны, потом руины барьера, иссеченного лазерной пушкой. Из-за периметра по развалинам текли волны клонов. Это Льюис отправил их туда, в пустыню, вызвав тем самым бунт.

«Надо как-то по-другому контролировать их численность, — подумал Льюис. — Одного голода мало».

Он перевел взгляд на экран, где виден был заполненный клонами двор. Да… крови много. И тут он сообразил, что и сам успел здорово порезаться. Клеточный пластырь остановил кровотечение, но мелкие царапины болели ужасно, стоило только вспомнить о них. Все, кто выбрался из захваченных коридоров Редута, были так или иначе ранены. Даже у Иллуянка текла кровь из ссадины за ухом.

— Вот они, — проговорил великан.

Голос его едва не заглушили лязг и возбужденный гул из-за люка. На экране перед Иллуянком маячили мохнатые спины, бугристые головы, кривые руки клонов, напиравших на двери в пультовую. Двое самых сильных пытались приладить к замку резак для работы по пластали, но толпившиеся в коридоре собратья только мешали им.

— Вот теперь они точно сюда ворвутся, — прошептал кто-то. — Нам конец.

Иллуянк рявкнул что-то и принялся отдавать приказы, пока все пятнадцать уцелевших не оказались заняты у пультов — там последить за трубопроводами, там дернуть рубильник, но чтобы никто не сидел без дела.

Льюис включил звук — комнату наполнило неразборчивое бормотание клонов.

— Спусти баки с рапой на второй уровень! — приказал Иллуянк инженеру за контрольной панелью системы опреснения. — Надо затопить внешний проход.

Бурча что-то и поминутно обращаясь к плану, инженер принялся поворачивать ручки.

Иллуянк тронул Льюиса за плечо, указывая на экран, где до сих пор бродили по двору клоны. Все они стояли, отвернувшись от камеры, и внимание их явно привлекал рухнувший участок стены, выходившей прямо на пробитый барьер. Внезапно клоны, точно по команде, побросав камни и битое стекло, в ужасе бросились бежать.

— Нервоеды, — пробормотал Иллуянк.

Только теперь Льюис заметил их. Груду обломков захлестнул сплошной поток белесых червеобразных тварей. Льюис почти чувствовал на языке кислый привкус и запах гари в стоялом воздухе.

— Герметизация, — почти автоматически бросил он.

— Но мы не можем! — робко проныл кто-то из угла пультовой. — Там еще остались наши люди. Если мы закроемся здесь… если мы… они все…

— Они все сдохнут, — договорил за слабака Льюис. — А наш барьер дырявый, как сито. Нервоеды во внутреннем дворе. Если мы не загерметизируемся сейчас, то сдохнем вместе с ними. Закрывай!

Подойдя к пульту управления воздуховодами, он сам набрал нужный код. Огоньки над панелью загорелись, показывая, что вентили закрыты. Остальные подчинились без разговоров.

— Проверить шахты, выходящие на поверхность, — вполголоса велел Иллуянк, и унявшаяся было суета возобновилась.

Льюис снова уставился на экран. Перед камерой проковылял клон — он вопил и тер глаза обрубками рук. Потом он упал, слабо подергиваясь, и его накрыла лавина извивающихся тел. По всему двору метались клоны и скользили крохотные гибкие твари. Кого-то за спиной Льюиса шумно тошнило.

— Они уже в проходе, — бросил Иллуянк.

Он махнул рукой в сторону экрана, где по волнам разлившейся по коридорам рапы мчалась стая нервоедов.

Льюис бросил отчаянный взгляд на люк — только он спасал пультовую от царящего снаружи кошмара.

Рапа не затопила коридор полностью — под потолком оставался воздушный пузырь, — но в резак попала жидкость, и его замкнуло, посыпались искры.

Барахтались покрытые нервоедами умирающие клоны, тут и там всплывали мертвые черви. От контактов испорченного резака поднимались молочно-белые клубы газа. И нервоеды, попадавшие в эти облачка, гибли.

В мозгу Льюиса проскочил такой же разряд. Первый контакт: рапа. Второй контакт: ток.

— Хлор, — прошептал он и повторил уже громко: — Хлор!

— Что? — Иллуянк с недоуменным видом обернулся.

Льюис ткнул в экран пальцем:

— Хлор убивает нервоедов!

— Что такое хлор?

— Газ. Он образуется при электролизе соляного раствора.

— Но…

— Хлор убивает нервоедов! — Льюис глянул в другой конец пультовой, где за плазовым окном виднелись угол барака и море за ним. — Насосы для морской воды еще работают?

— По большей части, — ответил инженер за пультом, сверившись с показаниями датчиков.

— Закачайте морскую воду всюду, где только возможно, — приказал Льюис. — Нужен большой бассейн, куда ее можно залить и пропустить через нее ток.

— Очистка воды, — прищелкнул пальцами Иллуянк. — Опреснительная! Оттуда трубы ведут во все стороны.

— Погоди! — оборвал его Льюис. — Надо привлечь в Редут как можно больше нервоедов, чтобы покончить со всеми разом.

Томительно долго он вглядывался в экраны.

— Ладно, — проговорил он наконец. — Поехали.

И снова Иллуянк, то и дело сверяясь с планами, раздавал приказы, а пережившие катастрофу подчинялись.

Льюис не сводил с экранов глаз. За входным люком царила мертвая тишина — по поверхности рапы плыли тела спецклонов вперемешку с мертвыми нервоедами. Он переключился на другую камеру — в гимнастическом зале близ клон-лабораторий. Там было полно перепуганных спецклонов. Среди них мелькали подчиненные Льюиса, оставшиеся снаружи, когда он отдал приказ запечатать ядро Редута. Лиц было не узнать, но цвет комбинезонов выделял их в толпе. Один за одним люди и клоны умирали, исходя кровавой пеной, и последние взгляды их буравили камеру в потолке.

Последний клон бился в предсмертных корчах, когда из коридора просочились клубы белесого газа, заволакивая поле зрения.

— За глазами следите, — предупредил Иллуянк. — Нервоеды, которых мы не выжжем, первым делом будут впиваться жертве в глаза.

В пультовой воцарилась тишина. Люди прислушивались к своему дыханию, с наслаждением исходили холодным потом, покрывавшим их драгоценные тела, и смотрели в глаза мертвых, видя в них собственную судьбу.

Льюис оперся на край пульта, чувствуя под пальцами холодный металл. На всех экранах по коридорам Редута ползли клубы белой мглы. По периметру уцелело несколько камер, и они показывали, как вытекает из выбитых люков и стелется по голой земле газ. Иллуянк методично переключался от сенсора к сенсору.

За спиной Льюиса кто-то нервно и глубоко вздохнул. Льюис тоже вздохнул.

— Хлор, — сказал Иллуянк.

— Теперь мы сможем стерилизовать гнезда нервоедов без всякого риска, — пробормотал Льюис. — Если бы мы только знали…

— Не лучший способ учиться, — заметил кто-то.

А другой добавил:

— Долго же нам тут ждать придется.

— Ожидание — штука такая, — ответил Иллуянк. — Подумай лучше, сколько ты проживешь, если все время будешь ждать.

Льюис не ожидал от Иллуянка настолько глубоких мыслей. Придется перевести его в Колонию. Он слишком много видел, а еще больше — понял. Это не к добру. Но сначала — выбраться из пультовой. А единственный путь наружу проходит через зараженные нервоедами помещения Редута. Хлор очистит их… но не сразу.

— Можем мы связаться отсюда с Мердоком? — спросил Льюис.

— Только через аварийный передатчик, — ответил Иллуянк.

— Тогда отправь ему кодовый сигнал установить блокаду, — распорядился Льюис. — Пока мы тут все не расчистим, никто не должен здесь появляться. Нельзя, чтобы кто-то увидел и…

Льюис многозначительно покосился на телохранителя. Иллуянк кивнул.

— Кому-то придется слетать в Колонию и разъяснить им там все правильно.

Льюис так и думал, что Иллуянк подставится.

— Прекрасно. Тебя и пошлем. И проследи, чтобы они не пытались ничего объяснять боссу на борту. Это моя работа.

— Точно.

— Больше, чем надо, не рассказывай. И… пока ты там будешь… покрутись среди колонистов. Поживи их жизнью, поработай с ними…

— И разузнай, не просочились ли вести… — Иллуянк обвел рукой экраны, — об этом.

— Молодец.

«Даже слишком».

Как мастер учится использовать свои инструменты, ты можешь научиться использовать людей, чтобы они исполняли твою волю. Но когда ты можешь создать особенного человека для достижения конкретной цели, твоя власть увеличивается многократно.

Морган Оукс, «Дневники».

Легата Хэмилл знала, что когда-нибудь нижсторона станет домом для всех корабельников. И все равно не любила, когда Оукс отправлял ее туда в качестве инспектора. Конечно, это давало ей возможность ощутить собственную власть — тут сомнений не было. Служебный пропуск позволял Легате проходить всюду — порой хватало одного взгляда, брошенного охраннику. Она была правой рукой Моргана Оукса. Легата знала, кого видят эти громилы — невысокую, белокожую, женственно пышную брюнетку. Женщину, которой похоть босса дарит власть и опасную силу.

И каждая проверка, с которой Оукс отправлял ее на нижсторону, порождала все большее напряжение.

Сейчас он послал ее в Первую лабораторию Колонии. И вся поездка должна быть записана на головидео, чтобы Оукс мог на досуге внимательно во всем разобраться.

— Проникни туда, — приказал босс, и слова эти в его устах звучали почти непристойно.

Легата никогда не бывала в Первой — одно это могло бы подстегнуть ее любопытство. Льюис держал там своего верного прихлебателя — Сая Мердока; с ним Легате и предстояло встретиться. Обычно Льюиса можно было найти среди блестящих пластальных стен лаборатории за тройными дверями шлюза. Но не сегодня. «С Льюисом связаться невозможно» — странная какая формулировка. Неудивительно, что Оукс встревожен.

— Выясни, куда он подевался и чем занят!

Когда челнок коснулся поверхности Пандоры, в небе стояли оба солнца — значит, вспышек следовало опасаться больше обычного. Из посадочного комплекса Легату спешно провели в сервок, который довез ее до выхода из туннеля. Работники-колонисты были торопливы и нервны — ходили слухи об очередных стычках с многочисленными демонами Пандоры на периметре.

Легату передернуло. При одной мысли о кровожадных тварях, населявших бесплодные земли за периметром Колонии, ее начинало трясти.

Мердок встретил ее в ярко освещенном, полном народа зале за последним люком, отделявшим лабораторию от входного туннеля. То был крепко сложенный, светлокожий и голубоглазый мужчина. Русые волосы его были коротко острижены, ногти коротких толстых пальцев — ровны и чисты, щеки — всегда гладко выскоблены.

— Что на сей раз? — поинтересовался он.

Легате нравилась его манеры. Вопрос следовало понимать так: «Мы здесь и так заняты, что еще Оуксу от нас потребовалось?»

Хорошо же. Она тоже может быть резкой.

— Где Льюис?

Мердок оглянулся, словно кто-то мог подслушать их. Но простых работников поблизости не было.

— В Редуте.

— Почему он не отвечает на вызовы?

— Не знаю.

— Когда прервалась связь?

— Он послал аварийный код. Все транспорты — задержать. Посадка вблизи Редута запрещена до дальнейших распоряжений.

Легата задумалась. Авария? Что же могло случиться там, за морем?

— Почему об этом не сообщили доктору Оуксу?

— Код требовал абсолютной секретности.

Это Легата могла понять. Доверить сообщение подобной важности обычной радиосвязи между Кораблем и Колонией было невозможно. Но авария случилась двое полных пандоранских суток назад. Легата чувствовала, что в последнем шифрованном послании Льюиса был скрыт еще один запрет — собственным подручным. Пытаться доказать это бессмысленно, но посланница была уверена, что так оно и есть.

— Вы не пытались пролететь над Редутом?

— Нет.

Значит, запрет распространяется и на воздушное пространство. Плохо… совсем плохо. Что же, придется перейти к настоящему ее заданию.

— Я прибыла, чтобы проинспектировать лаборатории.

— Знаю.

Все время разговора Мердок пристально разглядывал свою собеседницу. Приказ босса был недвусмысленно прост — она может заглядывать куда захочет, кроме Комнаты ужасов. Время для этого придет позже… как приходило оно для всех работников. Красотка, этакая карманная Венера с кукольным личиком и изумрудными глазами. Но в ее головке, судя по всему, прячутся первоклассные мозги.

— Если знаете, тогда пошли, — приказала Легата.

— Сюда.

Мердок повел ее по узкому проходу между рядами чанов, где зрели первичные клономатки, в отдел микрообработки.

Поначалу интерес Легаты к работе в лабораториях был сугубо умозрительным. Она понимала это сама, и знание это ее успокаивало. В какой-то момент — они как раз проходили сквозь строй клономаток особого назначения — Мердок взял ее за руку, вдохновенно повествуя о методиках и приборах. Легата не отстранилась. Прикосновение его было медицински холодным, а может, и вовсе непреднамеренным. Ничего плотского в нем не было точно.

Но Легата знала Первую лабораторию, как немногие другие, быть может, не хуже самого Льюиса… и ей еще никогда не приказывали забираться так глубоко в ее чрево.

— …Но с этим я согласился, — говорил Мердок.

Начало фразы Легата упустила, разглядывая недоразвитый, непропорциональный эмбрион, плывший за стеной из хрустального плаза.

— Согласились с чем? — Она глянула на своего провожатого. — Простите, я… тут все так интересно.

— Километры пластали, баки и трубы, псевдотела и псевдомысли… — Мердок раздраженно взмахнул рукой.

Легата сообразила, что у Мердока началась фаза маниакального возбуждения, и ей вдруг расхотелось задавать вопросы о странном плоде, колыхавшемся за плазовой стеной.

— Так с чем вы согласились? — спросила она.

— Мы здесь порождаем людей. Здесь мы зачинаем их, растим в утробах, извлекаем на свет, кое-кого отправляем на борт учиться… Вам не кажется странным, что на нижсторону не допускаются природнорожденные?

— Корабль решает не без причины, а ради блага…

— …Всех корабельников, я знаю. Это я слышу не реже вашего. Но так решил не Корабль. Еще никто не нашел — даже вы, лучший наш поисковик, как я слышал, — в записях приказа Корабля, чтобы все роды происходили на борту. Никто и нигде.

Легата, сама не зная как, вдруг поняла, что он повторяет речь Льюиса. Дословно. Мердок так никогда не говорил. Зачем ей слышать это? Или Оукс задумал разделаться с корабельными акушерами, с наталями?

— Но нам заповедано богоТворить, — возразила она. — Что же мы можем предложить Кораблю большего, чем забота о наших детях? В этом есть смысл…

— И смысл, и логика, — согласился Мердок. — Но это не прямой приказ. А такое ограничение ставит всю нашу работу в Первой в неоправданно жесткие рамки. Мы могли бы…

— Владеть этим миром? Морган говорит, что у вас и так неплохо получается.

Пусть переварит это! Не босс и не доктор Оукс — Морган.

Мердок отпустил ее руку. Щеки его залила краска стыдливого восторга.

«Он знает, что все это записывается, — подумала Легата, — а я испортила ему спектакль».

Ей пришло в голову, что Мердок разыгрывал свое представление для иного зрителя — для самого Оукса. Если авария на Черном Драконе окажется для Льюиса фатальной… да, ему потребуется замена. Она представила, как Оукс будет вглядываться в картинку, плывущую над коробкой бортового сканера. Но… пусть Мердок еще помучается. Теперь она взяла его за руку.

— Я бы хотела посмотреть Сад.

Это было правдой только наполовину. Она видела каталоги, которые Оукс прятал от посторонних глаз, знала, в каком широком ассортименте производят здесь спецсозданных клонов — каждого для определенной цели. На борту Корабля не более дюжины человек представляли, что подобный процесс вообще возможен. А в Колонии Первая лаборатория занимала отдельный комплекс зданий, поодаль от остальных, и цели, преследуемые его создателями, скрывало загадочное название.

«Первая лаборатория!»

Спроси любого, что творится за стенами Первой, и он ответит: «Да Корабль их знает!» Или начнет пересказывать детские страшилки про ученых рабов, которые, не разгибая спины, сидят над микроскопами и вглядываются в сердце самой жизни.

Легата знала, что Оукс и Льюис поощряют эти слухи и даже запускают новые, когда прежние начинают утихать. В результате весь комплекс окружала атмосфера всеобщего страха. В последнее время началось даже брожение в народе: слишком много, дескать, провизии поглощает Первая. И для корабельников, и для колонистов отправиться сюда значило сгинуть навеки. Все работники перемещались во внутренние бараки и за редкими исключениями не возвращались ни на борт, ни в саму Колонию.

При мысли об этом Легата ощутила холодок неразрешенных сомнений. «Меня сюда не направляли», — пришлось ей напомнить себе. Этого и не случится до тех пор, пока Оукс еще желает видеть ее нагой на своей кровати… и проникать в нее.

Легата глубоко вздохнула, глотая теплый воздух. Температура и влажность здесь, как и во всех зданиях Колонии, соответствовали бортовым. Но в стенах Первой лаборатории Легату пронизывал до костей особенный холод, покрывая мурашками кожу, стягивая соски болезненно тугими узелками, проступающими сквозь ткань комба.

— Ваши работники, — проговорила она торопливо, чтобы скрыть смятение, — кажутся такими старыми.

— Большинство из них трудится здесь с самого начала.

Мердок отвечал уклончиво. Легата обратила на это внимание, но предпочла пока не заострять вопрос.

— Но эти люди… они кажутся еще старше…

— Вы знаете, — перебил ее Мердок, — что смертность у нас выше, чем в Колонии?

Она покачала головой. Вранье, очевидное вранье.

— Мы стоим на самом периметре, — пояснил Мердок. — И защищены хуже всех остальных. Здесь, близ холмов, особенно часто проклевываются нервоеды.

Легату невольно передернуло. «Нервоеды!» Эти суетливые червячки были самыми страшными из всех демонов Пандоры. Им была присуща неукротимая тяга к нейронам человека — проникнув под кожу, они неторопливо прогрызали себе дорогу вдоль нервных волокон, пока, добравшись до мозга, не наедались досыта, чтобы инкапсулироваться и отложить яйца.

— Паршиво, — бросил Мердок, заметив ее реакцию. — Тяжелая работа, конечно… но этого мы ожидали с самого начала. Здесь собрались самые преданные на всей нижстороне работники.

Легата глянула на кучку этих преданных работников, сидевших среди плазовых чанов, — на невыразительные кислые лица. Все, кого видела Легата в переходах лаборатории, были бледны, морщинисты, изнурены. Никто не смеялся; даже нервная улыбка не нарушала всеобщей тоски. Только брякали инструменты, гудели машины, ныла тягостная пустота отчуждения.

Мердок внезапно ухмыльнулся.

— Но вы желали поглядеть на Сад, — бросил он, поворачиваясь и подавая знак следовать за ним. — Сюда.

Он провел Легату через сдвоенный шлюз в помещение, служившее, казалось, тренировочным залом для молодых спецклонов. Несколько созданий крутилось у входа, и при виде Мердока они расступились.

«Они его боятся», — поняла Легата.

В другом конце зала, за барьером, виднелся еще один шлюз.

— А там что? — поинтересовалась она.

— Туда мы сегодня не попадем, — ответил Мердок. — Идет дезинфекция.

— О! А что там такое?

— М-м-м… можно сказать, сердце Сада. Я называю его Теплицей. — Он обернулся к бродившим неподалеку молодым спецклонам. — Вот, кстати, и юная поросль, только что из нашей Теплицы. Они…

— А другого названия у вашей Теплицы нет? — поинтересовалась Легата.

Ей не нравилось, как отвечает на ее вопросы Мердок. Слишком уклончиво. Он лжет.

Мердок обернулся к ней, и Легата ощутила укол страха. В глазах его плескался восторг, выдававший потаенное, гнусное знание.

— Некоторые еще называют ее Комнатой ужасов, — ответил он.

«Комната ужасов?»

— И нам туда нельзя?

— Не сегодня. Быть может, вы истребуете пропуск немного позже?

На сей раз Легата смогла сдержать дрожь. Но он так смотрел на нее, с таким жадным блеском в глазах…

— Я вернусь и осмотрю вашу… Теплицу позднее, — решила она.

— О да. Непременно вернетесь.

От вас Аваата узнает слова великого поэта-философа, сказавшего: «Не повстречав чужого разума, ты не узнаешь, что значит быть человеком».

Так и Аваата не знала, что значит быть Аваатою.

Это истина и одновременно — поэзия. А поэзия теряется в переводе. Потому мы позволяем вам называть этот мир Пандорой, а нас — Аваата. Первые же из вас называли нас растением. Сквозь это слово проглядывали глубинные пласты вашего прошлого, и Аваата ощутила страх. Вы пожираете растения, чтобы потребить накопленную ими энергию. Ваше бытие построено на чужой погибели. Бытие Авааты строится на чужой жизни. Аваата поглощает минералы, камни, море, солнечный свет и порождает из всего этого новую жизнь. Скала Авааты усмиряет буйство морей и гасит колебания, вызванные притяжением солнц и лун.

Познав человека, Аваата вспоминает все. Помнить — хорошо, и Аваата помнит. Мы пожираем собственную историю, и она сохраняется. Мы — один разум, один язык. Смятение бурь не может оторвать нас друг от друга, от скал, что держат нас, от небес, замыкающих в себе море и омывающих нас приливами. Это так, ибо так повелели мы.

Мы заполняем море своими телами, смиряя волны. В тени Авааты водные создания обретают убежище, в нашем свете находят пропитание. Они дышат источаемыми нами богатствами. За то, что мы отвергаем, сражаются они между собою. В хищном буйстве своем не смотрят они на нас, а мы взираем, как растут они, как вспыхивают, подобно солнцам, в морской толще и гаснут на дальнем краю ночи.

Море питает нас, и в токах его мы возвращаемся в море. Сила Авааты — в скале, и вместе с силой растет гнездо. В скале единение Авааты, ее тягость и кровь. Своей силой Аваата приносит морям успокоение, смиряет капризный гнев приливов. Без Авааты море визжит от ярости в столкновении льда и камня, жарким безумием подстегивает ветры. Без Авааты гнев волн захлестнет этот мир тьмой на тонкой белой грани смерти.

Это так, ибо так сделали мы — Аваата: барометр жизни.

Атом к атому — выйдет молекула; молекула за молекулой — в цепочку, вьющуюся снова и снова в лучах света; клетка за клеткой — выйдет бластула, ресничка к щупальцу — и из тишины прорастает шевеление жизни.

Аваата выделяет загадочный газ из морских вод и взлетает в мир облаков и гор, где в страхе пробегают по небесам звезды. Аваата взмывает из моря на крыльях газа, чтобы найти край, где проросла искра жизни. И там Аваата отдает себя любви и возвращается в море, и замыкается круг, не имея конца.

Аваата питает и поглощает. Аваата дает кров в своем убежище. Пожирает и кормит собой. Любит и любима. Рост — вот путь Авааты. В росте — жизнь. Смерть таится в покое, в то время как Аваата ищет покоя в росте, ищет равновесия течений, и Аваата живет.

Ибо так творит Аваата.

Если ты познаешь все это о чужом разуме и сочтешь его чужим — ты не знаешь, что значит быть человеком.

Керро Паниль, переводы из «Авааты».

Вас называют «Проект „Сознание“, но ваша истинная цель — проникнуть за рамки, которые всеобщий импринтинг ставит человечеству. Ответить на неизбежный вопрос: не является ли самосознание лишь разновидностью галлюцинации? Повышаете вы уровень самосознания или понижаете его порог? Опасность последнего в том, что вы, пользуясь военной аналогией, не можете позволить себе бездействия.

Из первоначального задания капеллан-психиатру безднолета «Землянин».

Во время своих ночьсторонних прогулок Оукс любил блуждать бесцельно, не привлекая внимания к своей важной персоне. Он приложил много сил и стараний к тому, чтобы и на борту, и на нижстороне оставаться лишь именем. Немногие знали его в лицо, а большую часть официальных обязанностей капеллан-психиатра брали на себя помощники — установленные богоТворения в коридорных часовнях, распределение продуктов на нижстороне, контрольные проверки тех корабельных функций, которые не требовали человеческого вмешательства вовсе. Власти капеллан-психиатра полагалось быть сугубо номинальной. А он хотел большего.

Кингстон бросил как-то в сердцах: «У нас слишком много свободного времени. Мы как те пустые руки из поговорки, и бес найдет нам дело».

Той ночью воспоминания о его предшественнике преследовали Оукса неотступно. Во всех внешних проходах стены и потолки были усеяны сенсорами — глазами и ушами Корабля. Они тускло поблескивали в лилово-синем ночном свете, поворачивались к каждому проходящему мимо, а потом теряли его из виду.

От Льюиса до сих пор ни слова. Отчет Легаты ставит больше вопросов, чем дает ответов. Или Льюис решил начать свою игру? Невозможно! Смелости у него на это не хватит. Он по натуре своей не вожак, он вечный закулисный кукловод.

Тогда что же случилось?

Слишком много навалилось на плечи Оукса, и все разом. Невозможно дольше откладывать отправку этого поэтишки… Керро Паниля… на нижсторону. Да еще новый кэп, которого Корабль вытряхнул из спячки! Обоих следовало бы привязать друг к другу и следить за ними непрестанно. А еще пора уже начинать программу уничтожения электрокелпа. Народ на нижстороне достаточно поголодал, чтобы наброситься на любого козла отпущения.

Да в придачу неприятная история с воздухом в его каюте. Это что же — корабль правда пытался удушить его? Или отравить?

Завернув за угол, Оукс увидал на стенах коридора светящиеся зеленые стрелки, показывавшие направление к обшивке корабля. По потолку проходила пунктирная линия, где каждой точкой был сенсор.

Оукс по привычке отмечал, как пробуждается при его приближении каждый сенсор. Механическое око пристально следило за его передвижением, а когда проходящий исчезал из его поля зрения, следующий циклопов глаз опасливо обращался к нему, не сводя взгляда с человека. Теоретически Оуксу должна была бы нравиться подобная бдительность — он всегда одобрял это качество и у корабельников, и у простых машин, — но мысль о том, что за этим стеклянным взглядом скрывается чужой, возможно, враждебный разум, леденила его сердце.

На его памяти сенсоры никогда не выходили из строя. А попытка сломать какой-нибудь кончалась приходом робокса-ремонтника — упрямой, одновременно рабочей и боевой машины, превыше человеческого здоровья и жизни ставившей благополучие Корабля.

«Нет, черт бы тебя побрал, корабля!»

Столько лет индоктринации — даже он не мог до конца стряхнуть ее оковы, что уж говорить о тех, кто слабее умом и волей?

Оукс вздохнул. Он и не ожидал, что сможет переубедить кого-то. Он с самого начала намеревался пользоваться теми орудиями, что были под рукой. Умный человек все сможет обратить себе на пользу. Даже такое опасное орудие, как Хесус Льюис.

Внимание его привлекла еще одна пара сенсоров, над входом в доки. Здесь было тихо; в воздухе висел неуловимый запах множества спящих. Когда на Колонию опускалась ночьсторона, туда переставали отправлять даже грузы. Иногда нижнее время совпадало с корабельным, чаще — нет. Суета деньстороны отступала перед братством во сне.

За исключением, напомнил себе Оукс, двух мест — секции жизнеобеспечения и аграриумов.

Остановившись, Оукс вгляделся в ряды сенсоров. Из всех корабельников именно ему следовало бы ценить их. Он имел доступ ко всему, что они записывали. Каждая сторона жизни на борту была ему открыта. И это он проследил, чтобы все помещения Колонии были оснащены подобным же образом. Он поставил бдительность Корабля на службу себе.

«Чем больше мы знаем, тем обширнее пространство нашего выбора», — прозвучал в его ушах поучающий голос Кингстона.

«Каким же прекрасным сырьем я был!»

В искусстве управления человеками Кингстон был почти мастером. Но только почти. Управление есть функция выбора. А Кингстон отвергал определенные варианты, даже не рассматривая.

«Я не отвергаю ничего».

Выбор — последствие знания. Это Оукс усвоил твердо.

«Но как ты познаешь последствия своего выбора?»

Оукс покачал головой и вновь двинулся в свой бесцельный путь. Под ложечкой у него сосало от предчувствия опасности. Но остановить его могла бы только смерть. Ноги сами вели его в проход, уходивший в секцию аграриумов. Даже не признай ночьсторонний бродяга ведущие к автоматическому шлюзу впереди рельсы грузовых вагонеток, его насторожил бы особенный, зеленый запах в коридоре. Оукс перешагнул через загрузочную площадку, прошел через шлюз и очутился на тускло освещенном, пугающе огромном пространстве.

Это место тоже находилось на ночьстороне. Даже растениям требовался суточный ритм. Подсвеченная изнутри желтым схема на стене по левую руку подсказывала, где находится случайно забредший сюда человек и как ему выбраться отсюда, а заодно скудно освещала аграриум. Под производство продовольствия были заняты самые большие помещения на борту, но Оукс не заходил в эти комплексы уже много лет — с тех пор, как он занимался снабжением первой базы на пандоранском континенте Черный Дракон. Это было задолго до того, как колонистам удалось закрепиться на Яйце.

«Первая большая ошибка Кингстона».

Оукс подошел к схеме. Он обратил внимание, что вдали что-то шевелится, но чертеж интересовал его больше. И он не был готов к тому, что показывала ему схема. Аграриум, куда он забрел случайно, был едва ли не больше корабельного ядра. Прорастая корнями изначальную обшивку, он, подобно вееру, выдавался в космос. Цифры в отчетах ремонтников, которые Оукс одобрял не читая, здесь обретали стальную плоть. Но еще важнее были пояснения внизу схемы.

Оторвав наконец взгляд от ужасающих цифр, Оукс увидал, как ночная смена работников отправляется на обеденное богоТворение. Каждый шел в тускло освещенный синим притвор словно по собственной воле, без видимого недовольства или чужого приказа.

«Они верят! — мелькнуло в голове у Оукса. — Они и правда верят, что корабль — это Бог!»

Когда старший смены начал богослужение, на капеллан-психиатра вдруг накатила тоска — острая до слез. Он понял, что завидует вере эти работников, тому утешению, что давал им бессмысленный ритуал.

Кривоногий, приземистый надзиратель с измазанными грязью коленями и ладонями завел псалом Верного Роста.

— Узрите почву. — Он уронил на пол щепотку земли. — И спящее в ней семя.

Работники, как один, подняли и вновь опустили свои стаканы.

— Узрите воду. — Он окропил пол из стакана. — И даруемое ею пробуждение.

Все подняли стаканы.

— Узрите свет. — Надзиратель поднял лицо к ультрафиолетовым лампам. — И рождаемую им жизнь.

Молящиеся обернули к свету ладони.

— Узрите тяжесть зерна и свежесть листа. — Старший зачерпнул из общего котла и плеснул похлебки своему соседу слева. — И семя жизни, павшее в нас.

Каждый переложил по ложке варева от себя в миску соседа.

— Узрите Корабль и пищу, дарованную Им. — Надзиратель сел. — И радость общества, принесенную Им.

Все приступили к трапезе.

Оукс, оставшийся незамеченным, отвернулся.

«Радость общества! — фыркнул он про себя. — Будь у нас поменьше общество и посытнее жратва, радости было бы куда как побольше!»

Он сделал несколько шагов к обшивке Корабля, за которой всего в нескольких метрах находился вакуум. Мысли его путались.

Этот аграриум мог прокормить тридцать тысяч человек. Вместо того чтобы пересчитывать корабельников, можно пересчитать аграриумы и сложить данные! Оукс знал, что поставки с борта составляют восемьдесят процентов потребляемого Колонией продовольствия. Вот ключ к верным числам! Как он раньше не сообразил?

Но даже в миг озарения Оукс в глубине души понимал — Корабль никогда не позволит ему этого. Проклятая железяка не желала сообщить, сколько людей кормит. Любые попытки произвести перепись населения она сводила к нулю, она прятала гиберкомплексы и путала людей бесчисленными переходами.

Корабль вывел из спячки безымянного кэпа и объявил, что на нижстороне запущен новый проект, не подчиненный указаниям с борта.

Что же… и на нижстороне случаются несчастья, от которых не застрахован даже драгоценный кэп с Корабля.

Какая, в конце концов, разница? Новый кэп — скорее всего клон. А Оукс внимательно читал самые ранние записи в архивах. Клоны — это собственность. Так сказал некто, подписавшийся «МХ». И в его словах чувствовалась власть. Клоны — это вещь.

Предупреждение касательно наших программ генетического развития. Уменьшая время реакции, мы тем самым подталкиваем образец к определенным решениям. Скорость отсекает от определенных вариантов выбора, требующих долговременных раздумий. Всякое решение становится минутным.

Хесус Льюис, директива по созданию спецклонов.

Когда бреши в периметре Редута были наконец заделаны временными пломбами, Льюис приказал за день осмотреть и вычистить все помещения. Работа оказалась тяжелой и долгой, и завершили ее уже за полночь, при аварийном освещении. Повсюду воняло хлором, кое-где так сильно, что приходилось надевать дыхательные маски.

Поутру трупы во дворе окатывали струей хлора по нескольку раз, прежде чем кто-то осмеливался прикоснуться к ним — и то не голыми руками, а спешно сваренными из обломков оборудования баграми. Хлор обжигал плоть и проедал ткань, и оттого работа шла еще медленнее.

На четвертом подземном уровне всех поджидал приятный сюрприз — двадцать девять клонов и еще пятеро работников, запершихся в неосвещенной кладовой. Все они были голодны, измождены и перепуганы до смерти. В той же кладовой хранились запасные баллоны к огнеметам, и это позволило Льюису добавить к стерилизации хлором выжигание.

Льюис изрядно удивился, что клоны не напали на пятерых рабочих. Потом ему донесли, что те подняли тревогу, когда узнали о нападении нервоедов, и загнали клонов в кладовую. За время вынужденного заключения между спецклонами и нормалами возникло определенное товарищество. Льюис заметил это, уже когда они выходили — поддерживая друг друга, не разбирая, кто клон, а кто человек. Это было очень опасно. Он отдал строгий приказ разделить их как можно быстрее — клонов направить на расчистку двора, самую опасную работу, а людей поставить, как положено, надсмотрщиками.

Одна сцена особенно взбесила его — когда доверенный охранник, Паттерсинг, заботливо выводил из помещения хрупкий спецклон женского пола. Она была из новой партии, слишком высокая и тощая по человеческим стандартам, со смуглой кожей и огромными глазами. Вся ее серия страдала хрупкостью костей, и Льюис едва не отправил всех под нож — остановило его только то, что они оставались одним из немногих удачных примеров сочетания человеческих и пандоранских генов.

Может быть, Паттерсинг просто бережет ценный материал? Он ведь должен знать, какие у этой серии хрупкие кости. Да… наверное.

Льюис с удовольствием замечал, что уцелели и другие новые образцы, спецклоны, усиленные местным генетическим материалом. Значит, не придется вновь проходить долгий, мучительный путь проб и ошибок. Катастрофа в Редуте уничтожила не все.

Когда стало ясно, что Редут стерилизован полностью, а против нервоедов существует новое эффективнейшее оружие, Льюиса охватила эйфория.

— По крайней мере, проблему продовольствия мы решили, — легкомысленно бросил он Иллуянку.

Телохранитель смерил его каким-то нехорошим взглядом, который Льюису совсем не понравился.

— Нас осталось всего пять десятков, считая спецклонов, — заметил Иллуянк.

— Но сердце проекта спасено, — возразил Льюис.

Он слишком поздно осознал, что слишком много сообщил излишне понятливому помощнику. Иллуянк уже доказывал, что вполне способен делать верные выводы из неполных данных.

«Что же… Иллуянк отправляется в Колонию. А там им займется Мердок».

— Нам потребуются работники на смену, и немало, — настаивал телохранитель.

— Я полагаю, — отозвался Льюис, — что эта проверка придаст нам новых сил.

Потом он отвлек Иллуянка, приказав ему еще раз осмотреть Редут — до последнего уголка, до последней каморки, не упуская ничего — и все еще раз обработать газом или огнем. Клоны медленно разбредались по коридорам, сопровождаемые шипящим гулом огнеметов или булькающим присвистом газогенераторов. Потом Льюис приказал еще раз пропустить хлор через все трубопроводы и воздуховоды в Редуте. И еще раз осмотреть все помещения при помощи сенсорных камер.

Но все было чисто. Остатки хлора выкачали наружу, омывая желтоватыми струями те холмики, где днем раньше толпились изгнанные Льюисом из безопасных стен Редута клоны.

Часть тяжелого газа, как и следовало ожидать, стекла по утесам в море. Галлюциногенные водоросли, которыми бухта заросла сплошь, при его прикосновении отступали, взбивая стеблями воду. На шум слетелись дирижаблики. Они плыли на почтительном расстоянии над окрестными холмами, точно молчаливые зрители, пока Льюис и его жалкая команда последовательно стерилизовали территорию вокруг Редута.

Льюис даже выбрался за ворота в броневике, взяв водителем Иллуянка, чтобы лично наблюдать за работой очистителей. В одном месте он приказал Иллуянку остановить машину и долго изучал пролетающую вдали череду дирижабликов сквозь толстый плазмаглас окна. Вздутые оранжевые мешки плыли в пугающей тишине, болтая подвешенными на толстых черных щупальцах валунами. Вид этой загадочной живой стены на расстоянии трех километров наполнял сердце Льюиса страхом и злобой.

— Надо извести проклятые штуковины под корень! — выпалил он наконец. — Это же просто летающие бомбы!

— А может, и больше того, — заметил Иллуянк.

Один из оставшихся в живых клонов выбрал именно этот миг, чтобы сбросить с плеч рюкзак со сжатым хлором. Обернувшись к череде дирижабликов, он распростер коротенькие ручки и вскричал на всю равнину: «Аваата! Аваата! Аваата!»

— Уберите отсюда этого идиота! И в карцер! — приказал Льюис.

Иллуянк повторил команду через внешние динамики, и двое надзирателей бросились ее исполнять.

Льюис нетерпеливо бурчал что-то себе под нос: «Аваата!» Это был клич восставших клонов. «Аваата!» и «Мы хотим жрать!».

Если бы этот клон не был одним из драгоценных теперь плодов программы генетического сращения, Льюис приказал бы сжечь безмозглую тварь на месте.

Придется вводить новые меры безопасности, сказал он себе. Более суровые меры по контролю за поведением клонов. И придется ввести Оукса в курс дела. Собрать в Колонии и с борта замену всему уничтоженному — новых клонов и новых работников, новых охранников и надзирателей. Мердок будет некоторое время очень занят в своей Комнате ужасов. Очень. Что же, садоводство всегда было жестоким занятием — выпалывать сорняки, отлавливать грызунов, травить вредителей. Зона особого назначения Первой лаборатории получила очень точное наименование: Теплица. Там прорастали цветы Пандоры.

— Весь запас хлора израсходован, — доложил Иллуянк. — Все чисто.

— Возвращаемся, — приказал Льюис и добавил: — Когда вернешься в Колонию, не упоминай о хлоре.

— Хорошо.

Льюис кивнул в ответ собственным мыслям. Теперь пришло время подумать — что он скажет Оуксу. Как ему представить это несчастье очередной победой.

Клоны — это вещи, и точка!

Морган Хемпстед, директор Лунбазы.

— Спасибо, что откликнулись на мое приглашение.

Томас внимательно разглядывал сидящего, размышляя, как может такая простая фраза нести в себе такую угрозу. Это был Морган Оукс, капеллан-психиатр, кэп. Босс?

На борту заканчивалась деньсторона, а Томас еще не так давно вышел из гибербака, чтобы вполне проснуться и привыкнуть к подзабытому ощущению собственного тела.

«Я более не Раджа Флэттери. Я — Раджа Томас».

Нельзя было дать понять, что это лишь маска. Особенно сейчас.

— Я изучал ваше досье, Раджа Томас, — заметил Оукс.

Тот кивнул, думая: «Врешь!» Как явственно слышится напряжение в его голосе. Или Оукс не понимает, как каждым словом выдает себя натренированному уху? Нельзя верить ни единому его слову! Он… беспечен, вот что.

«Возможно, на его пути не попадались те, кто умеет слушать».

— Я откликнулся на вызов, а не на приглашение, — ответил Томас.

Вот так! Именно так должен был ответить Раджа Томас.

Оукс только улыбнулся благожелательно и постучал пальцами по тонкой стопке листов, которую держал на коленях. Досье? Едва ли. Томас понимал, что скрывать истинное лицо нового участника этой пьесы — в интересах Корабля.

«Томас. Я — Томас!»

Он окинул взглядом помещение, куда пригласил его Оукс, запоздало сообразив, что когда-то оно было обычной каютой. Чтобы расширить ее за счет соседних, Оукс снял переборки. А потом, узнав загадочный узор на стене, полускрытый двумя темно-красными гобеленами, Раджа испытал одно из самых сильных потрясений в этом своем воплощении.

«Это была моя каюта!»

Видно было, насколько разросся Корабль с тех незапамятных дней, когда безднолет вмещал лишь несколько тысяч спящих в гибербаках и минимальный — «маточный» — экипаж. Перемены, замеченные Раджой на пути из сонного царства сюда, говорили об изменениях более глубинных. Что случилось с Кораблем?

Эта огромная каюта сама была свидетельницей отвратительных деяний. Все в ней было слишком мягким — толстый оранжевый ковер, экзотические расшитые занавеси на стенах, пухлые диваны. Все обычные сервосистемы, кроме небольшого голопроектора под левым локтем Оукса, скрыты.

Оукс дал гостю время оглядеться, присматриваясь в это время к нему самому. Что задумал корабль, явив сего загадочного пришельца? Вопрос этот читался на его лице.

Внимание же Раджи привлекла компьютерная симуляция, висевшая в фокусе проектора. Обычная трехмерная схема — корабль, кружащий над планетой, зеленой, и оранжевой, и черной. Только система двух солнц и нескольких лун была незнакома ему. Глядя на неторопливое продвижение игрушечного кораблика, Раджа ощутил дежавю — он движется в корабле, который движется во вселенной, которая движется к… и все это уже было, было.

«Повтор?»

Корабль уверял, что нет, но… Томас отбросил сомнения, оставив их на потом. Ему не пришлось задавать вопросы, чтобы понять — планетою была Пандора, а схема отражала реальное положение Корабля в планетной системе. Есть вещи, которые не меняются никогда. На борту безднолета «Землянин» Бикель когда-то запрограммировал точно такую же схему.

Морган Оукс развалился на ржаво-красном бархатном диване, в то время как Раджа Томас стоял — откровенный намек на их положение в иерархии, которую Томас еще не понял до конца.

— Мне сообщили, что вы капеллан-психиатр, — заметил Оукс, думая: «Этот тип как-то странно реагирует на собственное имя».

— Этому меня учили.

— Специалист по коммуникации?

Томас пожал плечами.

— Ах-х-х… да. — Оукс имел основания быть довольным собой. — Это мы еще проверим. Скажите, за каким чертом вам понадобился поэт?

— Поэта затребовал Корабль.

— Ну, это вы так говорите…

Фраза соскользнула в вызывающую паузу.

Раджа изучал сидящего перед ним человека. Оукс был полноват, почти жирен, смугл. От него исходил слабый аромат духов, а седеющие волосы были зачесаны так, чтобы скрыть залысины на лбу. Над тонкими, вечно поджатыми губами нависал заостренный широкий нос. На подбородке красовалась ямочка. Выделялись на его в целом непримечательном лице только блеклые голубые глаза. Они сверлили, буравили, они пытались проникнуть сквозь любую поверхность, пробираясь к самой сути видимого. Радже уже приходилось видеть такие глаза — у безумцев.

— И как, — осведомился Оукс, — нравится?

Раджа снова пожал плечами.

Оуксу его реакция не понравилась.

— Что вы такого во мне нашли, что глаз не сводите?

Томас снова окинул его взглядом. Фенотип тот же, да еще имя… Скорей всего перед фамилией Оукса должно стоять «лон». Если нынешний капеллан-психиатр — не спасенный с гибнущей планеты осколок очередного повтора, а клон… это был бы интересный намек на то, какие правила установил Корабль в этой убийственной игре. Слишком похож был Оукс на Моргана Хемпстеда, директора Лунбазы. И то же самое имя…

— Мне просто интересно было познакомиться с боссом, — ответил Раджа.

Он выбрал кресло, развернутое к Оуксу, и сел без приглашения.

Тот скривился. Он знал, что его так называют и на борту, и на нижстороне, но вежливость (не говоря уже о политической необходимости) требовала, чтобы в его каюте эта кличка не звучала. Однако не стоит покуда обострять. Слишком много загадок ставит этот Раджа Томас. Чертов самодовольный аристократ!

— Мне тоже… любопытно, — промолвил Оукс.

— Я лишь слуга Корабля.

— Но как вы должны ему послужить?

— Мне было сказано, что на Пандоре возникла проблема общения… с нечеловеческим разумом.

— Как интересно. И какими же выдающимися способностями в этой области вы наделены?

— Корабль, кажется, думает, что для этой работы лучше всех подойду я.

— Я не считаю, что корабль думает. Кроме того, кому интересны оценки этого… набора электронных схем? Я предпочитаю мнение человека.

Оукс искоса глянул на своего собеседника, наблюдая, как тот отреагирует на явное богохульство. Кто этот тип на самом деле? Нельзя ожидать, что корабль станет играть честно. Только в одном можно быть уверенным: корабль — это не Бог! Он могуществен… но человек может познать пределы его мощи.

— Я намерен взяться за решение вашей проблемы, — ответил Томас.

— Если я разрешу.

— Это уже проблема ваша и Корабля, — ответил гость. — Я же доволен и тем, что могу исполнить его предложение.

— Мне кажется оскорбительным… — Оукс откинулся на спинку дивана, — что вы называете эту конструкцию… — он обвел каюту рукой, как бы указывая на окружающий их Корабль, — Кораблем. Подтекст ваших слов… — Он замолк.

— Вы издали приказ, запрещающий богоТворения? — полюбопытствовал Раджа.

Идея показалась ему забавной. Станет ли Корабль вмешиваться?

— У меня с этим механическим чудовищем, которое человеческие руки выпустили в несчастную вселенную, свои отношения, — ответил Оукс. — Мы друг друга терпим. Интересное у вас имя, знаете.

— Оно существует в моем роду уже… очень давно.

— У вас есть семья?

— Точнее сказать — была.

— Странно. Я принял вас за клона.

— Это поднимает интересную философскую проблему, — заметил Томас. — Есть ли у клонов семьи?

— Так вы клон?

— А какая разница?

— Никакой. Для меня вы в любом случае — лишь очередное порождение корабля. Так что я буду терпеть и вас… пока. — Оукс взмахнул рукой, отпуская гостя.

Но Томас не собирался покуда уходить.

— У вас тоже, знаете, интересное имя.

Оукс, уже полуобернувшийся к голопроектору и комконсоли, замер и, не поворачивая головы, искоса глянул на Раджу. Жест этот говорил: «Ты все еще здесь?», но в глазах уже плескался живой интерес.

— И?..

— Вы весьма напоминаете Моргана Хемпстеда, и я не мог не заметить, что вы с ним тезки.

— Кто такой Морган Хемпстед?

— Мы часто раздумывали, позволит ли директор Лунбазы клонировать себя? Вы, случаем, не его клон?

— Я не клон! И что такое, черт побери, Лунбаза?

Раджа лихорадочно вспоминал, о чем говорил ему Корабль. Выжившие собраны по разным повторам, на разных стадиях исторического развития… Сходство, даже совпадение имен, может быть случайным. Может, в мире Оукса космические перелеты еще не стали реальностью? И Корабль стал для него первым взглядом на многослойную вселенную?

— Я задал вопрос! — Оукс не потрудился скрыть раздражение.

— Лунбазой назывался центр проекта, где был создан Корабль.

— На земной Луне? Спутнике моей Земли? — Оукс ткнул себя в грудь пальцем. Для него это было откровением.

— Вам никогда не приходило в голову задуматься, откуда взялся Корабль? — вкрадчиво поинтересовался Раджа.

— Много раз. Но я не думал, что мы сами навлекли на себя его ярмо.

Вспоминая слова Корабля, Раджа повторял их почти дословно.

— Солнце готово было взорваться. Кого-то следовало спасти. Это требовало колоссальных усилий.

— Так говорили и нам, — отозвался Оукс, — но то было позже. Мне гораздо интересней, как существование Лунбазы сохраняли в тайне.

— Если у вас есть только одна шлюпка, станете вы болтать на каждом углу, где она спрятана?

Раджа почти гордился этой хитрой ложью. Оуксу она должна была показаться правдоподобной.

Тот кивнул.

— Да… конечно.

Он глянул на пульт комконсоли и удобней устроился на диване. Томас лжет, это очевидно. Но какая примечательная ложь. Всем известно, что корабль приземлился в Египте. Может, кораблей было два? Возможно… как и то, что их могло быть больше.

Томас встал.

— Как мне попасть на поверхность Пандоры?

— Никак. Покуда не расскажете мне о Лунбазе. Присаживайтесь.

Он ткнул пальцем в сторону кресла.

Избежать угрозы было невозможно. Раджа снова уселся. «Что за паутину вранья мы плетем, — подумал он. — Истина куда проще». Но Оуксу нельзя знать истины… пока нет. Следует дождаться нужного момента, чтобы передать ему приказ Корабля. Слишком далеко зашли корабельники в своей ничтожной игре в богоТворение. Прежде чем хотя бы осознать, чего желает от них Корабль, они должны выйти из спячки.

Раджа прикрыл на миг глаза и принялся пересказывать все, что помнил о базе, отклоняясь от истины лишь ради того, чтобы поддерживать у своего слушателя иллюзию, будто Лунбаза тайно строилась на Луне его Земли.

По временам Оукс перебивал его, требуя пояснений.

— Вы были клонами? Все до единого?

— Да.

Оукс не мог скрыть восторга.

— Почему?

— Многие из нас должны были погибнуть. Клонирование увеличивало шансы на успех. Избирали лучших… и каждая новая группа приносила новые сведения.

— И это единственная причина?

— Устав Лунбазы определял клонов как имущество. С клонами можно… творить такое, чего не сделаешь с природнорожденными, настоящими людьми.

Оукс поразмыслил над этим. По лицу его медленно расползалась улыбка.

— Продолжайте.

Раджа подчинился, недоумевая, что в его рассказе так повеселило Оукса.

В конце концов Оукс поднял руку, прерывая собеседника. Мелочи его сейчас не интересовали. Нужное он уже почерпнул из общего обзора. Клоны — это вещи. Тому есть прецедент. И теперь он знал, как расшифровать те многозначительные инициалы «МХ» — Морган Хемпстед! Он решил еще немного надавить на Раджу Томаса в поисках других слабых мест.

— Вы сказали, Раджа — это семейное имя. Вы, случаем, не родственник Радже Флэттери, который упоминается в том, что у нас считается летописями?

— Дальний родственник.

«Чистая правда, — подумал Раджа. — Мы разделены временем. Когда-то существовал человек по имени Раджа Флэттери… но то было в другую эпоху». Он уже полностью сжился с маской Раджи Томаса. В чем-то она подходила ему лучше, чем собственное лицо.

«Я всегда сомневался. Все мои неудачи — следствие неверия. Возможно, я лишь живой вызов Корабля, но волю его я стану исполнять своими способами».

Оукс прокашлялся.

— Наша беседа показалась мне весьма занимательной и поучительной.

Томас снова встал. Ему не нравилось отношение босса к происходящему. Оукс судил людей только по одному признаку — полезности для Моргана Оукса.

«Морган. Он должен быть клоном Хемпстеда. Должен!»

— Мне пора идти, — отозвался он.

Достаточно ли он сказал? Он вгляделся в лицо Оукса в поисках ответа. Но тот только улыбался.

— Да, Раджа лон Томас. Иди. Пандора приветствует тебя. Возможно, ты даже переживешь ее объятия… какое-то время.

Уже намного позднее, стоя в очереди на посадку в челнок, Раджа Томас призадумался — как и откуда Оукс добыл для своей расширенной каюты столь сибаритскую обстановку.

«Неужели от Корабля?»

Когда отказывает разум, воля ведет дальше.

Керро Паниль, «Избранное».

Из кабинета Ферри Керро Паниль вышел ошарашенным и тревожно возбужденным.

«Нижсторона!»

Он знал, что Хали считает Ферри безмозглым путаником, но ему виделось в старике большее. Хитрого, мстительного Ферри пожирала неутолимая злоба ко всему на свете. Но уклониться от приказа было невозможно.

«Я отправляюсь на нижсторону!»

Копаться времени не оставалось — приказ предписывал ему явиться в пятидесятый док чуть более чем через час. Теперь его режим определялся временем Колонии. Пускай на борту шла последняя четь деньстороны, но внизу, в Колонии, скоро займется заря, и челноки с Корабля старались приурочить посадку к этому времени, когда активность дирижабликов сходила на нет.

«Дирижаблики… заря… нижсторона!..»

Эти слова будили в Керро ощущение чуда. Не будет больше осточертевших переходов и шлюзов Корабля!

Только теперь он начал осознавать, насколько вот-вот переменится его жизнь. Он сможет посмотреть на электрокелп, коснуться его. Своими глазами увидеть, как работает нечеловеческий разум.

Внезапно ему захотелось поделиться с кем-нибудь новообретенной радостью. Он оглянулся, но по широким стерильным коридорам медсектора торопились по своим делам лишь несколько техников. Знакомых лиц Керро не приметил. И уж тем более среди проходящих мимо не было Хали. Всюду кипела обычная жизнь сектора.

Керро направился к главным переходам. Яркое освещение медсектора его раздражало. После скудно освещенного кабинета Ферри, с его сыростью и наваленным повсюду барахлом, болели глаза.

«Должно быть, ему самому на такой бардак смотреть не хочется».

Керро пришло в голову, что в голове у Ферри, наверное, такой же сумрачный беспорядок, как и в кабинете.

«Несчастный запутавшийся старик».

Из первого же осевого коридора Керро свернул к своей каюте. Искать Хали, чтобы поделиться с ней невероятной переменой, не было времени. Это можно сделать и потом, когда на борту настанет очередной период отдыха. Тогда и будет что рассказать.

В каюте Керро принялся набивать мешок личными вещами. Что брать, он не совсем понимал — трудно решить, не зная, когда вернешься. Рекордер и запасные кассеты — безусловно… пара мелких вещичек, белье… блокноты и новое стило. И, конечно, серебряная сетка. Замерев, он глянул через нее на свет. Это был подарок самого Корабля — гибкий капюшон из серебряной проволоки.

Скатывая сетку в плотный рулончик, Керро улыбнулся воспоминаниям. Корабль редко отказывался отвечать на его вопросы, и, как правило, это значило, что вопрос поставлен неверно. Но день, когда Керро получил сетку, запомнился ему не этим, а необыкновенно уклончивыми ответами Корабля.

Пробирное клеймо поэта — неутолимое любопытство, и Корабль не мог этого не знать. Сидя за справочным терминалом, Керро попросил тогда:

— Расскажи мне о Пандоре.

Молчание. Корабль требовал конкретного вопроса.

— Какое самое опасное существо на Пандоре?

Экран отобразил контур человеческой фигуры.

— Почему Ты не желаешь утолить мое любопытство? — раздраженно осведомился Керро.

— Ты был избран на это место из-за своего любопытства.

— Не потому, что я поэт?

— А когда ты стал поэтом?

Керро вспомнилось, как недоуменно вглядывался он в собственное отражение на дисплее, куда Корабль выводил свои ответы.

— Слова — твои орудия, но одних слов мало, — говорил Корабль. — Для того и существуют поэты.

Керро продолжал всматриваться в свое отражение. Его осенило, что оно видится на том же экране, куда Корабль выводил глифы слов. «Может, я тоже символ?» Он знал, насколько выделяется внешностью среди других корабельников — единственный среди них длинноволосый бородач. Шевелюра его была, как обычно, зачесана назад и стянута в тугой «конский хвост» золотым кольцом. Просто воплощение поэта из исторических голофильмов.

— Корабль, не Ты ли пишешь мои стихи?

— Твой вопрос — это эрзац дзэнского коана: «Откуда я знаю, что я — это я?» Вопрос лишен смысла, и тебе как поэту следовало бы это знать.

— Я должен быть уверен, что это мои стихи!

— Ты правда веришь, что Я могу надиктовать тебе хоть строку?

— Я должен быть уверен.

— Ну хорошо же. Вот щит, который закроет тебя от Меня. Когда ты наденешь его, твои мысли будут принадлежать только тебе.

— А как я могу быть уверен в этом?

— А ты попробуй.

Лючок пневмопочты выплюнул посылку. Дрожащими пальцами Керро вскрыл цилиндрический пакет и, оглядев его содержимое, надел серебряную сетку на голову, заправив под нее черные кудри.

В тот же миг в мыслях его воцарилась особенная, пугающая поначалу, а затем пьянящая тишина.

«Я один. Я действительно один!»

Слова, приходившие к нему с тех пор, обретали новую силу, их упрямый ритм странным образом воздействовал на других корабельников. Один физик просто отказался читать или слушать его стихи, крича «Ты лезешь ко мне в душу!»

Улыбнувшись этому воспоминанию, Керро аккуратно убрал серебряную сетку в мешок.

«Дзэнский эрзац?»

Поэт покачал головой. Некогда раздумывать.

Когда в мешок уже ничего нельзя было впихнуть, он решил, что проблема выбора этим снимается, и вышел, заставив себя не оборачиваться. Каюта осталась в прошлом — место, где периоды тревожной рефлексии сменялись днями непрестанного, яростного кропания, где он провел множество бессонных ночей, откуда — было и такое — выбегал в поисках холодной струи воздуха из вентиляторов, когда атмосфера на Корабле казалась ему давяще жаркой и глухой.

«Но я был тогда глух, только не понимал этого».

В пятидесятом доке ему велели подождать в каморке без стульев и скамеек, слишком тесной, чтобы, присев на пол, вытянуть ноги. Напротив входного люка виднелся еще один. Над обоими поблескивали линзы сенсоров, и Керро понял, что за ним следят.

«Почему? Чем я мог прогневать босса?»

Ожидание тревожило.

«Зачем надо было меня торопить — чтобы теперь мариновать здесь?»

Все как в те далекие времена, когда мать привела его к корабельникам. Тогда ему, земному ребенку, было пять лет. Мать за руку отвела его к пандусу, ведущему в приемник. Керро не знал даже, что такое Корабль, но что с ним происходит — понимал вполне ясно, потому что мать все ему объяснила очень серьезно.

Керро прекрасно помнил тот зеленый весенний день, наполненный запахом влажной земли, не изгладившийся из памяти за все корабельные дни, пролетевшие с той поры. За плечом мальчик нес ситцевый узелок, куда мать сложила все его пожитки.

Поэт глянул на свой мешок, куда набросал собственных вещей для полета на нижсторону. Да, этот узелок будет побольше… и потуже.

А его сверток в тот давно ушедший день не мог весить больше четырех килограммов — предел, установленный корабельным приемником. Там лежала в основном сшитая для мальчика матерью одежда. Янтарно-желтая вязаная шапочка сохранилась у него до сих пор. А еще там были четыре фотографии. На одной отец, которого маленький Керро никогда не видел, отец, погибший в море. Смуглый, рыжеволосый мужчина улыбался со снимка, согревая сыну душу. На другой фотографии была мать, неулыбчивая и изможденная; лишь глаза напоминали о ее былой красоте. На третьем снимке родители отца напряженно вглядывались в объектив. И, наконец, на последнем, чуть побольше остальных, был изображен «родной дом» — всего лишь клочок земли, напомнил себе Керро, на другом клочке — планете, давно сожженной дотла взрывом сверхновой. Осталась только фотография, завернутая вместе с остальными в желтую вязаную шапочку. Сейчас они лежали в его мешке. Когда корабельники пробудили Керро, мальчик нашел все свои вещи в гибербаке.

— Я хочу, чтобы мой сын выжил, — говорила тогда мать, отдавая его приемщикам. — Нас двоих вы брать отказываетесь, но уж его-то лучше возьмите!

Угроза в ее голосе звучала ясно. Возьмите, иначе она сотворит что-нибудь от отчаяния. Отчаяние многие подвигло на насилие в те дни. Корабельников ее слова скорей позабавили, чем встревожили. Но они приняли юного Керро и уложили в спячку.

— Керро — так звали моего отца, — объясняла мать, раскатывая «рр». — Вот так это произносится. Он был полупортугалец, полусамоанец. Красивый мужчина. Моя мать была уродлива и сбежала с другим… а отец всегда был красив. Пока его акула не сожрала.

Маленький Керро знал, что его папа тоже ходил в море. Отца звали Арло, и его народ бежал из Галлии на южные Чинские острова, за моря, разделившие беженцев и их гонителей.

«Сколько же лет прошло?» — мелькнуло в голове.

Он знал, что гибернация останавливает биологические часы, но что-то другое продолжало тикать… тикать… тикать… «Вечность». Свеча поэта. Те, кто сейчас заставлял его ждать, не понимали, как поэт может притушить или разжечь свечу. Он знал, что его проверяют, но корабельники, согбенные у экранов, не знали, что их проверки он уже преодолел с помощью Корабля.

Керро убивал время, вспоминая один из таких экзаменов. Тогда он еще не понимал, что его проверяют, это пришло поздней. Ему было шестнадцать, и он очень гордился своими умением порождать чувства при помощи слов. Юноша запустил комконсоль в потайной комнате за архивами — чтобы измерить собственное любопытство.

Разговор начал Корабль. Это было необычно само по себе — как правило, Корабль лишь отвечал на вопросы. И первые же слова поразили Керро.

— Ты, как все прочие поэты, верно, думаешь, что ты — Бог?

Керро подумал.

— Весь мир есть Бог. Я — часть мира.

— Разумный ответ. Ты самый разумный поэт из всех, кого Я помню.

Юноша смолчал, напряженно ожидая продолжения. Он знал, что Корабль редко раздает простые ответы и никогда — пустые похвалы.

Слова Корабля, как всегда, застали его врасплох.

— Почему ты не надел свою серебряную сетку?

— Я ничего не сочиняю.

И снова к первому вопросу:

— Для чего нужен Бог?

Ответ пришел в голову цельным, как стихотворная строка.

— Для ответов, а не решений.

— Разве Бог не может ничего решить?

— Бог — это источник знаний, а не решений. Решения принимает человек. Если Бог принимает решения, они принадлежат человеку.

Если Корабль мог чувствовать восторг, именно эту эмоцию он и передал в этот миг Керро. В том, какие ответы давал Корабль на вопросы юноши, содержался определенный смысл, но распознать его дано было только поэту. Керро учили задавать правильные вопросы… даже самому себе.

Вопросы, которые подсказывало долгое ожидание в пятидесятом доке, были очевидны, но вот ответы на них поэту очень не нравились.

Зачем тянуть? Это свидетельствовало о бессознательной черствости. И к чему Колонии поэт? Ради общения… или страхи Хали вот-вот подтвердятся?

Люк перед ним отворился под слабый шелест сервомоторов.

— Заходи, чего ждешь! — послышался голос.

Узнавший его Керро постарался не выказать изумления, проходя в приемную. Люк за его спиной затворился. «Автоматически». И — да, перед ним сидел старый путаник, доктор Ферри.

Вспомнив свой недавний опыт психоанализа, Керро постарался глянуть на старика с сочувствием. Получалось с трудом. Комната была стандартной, корабельной — четыре металлические стены, два люка, ни одного иллюминатора, инструменты на стеллажах. И все же в ней сосредоточивалась страшная власть над судьбами. Невысокий барьерчик перегораживал ее пополам. По другую сторону за массивной комконсолью восседал Ферри. К люку в дальней стене вели воротца.

Керро пришло в голову, что Ферри даже для корабельника очень стар. Слезящиеся серые глазки полны напускной скуки, щеки обвисли. Дыхание его густо отдавало цветочными духами. В голосе слышалось коварство.

— Со своим рекордером пришел, да, — пробурчал старик, набирая что-то на пульте, скрывавшем от взгляда его ноги, и бросая короткий взгляд на набитый мешок. — Что еще?

— Личные вещи, одежда… пара памятных мелочей.

— Хр-р-м-м. — Ферри ввел в машину еще что-то. — Посмотрим.

Недоверие, прозвучавшее в этом слове, потрясло Керро. Он молча положил мешок на столик у пульта и стал смотреть, как Ферри перерывает его содержимое. Каждое прикосновение к личным его сокровищам отзывалось в душе поэта болью. Достаточно скоро стало ясно — Ферри ищет все, что может быть использовано как оружие. Значит, слухи не лгали. Приближенные Оукса действительно опасались за свои жизни.

Старик поднял обеими руками плотно увязанную серебряную сетку.

— Это еще что?

— Это я надеваю, когда пишу стихи. Подарок Корабля.

Ферри аккуратно положил сетку на столик и продолжил досмотр. Отдельные предметы одежды он разглядывал под сканером, но что он там мог видеть — оставалось загадкой, потому что Керро со своего места никак не мог увидеть экран, — и время от времени делал заметки на консоли.

Керро не сводил взгляда с сетки. Что Ферри собирается с ней делать? Не отнять же!

— Ты думаешь, — осведомился Ферри через плечо, подсовывая под линзы сканера очередную тряпку, — что наш корабль — это Бог?

Просто «наш корабль»? Этот оборот речи удивил поэта.

— Я… Да.

Ему вспомнилась та единственная беседа, что он вел с Кораблем на эту тему. Тоже экзамен своего рода. Корабль есть Бог, и Бог суть Корабль. Корабль мог то, на что не способна смертная плоть… оставаясь смертное. Перед Кораблем расточалось пространство, и само время прерывало свой мерный ход.

«Я тоже Бог, доктор Уинслоу Ферри. Но я не Корабль… или все же он? А вы, дорогой мой доктор, кто вы?»

Причины, побудившие Ферри потешить свое любопытство, были ясны. Божественность Корабля для многих оставалась открытым вопросом. Было время, когда Корабль был просто кораблем. Это знали все — так говорилось в истории, которой учил сам Корабль. Когда-то он был лишь вместилищем для разумных смертных. Он существовал в ограниченном числе ведомых людям измерений, и у него была установленная цель. В его истории были и безумие, и насилие… а потом Корабль рухнул в Святую Бездну, сердце хаоса, ту меру, с которым соразмерить себя должен был каждый живущий.

История Корабля была полна смутных путей и намеков на планету-рай, поджидающую человечество где-то впереди.

Ферри же разоблачил себя как неверующего, одного из тех, кто усомнился в официальной версии истории. Сомнения эти процветали — Корабль не пытался подавить их. В тот единственный раз, когда Керро осмелился упомянуть об этом, Корабль ответил ясно и впечатляюще.

— В чем цель сомнений, Керро?

— В проверке знаний.

— Могут ли твои сомнения помочь проверить исторические данные?

Вопрос требовал раздумья.

— Ты — мой единственный источник этих данных, — ответил Керро после долгого молчания.

— Разве Я когда-либо снабжал тебя ложными данными?

— До сих пор я не нашел неправды.

— Умерит ли это твои сомнения?

— Нет.

— Тогда что ты можешь поделать с ними?

Это требовало размышления более глубокого, и пауза перед ответом была дольше.

— Отложу до той поры, когда их можно будет проверить.

— Изменит ли это твое отношение ко Мне?

— Отношения меняются постоянно.

— О, как ценю Я общество поэтов!

Керро прервал поток воспоминаний, сообразив, что Ферри обращается к нему и уже не в первый раз.

— Я спросил, что это?!

Керро глянул на то, что старик держал в руках.

— Гребень моей матери.

— Вот бестолочь! Из чего он сделан?!

— Из черепашьего панциря. С Земли.

В глазах Ферри вспыхнул отчетливый жадный блеск.

— Ну… не знаю…

— Это подарок моей матери — один из немногих, что у меня остались. Попробуйте забрать его, и я направлю Кораблю официальную жалобу.

Ферри гневно нахмурился. Рука, сжимавшая гребень, задрожала. Но взгляд старика все возвращался к серебряной сетке. Он был наслышан об этом стихоплете, который ночами говорил с кораблем, и корабль отвечал ему.

Старик в очередной раз набил что-то на пульте комконсоли и выдал самую долгую речь из всех, что Керро от него слышал:

— На нижстороне ты приписан к Ваэле таоЛини — так тебе и надо. У причала пятьдесят Б ждет грузовик. Садись на него. Внизу она тебя встретит.

Под насмешливым взглядом старика Керро запихал свое барахло обратно в мешок. «Спер он что-нибудь, не иначе, пока я ушами хлопал», — подумал Керро. Гнев Ферри был ему приятнее веселья, но перетряхивать мешок заново, чтобы проверить, не пропало ли чего, было никак невозможно. Что случилось с присными Оукса? Ни в ком из корабельников Керро не встречал такого коварства и жадности. Да еще его дыхание, отдающее мертвыми цветами!

Керро завязал мешок.

— Иди, тебя ждут, — отмахнулся Ферри. — Не трать зря времени.

За спиной поэта снова отворился люк. Выходя, Керро затылком чувствовал сверлящий взгляд старика.

Ваэла таоЛини? Никогда не слышал этого имени. «И почему так мне и надо?»

Берегись — ибо я бесстрашен и тем могуч. Я буду ждать с терпением змия и разить ядом его. Ты раскаешься в нанесенных тобою обидах.

Слова чудовища Франкенштейна, из корабельных архивов.

Нервный, раздраженный Оукс сидел в тени, глядя на голографическую проекцию.

«Куда подевался Льюис?»

За его левым плечом стояла Легата Хэмилл. Тусклое мерцание проектора высвечивало во мраке их черты. Оба пристально вглядывались в изображение.

Проекция отображала коридор, проходивший за семнадцатым лазаретным отсеком, к арборетуму. Прямо на объектив шли Керро Паниль и Хали Экель. За их спинами, в конце коридора, смутно виднелся сад. Медтехник несла свой прибокс на плече, придерживая правой рукой ремни. У Паниля на поясе висели рекордер и кошелек с блокнотом и стилом. Белизна его комбинезона оттеняла черноту кудрей и бороды. Стянутая золотым кольцом коса падала на грудь. Форменными в его одежде были только ботинки.

Оукс вглядывался в каждую мелочь.

— Значит, об этом юноше сообщал Ферри?

— О нем самом.

Глубокое контральто Легаты отвлекло Оукса, и он секунду промедлил с ответом. За это время Паниль и Экель вышли из поля зрения одного сенсора, и ракурс видения камеры сменился.

— Кажется, они нервничают, — заметил Оукс. — Знать бы, что они там писали в блокноте.

— Любовные послания.

— Но зачем писать, если…

— Он поэт.

— А она — нет. И кроме того, он противостоит ее натиску. Чего я не понимаю. Вполне фигуристая особь и весьма покладистая.

— Взять его и прочесть блокнот!

— Нет! Действовать осторожно и тонко. Черт! Куда подевался Льюис?!

— Все еще не вышел на связь.

— Черт, черт!

— Его помощники утверждают, что Льюис занят какой-то… особой проблемой.

Оукс кивнул. Особая проблема — на их языке это означало что-то требующее особой секретности. Мало ли кто может подслушать. Может, и вживленные передатчики не в силах сохранить такую тайну?

Паниль и Экель остановились у дверей кабинета Ферри в медсекторе.

Оукс попытался вспомнить, сколько раз видел на борту этого юношу. Паниль не привлекал его внимания до той поры, пока не стало ясно, что он может напрямую разговаривать с кораблем. И вдруг этот приказ отправить его на нижсторону!

Зачем кораблю этот тип на нижстороне?

Поэт! Кому вообще нужны поэты? Оукс решил, что в способность Паниля общаться с кораблем он все же не верит.

Но корабль, а возможно — и этот… Раджа Томас… хотели видеть Паниля внизу.

«Зачем?»

Он крутил этот вопрос в уме и так и этак, но к ответу пока не приблизился.

— Ты уверена, что запрос на Паниля пришел от корабля? — поинтересовался он.

— Запрос пришел шесть суток назад… и я бы не назвала его запросом. Это больше походило на приказ.

— Но от корабля, ты уверена?

— Насколько вообще можно быть уверенным в чем-то. — Раздражение в ее голосе граничило с неповиновением. — Я воспользовалась вашим кодом и провела полную перекрестную проверку. Все сходится.

Оукс вздохнул.

«Почему именно Паниль?»

Наверное, надо было уделять поэту больше внимания — он был одним из оригиналов, с самой Земстороны. Покопаться в его прошлом. Теперь это стало очевидно.

Голопроектор показывал прощание Паниля и Экель. Поэт обернулся к невидимым зрителям широкой, мускулистой спиной. Легата обратила на это внимание Оукса.

— Находишь его привлекательным, Легата? — пробурчал тот.

— Просто хочу напомнить, что это парень не только цветочки горазд нюхать.

— М-м-м…

Оукс отчетливо ощущал исходящий от Легаты мускусный запах. До сих пор она не позволяла ему насладиться ее великолепно сложенным телом. Но Оукс был терпелив. Терпелив и упорен.

Паниль распахнул люк в кабинет Ферри, и Оукс хлопнул ладонью по пульту, останавливая картинку. Еще раз пересматривать сцену с Ферри было выше его сил. Старый безмозглый маразматик!

Чуть повернув голову, Оукс глянул на свою помощницу. «Великолепна!» Легата часто изображала из себя тупицу, но Оукс-то видел неизменно великолепные результаты ее трудов. Немногие на Корабле знали, что она неимоверно сильна — результат мутации. Под гладкой теплой кожей перекатывались могучие мышцы. Сама мысль об этом возбуждала Оукса. Зато все на борту знали, что она увлекается древней историей и постоянно клянчит из корабельных архивов распечатки старинных моделей одежды, чтобы сотворить для себя нечто похожее. Сейчас она была одета в короткую тунику, почти обнажавшую правую грудь. Тонкая ткань висела только на напряженном соске. И даже со своего кресла Оукс ощущал пульсирующую под кожей мощь.

«Она меня дразнит?»

— Скажи мне, для чего кораблю нужен поэт на нижстороне? — спросил он.

— Придется подождать, чтобы выяснить.

— Можно догадаться.

— Возможно, все на самом деле просто и ясно — для общения с электро…

— С кораблем ничего не бывает просто и ясно! И не надо при мне щеголять красивыми словечками! Это водоросли, обычные водоросли, которые очень нам мешают.

Легата прокашлялась — первый признак неуверенности, который уловил в ней Оукс. Ему это понравилось. Да… скоро она будет готова для Комнаты ужасов.

— Есть еще Томас, — проговорила она. — Быть может, он…

— Я запрещаю тебе расспрашивать его о Паниле.

Легата дернулась.

— Вы довольны его ответами?

— Я доволен тем, что он тебе не по зубам.

— Мне кажется, вы слишком подозрительны…

— С этим кораблем подозрительность излишней не бывает. Подозревать надо всех и вся и твердо помнить, что этого мало.

— Но они просто двое…

— Это приказ корабля. — Оукс помолчал, глядя на нее. — Твои слова — «приказ». Верно?

— Насколько мы можем определить.

— Нашла ты хоть малейший намек на то, что затея эта принадлежит не кораблю, а Томасу?

— От Корабля поступил только один приказ — внести этого… Паниля… в списки колонистов.

— Ты запнулась на его имени.

— Из головы вылетело!

Вот теперь она нервничает, злится. Оукс обнаружил, что наслаждается игрой. У этой Легаты есть потенциал. Надо только отучить ее говорить «Корабль» вместо «корабль».

— Ты не находишь его привлекательным?

— Не особенно.

Легата принялась теребить краешек туники.

— И разговоры Томаса с кораблем тоже нигде не зафиксированы?

— Нет.

— Тебе это не кажется странным?

— В смысле?

— Томас должен был выйти из гибернации. Кто отдал приказ? Кто наблюдал за процессом?

— Никаких сведений.

— Как может пройти незамеченным то, что, как мы точно знаем, случилось?

Теперь к ее гневу добавился страх.

— Не знаю!

— Я ведь предупреждал — подозревать всех и вся.

— Да! Именно так вы и говорили!

— Хорошо… даже очень.

Оукс снова повернулся к голопроекции.

— А теперь иди и поищи снова. Может быть, ты что-то упустила.

— Вы знаете, что я упустила?

— Это, милая, ты должна выяснить сама.

Оукс прислушался к шороху ее туники, когда Легата выбегала из комнаты. Плеснуло светом из растворившегося на миг люка, потом сумрак вернулся в свои права.

Оукс переключился с записи на изображение в реальном времени, запрограммировав сенсоры следовать за Легатой по мере того, как она шла в архивы. Переключаясь от камеры к камере, он наблюдал за своей помощницей, пока та не уселась за пульт на командном уровне архивов и не затребовала нужные ей сведения. Оукс проверил, какие: все сообщения, которыми обменивались борт и Пандора, все ссылки на Раджу Томаса и Керро Паниля и… и Хали Экель не забыла.

«Молодец, девочка».

Теперь она предпримет следующий шаг — задействует кого-то из подручных Льюиса в качестве шпиона. Оукс знал, что Легата уже однажды изучала данные в архивах, но сейчас она просто вывернет каждое словечко наизнанку в поисках тайного шифра. Во всяком случае, на это он надеялся. Если тайна существует, Легата раскроет ее. Нужно только подтолкнуть, подвигнуть ее.

«Подозревай всех и вся».

Он выключил проектор и невидящим взглядом уставился в темноту. Скоро, очень скоро он окончательно переселится на нижсторону. Никогда не возвращаться в опасную тесноту борта! Пандора тоже опасна, но потребность в надежном убежище, где корабль не сможет более следить за ним, увеличивалась с пугающей быстротой. «Это железное чудовище!» Пока Оукс на борту, оно следит за каждым его шагом. «Я бы на его месте поступил так же».

Кое-кто полагал, что влияние корабля распространяется и за его обшивку. Но Редут поможет разрешить и эту проблему. Если только Льюис не облажался. Нет… никогда. Его долгое молчание объясняется, вероятно, какими-то местными трудностями. С клонами, например. На случай настоящей катастрофы существовало множество надежных сигналов. Ни один из них не прозвучал. Так что в Редуте случилось нечто иное. «Может, Льюис готовит мне приятный сюрприз? С него станется».

Оукс улыбнулся собственным мыслям, лелея их тайну. «Ты не знаешь, что я задумал, железное чудовище. Особенно для тебя».

И относительно Пандоры у него тоже есть планы, свои планы, в которые корабль никак не входит. И относительно Легаты — отдельные планы. Скоро ей придется посетить Комнату ужасов. Да. Стать более… надежной.

Ностальгия представляет собою интересную иллюзию — мечту о небывшем. Позитивные воспоминания в целом сохраняются лучше. На протяжении поколений они постепенно замещают случившееся, превращая прошлое в набор навязчивых желаний.

Из корабельных архивов.

Впервые в жизни Ваэла подумала о том, чтобы отказаться от задания. Не из страха — она не раз единственной выживала на исследовательских субмаринах и все же была убеждена, что проект должен быть продолжен любой ценой. Осознание того факта, что важнее электрокелпа в Колонии нет ничего, было более глубоким, чем инстинктивное. Оно означало выживание.

«Я была там… и я выжила. Я должна была вести новую команду».

Эта мысль крутилась у нее в голове, когда они с Томасом подходили к новой субмарине, строительство которой тот потребовал ускорить. Несмотря на ранний час, работа уже кипела вовсю.

Томас внушал ей страх. Порой он казался вполне нормальным парнем, а иногда… что? Мысли теряли ясность.

«Он не так давно вышел из спячки и не успел вполне приспособиться к нашей жизни».

Они остановились в нескольких шагах от ограждения, и Ваэла вгляделась в обретавшую окончательные формы конструкцию, залитую светом прожекторов. Столько энергии тратится… и столько рабочих копошатся вокруг, точно муравьи вокруг надтреснутого яйца. Ваэла попыталась разобраться в том, что увидела. В целом конструкция понятна… но прозрачная капсула из плаза? При строительстве субмарин всегда пользовались плазмагласом, но цельная, съемная жилая капсула — это было что-то новенькое. Ваэла неожиданно поняла, что там будет тесно, и решила, что ей это вряд ли понравится.

«Почему Томас? Почему его назначили главным?»

Она вспомнила, как они шли по территории в эллинг для цеппелинов. Томас был слишком занят, отдавая приказы ей, и не заметил, как в цепи охранников мелькнула тень рвача-капуцина. Сорвав с бедра лазер, Ваэла поджарила тварь в последнем прыжке. Только потом ее затрясло — при мысли, что она едва не оставила оружие в комнате. Предполагалось, что внутри периметра безопасно, что охрана не спит…

Томас едва обратил внимание на случившееся.

— Быстрые какие, черти, — спокойно заметил он. — Кстати — в нашу команду с борта прислали поэта.

— Поэта? Но нам нужен…

— Мы получим поэта, потому что Корабль прислал нам его.

— Но мы просили…

— Я помню, о чем мы просили!

Похоже, ее новый начальник и сам чуял неладное.

— Хорошо, — пробурчала она, — но нам все равно понадобится системщик для…

— Я хочу, чтобы ты его соблазнила.

Ваэла не поверила собственным ушам.

— Когда ты выходишь из себя, — заметил Томас, — у тебя на лице играет радуга. Считай это заданием. Я видел голозапись этого поэта. Не так он и страшен…

— Мое тело принадлежит мне! — Ваэла пронзила его взглядом. — И никто — ни ты, ни Оукс, ни Корабль — не станет приказывать мне, кому отдавать его, а кому — нет!

Внезапно они оба разом остановились. Ваэла с изумлением заметила, что Томас стоит, подняв обе руки и глупо ухмыляясь, и только тогда поняла, что в гневе инстинктивно прицелилась из лазера ему точно между глаз. Продолжая буравить его взглядом, девушка убрала оружие в кобуру.

— Извини, — бросил Томас, и они снова двинулись к эллингу.

— Насколько для тебя важна команда по исследованию келпа? — поинтересовался он после некоторого молчания.

«Ему ли не знать!» Знали все, а за то время, что Томас пробыл на нижстороне, он успел проявить поразительную способность отыскивать ключевые данные.

— Для меня это… все.

И тут вопросы посыпались градом. Томас хотел знать, насколько свободен Паниль в своих действиях. Действительно ли его послал Корабль. Не работает ли он на Оукса или этого Льюиса, о котором все говорят с таким страхом. Кто? Что? Сомнения — целый водопад сомнений.

Но какого черта она должна соблазнять Паниля, чтобы выяснить все это? Ответ Томаса ее не удовлетворил.

— Ты должна сорвать все его маски, обнаружить все защитные барьеры.

«Проклятие!»

— Насколько на самом деле для тебя важен этот проект? — осведомился Томас.

— Жизненно… и не только для меня, а для всей Колонии.

— Разумеется. Вот поэтому ты должна соблазнить поэта. Если уж он должен работать в нашей нелепой команде, мы должны кое-что о нем знать.

— И влиять на него!

— Другого пути нет.

— Хочешь знать, не предпочитает ли он мужчин, — подними архивы. Я не…

— Вопрос не в том, и ты это знаешь. Ты не можешь оставаться в команде, если не будешь исполнять мои приказы!

— Я даже не могу оспорить мудрость твоих решений?

— Меня послал Корабль. Высшей власти в мире нет. И я должен кое-что узнать, чтобы наш проект увенчался успехом.

В его искренности трудно было усомниться, и все же…

— Ваэла, ты совершенно права — проект жизненно важен. Мы не можем тратить время, как сейчас, играя словами.

— Значит, я уже не имею здесь права голоса?

Ваэла готова была разрыдаться на глазах у всех.

— Ты можешь…

— После всего, что я пережила? Я видела, как все они умерли! Все! Или это дает мне право голоса в команде, или это дает мне право на отдых на борту — решай сам!

Раджа наблюдал, как кожа девушки приобретает интенсивно красную расцветку, зачарованный силой ее чувства. Что за восприимчивость, что за реакция! Он и сам начинал поддаваться эмоциям, каких не испытывал уже целые эпохи — века по корабельному времени.

— Мы общаемся, — мягко произнес он. — Делимся данными. Но все важнейшие решения принимаю я и только я. Если бы работа была построена так с самого начала, никому не пришлось бы умирать.

Ваэла молча набрала код доступа в эллинг, и они очутились на залитом ярким светом островке бурной деятельности, где все переговаривались, кричали и воняло газосваркой. Девушка придержала Раджу за плечо, подивившись, какие тонкие, жилистые у него руки.

— Чем соблазнение этого стихоплета поможет нашей миссии?

— Я уже сказал. Доберись до самого его сердца.

Ваэла пригляделась к новой субмарине.

— А замена пластали на плаз…

— Дело не в чем-то одном. Мы — команда. — Томас глянул на свою спутницу сверху вниз. — И мы отправляемся по воздуху.

— По…

Теперь она и сама видела, как тянутся из освещенного круга ввысь, под сумеречные своды эллинга канаты, придерживая полунадутый пузырь огромного цеппелина. Вместо обычной бронированной гондолы к газовым мешкам крепилась субмарина.

— Но почему…

— Потому что келп давит наши подводные лодки.

Ваэла вспомнила собственное бегство из обреченной субмарины — бьющие по воде плети келпа, вылетающий из лопнувшего корпуса воздушный пузырь, торопливый рывок к близкому берегу и почти чудесный нырок к земле патрульного цеппелина, спасшего ее от хищников.

— Ты сама видела. — Томас будто прочел ее мысли. — При первой же нашей встрече ты сказала, что веришь в разум келпа.

— Верно.

— Эти лодки не просто запутались. Их схватили.

Ваэла вдумалась в его слова. Уцелевшие из всех экспедиций, если таковые оставались, сходились в одном — лодки гибли, едва успев взять образцы келпа.

«Может, келп решил, что мы на него напали?» Это было бы логично. «Если келп наделен разумом… да. У него должны быть внешние сенсоры, сеть болевых рецепторов. Это было не слепое трепыхание, а осмысленная реакция».

— Келп, — бесстрастно проговорил Томас, — это не бесчувственный овощ.

— Я с самого начала говорила, что мы должны попытаться вступить в контакт.

— Так и будет.

— Тогда какая разница, уроним мы лодку с высоты или спустим с берега? Мы все равно среди келпа.

— Мы попадем в лагуну.

Томас подошел поближе к месту работ, нагнулся, разглядывая едва заметные швы в толще плаза. «Отлично сработано», — пробормотал он. Когда замена завершится, сидящие внутри будут иметь практически круговой обзор.

— В лагуну? — переспросила Ваэла, когда он отошел.

— Да. У вас, кажется, так называют эти участки чистой воды?

— Разумеется, но…

— Мы будем окружены келпом и, в сущности, беспомощны, если тот решит напасть. Но мы не станем к нему прикасаться. На субмарину навесят систему прожекторов, способную записывать и воспроизводить узоры келповых огней.

Все у него так разумно выходит…

— Мы сможем подойти к краю водорослевого леса, — продолжал Томас, наблюдая за работой, — не входя в него. Как ты могла заметить, при спуске с берега это невозможно — слишком тесно растут стебли.

Ваэла медленно кивнула. План все еще вызывал у нее множество вопросов, но общие его контуры уже были ясны.

— Подводные лодки — штуки чертовски неуклюжие, — говорил Томас, — но ничего лучше у нас нет. Найти достаточно широкий участок чистой воды и в нем заякориться. Потом нырнуть и изучать келп.

Опасная затея, но осуществление ее вполне реально. Да еще идея передавать келпу его же световые сигналы — Ваэла сама видела, как они повторяются сериями, следуя неким правилам. Что, если келп так общается сам с собой?

«Может, этот Томас и правда ниспослан нам Кораблем?»

Он что-то пробормотал. Томас был единственным из знакомых Ваэлы, который постоянно разговаривал сам с собой, иной раз совершенно отключаясь от внешнего мира. Никогда нельзя было понять, тебе он что-то говорит или просто размышляет вслух.

— Что?

— Плаз. Пласталь все-таки крепче… нужно поставить внутри распорки. Там будет еще теснее, чем можно представить.

Он отошел, чтобы поговорить с бригадиром, и до Ваэлы долетали только обрывки фраз: «А если накрест…», «И я хочу…», «Тогда…»

— Получилось не так хорошо, как могло бы, — сообщил Раджа, вернувшись, — но сойдет.

«Значит, он тоже делает ошибки, но скрывать их не боится».

Она слышала порой, что говорят о нем рабочие, — Томас внушал им страх. В любом ремесле он обнаруживал необыкновенные способности, будь то сварка плаза или расчеты по сопромату. Просто мастер на все руки…

«И ни в одном деле?»

Она ощущала, что повлиять на этого человека будет трудно, — «страшный враг или друг, который не служит твоим отражением, но выжигает насмешкой все лишнее».

Осознание это усугубило ее тревогу. Как мужчина Раджа Томас мог бы ей понравиться… но команда, которую он создавал, заранее внушала ей недобрые предчувствия.

«И даже для трех человек в лодке будет очень тесно».

Она закрыла глаза.

«Может быть, сказать ему?»

Она никогда и никому ни в отчетах, ни в дружеских беседах не упоминала об этом, но келп обладал над ней странною властью. Стоило субмарине скользнуть в водную толщу, пронизанную великанскими стеблями и щупальцами, как Ваэлу охватывало почти неудержимое сексуальное возбуждение. Нелепость, конечно. Девушка добивалась относительного спокойствия при помощи глубокого и частого дыхания, насыщая кислородом кровь, но это было неудобно и подчас отвлекало от дела. Впрочем, когда случалось такое, самый шок осознания помогал Ваэле очнуться.

Все ее товарищи думали, что такое частое дыхание — признак страха, способ одолеть сдерживаемый всеми трепет. А теперь они мертвы, и выслушать ее исповедь некому.

Теснота, странная чувственная атмосфера, пронизывавшая, казалось, все детали проекта, непредсказуемость начальника — все это выводило Ваэлу из себя. Она было решила принять анти-С, чтобы снять хотя бы сексуальное напряжение, но от таблеток ее клонило в сон. Замедленные рефлексы опасны.

Томас молча стоял рядом, наблюдая за работой, и Ваэла ощущала, как он мысленно делает пометки, как вертятся шестеренки в его голове.

— Ну почему я? — пробормотала она.

— Что? — Он обернулся к ней.

— Почему я? С какой стати именно я должна уломать этого поэта?

— Я уже сказал, что…

— Есть женщины, которым за это платят…

— Платить не стану. Это часть проекта, важнейшая часть. Твои же слова. Ты это сделаешь.

Она повернулась к нему спиной.

Раджа вздохнул. Удивительная особа эта Ваэла таоЛини. Он ненавидел себя за свой приказ, но никому, кроме нее, он не мог доверять. Для нее проект тоже был жизненно важен. А появление Паниля ставило слишком много вопросов. Слова Корабля были просты и ясны: «Там будет поэт…». Не «Я назначил поэта…» или «Я послал поэта…»

«Там будет…»

На кого работает Паниль? Сомнения… сомнения… неверие…

«Я должен знать».

В венах бурлила кровь. Раджа уже знал, что Ваэла выполнит приказ, а сам он сейчас погрузится в депрессию, каких не помнил уже давным-давно.

— Старый дурак, — пробормотал он.

— Что? — Ваэла снова обернулась, и Раджа прочитал на ее лице согласие и твердую решимость.

— Ничего.

Несколько секунд девушка смотрела ему в глаза. Потом бросила:

— Посмотрим, насколько мне понравится этот… поэт.

Развернулась на каблуках и выбежала из эллинга — торопливо, как все на Пандоре.

Религия рождается, когда человек пытается подчинить своей воле Бога. Библейский козел отпущения и Спаситель христиан отлиты в одной изложнице — человек, подчиненный капризам непредсказуемой вселенной (или непредсказуемого властителя), пытается сбросить с себя груз вины, навлекающей гнев Всемогущего.

Раджа Флэттери, из «Книги Корабля».

Вживленный под кожу Оукса приемник все еще не получил от Льюиса ни одного сигнала. Помехи или мертвое молчание, перебивающее любые мысли, — и все. Оуксу хотелось вырвать из шеи проклятую штуковину.

Почему Льюис приказал прервать все физические контакты с Редутом? Оукса раздражала невозможность хотя бы поднять шум. Истинные цели создания Редута оставались тайной для большинства корабельников — для них это была всего лишь попытка исследовать Черный Дракон. И Оукс не осмеливался отменить приказ об изоляции Редута. Слишком многие смогут тогда увидеть, что там понастроили за это время.

«Не может Льюис так поступить со мной!»

Оукс расхаживал по каюте, думая, что не мешало бы ей быть попросторнее. Хотелось выйти, прогуляться, снять напряжение, но корабль находился на деньстороне, и стоит ему высунуть нос из своего святилища, как на босса накинутся желающие получить указания. По кораблю расползались слухи. Народ уже заметил тревогу кэпа. Дальше так продолжаться не могло.

«Я бы спустился на нижсторону сам… если бы… Нет. Без Льюиса, который мог бы подготовить почву, слишком опасно». Оукс покачал головой. Нет, он слишком важная персона, чтобы рисковать внизу своей головой.

«Черт бы тебя побрал, Льюис! Хоть бы весточку…»

Оукс все больше подозревал, что неведомая авария коснулась самого Льюиса. Или это, или предательство… Нет. Все же несчастный случай. Льюис не был вожаком. Значит, виной сама планета.

«Пандора».

Планета во многих смыслах была более опасным и близким противником, чем корабль.

Оукс глянул в мерцающую мглу пустой голопроекции. Стоит коснуться кнопки, и перед ним появится изображение планеты в реальном времени. Ну и что толку? Он попытался высмотреть с орбиты Черный Дракон. Слишком густая облачность… ничего не разобрать. Он, правда, нашел неглубокий залив, на берегу которого построен Редут. Поблескивал океан при очередном прохождении не то Алки, не то Реги.

Оукс сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Этой планете его не одолеть.

«Ты моя, Пандора!»

Как он говорил Легате — там, внизу, все возможно. Может исполниться любая мечта.

Оукс глянул на свои руки, погладил выступающий живот. Он твердо решил для себя, что никогда, ни при каких обстоятельствах не станет потом зарабатывать себе на хлеб на поверхности планеты. Особенно той, которой владеет. Это было так естественно.

«Корабль сделал меня таким, какой я есть».

Более чем кто-либо из всех встреченных им людей Оукс понимал природу процессов, лепивших психику корабельников, их отличие от сил, правивших людьми, когда те были еще вольны блуждать по земной тверди.

«Все дело в тесноте… слишком много людей жмется друг к другу».

Бортовая давка переехала и на нижсторону. Подобный образ жизни требовал особого приспосабливания. И корабельники приспосабливались — все одним способом. Они накачивались наркотиками или забывались в азарте, рисковали всем — даже своими жизнями. Обегали Колонию по периметру нагишом, в одних обмотках. И ради чего? На спор! На пари! Чтобы спрятаться от самих себя! В своих долгих прогулках по коридорам Оукс отмечал, что машинально не обращает внимания на других прохожих. Почти как все корабельники, он уходил в себя до самого дна души, находя там уединение, веселье и саму жизнь.

В нынешние голодные времена эта привычка была ему особенно полезна. Оукс был самым… внушительным человеком на борту. Он знал, что ему завидуют, что его появление вызывает гневные вопросы, и все же никто не осмелился открыто бросить взгляд на его выдающееся брюхо.

«Да, я знаю свой народ. Я нужен ему».

Под руководством Эдмонда Кингстона он внимательно изучал свое ремесло, профессию психиатра — в его распоряжении были данные, накопленные в архивах за многие поколения… может, за эпохи. Корабль то погружал своих насельников в сон, то выводил из гибернации, так что счет реального времени был давно утерян.

Эта неизмеримость сроков тревожила Оукса. А переводы доступных источников обнаруживали слишком много нестыковок. По общему мнению, путаница возникла из-за попыток Корабля спасти как можно больше людей. Оукс не верил в это ни на минуту. Переводы указывали на возможность тысяч других объяснений. Переводы? Даже тут корабль приложил свою руку! Ты просишь компьютер сделать нечитаемое понятным. Но лингвисты на борту указывали, что среди языков, на которых велись архивы, есть такие, что существовали в собственном микрокосме, лишенные предков и потомков.

Что случилось с теми, кто говорил на этих языках?

«Черт, я не знаю даже, что случилось с нами».

Но воспоминания детства напоминали ему о многом. По сравнению с землянами корабельники — будь то клоны или природники — были уродами. Все до последнего уроды. Разум их, раздираемый между богоТворением и отчаянием, приспособился к короткой жизни, к тесноте, к отсутствию личного пространства и личных вещей. Корабельники взращивали умение переделывать даримые кораблем безликие вещи. Функциональная простота не несет в себе того бремени многозначительности, какое присуще добровольному аскетизму. И каждый инструмент, каждая чашка, ложка, пара палочек, каждая каюта на корабле несла на себе отпечаток личности нынешнего владельца.

«Моя каюта — всего лишь проявление того же эффекта в большем масштабе».

И внутренний мир оставался последним форпостом уединения, единственным местом, где можно было остановиться и выдавить каплю смысла из безумия вселенной.

Только капеллан-психиатр был выше этого психоза. Даже затронутый им, он сохранял способность анализировать. Подчас Оуксу казалось, что люди вокруг него пишут свои потаенные мысли на лицах.

«А что этот Раджа Томас? Еще один кэп. И он вглядывался в меня… как я порой вглядываюсь в лица других».

Оуксу пришло в голову, что он стал беспечен. Со дня смерти Кингстона он привык к мысли, что уж его-то никто не сможет раскусить, что он одинок в своем умении распластать психику любого корабельника. Такое оружие нельзя давать в руки сопернику — вот еще одна причина, чтобы убрать этого Томаса. Оукс только теперь сообразил, что прохаживается по каюте — к мандале, развернуться, обратно к комконсоли и снова к мандале… Его осенило у самого пульта. Протянув руку, он набрал код, выводивший в фокус голопроекции изображение камер в аграриуме Д-9, что на самом отшибе.

Оукс вгляделся в лилово-синее сияние ламп, под которыми гнули спины рабочие в своем замкнутом мирке.

Да… если независимость от корабля вообще возможна, то путь к ней лежит через пищу, через урожай. Аксолотль-баки, лаборатории клонирования, сам биокомпьютер — все это лишь сложные игрушки для сытых, одетых, пригретых.

«Сначала накорми людей, а потом требуй от них добродетели».

Так сказал старческий голос в одной из учебных записей. Мудрые слова и очень практичные. Слова того, кто умеет жить.

Оукс не сводил взгляда с рабочих. Те ухаживали за своими посадками с полнейшим самозабвением. Труд был для них во всех смыслах слова заботой, к ней следовало относиться с почтением, равное которому Оукс видывал только среди старших корабельников во время богоТворений.

Эти сельхозрабочие богоТворили.

«Боготворили!»

Оукс хихикнул, позабавленный этой мыслью. Свести творение Бога к окучиванию посадок! Что за зрелище, наверное, представляют они в глазах Бога! Толпа нищих духом. Что за Бог держит своих приспешников в духовной нищете ради того, чтобы слышать их мольбы? Оукс мог понять насилие ради власти, но это? Это нечто иное.

«Кто-то должен быть боссом, а остальным полезно напоминать об этом время от времени. Как иначе можно организовать работу?»

Нет… он понял смысл этой вести. Программы корабля начинали сдавать. Все проблемы ложатся на плечи кэпа.

«Посмотрите только на этих трудяг!»

У них ведь нет времени решать даже каким будет их собственное будущее. Когда? После работы? Когда усталое тело вгоняет разум в сонное забытье и вдумчивое решение ради всеобщего блага принять никак невозможно?

«Всеобщее благо — это моя работа».

Он освобождает этих несчастных от муки принимать решения, требующие непосильного напряжения сил, памяти, ума. А взамен кэп дает им дар более сладостный — безделье, растворение в безмысленном покое.

«Растворение…. рас-творение…»

Ассоциация потревожила мысли. Рас-творение… творение заново, творение всего, ради чего они живы… творение, где они живы…

Глядя на копошение рабочих в голопроекции, Оукс ощутил себя дирижером нескончаемого музыкального произведения и подумал, как бы не забыть на следующем общем собрании ввернуть это сравнение в речь.

«Дирижер… симфонии».

Мысль ему понравилась. Плодотворная мысль. Интересно, а у корабля такие бывают? Внезапно он ощутил глубинное сродство со своим металлическим врагом.

«Что мы за плод, что требуем такого почтения и заботы? Что за манна? Может ли корабль…»

Раздумья его прервало шипение раскупоренных герметиков.

«Кто осмелился?..»

Грохнула о раму крышка, и в каюту влетел Льюис, торопливо затворяя люк за собой. Он тяжело дышал. Оукс заметил, что вместо обычной подчеркнуто скромной бурой рабочей формы его помощник натянул новенький отглаженный зеленый комбинезон.

— Льюис!

В первый миг Оукс обрадовался, увидав этого человека… но когда Льюис повернулся к нему, это чувство мгновенно сменилось страхом. Все старания медиков не могли скрыть полностью многочисленные ссадины и синяки на его лице… и он хромал.

Суждение готовит тебя к вступлению в поток случая, где ведет лишь воля. Суждение суть способ направления воли. Мысль мимолетна, суждение же — это место, где смешиваются течения, которыми прошлое определяет будущее, это акт взвешивания.

Керро Паниль, «Спор Авааты».

С обычной своей уверенной легкостью Хали Экель подпрыгнула, ухватив одной рукой рычаг, открывающий люк в потолке, откуда можно было попасть в программное хранилище архивов. Болтающийся на ремне прибокс больно стукнул ее по бедру.

Меньше часа назад она узнала, что Керро Паниль отправился на нижсторону. Не попрощавшись, не оставив даже записки… или строфы.

«Хотя его ко мне ничто и не привязывает».

Открыв люк, она подтянулась и вползла в служебный проход.

«Он не пошел со мной на расплод, он…»

Хали отбросила эту мысль. И все равно было обидно. Они выросли в одном интернатском секторе, родились почти в один день и оставались друзьями. Она слушала его рассказы о Земстороне, а он — ее байки. По поводу собственных чувств Хали не питала иллюзий. Она давно считала Керро самым привлекательным мужчиной на борту.

Только почему он всегда такой отстраненный?

Протискиваться по кривой трубе пришлось скорчившись — в высоту она была на ладонь меньше, чем нужно. Впрочем, Хали уже привыкла передвигаться по кораблю такими вот незаметными переходами.

«И ведь не то чтобы я была страшная!»

Хали знала, что ее комбинезон из корабельной ткани обтягивает очень привлекательную фигурку. Смуглая кожа, карие глаза, коротко стриженные, как у всех техников, черные волосы. Каждый медтехник понимал, насколько выгоднее с точки зрения антисептики оставить от своей шевелюры нечто вроде густой щетины. Конечно, она не хотела бы, чтобы Керро состриг косу или бороду — ей нравился его стиль. Но ему в медсекторе не работать.

Люк, выводивший из служебного прохода в архивы, оказался закрыт, но Хали заучила код наизусть, и, чтобы открыть замок, ей не потребовалось и пары секунд. Нагнувшись, она проскользнула в хранилище. С потолка тревожно прожужжал что-то внутренний сенсор.

— Хали, что ты делаешь?

Девушка замерла, потрясенная. «Голосовая связь!» Всем был знаком безжизненный, отдающий металлом рабочий голос Корабля, необходимое средство общения, но сейчас она слышала нечто иное… звучный голос, полный сдержанного чувства. И Корабль назвал ее по имени!

— Я… я хотела найти терминал доступа к архивам. Тут всегда есть свободные.

— Ты весьма необычная женщина, Хали.

— Я чем-то нагрешила?

Ее сильные пальцы машинально защелкивали задвижки, в то время как тело замерло в ужасе. Что, если она оскорбила Корабль?

Но он говорил с ней! Взаправду говорил!

— Иные сочли бы, что ты поступаешь дурно.

— Я просто торопилась. Никто не сказал мне, почему Керро отправился на нижсторону.

— Почему ты не обратилась ко Мне?

— Я…

Хали бросила отчаянный взгляд на терминал-читальню, к которой вел узкий проход между вращающимися стойками софтверных дисков. Экран был пуст, за клавиатурой — никого, как она и ожидала.

Но Корабль не унимался.

— Я всегда рядом с тобой, не дальше, чем ближайший монитор или комконсоль.

Хали подняла глаза на оранжевый пузырь сенсора — злобное око циклопа, зеница, торчащая из металлической решетки, откуда доносился голос Корабля. Может, Корабль сердится на нее? Размеренность этого жуткого голоса нагоняла на Хали трепет.

— Я не злюсь. Я лишь предлагаю тебе больше доверять Мне. Я о тебе забочусь.

— Я… верую в Тебя, Корабль. Я богоТворю. Ты это знаешь. Я просто никогда не думала, что Ты заговоришь со мною.

— Как говорю с Керро Панилем? Ты ревнуешь, Хали.

Честность не позволила Хали возразить, да и слова не шли на язык. Девушка помотала головой.

— Хали, подойди к клавиатуре в конце прохода. Отожми красную клавишу в правом верхнем углу, и Я отворю проход за этим терминалом.

— Проход?

— Он приведет тебя в потайную комнату, где находится другой терминал. Им часто пользуется Керро Паниль. Теперь им можешь воспользоваться ты.

Терзаясь одновременно страхом и восторгом, Хали повиновалась.

Терминал вместе со столом откинулся на петлях, открывая взгляду низкий проход. Скорчившись в три погибели, Хали проползла в тесную комнатку. Тускло-зеленые лучики скрытых по углам ламп освещали желтоватое ложе. Рядом с ним стояла большая комконсоль с пультом и экраном, в полу виднелся знакомый диск голографического проектора. Обстановка была знакома девушке — небольшая учебная комната, — но она не знала, что они бывают настолько маленькими… и что здесь вообще есть такая.

За ее спиной с еле слышным щелчком затворился люк. Странно, но в этой берлоге она ощущала себя в полной безопасности. Здесь обретался Керро. Корабль заботился о ней, лично о ней. Острое ее обоняние безошибочно улавливало запах тела любимого. Она рассеянно потерла золотое колечко в носу и опустилась в привинченное к полу кресло у консоли.

— Нет, Хали. Вытянись на ложе. Здесь тебе не понадобится клавиатура.

Голос Корабля исходил отовсюду. Хали оглянулась в поисках источника этого пугающе сдержанного голоса. Но в комнате не было ни сенсоров, ни глаз-мониторов.

— Не бойся, Хали. Эта комната находится внутри Моей защитной оболочки. Ляг на кушетку.

Девушка нерешительно подчинилась. Ложе было устлано чем-то гладким, прохладно скользившим по коже.

— Почему ты решила поискать свободный терминал, Хали?

— Я хотела сделать что-нибудь… конкретное.

— Ты любишь Керро?

— Ты сам знаешь.

— Ты вправе добиваться его любви, Хали, но не обманом.

— Я… я хочу его.

— И ты обратилась за помощью ко Мне?

— Я приму любую помощь.

— Ты имеешь свободу доступа к информации, Хали, а уж что ты с ней сделаешь — тебе одной решать. Ты проживаешь жизнь, понимаешь?

— Проживаю? — Она вся взмокла, и потная кожа липла к покрытию ложа.

— Свою жизнь. Она дана тебе… в дар. Тебе следовало бы получше с ней обходиться. Наполнить ее счастьем.

— Ты сведешь нас с Керро снова?

— Только если это действительно нужно вам обоим.

— Я была бы счастлива с Керро. А он отправился на нижсторону, — едва не всхлипнула Хали, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Разве ты не можешь улететь за ним?

— Тебе же ведомо, что у меня на борту работа!

— Да. Корабельники должны быть здоровы, чтобы кормить Колонию. Но Мой вопрос относился к тебе.

— Я нужна здесь!

— Хали, я прошу тебя довериться Мне.

Девушка сморгнула, уставившись в пустой экран. Что за странные слова! Как можно не верить в Корабль? Все люди — его создания. Всю жизнь их сопровождали ритуалы богоТворения Корабля. Но Хали поняла, что от нее ждут ответа.

— Конечно, я Тебе верю, — выдавила она.

— Меня сие радует. И потому Я сделаю тебе подарок. Ты узнаешь о человеке, которого звали Иешуа. Имя это происходит из древнего языка, называемого арамейским, и позднее стало произноситься как Иисус. От него происходит также имя Иисуса Льюиса.

Больше всего Хали почему-то потрясло, как Корабль произнес имя Льюиса. Все на корабле называли его Хесус. Но в дикции Корабля трудно было усомниться — Иисус.

Она не сводила глаз с экрана. Светильники внезапно разгорелись ярко, заблестел полированный металл, и девушка прищурилась, чихнув. «Может, это не Корабль со мной говорит? — пришло ей в голову. — Может, это чья-то шутка? — Эта мысль ее испугала. — Да кто осмелится на подобный розыгрыш?»

— Я здесь, Хали Экель. С тобой говорит Корабль.

— Ты… читаешь мои мысли?

— Оставим этот вопрос пока, Хали, но знай, что Я могу читать твои реакции. Разве ты не видишь по лицу, что чувствует твой собеседник?

— Да, но…

— Не бойся. Я не желаю тебе зла.

Девушка попыталась сглотнуть, перебирая в памяти только что услышанные слова. «Иешуа?»

— Кем был этот… Иешуа?

— Чтобы узнать это, ты должна отправиться туда.

— Отправиться? Ч-что?.. — Она откашлялась, попыталась успокоиться. Керро часто бывал в этой комнате, а он никогда не выказывал страха перед Кораблем. — Где это место?

— Не «где», а «когда». Ты пересечешь пространство, которое вы, люди, называете временем.

Хали решила, что Корабль просто собирается показать ей голографическую запись.

— Проекция? Чего Ты хочешь…

— Нет, Хали. В этот раз ты сама будешь проекцией.

— Я…

— Крайне важно, чтобы корабельники узнали об Иешуа, называемом также Иисусом. В этот путь Я отправляю тебя.

Страх сдавил сердце.

— Как?..

— Я знаю, как, Хали Экель, да и ты знаешь. Ответь Мне: как действует нейрон?

Это было известно любому медтехнику.

— В синаптическую щель, — выпалила она, не раздумывая, — выделяется определенное количество ацетилхолина…

— Отмеренное, да. Образуется мостик. Проход. Твой разум образован мостами.

— Но я…

— Я суть вселенная, Хали Экель. Всякая часть Меня — всякая часть в целости своей — суть вселенная. Вся она суть Я — включая все ее мосты.

— Но мое тело… что с…

Девушка смолкла, парализованная внезапно страхом за свою драгоценную плоть.

— Я буду с тобой, Хали Экель. Та матрица, что определяет тебя, тоже суть часть вселенной, Моя часть. Ты желала знать, читаю ли Я твои мысли?

Сама мысль об этом казалась Хали жутковатой — вторжение в последний бастион ее уединения.

— И?..

— Экель, Экель… — Как печально произнес Корабль ее имя! — Наши силы принадлежат одной вселенной. Твои мысли и есть Мои мысли. Как могу Я не знать, о чем ты думаешь?

Девушка попыталась вздохнуть. Корабль говорил о вещах, едва доступных ее пониманию… но опыт богоТворения учил ее принимать непонятное на веру.

— Хорошо.

— Итак, ты готова отправляться?

Хали попыталась сглотнуть, но в горле пересохло. Рассудок ее лихорадочно искал доводы против этой безумной затеи Корабля. «Проекция?» Такое бесплотное слово — а Корабль сказал, что она станет проекцией. И как угрожающе это прозвучало!

— Почему… почему я должна пройти… сквозь время?

— Сквозь? — В одно это слово Корабль вложил безмерную укоризну. — Ты продолжаешь считать время линейной преградой. К истине это не имеет даже отдаленного отношения, но ради твоего спокойствия Я приму твое упрощение.

— Что же… то есть, если время не линейно…

— Если хочешь, считай его линейным. Но представь время как тысячи метров магнитной ленты, размотанной, набитой в это тесное помещение. Из одного времени можно попасть в другое, если установить мост между двумя отрезками ленты из разных петель.

— Но… если я правда попаду в другое время, как же обратно…

— Никогда не отпускай свое «сейчас».

Глубокий, подсердечный ужас никуда не делся, но к нему уже примешивалось любопытство.

— Быть в двух местах одновременно?

— Все время — это одно место, Экель.

Девушка заметила, что Корабль исподволь, но твердо перешел от ласкового, личного «Хали» к строгому «Экель».

— Почему Ты теперь зовешь меня по фамилии?

— Чтобы помочь тебе. Мне известно, что ты полагаешь свою фамилию более относящейся к тебе, чем имя.

— Но если Ты отправишь меня куда-то…

— Я запечатал эту комнату, Экель. У тебя будет сразу два тела, но разделенных в пространстве и во времени.

— И я буду чувствовать…

— Ты будешь ощущать только одну плоть, но помнить обе.

— Хорошо. Когда мне отправляться?

— Просто лежи на кушетке и постарайся признать тот факт, что Я сотворю тебе новое тело в ином времени.

— И…

— Если ты послушаешься Меня, то не ощутишь боли. Ты будешь понимать речь той эпохи, и Я наделю тебя старым телом. Старый человек никому не покажется опасным. Никто не тронет старуху.

Хали покорно попыталась расслабиться. Принять. Но вопросы переполняли ее.

— Для чего Ты отправляешь меня…

— Подслушивать, Экель. Смотреть и учиться. И что бы ты ни увидела — не пытайся вмешиваться. Ты лишь причинишь лишнюю боль… возможно, даже себе.

— Только смотреть…

— И ничего не делать. Последствия вмешательства в ход времен ты еще увидишь.

Хали хотела задать следующий вопрос, но по спине ее пробежала холодная струйка. Шею закололо. Сердце затрепыхалось в груди.

— Готова, Экель, — донесся откуда-то издалека голос Корабля, и хотя это был приказ, а не вопрос, она ответила, и голос ее эхом отозвался в черепе:

— Да-а-а…

Разум — это зеркало вселенной:

Видишь отраженья?

Вселенная — не зеркало разума:

Ничто в ней.

Ничто вне

Не отражает нас.

Керро Паниль, «Избранные сочинения».

Ваэла таоЛини валялась на койке, изнуренная и телом, и духом, но никак не могла заснуть. Томас был немилосерден. Все должно было соответствовать его жесточайшим требованиям. Этот фанатик двадцать один час без передышки вместе с Ваэлой прорабатывал план действий для новой субмарины. Дожидаться прибытия поэта, застрявшего где-то в недрах Приемника, он не собирался. Нет. «Мы не станем тратить время, которого у нас нет».

Она попыталась вздохнуть, и за грудиной кольнуло.

Интересно, подумала она, откуда все же взялся этот Томас. Он не знал того, что корабельники принимали как данность, и это тревожило Ваэлу. Да еще тот случай с рвачом-капуцином.

«Но он, надо признать, не испугался».

Куда больше ее удивило, что он не слышал об Игре.

За эллингом для цеппелинов собралась небольшая толпа — те, чья смена уже кончилась. Большинство распивали то, что корабельники прозвали прядильным вином.

— Эт-то что такое? — поинтересовался Томас, небрежно указывая на толпу блокнотом.

— Это Игра. — Ваэла изумленно глянула на него. — Ты что — об Игре ничего не слышал?

— Какая Игра? Просто пьяные рабочие веселятся… хотя странно — в моих вводных о спиртном ничего не говорилось.

— Всегда есть медицинский спирт, — отозвалась Ваэла. — Раньше было еще вино и самогон всяческий. Но официально мы не можем тратить продовольствие на производство алкоголя. Кто-то, правда, все равно исхитряется, а спрос огромный. Эти ребята, — она кивнула в сторону собравшихся, — обменяли на выпивку продовольственные талоны.

— Значит, они меняют продовольственные талоны на выпивку, которая делается из того же продовольствия — возможно, себе в убыток. — Томас прищурился. — Разве это не их право?

— Да, но пищи не хватает. Рабочие голодают. В здешних местах голод означает замедленную реакцию, а медленная реакция, Раджа Томас, — это смерть. И не всегда только твоя.

— Ты тоже пьешь? — спросил он вполголоса.

— Да. — Ваэла покраснела. — Когда выкраиваю время.

Томас направился было к собравшейся толпа, но Ваэла придержала его за рукав.

— Это еще не все.

— Что?

— Для Игры нужно четное число игроков, мужчин или женщин — неважно. Каждый делает первую ставку — определенное число талонов. Разбиваются на пары и тянут по очереди из корзины палочки вихи. Потом сравнивают. Кто в паре вытянул палочку длиннее — победитель, кто покороче — тот проиграл и выбывает. Оставшиеся делятся снова, и так пока не останется только одна пара.

— А что талоны?

— Игроки увеличивают ставки на каждом круге, так что на кону их оказывается изрядно.

— Последняя пара делит талоны на двоих?

— Нет, тянут снова. Кто вытянул длинную — получает талоны.

— Как-то скучновато.

— Да. — Ваэла поколебалась. — Проигравший бежит по периметру.

Она сказала это совершенно безразлично, не поведя и бровью.

— Хочешь сказать, они обегают там… — Томас ткнул большим пальцем куда-то за плечо.

Ваэла кивнула:

— Голыми.

— Но это же нево… это выходит больше десяти километров, по открытому ме…

— Некоторым это удается.

— Но зачем? Не ради же еды — не так пока плохо со снабжением, верно?

— Нет, не ради еды. Ради мелких услуг, работы, комнаты, любовников. Ради развлечения. Ради шанса уйти из тоскливой жизни с блеском. Проигрывают длинные палочки. Продовольственные талоны — это утешительный приз. По периметру бежит победитель.

Томас с силой выдохнул.

— И каковы шансы?

— Судя по опыту, как и все в Игре — пятьдесят на пятьдесят. Половина не добегает.

— И это законно?

Пришел черед Ваэлы смерить Раджу недоуменным взглядом.

— Они имеют право распоряжаться своими телами.

Он отвернулся, чтобы увидеть, как эти люди… играют.

Рабочие разбивались на пары, тянули палочки, опять разбивались, тянули снова, пока дело не дошло до последней пары. Остались мужчина и женщина. У мужчины не было носа, но во лбу трепетали сморщенные щели, и Раджа посчитал их дыхальцами. Женщина кого-то ему очень напоминала.

Длинную палочку вытянула женщина. Толпа восторженно взревела, и все бросились ей на помощь — собирать выигрыш. Талоны торчали у нее из рукавов, из-за пазухи, из-за пояса. Прошла по рукам последняя фляга с самогоном, и группа двинулась в сторону шлюзовых ворот восточной стены.

— Он правда туда выйдет? — Томас не сводил глаз с уходящих.

— Ты видел его правую бровь?

— Да. — Он наконец перевел взгляд на Ваэлу. — У него их будто бы три. И нос…

— Это татуировки. Наколки. За то, что бежишь П.

— Так у него это третий раз?

— Точно. Но шансы все равно пятьдесят на пятьдесят. У нас на нижстороне есть поговорка: «Идешь первый раз — головой рискуешь. Идешь второй раз — дважды живешь. Идешь третий раз — иди ко мне».

— Очаровательно.

— Хорошая игра.

— И ты в нее играла, таоЛини?

Она сглотнула, и кожа ее поблекла.

— Нет.

— Друг?

Она кивнула.

— За работу, — приказал Томас вежливо и отвел ее обратно в эллинг.

Вспоминая эту беседу, Ваэла не могла отделаться от ощущения, будто она упустила что-то в ответах Томаса.

Даже ради богоТворений Томас не разрешал прерывать работу. Отдыхать он ложился с неохотой, как бы с колебанием, и лишь когда от усталости они начинали забывать координаты и путаться в подпрограммах. В один из таких моментов он и завел разговор, который сейчас не давал Ваэле заснуть.

«Что он пытался мне сказать?»

Они сидели в плазовом шаре, который станет их прибежищем в глубинах моря. Вокруг, за прозрачной толщей, трудились рабочие. Ваэле с Томасом приходилось сидеть в такой тесноте, что им пришлось войти в особый ритм движений, чтобы не стукаться поминутно локтями.

— Отдохни, — проговорил Томас, когда Ваэла в третий раз подряд не смогла правильно набрать последовательность знаков для срочного погружения.

В голосе его звучало осуждение, но Ваэла откинулась в объятия мягкого контурного кресла, благодарная за любую передышку, благодарная даже за тугую хватку аварийной сбруи, которая поддерживала ее плечи, снимая нагрузку с мышц.

В сознание ее ворвался голос Томаса.

— Давным-давно жила-была девочка четырнадцати лет. Жила она на Земле и выросла на птицеферме.

«Я тоже жила на птицеферме, — подумала Ваэла и вдруг сообразила: — Он обо мне говорит!»

Она открыла глаза.

— Заглядывал в мое досье, значит?

— Это моя работа.

«Девчонка-подросток на птицеферме. Его работа!»

Она вспомнила ту девочку, которой была когда-то, — дитя эмигрантов, землепашцев. Технохолопы. Галльский средний класс.

«И из этого всего я вырвалась».

Нет… честно говоря, она оттуда сбежала. Взрыв сверхновой не так много значил для девчонки четырнадцати лет от роду, которая достигла физической зрелости намного раньше, чем ее сверстницы.

«И я сбежала на Корабль».

Ваэла закрыла глаза. Уже много раз она вела с собой все тот же нескончаемый спор. Словно в ее черепе разом помещались две женщины — одну она звала Беглянкой, а другую Честностью. Беглянку не устраивала жизнь на борту и пугали опасности нижстороны.

— Ну почему мне досталась такая судьба? — бурчала Беглянка. — Не жизнь, а сплошной риск.

— Сколько мне помнится, — заметила Честность, — ты сама напросилась.

— Значит, я в тот день сдала свои мозги напрокат. Каким местом я думала, черт?

— Что ты знаешь о чертях? — полюбопытствовала Честность.

— Надо познать черта, прежде чем понять ангела, — так, кажется, говорит наш кэп?

— Ты, как всегда, все перепутала.

— А ты знаешь, почему я вызвалась добровольцем, чтоб тебя! — Голос Беглянки дрожал от невыплаканных слез.

— Да. Потому что он умер. Десять лет вместе с ним и — пфф.

— «Он умер»! Это все, что ты можешь о нем сказать? «Он умер»?

— А что еще тут можно сказать? — Голос Честности был ровным и уверенным.

— Ты не лучше кэпа — всегда отвечаешь вопросом на вопрос. Что такого сделал Джим, чем заслужил смерть?

— Он проверял свои силы и достиг их предела, когда бежал П.

— Но почему ни Корабль, ни даже кэп никогда не говорят об этом?

— О смерти? — Честность призадумалась. — А что о ней говорить? Джим мертв, а ты жива, и это куда важнее.

— Да ну? Порой я сомневаюсь… и думаю, что случится со мной.

— Ты будешь жить, пока не умрешь.

— Но что со мной случится?

Честность опять примолкла — для нее это было нехарактерно — и наконец ответила:

— Ты будешь сражаться, чтобы жить.

«Ваэла! Ваэла, очнись!»

Это был голос Томаса. Она открыла глаза и, откинув голову на подушку, глянула на своего начальника. Лучи прожекторов преломлялись в толще плазмагласа и озаряли его лицо. В эллинге рабочие гремели железом. Ваэла заметила, что Томас тоже утомлен, но старается не показывать этого.

— Я рассказывал тебе сказку о Земле, — заметил он.

— Зачем?

— Это важно для меня. У той девчонки-подростка были такие красивые мечты. Ты все еще мечтаешь о будущем?

По лицу Ваэлы пробежала нервическая радуга. «Он что, читает мысли?»

— Мечты? — Она вздохнула, закрывая глаза. — Зачем мне мечты? У меня есть работа.

— И этого достаточно?

— Достаточно? — переспросила она и усмехнулась. — Это меня не волнует. Корабль ведь ниспошлет мне прекрасного принца, не забыл?

— Не богохульствуй!

— Это не я богохульствую, а ты. Зачем мне соблазнять этого придурковатого стихоплета, когда…

— Этот спор мы продолжать не станем. Уходи. Оставь проект. Но больше не спорь.

— На попятный я не пойду!

— Так я и понял.

— Зачем ты полез в мое досье?

— Я пытался вернуть ту девочку. Если она оставила свои мечты, возможно, ей по пути с мечтателями. Я хочу сказать ей, что сталось с ее мечтами.

— И что же с ними сталось?

— Они все еще с ней. И всегда с ней останутся.

Вы говорите «боги». Хорошо. Теперь Аваата понимает такой язык. Аваата говорит: сознание — дар Бога Вида индивидууму. Совесть — это дар Бога Личности всему виду. В совести ты найдешь форму, придаваемую сознанию, и красоту.

Керро Паниль, переводы из «Авааты».

Хали не ощущала течения времени, но когда эхо ее слов перестало отзываться раскатами в глубине мозга, она обнаружила, что стоит лицом к лицу с собой. Она все еще ощущала вокруг себя крохотное помещение, открытое для нее Кораблем позади терминала в архивах. И в этой комнате лежало ее тело. Ее плоть распласталась на желтой кушетке, а Хали смотрела на нее сверху вниз, не понимая, как такое может быть. Комнату заливал свет, расплескиваясь повсюду. Хали поразилась — насколько увиденное отличалось от того, что всегда показывали ей зеркала. Глянцевое покрытие кушетки оттеняло смуглую кожу. За левым ухом, под коротко стриженными волосами, проглядывала родинка. Свет был таким ярким, что хотелось прищуриться, но странным образом не резал глаз, и колечко в носу отражало его, сверкая. Все тело окружал странный ореол.

Хали попробовала заговорить — и долгое, наполненное ужасом мгновение ощущала, что не в силах этого сделать. Она попыталась вернуться обратно, в свое тело. А потом на нее снизошло спокойствие, и она услышала голос Корабля:

— Я с тобою, Экель.

— Это… как гибернация? — Она слышала собственный голос, не шевеля призрачными губами.

— Намного сложнее. Я показал тебе это, чтобы ты запомнила.

— Я не забуду.

И в тот же миг она обрушилась во тьму, медленно кувыркаясь. Корабль обещал дать ей новое тело — только это и вертелось у нее в голове. Тело старухи.

«Каково это будет?»

Ответа не было. Она неслась в жарком бесконечном туннеле, и страшнее всего было то, что Хали не ощущала собственного пульса. Но вдалеке прорезался свет, заливавший склон холма. Девушке, выросшей на борту, коридоры были понятны и знакомы, и когда она вылетела из темноты в белое сияние дня, ее потряс окружающий простор.

И она услышала биение. Это колотилось ее сердце. Хали невольно приложила руку к груди и, ощутив грубую ткань, опустила глаза. Рука была смуглой, морщинистой, старой.

«Это не моя рука!»

Хали огляделась, чувствуя себя совершенно беззащитной. Солнце заливало ее золотым жаром, ласкавшим старые кости. Вдалеке проходили люди.

— Тебе потребуется несколько минут, — послышался в ее сознании голос Корабля, — чтобы привыкнуть к новому телу. Не спеши.

Да, она уже чувствовала, как сигналы поступают в мозг через сбоящие синапсы. Ноги… обуты в сандалии, ремешки трут икры. Она сделала пару осторожных шагов — сквозь подошвы чувствовалась каменистая земля. Натирала плечи при каждом движении грубая волокнистая ткань мешковатого платья, в подоле путались ноги. Это было единственное ее одеяние… нет, еще кусок полотна, намотанный на голову. Хали подняла руку, чтобы прикоснуться к нему, и взгляд ее упал на подножие холма.

Там собралось множество людей — может, сотни три, Хали не могла посчитать точно.

Ей показалось, что, прежде чем она заняла это тело, ему пришлось бежать. Грудь давила одышка. В ноздри била вонь застарелого пота.

До нее доносился неразборчивый звериный рык толпы, медленно накатывавшей на нее в своем пути к вершине. Посреди толпы брел человек, волочивший на спине что-то вроде бревна. Когда он подошел ближе к Хали, та увидела кровь, стекающую по его лицу из-под странного венца, похожего на головную повязку, усеянного иголками. Путник был страшно избит, в прорехах серой хламиды виднелись синяки и раны.

Не успел он приблизиться к Хали, как ноги его подкосились, и путник упал лицом в пыль. Женщина в выцветшем синем платье бросилась ему на помощь, но двое молодых парней в шлемах с гребнями и жестких блестящих куртках оттолкнули ее. Толпа состояла из таких почти наполовину. Еще двое пытались поднять избитого пинками и руганью.

«Доспехи, — поняла Хали, вспомнив уроки истории. — Они одеты в доспехи».

Бездна времен, лежавшая между этим мгновением и ее рождением на борту, грозила поглотить рассудок Хали.

«Корабль?»

«Спокойно, Экель. Спокойно».

Она набрала воздуха в старческую грудь, еще раз, еще, превозмогая боль. Люди в доспехах, заметила она теперь, носили темные юбочки до колен… на ногах — тяжелые сандалии и металлические поножи. У каждого за плечом был привешен короткий меч, так что за ухом торчала рукоять. Напирающую толпу они сдерживали шестами… «Нет, — поправилась Хали. — Древками копий, орудуя ими точно палками».

Толпа скрывала от нее упавшего. Голоса становились громче и злее, но причина свары оставалась Хали непонятной.

— Отпустите его! — кричали одни. — Отпустите, молим!

— Бейте ублюдка! — вопили другие. — Бейте!

— Забить его камнями на месте! — взвился над толпой пронзительный крик. — Все равно до вершины не доползет!

Люди в доспехах растолкали толпу. Рядом с упавшим остался только рослый темнокожий мужчина. Он испуганно оглянулся, дернулся, пытаясь убежать, но двое солдат преградили ему путь, замахнувшись древками, и темнокожий вновь прижался к упавшему.

Один из солдат ткнул копьем в сторону темнокожего и крикнул что-то неразборчивое. Тот нагнулся и поднял бревно, упавшее с плеч страдальца.

«Что происходит?»

«Смотри и не вмешивайся».

Обок тропы стояла кучка рыдающих женщин. Избитый человек медленно поднялся на ноги и вслед за волочащим бревно мужчиной двинулся к вершине холма — в сторону Хали. Та взирала на эту жуткую сцену, силясь понять, что здесь происходит. Нечто чудовищное — очевидно. Но насколько это важно? Почему Корабль решил, что она должна все это увидеть?

Избитый ускорил шаг и приблизился к плакальщицам почти вплотную. Хали поняла, что он едва стоит. Одна из женщин проскользнула через оцепление и серой тряпицей утерла кровь с лица раненого. Тот мучительно раскашлялся, держась за левый бок и морщась.

В Хали проснулся медик. Этот человек тяжело ранен — по меньшей мере перелом нескольких ребер, возможно, пневмоторакс. В уголке его губ показалась кровь. Ей захотелось подбежать к нему, облегчить его страдания…

«Не вмешивайся!»

Присутствие Корабля осязаемой стеной встало между нею и раненым.

«Спокойно, Экель».

Корабль вошел в ее мысли.

Хали стиснула кулаки, хватая воздух ртом. До нее долетел запах толпы. Ничего омерзительнее она не ощущала в жизни. Воздух пропитывала грязь и гниль. Как могут эти люди переносить такую вонь?

И в этот миг раненый заговорил. Плакальщицы, к которым он обратился, мгновенно смолкли.

— Не по мне плачьте, но по детям вашим, — отчетливо услышала Хали.

Сколько же участия было в этом негромком голосе!

Один из солдат ткнул раненого в спину тупым концом копья, понуждая его возобновить нелегкий путь к вершине. Они приближались. Смуглокожий по-прежнему волок бревно.

Что здесь творится?

Раненый вновь обернулся к заведшим свое плакальщицам. Голос его был силен — куда сильнее, чем ожидала Хали.

— Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?

Отвернувшись от них, путник устремил взгляд на Хали. Он все еще держался за бок, и на губах его выступила розовая пена — верный признак пневмоторакса.

«Корабль! Что они делают с ним?»

«Наблюдай».

— Ты пришла издалека, — произнес раненый, — чтобы засвидетельствовать сие.

«Он говорит с тобой, Экель. — Голос Корабля не позволил ей впасть в оцепенение. — Можешь ответить».

Поднятая толпой пыль забивала горло. Хали подавилась словами, прежде чем выдавить:

— От… откуда ты знаешь, что я издалека?

Голос ее был голосом дряхлой старухи.

— От меня ты ничего не скроешь, — ответил раненый.

Один из солдат с хохотом ткнул копьем в ее сторону — так, в шутку.

— Иди-ка ты подобру-поздорову, старая. Может, ты издалека пришла, а я тебя еще дальше пошлю.

Товарищи его покатились со смеху.

«Никто не тронет старуху», — вспомнила Хали уверения Корабля.

— Пусть знают, — крикнул ей раненый, — свершилось!

А потом ее захлестнули гневные крики толпы и окутали клубы вонючей пыли. Хали едва не задохнулась, покуда люди проходили мимо, горло у нее перехватило. Когда кашель отпустил, она повернулась и невольно вскрикнула. На вершине холма, там, куда стремилась толпа, на двух столбах с поперечиной, вроде того, что тащили за раненым, висели люди.

Толпа расступилась на миг, и Хали снова увидала избитого путника.

— Если кто и поймет волю Божию, — крикнул он ей в тот краткий миг, — так это ты!

Толпа вновь скрыла его.

«Волю Божию?»

Чья-то рука коснулась ее плеча, и Хали испуганно шарахнулась. Рядом с ней стоял парень в буром балахоне. Изо рта у него воняло дерьмом.

— Он сказал, что ты явилась издалека, матушка, — проныл он елейным голоском. — Ты знаешь его?

Хали хватило одного взгляда в глаза вонючему, чтобы испугаться за судьбу хрупкого старческого тела, вмещавшего ее рассудок. Это был опасный человек… очень опасный. У него были глаза Оукса. Он обладал силой творить зло.

— Ответь-ка мне, — пропел он, и голос его сочился ядом.

Вы зовете Аваату светлячком в ночном море. Аваата сомневается в ваших словах, ибо Аваата видит пейзажи ваших мыслей. С трудом проходит Аваата тропами ваших раздумий — они сплетаются, меняя направление с каждым шагом. Но Аваата и раньше шла подобными путями, исследуя просторы чужой мысли. Ваши призраки ведут Аваату. Мы связаны в едином пути.

Что за призрак зовете вы естественной вселенной? Вы отобрали его у своего Бога? А… нет, вы отъяли часть себя, чтобы создать невозможное. Чтобы творить, необязательно разрушать себя. Ваша сила — в расплывчатости пейзажа вашего рассудка, в несложенности путей вашей мысли. В вас самом таится нечто, направляющее каждую мысль. Почему же вы ограничиваете их свободу малой частью доступного вам простора?

Вы находите различие между чертежом и уже разбитым садом. Вы вечно готовитесь и говорите себе: «Сейчас я скажу что-то о…» И этим вы ограничиваете свободу своего слова и слушателя заставляете принять ваши ограниченья. И все ради того, чтобы свести урезанные данные в простую, линейную систему понятий. Оглянись, человече! Где ты нашел простоту? Разве первый взгляд на один и тот же пейзаж говорит тебе то же, что второй? Почему же твоя воля столь несгибаема?

Все знаковые системы пронизывает магическое сродство между предметом и подобием, между реальностью и символом. Это явный фундамент языка. В большинстве наречий слово «вещь», или «предмет», происходит от того же корня, что и слово «речь», а то в свою очередь уходит корнями в древнюю волшбу смысла.

Керро Паниль, «Воспевая Аваате».

Оукс замер в молчании, глядя на стоящего у порога кэпитанской каюты Хесуса Льюиса. Что-то назойливо жужжало под ухом. Оукс не сразу вспомнил, что оставил включенным голопроектор, все еще показывавший аграриум Д-9 изнутри. Да… там же деньсторона в разгаре. Он стукнул по выключателю.

Льюис отошел от двери на шаг и снова остановился, тяжело дыша. Жидкие соломенные волосы его растрепались, черные глаза бегали — привычка, которую Оукс наблюдал у большинства нижсторонников. На остром подбородке Льюиса поверх пореза была прилеплена нашлепка псевдоплоти и еще одна — на узкой переносице. Тонкие губы кривила усмешка.

— Что с тобой?

— Клоны… — нервный вздох, — …взбунтовались.

— А Редут? — Оукса передернуло от ужаса.

— Цел.

Прихрамывая, Льюис добрел до дивана и рухнул плашмя.

— У тебя не найдется немного твоей фирменной? В Редуте ни капли не осталось.

Оукс торопливо шагнул к потайному шкафчику, вынул бутылку терпкого пандоранского вина, откупорил ее и подал Льюису. Тот припал к горлышку и, не переводя дыхания, сделал четыре глотка, оглядывая своего шефа поверх бутылки. Старый кэп, кажется, совсем сдал. Под глазами синие мешки. «Эк его…»

Оукс же воспользовался этими секундами, чтобы собраться. Он был не против услужить Льюису — это создавало полезную иллюзию личной заботы. Очевидно было, что в Редуте случилось нечто ужасное.

— Взбунтовались? — переспросил Оукс, когда Льюис оторвался от бутылки.

— Отбросы из Комнаты ужасов, раненые и прочая шваль, которую нам было не прокормить. С едой совсем труба. Я их всех выставил.

Оукс кивнул. Выбросить клонов за шлюзы Редута значило обречь их на гибель, быструю… если им повезет и они не наткнутся на нервоедов или прядильщика. Тогда им придется туго.

Льюис глотнул еще вина и продолжил:

— Мы не заметили, что окрестности заражены нервоедами.

Оукс задохнулся. Нервоеды пугали его более всех ужасов Пандоры. Живо представились быстрые нитевидные тельца, что вгрызаются в плоть, пожирают нервы, впиваются в глаза, проедают себе дорогу сквозь тело в мозг. Долгая мука пострадавших была хорошо знакома на нижстороне, и рассказы об этом просочились даже на борт. Все живое на Пандоре боялось нервоедов, кроме, кажется, келпа — но у него не было нервов.

— Что случилось потом? — спросил Оукс, отдышавшись.

— Клоны подняли шум, как всегда, когда мы их выставляем. Они же знают, что с ними станется. Пожалуй, мы слишком мало обращали на них внимания. Кто-то вдруг заорал: «Нервоеды!»

— Твои люди, конечно, загерметизировали люки.

— Все было закрыто, пока наблюдатели высматривали гнездо.

— И?..

Льюис уставился на бутылку, которую сжимал в руках, и судорожно вздохнул.

Оукс ждал. Нервоеды, конечно, жуткие твари; им требовалось три-четыре минуты на то, что другие демоны завершали вмиг. Но конечный результат был тем же.

Льюис снова вздохнул, снова отпил вина. Его уже не так трясло — как будто присутствие Оукса убеждало его в том, что он наконец в безопасности.

— Они напали на Редут, — произнес он.

— Нервоеды?

— Клоны.

— Напали? Как…

— С камнями. С голыми руками. Кто-то из них разбил щиты мусоропроводов, мы не успели остановить их. Двое клонов попали внутрь. И они уже были заражены.

— Нервоеды в Редуте?! — Оукс с ужасом воззрился на своего помощника. — И что ты сделал?

— Бардак был ужасный. Наша аварийная команда, по большей части спецсозданники, заперлась в полном составе в лаборатории марикультуры, но нервоеды уже проникли в водопровод. Лаборатория — вдребезги. Выживших не было. Я сам заперся в пультовой с пятнадцатью помощниками. Все были чисты.

— Сколько человек мы потеряли?

— Большую часть персонала.

— Клоны?

— Почти никого не осталось.

Оукс поморщился.

— Почему ты не доложил, не вызвал помощь? — Он коснулся вживленной капсулы передатчика.

Льюис покачал головой.

— Я пытался. Или тишина, или помехи. А потом со мной пытался заговорить кто-то еще. Словно картинки возникали в голове.

«Картинки перед глазами!»

Это описание очень походило на то, что испытывал сам Оукс. Их секретный канал связи раскрыт! Кем?

Он задал этот вопрос вслух.

— Это я и пытаюсь выяснить. — Льюис пожал плечами.

Оукс заткнул себе рот кулаком. «Корабль?! Да, это его работа!» Но сказать об этом вслух он не осмелился. У проклятой железяки везде глаза и уши.

Хватало и других ужасов. Гнезда нервоедов приходилось выжигать… ему представился тлеющий после пожара Редут.

— Ты сказал, что Редут уцелел?

— Все чисто. Все стерилизовано. И мы кое-что добыли взамен.

Льюис снова приложился к бутылке и ухмыльнулся Оуксу, наслаждаясь явным нетерпением кэпа. Стариком так легко вертеть…

— Что? — резко поинтересовался Оукс.

— Хлор и сильно хлорированная вода.

— Хлор?.. Хочешь сказать, он убивает нервоедов?

— Своими глазами видел.

— Так просто? Все настолько просто? — Оукс вспомнил, что годами жил в ужасе перед мельчайшими из демонов. — Хлорированная вода?

— Сильно хлорированная. Пить такую нельзя. Но нервоеды в ней растворяются. Жидкость и газ проникают всюду и изводят гадов до последнего. Редут воняет до небес, но все чисто.

— Ты уверен?

— Ну я же здесь.

Льюис постучал себя в грудь и глотнул еще вина. Оукс вел себя не совсем обычно, и это тревожило его. Льюис вспомнил приказ, дошедший до него на борту орбитального челнока. «Легату — в Комнату ужасов». Найдется ли гнусность, которой побрезгует старый ублюдок? Льюис искренне надеялся, что нет. Так и следовало управлять Оуксом — через его излишества.

— Ты действительно здесь, — согласился Оукс. — Но как ты… Я хочу сказать, как вы обнаружили…

— Мы застряли в пультовой. Все системы управления были у нас под руками. Мы начали сбрасывать в жилые помещения все, что могли…

— Но хлор! Где вы взяли хлор?

— Вообще-то мы пробовали соляную рапу. Случилось замыкание, и через нее пошел ток. Образовался хлор. Я как раз был у экрана и заметил, что нервоедов он убивает.

— Ты уверен?

— Я же говорю — своими глазами видел. Они сморщивались и дохли.

Оукс начал осознавать, как такое могло случиться. Колонисты никогда не пробовали воздействовать на нервоедов хлором. Большая часть едких веществ на фауну Пандоры не действовала. А питьевую воду обеззараживали с помощью фильтрации и кипячения в лазерных печах. Так было дешевле. Нервоедов брал огонь — и колонисты всегда пользовались огнем.

В голове возник еще один вопрос:

— Уцелевших много?

— Только те, кто оказался в герметичных отсеках до начала заражения. Все остальные помещения мы залили хлором и сильно хлорированной водой.

Оукс представил, как газ равно убивает людей и нервоедов, как обжигает кожу ядовитая вода… Он встряхнул головой, чтобы отогнать глупые мысли.

— Ты совершенно уверен, что в Редуте безопасно?

Льюис уставился на него. Их драгоценный Редут! Ничего важнее нет.

— На деньстороне я отправляюсь обратно.

Оукс запоздало сообразил, что следовало проявить побольше сочувствия.

— Но, друг мой дорогой, ты же ранен!

— Мелочи. Один из нас отныне должен находиться в Редуте постоянно.

— Почему?

— Зачистка вышла довольно кровавой. Это нам еще аукнется.

— Чем?

— Выжившие клоны, даже наши люди… ну, ты можешь себе представить, какими приемами мне пришлось пользоваться. Были неизбежные потери. Кое-кто из выживших клонов и даже из наших ребят — кто послабее — они… — Льюис пожал плечами.

— Они — что? Изволь объяснить.

— Мы получили несколько прошений от клонов и даже от сочувствующих среди людей. Пока меня не будет на месте, я оставил за себя Мердока.

— Прошения? От клонов? И как ты с ними поступил?

— Как и в тот раз, когда решал проблему голода.

Оукс скривился.

— А… сочувствующие?

Льюис снова пожал плечами.

— Когда мы извели всех нервоедов в округе, к Редуту вернулись прочие демоны. Быстрый и эффективный способ решения проблем.

Оукс потер шрам над вживленным передатчиком.

— Но когда… то есть почему ты не отправил кого-то…

— Мы ждали окончания стерилизации.

— Да… да, конечно. Понятно. Смелые ребята.

— И… ты можешь себе представить, что бы началось, если бы об этом стало известно?

— Ты совершенно прав.

Оукс обдумал слова Льюиса. Как всегда, тот нашел верное решение. Трудное, но правильное.

— А что я там слышал насчет Легаты? — поинтересовался Льюис.

— Ты не имеешь права оспаривать мои… — вскипел было Оукс.

— Ох, уймись. Ты отправляешь ее в Комнату ужасов. Я должен знать, не пора ли готовить ей замену.

— Заменить… Легату? Думаю, вряд ли.

— Если вдруг потребуется, извести меня загодя.

— Мне почему-то кажется, — Оукс все еще злился, — что ты разбрасываешься работниками.

— Ты можешь придумать другой способ справиться с мятежом?

Оукс покачал головой.

— Я не хотел тебя обидеть…

— Знаю. Но вот поэтому я не докладываю о таких вещах, пока не возникнет крайней нужды или ты не потребуешь.

Тон Льюиса Оуксу очень не понравился, но в этот момент капеллан-психиатра посетила иная мысль.

— Ты сказал, одному из нас придется все время торчать в Редуте? А как же Колония?

— Тебе придется свернуть свои дел здесь и переехать на нижсторону. Другого выхода я не вижу. Легату можешь использовать для связи с бортом, если после Комнаты ужасов от нее еще будет прок.

Оукс обдумал эту идею. Переселиться вниз, к кровожадным демонам? Регулярные поездки, предпринимаемые ради того, чтобы продемонстрировать свою власть, и без того действовали ему на нервы… но жить там безвылазно?

— Поэтому я и спросил про Легату, — пояснил Льюис.

— И как… — полюбопытствовал несколько умиротворенный Оукс, — там… в Колонии?

— Безопасно, пока находишься в помещении и передвигаешься только на челноках или сервоках.

Оукс моргнул. И снова Льюис был безупречно логичен. Кому они могли довериться больше, чем друг другу?

— Да. Я понимаю.

Оукс оглядел каюту. На виду ни одного сенсора не было, но это его не успокаивало. Проклятый корабль все равно знал, что творится на борту.

«Мне придется переехать вниз».

Слишком много причин вынуждало к этому. Конечно, Первую лабораторию Льюис переведет в Редут, но в самой Колонии останется еще немало проблем, которые придется решить.

«На нижстороне…»

Оукс всегда знал, что когда-нибудь ему придется покинуть борт корабля. Но то, что выбор сделан за него, обстоятельствами, ничуть не помогало ему решиться, наоборот — такая несвобода заставляла Оукса острее чувствовать свою уязвимость. Случай с нервоедами глубоко потряс его.

«Что за дилемма!»

По мере того, как он приобретал все больше власти, кэп все менее мог доверять тем, с кем сталкивался на борту. Но Пандора оставалась не менее опасной и неведомой.

Оуксу пришло в голову, что он ждал того часа, когда планета будет стерилизована и умиротворена, прежде чем спуститься на нее вместе с Льюисом.

«Стерильная поверхность. Да».

Он вгляделся в лицо Льюиса. Отчего этот тип так доволен? Оттого лишь, что он случайно остался в живых? Вряд ли. Льюис что-то скрывает.

— Что еще ты можешь сообщить?

— Новые спецклоны. Они находились в изолированном отсеке и уцелели все. Чисты, совершенно незапрограммированы и прекрасны. Просто прекрасны.

В последнем Оукс сильно сомневался. Ему было известно, как часты у клонов отклонения в развитии. Тело оригинала, в конце концов, было прозрачно для космических лучей, разрушающих записи человеческих генов. Конечно, работа Льюиса — восстанавливать цепочки ДНК, но все же…

— Никаких фокусов?

— Я взял за основу клетки электрокелпа и вносил изменения при помощи рекомбинантной ДНК. — Он потер пальцем острый нос. — Получилось.

— Это ты говорил и в прошлый раз.

— В прошлый раз тоже получилось. Мы просто не смогли выдержать режим питания…

— Никаких уродов?

— Чистая работа. Только ускорение развития до зрелости. А ведь с келпом тяжело работать. Лаборанты все время шарахаются от глюков, стареют как проклятые…

— Ты все еще можешь позволить себе просто так разбрасываться опытными лаборантами?

— Это не просто так!

Льюис злился — именно этой реакции и добивался от него Оукс.

— Я просто хотел знать, получилось ли, Хесус, — обезоруживающе улыбнулся он. — Вот и все.

— Получилось.

— Отлично. Полагаю, ты единственный, кто мог бы провернуть этот дельце… но я единственный, кто согласится тебе это разрешить. Как поживает график?

Льюис моргнул — резкая смена темы разговора застала его врасплох. Хитрый старый ублюдок, никогда не даст в себя прийти. Он глубоко вздохнул, все еще ощущая вкус дрянного вина — полузабытое чувство уюта и безопасности, которое всегда давал ему Корабль… нет, всего лишь корабль.

— Сколько? — строго спросил Оукс.

— Мы можем продлить период развития спецклонов — точней сказать, старения — и довести их до любого потребного возраста. От зачатия до пятидесяти биолет за пятьдесят суток.

— В хорошем состоянии?

— В превосходном и полностью подготовленными для программирования. Они остаются беспомощными младенцами, пока не станут нашими, э-э… слугами.

— Значит, мы довольно быстро сможем восстановить численность персонала Редута.

— Да… но тут есть проблема. Большинство наших людей это знает, и они… э-э… видели, как я поступил с клонами и им сочувствующими. Они начинают осознавать, что заменимы.

— Понимаю. — Оукс покивал. — Поэтому тебе и придется торчать в Редуте. — Он всмотрелся в лицо своего помощника. Нет, тот еще не все сказал. — Что еще, Хесус?

Льюис ответил не раздумывая — ответ все время вертелся в его мыслях, ожидая вопроса.

— Проблемы с энергией. Мы их решим.

— Ты их решишь.

Льюис опустил глаза. Этого он и ожидал. Правда… но им нужно больше «порыва», их собственного эликсира.

— У меня есть для тебя подсказка, — бросил Оукс. — Когда человек занят работой, ему некогда думать и бояться. Раз проблема с клонами решена — пусть твоя команда займется уничтожением келпа. Мне нужно простое, действенное решение. Вирусы, ферменты — мне плевать. Скажи им, чтобы они извели эту дрянь.

Бескрайняя вселенная предлагает нам бесконечное множество примеров бессмысленных явлений, подчас пугающих или изменчивых, но всегда божественно загадочных. Лишенное божественной мощи сознание не в силах полностью охватить бесконечность вселенной, и потому за границами познанного нас всегда ждет тайна. Единственный смысл этой вселенной — тот, что мы в нашей смертной гордыне ей приписываем. В этом мы похожи на наших далеких примитивных предков.

Раджа Томас, из корабельных архивов.

Хали в ужасе застыла перед вонючим незнакомцем, силясь придумать безопасный ответ. Беспомощность, которая охватила ее, усугублялась предельной чуждостью мира, куда забросила ее воля Корабля. Пыль, поднятая следовавшей за раненым толпою, вонь, яростные крики и блуждающие тени под одиноким солнцем…

— Ты знаешь его? — напористо повторил незнакомец.

Хали хотела было заявить, что никогда прежде не видала несчастного, но что-то говорило ей — это неправда. Было в нем что-то пугающе знакомое.

«Почему он заговорил со мной о Боге и знании?»

Может, это другой спроецированный сюда корабельник? Почему раненый казался ей таким знакомым? И почему он обратился к ней?

— Мне ты можешь сказать, — настаивал незнакомец.

— Я пришла издалека, чтобы увидеть его.

Старушечий голос, которым наделил Хали Корабль, звучал униженно, но лжи в ее словах не было. Она чувствовала это своими старческими костями. Корабль не стал бы лгать, а Он ясно сказал: «Через Великую Бездну…» И каким бы не было значение этого спектакля, Корабль явил ее здесь только ради этого человека.

— Не узнаю твоего говора, — заметил вонючий. — Сидонянка, что ли?

Хали двинулась вслед толпе, отрешенно бросив любопытствующему:

— Я с Корабля.

Что там делают с раненым эти люди?

— С Корабля? Никогда не слыхал о таком городе. Это в римских владениях?

— Корабль далеко. Очень, очень далеко.

Что творится там, на вершине холма? Солдаты отобрали у носильщика брус с выемкой и уложили на земле. Толпа забурлила.

— Тогда почему Иешуа сказал, что тебе ведома воля Господня? — поинтересовался вонючий.

Хали вздрогнула. «Иешуа?» Это имя упоминал Корабль. Потом, сказал Он, оно превратится в «Иисус» и «Хесус». Иисус. Поколебавшись, она перевела взгляд на своего собеседника.

— Ты назвал его Иешуа? — переспросила она.

— А тебе он ведом под другим именем?

Вонючий ухватил ее за плечо. В голосе его, в каждом движении сквозила жадная злоба.

В этот миг Корабль снова заговорил с ней.

«Это римский соглядатай, шпион, служащий тем, кто пытал Иешуа».

— Ты знаешь его? — потребовал ответа вонючий, больно тряхнув старуху за плечо.

— Мне кажется, что этот… Иешуа как-то сродствен Кораблю, — проговорила она.

— Сродствен… как можно быть в родстве с городом?

— Он в родстве с тобою, Корабль? — Хали машинально задала вопрос вслух.

«Да».

— Корабль говорит, что да, — сказала она.

Вонючий отпустил ее и отшатнулся от нее, кривясь от злобы.

— Безумная! Просто ополоумевшая старуха! Такая же полудурочная, как и он! — Он махнул рукой, указывая на вершину холма. — Видала, что с такими делают?

Хали посмотрела.

Двое мужчин, уже висевших на столбах, были привязаны к перекладинам, но только сейчас она поняла, что они оставлены умирать так. И это должно было случиться с Иешуа!

И, осознав это, Хали расплакалась.

«Слезы нарушают остроту зрения, — раздался в ее черепе голос Корабля. — Наблюдай».

Она вытерла глаза краешком платья, заметив попутно, что вонючий растворился в толпе. Хали заставила себя последовать за ним к месту казни.

«Я должна видеть».

Воины срывали с Иешуа одежду, обнажая раны, ссадины и синяки по всему телу. Несчастный сносил это терпеливо, не вздрогнув даже тогда, когда люди в один голос ахнули при виде его ран — как будто каждый раскрыл на миг душу пред собственной смертью.

— Он же плотник! — крикнул кто-то слева. — Не привязывайте его!

Юноше в доспехах передали из толпы горсть длинных кривых гвоздей.

— Прибить его! — хором подхватили собравшиеся чей-то клич. — Прибить!

Двое солдат поддерживали Иешуа за плечи. Он оглянулся было и уронил голову на грудь. В него бросали из задних рядов камни… Хали заметила, как кто-то метко плюнул в несчастного… но тот не пытался уклониться.

Все это выглядело так… дико в оранжевом сиянии бесстрастного светила, сочащемся сквозь высокие редкие облачка.

Хали смахнула с ресниц слезы. Корабль приказал ей смотреть! Хорошо же… От нее до левого плеча Иешуа оставалось не больше шести метров. Отсюда она хорошо видела его тугие жилы, натянутые годами труда, но сейчас силы несчастного были на исходе. Опыт медтехника подсказывал Хали, как она могла бы облегчить его страдания, спасти жизнь, но почему-то ей казалось, что Иешуа отказался бы от ее помощи, что все происходящее его нимало не удивляет — скорей он попросил бы закончить все побыстрее. Возможно, то была реакция загнанного обессилевшего зверя, который уже не может сопротивляться или бежать.

Иешуа поднял голову, и взгляды их встретились. Хали уловила слабое свечение вокруг него — подобное тому ореолу, что окружал оставленное ею тело, прежде чем Корабль спроецировал ее сюда…

«Неужели он тоже проекция с Корабля?»

Солдаты заспорили о чем-то. Тот, что взял из толпы гвозди, помахал ими перед носом другого.

А Иешуа неотрывно смотрел на Хали, и она не могла отвести от него глаз. Он признал ее — это читалось во взгляде обреченного, в движении бровей — …и немного удивился.

«Иешуа знает, откуда ты», — вмешался Корабль.

«Он — Твоя проекция?»

«Эта плоть живет здесь как свойственно плоти, — ответил Корабль. — Но в ней есть нечто свыше плоти».

«Нечто свыше… Поэтому Ты и привел меня сюда».

«Так что же это, Экель? Что?» — В голосе Корабля отчетливо звучало нетерпение.

«У него есть где-то другое тело?»

«Нет, Экель. Нет!»

Она вздрогнула, подавленная разочарованием Корабля, и попыталась мыслить яснее, забыв о страхе.

«Нечто большее… большее… — И тут она поняла, что значит этот ореол. — Время не властно над ним!»

«Почти так, Экель». — Корабль был доволен. Это несколько успокоило Хали, но вопрос оставался открытым.

«В нем есть нечто неподвластное времени, — поправилась она. — Смерть не возьмет его!»

«Ты Меня радуешь, Экель».

Ее охватила радость — и тут же схлынула, когда Корабль властно потребовал:

«Смотри!»

Стражники пришли к согласию. Двое повалили Иешуа наземь, распластав поверх бруса. Третий взял гвозди и булыжником начал прибивать руки несчастного к деревяшке.

— Если ты и правда сын Божий, — гаркнул кто-то из толпы, — посмотрим, как ты выкрутишься!

Вокруг Хали взвихрился глумливый смех. Она прижала к груди стиснутые кулаки, с трудом сдерживая желание броситься помощь. Какое варварство! Ее трясло от собственной беспомощности.

«Все мы — дети Корабля!» Вот что хотела она крикнуть этим глупцам. Урок первых занятий по богоТворению, увещевания капеллана.

Двое солдат взвалили бревно на плечи — прибитый к нему человек повис на запястьях. Иешуа всхлипнул. Еще четверо подняли поперечину на древках копий и вогнали в паз, вырубленный в торчавшем между двумя крестами столбе. Один солдат забрался на небрежно сколоченную лесенку и для надежности привязал поперечину к столбу. Двое других подхватили болтающиеся ступни Иешуа — один их держал крест-накрест, а другой приколачивал к тому же столбу теми же гвоздями. Кровь стекала по дереву.

Хали, захлебываясь, хватала ртом воздух — только бы не упасть в обморок.

Когда солдат, проверяя крепость веревок, тряхнул поперечину, карие глаза Иешуа заволокло мукой, и несчастный, потеряв сознание, обвис на столбе.

«Зачем они мучают его? Чего хотят?»

Хали рванулась вперед сквозь примолкшую вдруг толпу, распихивая стоящих с силой, которой не ожидала от старческого тела. Она должна была видеть яснее. Должна была видеть. Корабль приказал ей смотреть. Двигаться в толпе было трудно, несмотря на невесть откуда взявшиеся силы. И вдруг Хали ощутила, что люди, затаив дыхание, ждут чего-то.

«Почему они молчат?»

Ответ словно вспыхнул у нее перед глазами. «Они ждут, что Иешуа прекратит все это своей властью. Они ждут чуда! Они все еще ждут от него чуда. Ждут, что Корабль… Бог снизойдет с небес и остановит этот кровавый фарс. Они творят все это и надеются, что Бог их остановит».

Хали отпихнула еще двоих попавшихся на пути и сообразила, что добралась до края толпы. Впереди были только три креста и три тела на них…

«Я еще могу его спасти», — мелькнуло у нее в мозгу.

Я исполняю музыку, под которую вам предписано танцевать. Вам остается свобода импровизации. Вы называете ее свободой воли.

Завет Оукса.

— Призываю собрание к порядку!

Оуксу пришлось воспользоваться жезлом-мегафоном, чтобы перекрыть гул голосов и шарканье подошв, наполнявшие центральный актовый зал Колонии — круглое помещение под бетонным куполом. Платформа, на которой стоял Оукс, отсекала от зала узкий сегмент в южной части. Когда собрания не проводились, в помещении собирали агротехнические установки и частично — газовые мешки для цеппелинов, так что о проведении митингов приходилось предупреждать за десять часов до начала, чтобы рабочие успели убрать станки.

Напряжение, вызванное переездом с борта на нижсторону, никак не хотело отпускать Оукса. Суточные ритмы сбились с переходом на планетарное время, а собрание пришлось проводить спешно. В Колонии приближался час обеда. Слушателей это будет нервировать.

Час был неурочный, и уже пошли разговоры, что вместо работы начинается пустая болтовня, но Мердок пресек их в зародыше, объявив, что Оукс спустился на нижсторону навсегда. Последствия были очевидны. Скоро Колонию постараются сделать по возможности безопасной, и руководить этим процессом станет сам кэп.

Вместе с Оуксом на платформе стояли Мердок и Рашель Демарест. Все знали, что Мердок руководит Первой лабораторией, и покров тайны, окружающий это заведение, делал его присутствие на собрании предметом всеобщего недоумения.

Рашель Демарест — дело другое. Вспомнив о ней, Оукс нахмурился. Будучи курьером между нижстороной и стариком Ферри, она узнала слишком много.

Шум в зале начал стихать. Запоздавшие торопились рассесться по свободным местам. Для слушателей сюда приволокли уйму легких стульев, в основном сплетенных из пандоранских растений. Оукса раздражало, что ни один стул не похож на другой. Надо будет как-нибудь установить стандарт.

Оглядев зал, он заметил, что Раджа Томас тоже здесь, сидит в первых рядах рядом с женщиной, похожей, судя по описанию Мердока, на Ваэлу таоЛини, единственную уцелевшую из первоначальной команды по изучению келпа. Ее знания могут быть опасны. Что ж… она и поэт разделят судьбу Томаса. Тогда и проблемам конец.

Оукс уже вторые сутки находился на нижстороне, и большая часть этого времени ушла на подготовку к общему собранию. Пришлось перечитать уйму секретных отчетов Льюиса и его подручных. Мердок оказался весьма полезен — надо за ним присмотреть. Часть данных добыла Легата — она и сейчас собирала их на борту.

Оукс понимал, что это собрание может стать серьезной угрозой его власти, и готов был встретить эту угрозу лицом к лицу. По оценкам Льюиса, здесь собралось около тысячи человек. Большая часть колонистов не могла оставить свои посты — охрана, техобслуживание, ремонт, строительство. Два шага вперед и шаг назад — таков был путь Пандоры. Но Оукс знал, что большинство сидящих в зале принесли с собой доверенности на голосование от десятков товарищей. Неформальные выборы уже прошли, и попытка установить здесь демократию вполне серьезна. А это опасно. На борту демократии не было никогда, и на нижсторону ее допускать не следует. Эта мысль отрезвляла; адреналин выжигал в крови остатки алкоголя.

Люди внизу чертовски долго рассаживались, сбиваясь кучками и болтая. Оукс ждал, теряя последние капли терпения. В зале стоял неприятный металлический запах сырости, свет ламп отливал зеленью. Он обернулся к Рашель — хрупкой женщине с непримечательным лицом и русыми волосами, выделяющейся из толпы только нервической манерностью движений. Это Демарест сподвигла своих товарищей на выборы, и она подала петицию руководству. При взгляде на нее Оукс вымученно улыбнулся. Льюис утверждал, будто ему известно, как обезвредить эту ходячую мину, но Оукс, зная своего помощника, спрашивать о подробностях не стал.

В конце концов Рашель Демарест вышла вперед и, не снимая жезла-мегафона с браслета, подняла руки и быстро-быстро помахала перед толпой пальцами. Оукс обратил внимание, что все, как по команде, смолкли.

«Почему она не пользуется мегафоном? Или она антитех?»

— Спасибо вам, что пришли сюда, — объявила Рашель. Голос у нее был пронзительный и визгливый. — Мы не отнимем у вас много времени. Наш кэп получил экземпляр вашего прошения и согласился ответить на него пункт за пунктом.

«Вашего прошения! — подумал Оукс. — Не моего прошения, не-ет!»

А доклады Льюиса и Мердока недвусмысленно свидетельствовали о том, что эта женщина рвется за своей долей власти в Колонии. Как ловко она исхитрилась ввернуть «кэп», так, что это прозвучало издевкой! Значит, битва началась.

Когда Демарест отошла от края платформы, Оукс шагнул вперед и, вытащив из внутреннего кармашка безупречно белого комбинезона то самое прошение, якобы случайно его уронил. Несколько страниц слетели вниз.

— Неважно. — Взмахом руки он остановил людей в передних рядах, бросившихся поднимать бумаги. — Я помню все наизусть.

Он покосился на Мердока. Тот успокаивающе кивнул. Он нашел где-то стулья для себя и Демарест, и оба уселись в достаточном отдалении.

Оукс доверительно нагнулся к слушателям, изобразил сердечную улыбку.

— Немногие из нас собрались здесь сегодня, и все мы знаем, что на то есть причины. Пандора не прощает слабости. Все мы теряли близких в четырех фиаско на Черном Драконе.

Он махнул рукой куда-то на запад, где за тысячей километров туманных морских просторов прятались скалы второго континента. Оукс знал, что ни одну из этих неудач нельзя вменить ему в вину — уж тут он постарался. А его окончательное переселение на нижсторону вселяло надежды касательно перспектив Колонии на всхолмленных равнинах Яйца. Ощущение близкой победы отчасти питало зарождающийся конфликт. Колонисты начинали думать о чем-то, кроме проблем выживания, вспоминать забытые мечты, лепить черты будущего.

— Как большинство из вас знает, — продолжил Оукс, поднимая мегафон для лучшей слышимости, — я спустился с борта, чтобы остаться, чтобы привести вас к окончательной победе.

Пролился дождик вежливых аплодисментов — куда более редкий, чем он ожидал. Да, вовремя он спустился на нижсторону. Пора заняться организацией, укрепить тающую преданность.

— Итак, петиция Демарест. Пункт первый — отмена одиночных патрулей. — Оукс покачал головой. — Если бы мы только могли… Вы, возможно, не понимаете, для чего это делается. Я скажу вам прямо. Мы дрессируем тварей Пандоры, чтоб бежали без оглядки от одного вида человека!

Вот на это зал похлопал сердечнее.

Оукс подождал тишины.

— Благодаря вашей отваге ваши дети унаследуют более безопасную планету. Да, я сказал ваши дети. Я намерен перевести наталей на нижсторону.

Это известие было встречено изумленным перешептыванием.

— Это случится не сразу, — проговорил Оукс, — но случится непременно. Теперь ко второму пункту прошения. — Он поджал губы, как бы припоминая. — «Никакие важные решения о делах Колонии или ее расширении не могут приниматься без одобрения явного большинства колонистов, голосующих на Совете». Я не ошибся, Рашель?

Он обернулся к Демарест, но ответа дожидаться не стал. Бросив взгляд на рассыпанные по полу листы, он окинул взором вначале первые ряды, а потом и весь зал.

— Оставим пока невнятное определение «явного большинства» и непонятную мне ссылку на Совет. Позволю себе напомнить то, что мы и так знаем. Чтобы очистить этот зал для собрания, ушло десять часов. У нас есть выбор. Или мы держим зал свободным постоянно, уменьшая этим производственные площади, или соглашаемся, что все важные решения будут приниматься с десятичасовой задержкой. Я, кстати, предпочитаю называть их жизненно важными. — Оукс демонстративно покосился на большие настенные часы и снова обратился к слушателям: — Мы заседаем уже больше четверти часа, и конца-края этому пока не видно.

Оукс прокашлялся, давая залу вдуматься в его слова. Он заметил, что кое-кто внизу ерзает — видно, желая оспорить этот аргумент. Зато Мердок взял Рашель Демарест за ручку и оживленно нашептывал ей что-то на ушко, выводя тем самым из дискуссии.

— Пункт третий, — продолжал Оукс. — Больше отпусков на борт нашего корабля. Если мы…

— Корабля! — рявкнул кто-то из средних рядов. Оукс узнал кричавшего — охранник из оцепления эллинга, один из пособников Демарест. — Не нашего корабля, а Корабля! — Охранник даже привстал, но товарищи усадили его обратно.

— Тогда давайте разберемся, — проговорил Оукс. — Полагаю, капеллан-психиатр обладает достаточным опытом, чтобы разрешить этот вопрос.

Он покосился на Рашель Демарест, еще не вырвавшуюся из незаметной, но цепкой хватки Мердока. «Хочешь поиграть титулами? Отлично, только сокращать не будем. Не „кэп“, а „капеллан-психиатр“. За мной стоят все традиции нашего корабля».

— Объясняю по буквам. — Оукс в очередной раз окинул слушателей взглядом. — Мы чертовски разнородная команда. Большинство из нас, похоже, происходит с Земли, где я родился. Нас забрал оттуда корабль…

— Корабль спас тебя! — Этот чертов охранник все не уймется. — Корабль спас вас! Наше солнце готово было взорваться!

— Так говорит корабль! — Оукс коснулся контактов жезла, добавляя громкости. — Факты не противоречат и другому объяснению.

— Факты…

— Что мы пережили? — Оукс заглушил вопли охранника, потом убавил звук. — Что мы испытали? — Еще тише. — Мы оказались на борту корабля вместе с другими людьми, чье происхождение нам неясно. Совершенно неясно. Часть из них — клоны, другие — оригиналы. Корабль научил нас своему языку и навязал нам свою историю. Мы знаем то, что наш же корабль разрешает нам узнать. Каковы же его мотивы?

— Богохульство!

Оукс выждал, пока крикуны уймутся.

— Корабль сделал из меня врача и ученого. Я полагаюсь только на те факты, которые могу проверить. Что я знаю о корабельниках? Мы биологически совместимы. Собственно, все это может быть одной генетической…

— Я знаю, откуда я родом, как и все мы! — Рашель Демарест избавилась наконец от Мердока и, вскочив с места, ринулась к Оуксу. Мегафоном она пока не пользовалась, но пальцы ее уже шарили по контактам. — Я клон, но я…

— Так говорит корабль!

И снова Оукс бросил им тот же вызов. Если Льюис и Мердок верно просчитали умонастроения колонистов, посеянные им сомнения взойдут, когда придет время голосовать.

— Так говорит корабль, — повторил Оукс. — Я не сомневаюсь в вашей искренности… но доверчивость ваша меня изумляет.

От злости Рашель запуталась в управлении жезлом-мегафоном и недобрала громкости. В результате голос ее долетел только до первых рядов.

— Это всего лишь ваше толкование!

— Она говорит, — благоразумнейшим тоном повторил за ней Оукс, — что это лишь мое толкование. Но я, капеллан-психиатр, подвел бы вас, если бы не предупредил, что и такое толкование возможно. Что мы на самом деле знаем? Может быть, мы лишь препарат в опытах по космической генетике? Нам известно лишь, что корабль, — он ткнул пальцем в потолок, — принес нас сюда и отказывается улетать. Нам сказано, что мы должны заселить этот мир, который корабль же называет Пандорой. Легенду о Пандоре вы знаете — она входит в образовательные архивы. Но что мы знаем о планете? Можно хотя бы заподозрить, что название дано не случайно?

Он позволил аудитории подумать об этом пару секунд, зная, что многие испытывали схожие сомнения.

— Четырежды мы не смогли основать колонию на Черном Драконе! — крикнул он. — Четырежды!

«Пусть вспомнят погибших близких».

Он бросил взгляд на стоящую слева от него оцепеневшую Рашель Демарест.

— Почему эта планета, а не что-нибудь получше? — строго вопросил Оукс. — Только посмотрите на эту Пандору! Всего два континента — кусок грязи у нас под ногами, который корабль обзывает Яйцом, и груда скал, убившая наших близких, — Черный Дракон! И что еще подарил нам корабль? Остальную сушу планеты? Это что — горстка островов, слишком маленьких и опасных, чтобы рисковать ради них головой? И океан, где обитает самая опасная форма жизни на планете? И за это мы должны его благодарить? Или…

— Вы обещали принять всю петицию!

Это опять встряла Рашель Демарест, но на этот раз она переборщила с громкостью. От грохота толпа вздрогнула, и ясно было, что многим ее вопль пришелся не по душе.

— Я приму ее, Рашель. — Мягко и уважительно. — Ваше прошение стало необходимым и полезным инструментом. Я согласен — задания должны раздаваться разумнее. То, что мое внимание было привлечено к этому недостатку, придает нам сил. Все, что придает нам сил, я одобряю безусловно. Спасибо вам за это.

Демарест наконец справилась с мегафоном.

— Вы утверждаете, что электрокелп — самое опасное…

— Рашель, я уже одобрил проект, в ходе которого выяснится, сможем ли мы как-то использовать келп. Руководитель проекта и его помощница сидят прямо перед нами.

Оукс указал на Томаса с Ваэлой и заметил, что слушатели оборачиваются к ним.

— Я запустил в ход этот проект, невзирая на опасность, — продолжал он. — Опасность явную и страшную, как скажет вам любой, изучавший в подробностях здешние океаны. Ваша петиция была подана уже после этого.

— Тогда почему мы не знали об этом, когда…

— Вы хотите, чтобы решения принимались более открыто?

— Мы хотим знать, выживет Колония или погибнет! — Снова она переборщила с громкостью.

— Разумно, — согласился Оукс. — Это одна из причин, по которой я сам окончательно переселился и перевел свой штаб на нижсторону. В моем мозгу… — он постучал себя по лбу, — хранится подробный план, как прекратить Пандору в планету-сад для…

— Следовало бы включить членов Совета…

— Рашель! Ты предлагаешь поставить твоих людей на ключевые посты? А почему, собственно? Какими успехами они могут похвастаться?

— Они выжили здесь!

Оукс поморщился. А вот это уже удар ниже пояса, подумал он, намекать, что он в безопасности отсиживался на борту, покуда она и ее товарищи рисковали жизнью на поверхности Пандоры. С этим обвинением можно было справиться только при помощи спокойствия.

— Я спустился к вам, — ответил он. — И намерен остаться. Я отвечу на все ваши вопросы в любое взаимно приемлемое время, несмотря на то, что знаем мы все — потраченное на споры время куда лучше можно было бы использовать во благо Колонии.

— Сегодня вы ответите на наши вопросы?

— Для этого я и созвал это собрание.

— Тогда почему вы возражаете против выборов Совета, который…

— Время на споры, только и всего. У нас не хватает времени на подобную роскошь. Я соглашусь скорей с теми, кто был против этого собрания, отвлекающего нас от более насущной проблемы — пропитания. Но ты настояла, Рашель.

— Что творится на Черном Драконе? — Вздорный охранник с периметра опять вылез, с новым дурацким вопросом.

— Мы пытаемся основать там новую Колонию.

«Спокойно… спокойно, — увещевал себя Оукс. — Размеренно и мягко».

— Разделяя наши силы? — полюбопытствовала Рашель Демарест.

— Мы используем труд новых клонов, выращенных на нашем корабле, — ответил он. — Хесус Льюис сейчас находится там и организует работы. Я заверяю вас, что мы рискуем только новыми клонами, полностью осознающими риск своего положения.

Оукс любезно улыбнулся Рашель, вспомнив шутку Мердока: «Когда люди восхищаются твоей искренностью, самое время приврать».

— Но мы отвлеклись от повестки дня. — Он обернулся к аудитории. — Чем тратить время попусту, я бы предложил рассматривать вопросы по порядку.

Но его заявление о попытках заселения Черного Дракона послужило своей цели. Слушатели — даже Рашель Демарест — делали выводы, насколько позволяло им ошеломление.

— Что значит — новые клоны? — крикнул кто-то из задних рядов.

Воцарилась тишина, лучше слов говорившая, что этот же вопрос собирались задать многие.

— Об этом расскажет Хесус Льюис на следующем собрании. Вопрос это скорее технический и находится в сфере его компетенции. Я могу только сказать, что мы растим новых клонов, способных преодолеть опасности, присущие, как мы знаем, второму континенту.

Вот так: Льюис подготовит для вас паучью сеть полуправды и искусной лжи, а слухи, внедренные в виде ключевых элементов в «барачное радио» Колонии, покончат с этим вопросом навсегда. Большинство, как всегда, схавает. Каждому приятно думать, что не он, а кто-то другой станет рисковать своей шкурой.

— Вы не ответили вопрос об отпусках, — обвинила Оукса Рашель Демарест.

— Возможно, тебе это непонятно, Рашель, но график увольнительных на борт является самым важным пунктом в повестке дня сегодняшнего собрания.

— Вам не удастся откупиться от нас бортовым временем!

Рашель сжимала жезл-мегафон обеими руками, нацелив его в грудь Оуксу, точно оружие.

— И снова меня потрясает ограниченность твоего кругозора, — пожурил ее Оукс. — Ты просто не в силах принять на себя ту ответственность, о которой просишь.

Этот выпад заставил ее отступить на пару шагов. Рашель попыталась просверлить Оукса взглядом, на что тот только покачал головой в напускной печали.

— Твой друг внизу оказался достаточно смелым, чтобы выразить суть проблемы. — Оукс ткнул пальцем в сторону побагровевшего от гнева охранника («Присмотреть за ним… Самый настоящий фанатик»). — Но он недостаточно отважен и недостаточно умен, чтобы осознать в полной мере следствия своего эмоционального выступления.

Охранник сорвался.

— Ты — фальшивый капеллан! — Вскочив, он погрозил Оуксу кулаком. — Если мы пойдем за тобой, Корабль поразит нас!

— Да сядь ты! — Оукс врубил мегафон на полную мощность.

Оцепеневшего с перепугу крикуна усадили его же приятели.

— Кто из вас задаст вопрос вслед за мной? — поинтересовался Оукс, умерив голос. — А вопрос очевиден: где зародилось богоТворение? На корабле. На нашем корабле!

Он ткнул указующим перстом в потолок.

— Все вы знаете это. Но никто из вас не подверг сомнению этот факт. Я, как ученый, привык задавать болезненные вопросы. Многие из вас утверждают, что корабль движим исключительно стремлением помочь нам, что он — наш благодетель и спаситель. БогоТворение — это лишь естественное почтение к нашему спасителю. Естественное? А что, если мы — просто морские свинки?

— А кто вы сами родом, Оукс?

Снова эта Рашель. Просто прекрасно. Она не смогла бы выступить лучше, даже если бы ее на это запрограммировали. Или она не знает, что, по самым скромным прикидкам, натуралы превосходят клонов числом вчетверо? А она сама призналась, что она — клон!

— Я дитя Земли, — ответил Оукс самым что ни на есть спокойным голосом, бросив на Демарест короткий взгляд, и тут же отвернулся. Вот тут правду стоит чуть подкрасить. Не стоит напоминать людям, что своим преемником его выбрал сам старик Кингстон. — Большинство из вас знает мою историю. Я был принят на корабль и обучен на капеллан-психиатра. Кто-нибудь из вас понимает, что это значит? Корабль учил меня проводить богоТворения! Не видите в этом ничего странного?

— Это кажется естественным… — влезла, как по заказу, Рашель.

— Естественным? — Оукс позволил себе проявить гнев. — Да зеркало и рекордер послужили бы капелланом не хуже! Если мы лишены свободы воли, все наше богоТворение — туфта! Как мог корабль в благости своей довести нас до такого? Нет! Я сомневаюсь в словах корабля. Не просто ищу в них скрытый смысл — я задаю вопросы! И мне не нравятся кое-какие ответы!

Публичного богохульства подобных масштабов никто из присутствующих не мог даже представить. Со стороны капеллан-психиатра оно было равнозначно открытому мятежу. Оукс позволил им пережить шок в полной мере, прежде чем нанести завершающий удар.

— Ну! — вскричал он, подняв лицо к сводам зала. — Что же ты не поразишь меня громами, Корабль?

Весь зал затаил дыхание, когда Оукс спокойно улыбнулся — сначала Мердоку, а потом все собравшимся разом. Он незаметно уменьшил громкость усилителя до такой степени, что голос его едва долетал до задних рядов.

— Я подчиняюсь кораблю, потому что у него — сила. Нам приказано заселить эту планету? Прекрасно. Этим мы занимаемся, и в этом мы преуспеем. Но кто усомнится, что корабль для нас опасен? Или вы в последние дни ели досыта? Почему корабль уменьшает наши пайки? Это не я делаю. Хотите удостовериться — посылайте ревизоров на борт. — Он покачал головой. — Нет. Выживание наше требует всей возможной независимости от корабля… которая в конце концов станет полной. Откупаться от вас бортовым временем, Рашель? Черта с два! Я мечтаю спасти вас, освободив от корабля!

Прочесть по лицам реакцию большинства на это выступление было просто. Конечно, он выглядит невысоким толстяком, но он был храбрее их всех, он решился на то, на что не решились самые смелые колонисты… и рисковать он собирался новыми клонами (кем бы они ни были). И он обещал накормить их. Когда придет время заявить: «Или снимайте меня с поста, или оставьте — но тогда хватит этой демократии и никаких Советов», — тогда, и это уже ясно, народ его поддержит. Он стал их отважным вожаком, пойдя против Корабля, и мало кто усомнился бы сейчас в этом.

Но и Льюис, и Мердок советовали подстраховаться, а Оукс счел, что, если последовать их совету, вреда не будет.

— Нам предлагают перейти к более сложным, требующим времени и сил направлениям борьбы с планетой, — устало проговорил Оукс. — Те, кто желает этого, могут быть искренними… но они заблуждаются. Стоит нам промедлить, и мы погибнем. Мы должны действовать быстрее, чем смертоносные твари за периметром. Мы не можем тратить времени на дебаты и групповые решения.

Как и предсказывали Льюис с Мердоком, Рашель Демарест перед лицом поражения попыталась перейти на личности:

— А с чего вы взяли, что ваши решения нас спасут?

— Мы живы, и Колония процветает, — просто ответил Оукс. — В мои ближайшие намерения — собственно, это и есть основная причина моего переезда — входит срочное увеличение производства продовольствия.

— Никто другой не сумел…

— Но я — смогу! — Он подбавил в голос мягкого упрека. Человек, выступивший против Корабля, уж конечно, сумеет избавить всех от голода. — Все мы знаем, что не мои решения погубили тогда столько наших близких на Черном Драконе. Если бы этим занялся я, тамошнее поселение могло бы к сегодняшнему дню процветать.

— Какие решения? Вы говорите…

— Я не стал бы тратить силы, пытаясь понять существа, которые нас убивают! Требовалась полная стерилизация окрестностей, а Эдмонд Кингстон не смог заставить себя отдать такой приказ. Он заплатил за ошибку жизнью… а с ним и множество невинных.

Рашель все еще пыталась взывать к рассудку.

— Как можно бороться с тем, чего не понимаешь?

— Убивать, — ответил Оукс, оборачиваясь к ней. Он снизил громкость мегафона до минимума. — Все очень просто. Его надо убивать.

Беспредельность, ее безграничный хаос вселяет в нас страх. Но эта бесконечность служит и неисчерпаемым источником того, что вы зовете талантом, способности отрешаться от страха, обнажая структуру и форму, творя красоту. Поэтому талант так страшит вас. Бояться неизведанного мудро, но только до той поры, пока новообретенное бесстрашие не выявит его неповторимой красоты.

Керро Паниль, переводы из «Авааты».

Долгое, стянутое в точку мгновение Хали Экель стояла перед толпой, глядя на троих страдальчески вытянувшихся мужчин. Словно сцена кошмара — кровь, пыль, оранжевый свет, бросающий на обреченных гротескные тени, ощущение разлитого в воздухе насилия.

«Я наблюдаю, наблюдаю, наблюдаю…»

Грудь болела при каждом вздохе, и в ноздрях стоял запах стекающей с пробитых ног Иешуа крови.

«Я могу спасти его». Она сделала шажок вперед.

«Не вмешивайся», — остановил ее Корабль.

Она не смогла противиться — слишком сильны были оковы богоТворения.

«Но он умрет там, а он такой же, как я!»

«Нет, Экель. Когда придет час, он вспомнит себя и вернется, как вернешься ты. Но вы двое кардинально различны».

«Кто он?»

«Иешуа, говорящий с Богом».

«Но он… то есть почему они с ним так? Что он такого натворил?»

«Пересказал наши беседы. Теперь они пытаются шантажировать Бога. Наблюдай. Бог шантажу не поддается».

«Но Бог есть Корабль, и Корабль суть Бог!»

«А бесконечность суть бесконечность».

«Почему Ты не позволишь мне спасти его?»

«Ты не сможешь».

«Я попытаюсь».

«Ты лишь причинишь лишнюю боль взятой тобой взаймы дряхлой оболочке — а она и так исстрадалась. Зачем доставлять ей новые мучения?»

Хали только сейчас пришло в голову, что где-то в другом месте другое сознание ждет, чтобы вернуться в тело, которое она заняла… «Взяла взаймы». Ей в голову не пришло подумать об этом вот так, и мысль эта наполнила ее чувством ответственности за тело. Она с трудом, но сумела оторвать взгляд от болтающегося на гвоздях Иешуа, от кровоточащих ладоней и ступней.

Двое его собратьев по несчастью бились в оковах. Теперь Хали поняла смысл жестокой пытки. Со временем они задохнутся, перестанут дышать, когда откажут от непосильной натуги мышцы грудной клетки. Привязанные пытались опереться о гладкие столбы, приподняться, вдохнуть полной грудью, выгадывая последние предсмертные минуты.

Один из солдат, заметив это, расхохотался.

— Ишь, ерзают, разбойники!

— Небось, времени немного украсть хотят! — глумливо откликнулся кто-то из толпы.

Один из привязанных опустил взгляд на своего мучителя.

— А ты и родную мать готов повесить! — простонал он, задыхаясь, и Хали увидела, как набухают напряженные мышцы. Обмякнув, несчастный мотнул головой в сторону Иешуа: — Этот-то парень ничего худого не сделал.

Солдат размахнулся и ловким ударом древка перебил говорившему голени. Разбойник обвис и задергался в предсмертных муках. Иешуа обернул к нему лицо.

— Ныне же будешь со мною в раю, — проговорил он негромко, но как-то так получилось, что вся толпа услыхала. Тем, кто не обратил внимания, эти слова тут же повторили остальные.

— Вранье! — хохотнул стражник и, подняв копье, перебил ноги и второму разбойнику. Тот тоже обвис на веревках, корчась в последних судорогах.

Иешуа поднял голову.

— Жажду… — прохрипел он.

Копейщик глянул на него.

— Бедняга пить хочет! Угостим, что ли?

Хали хотела отвернуться — и не могла. Что превратило этих людей в чудовищ? Она поискала взглядом, из чего можно было напоить умирающего.

«Пусть все случится, как должно, Экель, — предупредил Корабль в очередной раз. — Это необходимый урок. Людям необходимо научиться жить».

Толпа начинала расходиться. Спектакль закончился. Хали обнаружила, что стоит в одиночестве обок умирающего и только кучка женщин выжидает по другую его руку… да еще солдаты, караулящие несчастного. Примчался мальчишка с кувшином, сунул тому стражнику, что ломал ноги разбойникам, получил от него монетку, прикусил ее и бросился прочь, даже не глянув на приговоренных.

Солдат намотал тряпицу на копье, полил жидкостью из кувшина и ткнул в губы умирающему. До Хали долетел кислый запах. «Уксус!»

Но Иешуа жадно припал к тряпице, втягивая влагу растрескавшимися окровавленными губами. Когда тряпку отняли, он снова обвис, потеряв сознание.

— Лучше бы ему умереть до заката, — проговорил старик напротив Хали. — Не оставлять же его тут на субботу.

— Легко. — Стражник снял тряпку с копья и примерился, собираясь раздробить Иешуа голени.

В тот же миг померк свет. Землю окутала мгла. Толпа в один голос застонала. Хали подняла глаза — начиналось затмение скрытого облаками солнца.

Из толпы напротив Хали вырвалась девушка, вцепилась в занесенное копье.

— Не надо! — вскричала она. — Оставь! Он уже умирает.

— Что в нем тебе?

Девушка глянула на Иешуа, дернувшегося в предсмертных корчах, потом снова на копейщика. К подругам она стояла спиной, и только Хали видела, как девушка направила руку солдата под складки своего платья, к юной груди.

И в этот момент Иешуа, изогнувшись дугой, крикнул небесам:

— Боже! Боже мой, для чего ты меня оставил?!

Все тело его содрогнулось. Открылись глаза, пронзив Хали Экель насквозь.

— Свершилось, — прохрипел Иешуа.

Он обвис на гвоздях и больше не вздохнул.

Наступившую тишину разорвали стоны плакальщиц. К ним присоединились остальные в толпе, принялись раздирать одежды. Солдат отнял руку от груди девушки.

А Хали стояла, застыв и не сводя взгляда с умершего. Разгорался свет солнца, и леденящий ветер затеребил край рваного платья. Стражники расходились; один из них держал за плечи девушку, остановившую его. Хали отвернулась, не в силах смотреть больше, и двинулась вниз с холма.

«Корабль!» — позвала она на ходу.

«Да, Экель?»

«Сохранились ли сведения об этом в бортовых архивах?»

«Они доступны всякому, кто их затребует. Но у вас, выросших на борту, не было причины спрашивать, особенно у тех, у чьих предков эта история не была общеизвестна».

«Это все взаправду — его смерть?..»

«Так же взаправду, как то тело, что ждет тебя на борту».

Она ощутила притяжение забытой плоти. Каким же дурным вместилищем казалось ей это старческое тело! При каждом неловком шаге болели суставы.

«Я хочу вернуться, Корабль».

«Рано».

«Если Иешуа был лишь проекцией, почему после смерти его тело не рассеялось?»

«Его поддерживает сознательное усилие. Это существенный элемент подобных явлений. Будь Мне под силу забыть о том теле, что ждет на борту, или том, что ты населяешь сейчас, забытая плоть исчезла бы».

«Но он уже мертв. Что толку сохранять труп?»

«Живущие должны похоронить его. Потом они вернутся к могиле и обнаружат, что она пуста. Это сочтут чудом. Скажут, будто он воскрес и покинул гробницу».

«Так и будет?»

«Это не входит в твой урок, Экель».

«Если это урок, я хочу знать, что с ним станет!»

«Ох, Экель, как многого ты хочешь!»

«Ты мне не скажешь?»

«Я отвечу вот что: те, кто помнит Иешуа, обойдут весь этот мир с проповедью мира и любви. За эту проповедь они претерпят муки и примут смерть, и ради нее зачнут великие войны, и прольют крови куда больше, чем ты видела только что».

Хали остановилась. Впереди виднелись неряшливые постройки, и ей казалось, что там будет уютнее, — они больше походили на коридоры, на проходы внутри самого Корабля. Но гнев переполнял ее.

«Что же это за урок такой? Что с него проку?»

«Экель, твои сородичи не в силах научиться миру, покуда не дойдут до предела в насилии своем. Вам суждено творить дела омерзительные настолько, что и страх, и гнев отступят при виде их, чтобы понять, что Бога нельзя ни умолить, ни принудить к исполнению вашей воли. И только тогда вы начнете искать более прочной опоры. Но на это требуется очень много времени. Это сложный урок.

«Почему?»

«Отчасти — из-за ваших сомнений».

«Ты ради этого привел меня сюда? Чтобы развеять мои сомнения?»

Ответа не было, и Хали внезапно ощутила себя покинутой, словно Корабль бросил ее здесь… Ведь не может же Он так поступить?

«Корабль?»

«Что ты слышишь, Экель?»

Она склонила голову, прислушиваясь. Торопливые шаги. Она обернулась. По склону мимо нее бежали люди. Последним поспешал юноша, но при виде старухи он замедлил шаг.

— Ты видела все и не проклинала его. Ты тоже любишь его?

Она кивнула. Голос юноши был низок и волнующ.

— Меня зовут Иоанн, — проговорил он, беря Хали за руку. — Помолишься ли со мною в этот скорбный час?

Она кивнула и прикоснулась пальцем к губам, притворяясь немой.

— Ох, несчастная. Стоило ему сказать слово, и твоя беда ушла бы. Он был великий человек. Над ним насмехались, говоря «вот сын Божий», а он никогда не говорил такого. Он звал себя «сын Человеческий». Вот в чем разница между людьми и богами — боги не убивают своих детей. Они живут в мире.

В голосе этого юноши, в его повадке Хали ощутила отсвет той силы, что явилась ей на холме. Это пугало ее, но она осознавала, что эта встреча — часть того урока, что решил преподать ей Корабль.

«Есть вещи, неподвластные времени», — подумала она.

«Ты можешь вернуться в свое тело», — объявил Корабль.

«Подожди!»

Иоанн молился, закрыв глаза и крепко держа ее за руку. Хали казалось, что для нее очень важно будет услышать его слова.

— Господи, — шептал он, — мы собрались здесь во имя Твое. Один в юношеской глупости, другая — в старческой немощи, мы просим Тебя воспомнить нас, как мы Тебя поминаем. Покуда есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, память о Тебе не сотрется…

Она вслушивалась в искренние слова молитвы, соскальзывавшие с губ Иоанна, радуясь твердому пожатию его руки. Трепетали пронизанные тонкими жилками веки. Даже своеобычная вонь, исходившая от него, как и от всех здешних жителей, не отвращала ее. Он был смугл, как Керро, но волосы его спутанными кудряшками обрамляли лицо, оттеняя его внутреннее напряжение.

«Я могла бы в него влюбиться!»

«Осторожней, Экель».

Предупреждение Корабля позабавило ее не меньше, чем собственная мысль удивила. Только брошенный ею на старческую, усыпанную печеночными пятнами руку в ладони Иоанна взгляд напомнил Хали, что она находится в ином времени и разум ее заключен в дряхлую оболочку.

— …Об этом молим мы во имя Иешуа, — закончил Иоанн. Он отпустил руку Хали и потрепал ее по плечу. — Тебе может не поздоровиться, если тебя увидят с нами.

Хали кивнула.

— Скоро мы встретимся вновь, — проговорил он, — в этом ли доме или в другом, и мы поговорим еще об Учителе и доме, куда вернулся он.

Она взглядом поблагодарила его и смотрела ему вслед, пока юноша не скрылся, завернув за угол, в лабиринте домов перед нею.

«Корабль, я хочу домой».

Перед глазами все померкло, и снова она летела долгим туннелем, пока после земсторонних сумерек ее не ослепили яркие лампы аудитории.

«Но их видят уже другие глаза!»

Она села, заново ощущая живость и ловкость прежнего тела. То, что Корабль сдержал слово, вернув ее, успокоило ее.

«Корабль?»

«Спрашивай, Экель».

«Ты сказал, что я узнаю о последствиях вмешательства в ход времен. Я во что-то вмешалась?»

«Вмешался Я, Экель. Ты осознаешь последствия?»

Она вспомнила голос молящегося Иоанна, сквозящую в нем страшную мощь — силу, освобожденную смертью Иешуа, способную принести равно радость и страдание. Само прикосновение подобной мощи пугало ее. Корабль вмешался, породив эту силу. К чему она?

«Что ты выберешь, Экель?»

«Радость или страдание… и выбирать мне?»

«Что ты выберешь?»

«Как могу я выбирать?»

«Делая выбор, и учась на нем».

«Мне не нужна эта сила!»

«Но она твоя».

«Почему?»

«Ты просила».

«Я не знала!..»

«Так часто бывает с просьбами».

«Я хочу радости, но не знаю, как мне идти к ней!»

«Ты научишься».

Хали спустила ноги с желтой кушетки, подошла к экрану терминала, откуда началось это страшное путешествие. Внезапно она показалась себе очень древней — разум старухи, вмещенный в молодое тело.

«Я ведь действительно просила об этом. Я заварила эту кашу… в те далекие времена, когда я только и хотела, что заполучить Керро Паниля».

Она села за пульт и тупо уставилась в экран. Пальцы ее блуждали по клавиатуре. Знакомые сочетания клавиш казались чужими. Этих кнопок касался Керро… Внезапно Хали показалось, что терминал — это такая машинка, которая удерживает в отдалении твои воспоминания, чтобы тебе не пришлось сталкиваться с ними лицом к лицу. Машина делала чудовищное приемлемым. Хали глубоко вздохнула и набрала: «Архив, история древних времен — Иешуа/Иисус».

Корабль, впрочем, еще не закончил.

— Если пожелаешь лично увидеть что-нибудь из того, о чем прочтешь, Экель, только попроси.

Ее передернуло от одной этой мысли.

— Это мое тело. В нем я и останусь.

— Твой выбор, Экель, принадлежит не тебе одной.

Фантазия моя была слишком возбуждена первыми успехами, чтобы позволить мне усомниться в моей способности подарить жизнь существу столь чудесно и сложно устроенному, как человек.

Мэри Шелли, «Франкенштейн», из корабельных архивов.

— Я называю это место Теплицей, — заметил Мердок, проводя Рашель Демарест к люку.

Здесь было светло, и Рашель очень не нравилось, как шарахаются от Мердока молодые клоны. Она и сама была клоном, и ей доводилось слышать жуткие рассказы об этом месте. Ей хотелось задержаться, остановить происходящее. Но это был ее единственный шанс проникнуть в узкий круг соратников Оукса и Льюиса. Мердок крепко стиснул ее локоть, и Рашель знала, что при малейшем колебании он может сломать ей руку.

Остановившись у люка, Мердок глянул на свою подопечную.

«Эта больше никаких прошений подавать не станет», — удовлетворенно подумал он.

Голубоватая кожа на длинных, нервно вздрагивающих руках казалась ледяной.

— Возможно, мы с вами могли бы договориться, — заметила она, невзначай соприкоснувшись с Мердоком бедром.

Искушение было велико… но эта синеватая кожа!

— Извините, но это стандартная процедура для всех наших работников. Есть вещи, которые мы должны о вас знать… и вещи, которые стоит узнать вам.

Мердок и вправду сожалел о том, что должен был сделать. Он смутно помнил кое-что из случившегося с ним самим во время посвящения в Комнате ужасов. А кое-что — не помнилось, и это было еще страшнее. Но порядок есть порядок.

— Это то самое место, что у вас называется Комнатой ужасов? — прошептала Рашель едва слышно, не сводя взгляда с защелки люка.

— Это Теплица, — поправил Мердок. — Все эти прекрасные юные клоны… — он махнул рукой куда-то за спину, — явились отсюда.

Рашель захотелось оглянуться. В задних рядах толпы клонов она замечала странных уродцев, расцвеченных порой еще более странно, чем она сама. Но что-то в манерах Мердока остановило ее.

Он приложил ее ладонь к сенсорной панели у люка: «Записываем время входа». Панель слегка обожгла кожу.

Мердок невесело улыбнулся, свободной рукой дернув рубильник, запускающий механизм шлюзовой камеры. Люк с шипением открылся, и Мердок втолкнул Рашель в камеру.

— Вперед.

Дверь захлопнулась за ней, но Рашель не обернулась. Внимание ее приковал отворяющийся внутренний люк. Только когда он распахнулся полностью, она поняла, что гротескная статуя за ним — живое существо, помещенное в тяжелую раму, точно картина. И… по щекам этого создания текли слезы.

— Заходи, лапушка, — прохрипело оно, прихрюкивая.

Рашель осторожно ступила в комнату, чувствуя взгляд Мердока, направленный на нее через потолочные сенсоры. Развешанные по углам световые трубки наполняли помещение кровавым мерцанием.

Когда люк закрылся за ее спиной, химера ухватила Рашель за локоть и вытащила в центр комнаты.

«У него слишком длинные руки…»

— Я Джессуп, — прохрипело существо. — Закончишь здесь — иди ко мне.

Рашель оглядела окруживших ее ухмыляющихся существ — самцов и самок. Попадались среди них даже более уродливые, чем Джессуп. Короткорукий уродец с раздутой башкой, перегнувшись пополам, вцепился в собственный неимоверно огромный напряженный член и ткнул им в сторону гостьи.

«Они все настоящие, — осознала Рашель. — Это не сон, не кошмар!»

Доходившие до нее слухи даже отдаленно не передавали весь ужас этого места.

— Клоны, — прошептал Джессуп за ее плечом, будто читая мысли. — Все здесь клоны. Все обязаны жизнью Хесусу Льюису.

«Клоны? Это даже не клоны. Это рекомбинантные уродцы!»

— Клоны — это люди, — выдавила Рашель.

Все еще стискивающий член большеголовый приблизился к ней на один шаг.

— Клоны — это вещи, — ответил Джессуп твердо, но все с тем же похрюкиванием. — Так говорит Льюис. Так есть. Тебе некоторые из них могут… понравиться.

Он двинулся прочь, но Рашель ухватила его за руку. Как холодна его плоть!

— Нет… погоди!

— Да? — Хрюк.

— Что… что здесь творится?

Джессуп оглядел кольцо выжидательно застывших уродцев.

— Это лишь дети, просто дети. Им всего пара недель.

— Но они…

— Льюис может за несколько дней вырастить взрослого клона.

— Дней? — Рашель готова была тянуть время под любым предлогом. — Как… я хочу сказать, энергия…

— Мы здесь питаемся «порывом». Льюис говорит, ради этого его люди изобрели «порыв».

Рашель непроизвольно кивнула. Голод… будет неимоверно усугублен массовым изготовлением эликсира.

— И Льюис научился многим замечательным штучкам. От келпа. — добавил Джессуп, нагнувшись к самому ее уху.

Она глянула ему в лицо — слишком широкое для безгубого рта и высоких острых скул, глазки-бусинки, покатый лоб и острый подбородок. Взгляд ее скользнул ниже — могучая грудь и продавленное средостение… узкие бедра и длинные ноги… Он был… нет, не он — оно было обоеполо, и теперь Рашель поняла причину беспрестанного хрюканья. Оно трахало себя. Мелкие мышцы в паху сокращались, шевеля…

Рашель резко отвернулась, лихорадочно соображая, что бы еще сказать.

— Почему ты плачешь? — Голос ее сорвался.

— Я плачу всегда. Это ничего не значит.

Большеголовый снова шагнул вперед, и весь круг двинулся вместе с ним.

— Пора веселиться, — проговорил Джессуп и грубо толкнул Рашель в объятия большеголового.

Чьи-то лапы схватили ее, вцепились… а затем память оставила ее, и, слыша потом долго-долго чьи-то вопли, она лишь вяло раздумывала — не воет ли это она сама.

Отличительный признак религии — абсолютная зависимость. Она позиционирует фигуры просителя и дарителя. Проситель пользуется ритуалами и молитвами, чтобы повлиять на (иными словами, обрести власть над) дарителя. Следует отметить сходство между подобными отношениями и абсолютной монархией. Подобная зависимость просителя дарует тому, кто имеет власть над ключевыми элементами этого взаимоотношения — ритуальными принадлежностями и освященными формами молений, то есть капеллану, власть, сравнимую с властью умаливаемого дарителя.

«Обучение капеллан-психиатра», документация Лунбазы, из корабельных архивов.

Раджа Томас брел по переходам Колонии рядом с Ваэлой таоЛини, волоча на плече, как и его спутница, желтый гермокостюм со снятым дыхательным шлемом. Снаружи занимались первые лучи Реги, но здесь царил мягкий золотой свет деньстороны, привычный для каждого колониста, когда-либо побывавшего на борту.

Первая дневная трапеза тяжело давила на желудок. Томасу это не нравилось. Похоже было, что к еде добавляли какой-то малосъедобный наполнитель. Что творится в бортовых аграриумах? Неужели, как намекали подручные Оукса, Корабль снижал производство продовольствия?

Ваэла была до странности молчалива. Раджа глянул на нее, и взгляды их встретились на миг — слишком короткий, чтобы это можно было назвать противоборством, но лицо и шею Ваэлы залила оранжевая краска.

Ваэла уставилась вперед. Они направлялись к площадке для пробного запуска, где им предстояло осмотреть новую подводную лодку и ее носитель. Прежде чем рисковать аппаратурой в непредсказуемых океанах Пандоры, ее предстояло испытать в закрытом баке.

«Почему я не могу просто отказаться?» — думала Ваэла. Ей ведь необязательно домогаться злосчастного стихоплета так, как приказал Томас, — есть и другие способы. Только теперь ей пришло в голову подумать — какое общество породило Томаса. «Что заставляет его думать, будто секс — это лучший способ снять защитные барьеры сознания?»

В ее голове послышался голос Честности — при посторонних это случалось редко:

«Общество, где мужчины правили, а женщины подчинялись».

Она знала, что так и должно быть, — в поведении Томаса это читалось ясно.

«Я Томас, — мысленно твердил себе Раджа. — Я Томас. Я Томас…»

Удивительней всего было то, что эта самодельная мантра, которую он твердил про себя, словно усиливала его сомнения. Может, дело и правда в имени?

«Ваэла мне больше не доверяет… если доверяла когда-либо».

«Да где же этот поэт… и кто он?» Приемник на Керро Паниле словно застопорило. «Будет ли он десницей Корабля?»

Зачем в их команде нужен поэт? Это должно быть намеком на истинные планы Корабля. Смутным, быть может, загадочным… но намеком. Элементом смертельно опасной игры, правила которой ему предстояло выяснить самому.

«Сколько у нас осталось времени?»

Когда правила игры устанавливал Корабль, они не всегда были честными и справедливыми.

«Ты ведь не всегда честен, а, Корабль?»

«Если ты подразумеваешь „беспристрастен“, то — да. Я всегда честен».

Томаса удивило, что его удостоили ответом. Он не ожидал, что Корабль заговорит с ним в этом переходе.

Томас покосился на молчащую Ваэлу. Кожа ее вновь приобрела обычный розовый цвет. Интересно, она слышит порой голос Корабля?

«Я часто беседую с ней, мой бес. Она зовет Меня Честностью».

Томас от изумления сбился с шага.

«А она знает, что это Ты?»

«Этого она не осознает».

«Ты и с другими говоришь без их ведома?»

«Со многими, очень многими».

Томас с Ваэлой завернули за угол. Там начинался очередной коридор без окон, светящаяся полоса на потолке отливала голубизной. Простейшая цветовая кодировка — этот проход выводил на поверхность. Томас покосился на бедро Ваэлы — ее вечный лазер покоился в кобуре.

Молчание нарушила Ваэла.

— Эти «новые клоны», которых Оукс якобы использует на Драконе, — как думаешь, что это такое?

— Люди с ускоренной реакцией.

— Не доверяю я этому Льюису.

Томас не мог не согласиться про себя. Для него Льюис пока оставался загадкой — жестокое альтер эго Оукса? О Хесусе Льюисе ходили такие слухи, что приходилось подозревать, будто Корабль, открывая ящик Пандоры, не поскупился.

Переход вывел их к шлюзу в эллинг. Томас поколебался, прежде чем показать контролю свой допуск. Глянув в окошко, он увидал, что створки крыши эллинга задвинуты — значит, задержек не будет.

— Что тебя беспокоит, Ваэла?

Она глянула ему в лицо.

— Я думаю — найдется ли здесь хоть один человек, кому я могу доверять?

«Проклятие Пандоры», — подумал Томас. Он решил направить ее подозрения на Оукса.

— Почему бы нам не настоять на проверке всех планов Оукса?

— Думаешь, нам кто-то позволит?

— Попробовать можно.

— Я подскажу это Рашель, когда увижу ее.

— Позвони ей, когда зайдем.

— Не могу. По графику она в патруле, южный периметр. Позвоню на ночьстороне.

Непонятно почему эти слова вызвали у Томаса дрожь. Неужто эта дура Демарест в опасности? Он покачал головой. Здесь в опасности все и всегда.

Он снова заглянул в иллюминатор. В эллинге все еще кипела работа. Субмарину заливал яркий свет прожекторов, газовые баллоны терялись в тени. Рабочие, суетившиеся вокруг аппарата, уже распахнули ворота шлюза, открыв тестовый бассейн под эллингом. Свет играл на темной воде под плазмагласовой гондолой и ее носителем. А, отлично. Рабочие уже подсоединяли капсулу к субмарине.

Значит, Рашель не вернется с южного периметра до ночьстороны…

Постоянно проскальзывающие в речи Ваэлы бортовые словечки все время ловили Томаса врасплох. «Ночьсторона». Неровные сутки планеты двойного светила мало влияли на циркадные ритмы колонистов. Они были прежде всего корабельниками, а те имели под рукой удобный референт — для них день и ночь были не временами, а сторонами суток. Может быть, это тоже намек? Вдруг эта мелочь поможет ему достучаться до сердец здешних жителей? Томасу казалось, что, если он сумеет вступить в контакт с электрокелпом, это придаст его словам желаемый вес.

«Все, что поможет нам влиться в жизнь Пандоры…

Если колонисты научатся доверять мне… придут ко мне… я смогу объяснить им, чего на самом деле хочет от них Корабль. Они поверят. Они пойдут за мной».

Эта субмарина… может, тоже ключ. «Неизменные символы». Что может оставаться неизменным в знаковых системах разумного растения? А оно разумно — в этом Томас был убежден, как и Ваэла. Но знаковая система келпа оставалась загадкой.

«Светлячки в ночном океане».

Общаются ли они там, под волнами? «Как мы».

Ваэла ткнула пальцем в кнопку звонка на раме.

— Чего ждем?

— Новую гондолу подсоединяют к лодке. Я не хочу никого отвлекать.

Томас кивнул, увидев, что капсула встала на место, и отжал клавишу.

Подошел рабочий в зеленом, отщелкнул внутренние запоры, и люк отворился. Процедура отнимала немало времени, но это была опасная зона. Оба шлюзовых люка запирались с обеих сторон — в том числе изнутри, когда отворялись створки крыши. Все на нижстороне строилось с учетом возможного нападения.

В эллинге стояла затхлая вонь пандоранских просторов, от которой у Томаса бежали по спине мурашки.

Ваэла обогнала его. Она шла по эллингу привычной походкой колониста — голова бдительно поворачивается то направо, то налево, взгляд не упускает ни одной мелочи. Светлый комбинезон обтягивал ее, точно вторая кожа.

Томас настоял, чтобы они получили новые костюмы на складах. Он заказал теплозащитные, чтобы капсулу не пришлось обогревать в холодной морской воде. Плазмаглас отлично отводил тепло, если только не наваривать его в несколько слоев. Это решение помогло им выгадать несколько лишних сантиметров внутреннего поперечника капсулы.

Когда пришло время переоблачаться в гермокостюмы, Ваэле удалось смутить Томаса. Раздевалок здесь, как и на борту, не было. Ваэла снимала комбинезон рядом с Раджой, которого подобная непринужденность все еще беспокоила немного. Раздеваясь или одеваясь рядом с женщиной, он постоянно отворачивался. Ваэла же была весьма непосредственна.

— Радж, ты знаешь, что у тебя на заднице потешная родинка?

Он машинально обернулся, чтобы увидеть, как она заползает в расстегнутый гермокостюм, — нагие груди, чресла. Ваэла продолжала одеваться, лишь на миг смутившись, словно говорила: «Ну да, я женщина. Ты что, не знал?»

То, что она — женщина, он ощущал постоянно и не мог отрицать, что испытывает к ней магнетическое влечение. А она это, без сомнения, замечала и беззлобно веселилась за его счет. Возможно, поэтому она так разозлилась, когда он попросил ее повлиять на третьего члена команды с помощью секса.

И она была права — это нечестно.

«Но что, если и Корабль нас обманывает?»

Сомнения… вечные сомнения. Про себя он соглашался со многими высказываниями Оукса. Но, с другой стороны, как выражалась Ваэла, «соседа обманешь — себе не поможешь».

Ее открытость и прямота привлекали Томаса не меньше, чем физическая притягательность.

«Но я — ваше стрекало, я — адвокат дьявола, я — конь среди пешек».

И время его на исходе. В любой момент Корабль может назначить ему неисполнимый срок. Или Оукс со товарищи — исполнить невысказанную угрозу и срезать финансирование проекта, когда наберутся на это смелости.

Было видно, что Ваэла злится, хоть и старается не подавать виду. Это было заметно по тому, как она шла — слишком широко шагая, — по тому, как вглядывалась в Томаса, думая, что он не замечает. Но она пойдет к Панилю и получит ответы на все вопросы. Это — главное.

Томас все еще чувствовал на себе ее гневный взгляд, когда они вступили в лучи прожекторов на скат, где покоилась новая субмарина. Девушка деловито осматривала творение, порожденное фантазией Томаса.

Субмарина походила на каплю. Вдоль нее поверху шел двойной гребень, напоминающий хребет допотопного чудовища, увенчанный рядами скоб для крепления газовых мешков. Принцип был прост: субмарина представляла собою всего лишь носитель для круглой плазовой гондолы. Поэтому давление воды должны были выдерживать только двигатели и топливные баки. Была у нее и еще одна функция, ясная даже при беглом осмотре. По бокам ее тянулись ряды прикрытых плазовыми колпаками фонарей, каждый три пальца в поперечнике. Программа обратной связи, соединявшая фонари с оптическими сенсорами через центральный компьютер, позволяла воспроизводить любые комбинации огней, повторяя узоры вспышек келпа, его ритм.

Распорядитель стройки, Хапат Лаву, встретил их на краю площадки — худощавый, совершенно лысый мужчина, заводившийся с пол-оборота. Его серые глаза ничего не упускали, и, несмотря на желчный, вздорный нрав и склонность к приступам тихой ярости, Лаву пользовался в колонии всеобщей любовью. По общему мнению, «на Хапа можно положиться». Надежность почиталась на нижстороне самым ценным качеством, и Хапат Лаву поддерживал свою репутацию. Из всех аппаратов, вышедших из его мастерских, только субмарины не справились с брошенным Пандорой вызовом. Шестнадцать лодок сгинули без следа, остатки еще трех нашли на дне, и с четырех удалось спастись хотя бы по одному человеку. Во всех случаях лодки оказывались раздавлены или затянуты в глубины плетями келпа. Оценка, данная Лаву, выражала мнение многих колонистов: «Эта штука мыслит. И убивает».

За время недолгого знакомства Хапат Лаву проникся к Томасу чувством восхищения. Томас создал из проверенных деталей совершенно новую конструкцию. Единственной деталью его плана, вызывавшей у Лаву сомнения, была система связи и возвращения лодки. Об этом он и заговорил, поприветствовав Томаса.

— Все же вам бы стоило поставить что-то поосновательней ракет-зондов. Они, знаете, ненадежные.

— Оставим, — ответил Томас.

Он знал, что заставляет распорядителя нервничать. Вездесущий электрокелп не только заполонил моря, но и забивал все каналы связи — от радио до сонара — своим излучением. Португальские дирижаблики давали тот же эффект. Родство? Никакой системы в этих сигналах не находилось — простой белый шум. Приходилось ограничиваться релейными передатчиками на расстоянии прямой видимости друг от друга и повышать мощность несущей волны — но и тогда стая поднявшихся из моря дирижабликов могла серьезно нарушить связь.

— Вам придется всплывать, чтобы наладить связь, — настаивал Лаву. — Если бы вы позволили приспособить якорный канат…

— Слишком много кабелей, — ответил Томас. — Боюсь, запутаемся.

— Тогда молитесь, чтобы вы смогли подняться выше уровня помех и релейные не заклинило.

Томас кивнул. По плану им предстояло заякорить цеппелин в лагуне, опустить субмарину по якорному канату и ни в коем случае не приближаться к стене водорослей. «Только наблюдаем, повторяем узоры огней келпа и смотрим, какую реакцию это вызовет», — говорил он. План был вполне осуществим. Нескольким субмаринам уже удавалось совершить погружение и вернуться, но они не приближались к келповым зарослям. Катастрофы случались только тогда, когда лодки пытались взять образцы.

«Осуществим… но с неизбежными оговорками».

Их цеппелину придется висеть над лагуной на якорном канате, ожидая всплытия лодки. Идею держать поблизости еще один цеппелин, на случай аварии, пришлось отбросить. Ветры на Пандоре были непредсказуемы, а два дирижабля, висящих на привязи над одной лагуной, едва ли смогут разойтись. Сам их размер делал затруднительным любые маневры. Чтобы завести цеппелин в эллинг, с него обычно сбрасывали стальной трос, цепляли и затягивали дирижабль лебедкой. В конце концов ограничились тем, что поставили упрочненные многокамерные газовые мешки.

Томас вспомнил тот спор, изучая контуры новой подводной лодки.

Стоило ли дело риска? Ему казалось, что он бросает вызов Кораблю — но ставки были слишком высоки.

«Ты позволишь мне погибнуть там, Корабль?»

Нет ответа. Но Корабль сказал, что теперь судьба Раджи в его собственных руках. Таковы правила.

Если келп разумен и с ним удастся вступить в контакт, награда будет огромна. Мыслящее растение! Способно ли оно богоТворить? Может, в этом ответ на требования Корабля?

Но это Корабль назвал келп разумным. А вдруг это лишь очередной раунд игры? Стоит ли усомниться и в этом?

Томасу пришло в голову, что, если Корабль не солгал ему, келп должен быть фактически бессмертен. Никто еще не видел мертвых участков леса, за исключением уничтоженных вмешательством человека.

Может, келп вечен?

— Все еще отказываетесь от резервного цеппелина? — спросил Лаву.

— А долго ли вы сможете удержать его в виду лагуны? — парировал Томас.

— От погоды зависит, понятное дело.

В голосе Лаву звучала обида. Он принимал гибель стольких своих творений, всем его мастерством приспособленных к выживанию под водой, близко к сердцу. Конечно, причина таилась в том, что океан Пандоры таил еще неизвестные опасности. Но Лаву казалось, что весь проект стал для него вызовом. Он не хотел сдаваться. И дело не ограничивалось машинерией. Лаву хотел сам отправиться в море.

— Как еще я смогу понять, что нам нужно, если меня там не будет?

— Нет, — ответил Томас.

«Ладно же, Корабль. Бросим кости».

«Мой бес, почему ты так неравнодушен к театральным позам?»

В этот раз Томас ожидал ответа и не разочаровался.

«Потому что они не станут слушать меня, покуда я не стану для них больше, чем человеком».

«Человек не может стать больше себя».

Лаву похлопал по обшивке субмарины. Ваэла подошла поближе, вслушиваясь в беседу Томаса и распорядителя.

«Что движет Томасом?» — подумала она. Ей ведь почти ничего о нем не известно. Из гибербака — в руководители проекта. Приказ Корабля, как он утверждает. «Зачем?»

— Она тяжелей, чем все прежние, — ответил Лаву на вопрос, который, как ему казалось, хотела задать девушка. — Пусть только попробует какая-нибудь пандоранская тварь ее пробить!

— Проблему с накачиванием газовых баллонов решили? — спросил Томас.

— Придется докачивать снаружи, — признался Лаву. — Я уже выставил на периметр дополнительную охрану — придется надолго открывать крышу.

— А сама лодка? — поинтересовалась Ваэла.

— Мы приладили к ней направляющие тросы, прямо через люк. Сойдет.

Томас инстинктивно глянул вверх, на диафрагму крыши.

— Будет готово к шести ноль-ноль самое позднее, — пообещал Лаву. — У вас перед отлетом будет вся ночьсторона на отдых. Кто с вами?

— Не ты, Хап, — улыбнулся Томас.

— Но я…

— С нами отправится некто по имени Паниль.

— Это я уже слышал. Он точно поэт?

— Специалист по связи, — ответил Томас.

— Ну ладно, начнем пробное погружение, — буркнул Лаву, давая отмашку помощнику.

— Мы с вами, — заявил Томас. — Какая глубина?

— Пятьсот метров.

Томас покосился на Ваэлу. Та едва заметно кивнула и снова обернулась к субмарине. В самом широком месте каплеобразный корпус возвышался над ней на два человеческих роста. Броня носителя окружала нижнюю половину шаровидной гондолы. Индукционный винт на корме прикрывала сложная система решеток и сеток, уменьшавшая эффективность, но не позволявшая стеблям келпа намотаться на лопасти.

Рабочие приставили к обшивке стремянку, обмотанную пеноматом, чтобы не поцарапать сигнальные фонари, и придерживали ее с обеих сторон, пока Лаву забирался внутрь.

— Мы поставили ручную защелку, — говорил он на ходу, — чтобы никакой случайный сигнал не открыл вам шлюз. Каждый раз, как станете выходить, придется отпирать вручную.

«И неудивительно», — подумал Томас. Это была идея Ваэлы. Подозревали, что келп может управлять электрическим током и часть погибших субмарин затонула потому, что самозапустившиеся сервомоторы распахнули настежь их входные люки.

Вслед за Лаву полезла Ваэла, и Томас на миг остался один. На вершине лестницы он задержался, оглядывая свой корабль. Чем-то подводная лодка напоминала маленький безднолет: лопасти стабилизатора — как панели солнечных батарей, внешние сенсоры сферического обзора — как наружные глаза космического корабля. И все ведомые слабые места укреплены трижды и четырежды. «Резервная система на дублирующей».

Развернувшись, он нашарил ногой ступеньку лестницы и заполз в залитую кровавым светом гондолу. Лаву и Ваэла уже сидели на своих местах. Девушка согнулась над пультом, и в багровой мгле Томасу видел был только контур ее левой щеки — такой нежный и прекрасный, подумалось ему… Он проглотил циничный смешок. «Что же, мои семенники еще работают».

…Восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его. И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему? И сказал Господь: что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли.[5]

Христианская «Книга мертвых», из корабельных архивов.

— И что здесь происходит? — поинтересовалась Легата.

Покуда Сай Мердок раздумывал над ответом, она вглядывалась в него. Слишком он долго думает. Ей не нравился этот человек, чьи блеклые глаза бросали вызову всему, на что падал их взгляд. Свет в лаборатории был слишком ярким, особенно для такого позднего часа. И молодые спецклоны, сбившиеся в кучку у дальней стены, определенно его боятся.

— Ну?

— Это так просто не объяснить, — отозвался Мердок.

Легата поджала губы. Второй раз за трое суток она оказалась в лаборатории. И сейчас она не верила, что этому есть причина. Оукс изображал гнев, узнав, что она не смогла проникнуть во все уголки Первой, но Легата ощутила в его игре фальшь. Он лгал.

Зачем Оукс снова отправил ее сюда? Связь с Льюисом восстановлена. Что такого знают эти двое, о чем не осведомили ее? Неизвестность вызывала у Легаты бешенство.

Мердок осторожничал. Оукс приказал отправить Легату в Комнату ужасов — «на исследование», — но предупредил: «Она ужасающе сильна».

«Насколько? Сильнее меня?»

В последнее Мердоку не верилось. Такая пухленькая тушка…

— Я задала простой вопрос, — напомнила Легата, не скрывая гнева.

— Интересный вопрос, — поправил Мердок, — но отнюдь не простой. Почему вы его задали?

— Потому что я видела отчеты, которые получает Морган. Вы здесь творите очень странные дела.

— Ну… я бы сказал, что мы здесь расширяем пределы возможного, — но разве это не цель любых исследований?

Легата одарила его ледяным взглядом.

— Мы не признаем никаких ограничений, — продолжал Мердок, — пока доктор Оукс полностью осведомлен о наших опытах.

— Он и сейчас наблюдает за нами через голопроектор, — заметила Легата.

— Знаю.

Он сказал это таким тоном, что у Легаты мурашки побежали по коже. Несмотря на свою силу, Мердок двигался как балерина. Когда он поднял подбородок, Легата заметила под челюстью у него длинный шрам, обычно терявшийся в складках кожи. Совершенно невозможно сказать, сколько лет этому человеку — даже биологических, учитывая, что он может быть и клоном.

«Приглядеть за ним, — сделала Легата мысленную пометку. — То, что творит здесь Льюис…»

Она снова окинула комнату взглядом. Что-то не так. Все как обычно — голопроектор, комконсоль, сенсоры, — но это место оскорбляло ее чувства. Легата умела ценить красоту — не красивость, а настоящую красоту. Эти огромные цветы у люка… она и раньше их замечала. Розовые, точно языки, их пестики сплетаются, отражаясь друг в друге бесконечной чередой зеркал.

«Странно, — мелькнуло у Легаты в голове. — Они пахнут… потом».

— Пройдемте, — приказала она.

— Вначале маленькая формальность. Приказ доктора Оукса.

Мердок снял сенсорную панельку со стены у шлюза — сколько помнила Легата с борта, стандартный чтец-опознаватель. Она положила ладонь на гладкую поверхность.

Идиотский приказ. Все и так знают, кто она.

Руку от кончиков пальцев до локтя пронзил внезапный разряд, и Легата пропустила мимо ушей фразу Мердока. Что он там говорит?

— Простите… что?

Накатила слабость и оцепенение. Что такое?..

Она увидала, что люк открыт, а как это случилось, не могла упомнить. Что он сделал с ней?

Рука Мердока подтолкнула ее вперед. Проходя через люк, Легата почти услышала голос из сердца цветка: «Накорми меня… накорми…»

За ее спиной хлопнул, закрываясь, люк, и Легата смутно осознала, что осталась одна. А внутренняя дверь растворяется… медленно… торжественно… Почему красный свет? И эти темные тени — они движутся?..

Она шагнула в комнату.

Странно, что Мердок не пошел с ней. Она вгляделась в залитые кровавым свечением фигуры впереди. Ах да — новые спецклоны. Кое-кого она помнила по отчетам. Созданные, чтобы противостоять быстрым демонам Пандоры. Ускорение синаптических реакций вызывало какие-то проблемы — ее и посылали выяснить, какие…

«На что я должна была обратить внимание?»

— Я Джессуп, — шепнул голос у нее над ухом. — Когда закончишь — иди ко мне.

«Как я сюда попала?»

Чувство времени отказывало ей. Легата сглотнула, и сухой, как терка, язык оцарапал небо.

«Добро и зло остаются за дверью». Это кто-то сказал или я подумала? Оукс говорил: «На Пандоре все возможно. Здесь исполняются все наши желания. Поэтому я и просила Мердока… где Мердок?»

Клоны-химеры обступили ее со всех сторон, а она никак не могла сосредоточить взгляд — глаза разбегались. Кто-то схватил ее за руку. Больно.

— Отпусти, ты…

Она рванулась, услышала удивленное хрюканье. Что-то странное творилось с ее чувством времени, с ощущением собственного тела. По рукам текла кровь — откуда, она не понимала. И ее тело… обнажено. Мышцы рефлекторно сжались, Легата застыла в оборонительной стойке.

«Что со мной происходит?»

Снова руки — грубые лапы. Она разогнулась, медленно и решительно. Отчетливо послышался чей-то вопль. Как странно, что никто не откликнулся!

Люди проводят жизнь в лабиринтах. Если, пройдя очередной, они не могут найти новый, они строят его себе сами. Что за страсть испытывать себя?

Керро Паниль, вопрос из «Авааты».

Раджа Томас проснулся в темноте — словно в последний раз, когда выходил из гибернации. Темнота обездвиживала его ожиданием невидимой, неопределимой угрозы. Не сразу он понял, что лежит в своей каюте на нижстороне… и сейчас ночь. Он глянул на светящийся циферблат у койки: второй час полуночной вахты.

«И что меня дернуло?»

Каюта его располагалась на восьмом этаже под поверхностью Пандоры. Местечко для избранных, защищенное от опасностей кодовым разноцветьем бессчетных коридоров, перекрестков, люков, шлюзов и скатов. Опытные корабельники с легкостью запоминали все детали этих лабиринтов — чем сложнее, тем лучше. Томаса заключение в этих глубинах тяготило. Слишком долго приходилось добираться туда, куда непременно следовало попасть.

«Первая лаборатория».

Засыпая, он как раз размышлял об этом запретном месте, о котором ходило столько дичайших слухов.

«Там растят клонов, которые быстрей, чем демоны» — это был самый популярный.

«Оуксу и Льюису нужны только послушные зомби!» Это Томас услышал от бешеной девицы, активистки из компании Рашель Демарест.

Он неторопливо сел, всматриваясь в окружающую темноту.

«Странно, что меня подняло в такой час».

Он коснулся выключателя на стене, и каюту залил тусклый свет. Все выглядело удручающе нормально: комбинезон брошен на откидной стул, стоят сандалии. Все как положено.

— Я здесь себя чувствую, как чертов прядильщик, — проговорил он вслух, потирая лицо.

Через некоторое время он вызвал сервок. Ожидая машину, он оделся, и, когда сервок прожужжал под люком, Томас был уже готов выйти в пустой коридор, освещенный только редкими ночьсторонними светильниками. Усевшись, он приказал сервоку вывезти его на поверхность. Долгий путь угнетал его не меньше, чем тяжесть ярусов над головой.

«На борту я никогда не мечтал об открытых просторах. Может, я становлюсь туземцем».

Сервок раздражающе гудел почти на инфразвуковых частотах.

На контрольном пункте у шлюза, ведущего на поверхность, Томас ввел в систему свой личный код. Вместе с зеленым сигналом «Открыто» зажегся желтый — «Условие 2». Томас выругался про себя и вытащил из шкафчика у люка лазер, зная, что перед безоружным люк все равно не откроется. Оружие в его руке лежало неловко, а когда Томас засунул лазер в кобуру, неудобно оттянуло пояс.

— Не надо много ума, чтобы сообразить — нельзя жить на планете, куда без пушки не выйдешь, — пробормотал он вполголоса, но достаточно громко, чтобы с пульта связи с караульной мигнул голубой огонек — поняли, дескать.

Люк все не открывался. Томас уже потянулся к клавише ручного отключения затвора, когда заметил мигающую по нижнему краю экрана надпись: «Цель выхода?»

— Инспекция, — буркнул он.

Автоматика переварила его ответ, и шлюз открылся.

Томас соскользнул с сервока и вышел в наружный тоннель. До него наконец дошло, почему он поднялся в такой час.

«Первая лаборатория…»

От этой тайны дурно попахивало.

Томас двинулся по сумрачным переходам периметра, проходя мимо редких рабочих ночьсторонней смены и широко разнесенных наблюдательных постов, где вооруженные часовые не сводили взгляда с черной равнины за стеной. Сквозь плазмагласовые иллюминаторы сочился лунный свет, напоминая Томасу, что два полумесяца висят над южным горизонтом, превращая пандоранскую ночь в путаницу теней.

Кольцевой переход привел Томаса вниз, в купол, где сходилось несколько туннелей. Проход к Первой лаборатории, помеченный просто «Л-1», оказался справа. Но не успел Томас сделать и двух шагов в его сторону, как люк распахнулся сам. Выскочившая из прохода женщина торопливо захлопнула створку за собой. В куполе было темно, только сочился сквозь плазовые иллюминаторы лунный свет, но даже в этом тусклом сиянии трудно было не заметить, как судорожно нервны ее движения.

Незнакомка метнулась к Томасу и, ухватив его за руку, с неожиданной силой потащила за собой, мимо рядов окон.

— Пошли! Ты мне нужен!

Хриплый ее голос был полон странных обертонов. Лицо и руки исцарапаны, и запахом свежей крови несло от ее легкого комбинезона.

— Что?

— Молчи!..

В голосе ее сквозило безумие.

И она была прекрасна.

Незнакомка отпустила его лишь у самой наружной стены. Томас увидал впереди смутные очертания аварийного люка, ведущего на опасные просторы планеты. Пальцы женщины сновали по клавишам контрольной панели, переводя затворы на ручное управление так, чтобы не привести в действие сигнализацию. Потом незнакомка схватила Томаса за руку и положила его ладонь на рукоять. Сколько же силы у этой женщины!

— Когда скажу — открой люк. Жди двадцать три минуты. Потом я приду. Впустишь.

Прежде чем он успел возразить, незнакомка выскользнула из комбинезона и швырнула его Томасу — тот машинально поймал его. Женщина нагнулась, чтобы забинтовать ноги. Томас заметил, что ее прекрасное тело — гибкое совершенство рельефных мышц — было крест-накрест перечерчено лентами клеточного пластыря.

— Что с тобой случилось?

— Я сказала, молчи, — бросила женщина, не поднимая головы, и Томас ощутил в ней дикую силу. Опасную. Очень. Безудержную.

— Ты будешь бежать П, — выговорил он, оглядываясь в поисках кого-нибудь, кого угодно, к кому можно воззвать о помощи. Но купол был пуст.

— Поставь на меня, — проронила незнакомка.

— Как я узнаю, что двадцать три минуты прошли? — спросил он.

Отпихнув его, женщина шлепнула ладонью по панели связи на раме аварийного люка. В динамике загудела несущая частота, прозвучал низкий мужской голос: «Девятый пост — чисто», и над решеткой громкоговорителя загорелось небольшое табло: «2.29».

— Люк! — приказала она.

Отказаться было невозможно. Томас уже испытал на себе ее дикую силу. Отодвинув затвор, он распахнул створку, и женщина метнулась в приоткрывшуюся щель, огибая стену. В лунном свете ее тело казалось серебряной струей. За спиной ее мелькнула черная тень. Лазер сам прыгнул в руку, и Томас изжарил рвача-капуцина в полушаге от пяток бегуньи. Та даже не обернулась.

Когда он закрывал люк, руки его тряслись.

«Бежать П!»

Он глянул на часы. Все еще два двадцать девять. Женщина сказала — двадцать три минуты. Значит, у люка она окажется в два пятьдесят две.

И только теперь Томас вспомнил, что длина периметра — больше десяти километров.

«Но это невозможно! Не может человек пробежать десять километров за двадцать три минуты!»

Но она появилась из прохода к Первой лаборатории. Томас развернул смятый комбинезон. На нем кровь, без сомнения. На груди слева вышито имя — «Легата».

Имя или фамилия?

«Или титул?»

Он глянул в иллюминатор слева от люка, туда, где должна была показаться незнакомка, если она действительно бежала вдоль периметра.

Из динамика послышался голос, и Томас вздрогнул:

— Кто-то на равнине, довольно далеко.

— Женщина, бежит П, — ответил другой голос. — Только что обогнула пост тридцать восемь.

— Что за дура?

— Далеко, не разобрать.

Томас обнаружил, что молится за незнакомку, прислушиваясь к голосам часовых, отмечающих ее передвижение. Но он знал, что она вряд ли вернется. С того дня, когда он узнал от Ваэлы об Игре, он выкроил время изучить статистику. Днем шансы действительно составляли пятьдесят на пятьдесят. Ночью дистанцию пробегал едва ли один из пятидесяти.

Цифры на дисплее сменялись с мучительной неторопливостью. 2.48. Казалось, прошел час, прежде чем они сменились — 2.49. Часовые молчали. Почему они не комментируют ее бег?

Словно отвечая на мысли Томаса, динамик ожил вновь:

— Только что обогнула восемьдесят девятый восточный!

— Да кто она такая, черт?!

— Все еще далеко, не видно.

Томас вытащил лазер из кобуры и взялся за рукоять. Говорили, что самые опасные минуты — последние, когда демоны Пандоры бросаются на бегуна скопом. Он вгляделся в лунные тени. 2.50.

Он повернул затвор, приоткрыл люк на волос. Никакого движения… ничего. Даже тварей нет.

— Давай, Легата, — услышал он свой голос будто со стороны, — давай. Ты можешь. Не облажайся в самом конце, блин!

Что-то мелькнуло в тени слева. Томас распахнул люк.

Это она!

Словно танец — рванулась вперед, увернулась, снова вперед. Нечто черное, массивное вынырнуло из тени и помчалось за ней. Томас прицелился, сжег еще одного рвача, и в тот же миг женщина влетела в люк, не сбившись с шага. От нее исходил мускусный запах пота. Томас захлопнул люк и поспешно рванул затвор вниз. Что-то ударилось в стену с другой стороны.

«Поздно, тварь!»

Обернувшись, он увидел, как незнакомка скрывается за шлюзом, ведущим в Первую лабораторию. Комбинезон она держала в руке. Женщина успела еще помахать ему, прежде чем люк затворился.

«Легата… — подумал он. — Десять километров за двадцать три минуты».

На общей частоте связи наблюдателей звучали голоса:

— Кто-нибудь понял, что это было?

— Нет. Куда она делась?

— Пропала в районе купола Первой.

— Твою так! Время-то рекордное!

Томас хлопнул по панели, отключая связь, но успел еще услыхать мужской голос:

— Хотел бы я, чтобы эта крошка за мной…

Томас подошел к шлюзу в туннель, ведущий к Первой, подергал ручку. Та не шевельнулась. Заперто.

И все это чтобы поставить галочку над бровью?

«Нет… это куда важнее, чем просто знак удачи».

Что же они там творят, в этой лаборатории?

Он снова подергал ручку — без толку. Покачав головой, Томас вернулся к контрольному пункту, забрал сервок и поехал к себе в каюту. Но всю дорогу до восьмого подземного этажа его тревожила одна мысль: «Что же, черт возьми, такое Легата?»

Клон клона необязательно оказывается ближе к своему шаблону, чем первый клон — к оригиналу. Сходство зависит от межклеточных взаимодействий и других привнесенных элементов. Ход времени всегда порождает подобные отклонения.

Хесус Льюис, «Новый справочник по клонированию».

Оукс отключил проектор и развернул кресло, глядя на расписную стену своей нижсторонней каюты.

Ему здесь не нравилось. Теснее, чем было на борту. Чем-то нехорошим отдавал воздух. Неприятно было, как вольно обращаются к нему иные колонисты. И постоянно действовала на нервы близость поверхности… до которой рукой подать.

И неважно было, что Оукса отделяли от нее многие ярусы переходов Колонии. Поверхность была рядом.

Несмотря на то, что он вывез с борта кое-что из любимой мебели, эта каюта никогда не станет такой же уютной, какой была прежняя.

Одно хорошо — бортовые опасности, о существовании которых знал он один, остались позади.

Оукс вздохнул. Деньсторона близилась к концу, дел оставалось еще преизрядно, но увиденное в фокусе голопроектора занимало все мысли капеллан-психиатра.

«Совершенно неудовлетворительно. — Он пожевал губу. — Мало сказать — неудовлетворительно. Ужасно».

Оукс откинулся на спинку кресла и попытался расслабиться. Голозапись визита Легаты Хэмилл в Комнату ужасов вывела его из равновесия. Он покачал головой. Легата сопротивлялась, даже накачанная наркотиком, подавляющим корковые импульсы. Ничто из сделанного ею в Комнате нельзя было использовать против нее… кроме… нет. Она не сделала ничего.

«Ничего!»

Если бы он не видел этого собственными глазами… А увидит ли она? Оуксу хотелось думать, что нет, но уверенности не было. До сих пор никто из прошедших через Комнату не интересовался записями собственной обработки, хотя все знали, что таковые существуют.

Легата выбивалась из общего ряда. Она выдерживала все, что с ней делали, и сопротивлялась. Запись не давала никаких указаний на слабину в ее душе.

«Если она увидит запись, она узнает».

А как скрыть что-то от лучшего поисковика в Колонии?

«Или то, что ее послали в Комнату ужасов, было ошибкой?»

Но Оуксу казалось, что он знает ее. Да. Она не пошла бы против него иначе как под пыткой. Она, может быть, и не поинтересуется этой записью. Может быть.

За все время, проведенное в Комнате ужасов, Легата ни разу не искала собственного удовольствия. Она действовала, только реагируя на боль.

«Боль, причиненную по моему приказу».

От этой мысли Оуксу стало неуютно.

«Это было необходимо!»

Против такого могучего противника, как этот корабль, годятся самые жестокие меры. Он должен дойти до предела.

«Я в своем праве».

Когда Легата вышла из Комнаты ужасов, ей не потребовался даже транквилизатор. «Куда ее понесло? Умчалась, едва залепив раны клеточным пластырем». Вернулась нагой, таща комбинезон в руках.

До Оукса доходили слухи, что как раз в это время кто-то бежал П. Но, конечно, не Легата. Просто совпадение. У нее даже галочка над бровью не появилась.

Чертовы идиоты! В такой час бегать снаружи!

Он с радостью запретил бы Игру, но Льюис отговорил его, и здравый смысл заставил Оукса согласиться. Иначе пришлось бы слишком многих людей отвлечь на охрану выходных люков. Кроме того, Игра снижала уровень бытового насилия.

«Легата, бегущая по периметру? Ерунда какая».

Неутомимый работник, будь она неладна! К вечеру ее уже ждали на месте. К этому времени физические следы визита в Комнату должны были исчезнуть. Оукс глянул в блокнот, лежащий под левой рукой. Бессознательно он все еще адресовал свои записки Легате.

«Проверить возможную связь между угасанием Алки и ростом келпа. Первой лаборатории — зачать два клона ЛХ. Внести и картировать новые данные по диссидентам, особое внимание — на связанных с Рашель Демарест».

Станет ли Легата теперь вообще принимать от него приказы?

Перед глазами неотступно стояло лицо Легаты — из той записи.

«Она мне доверяла».

А правда ли? Но почему она вернулась в Первую, если ее дурные предчувствия были настолько очевидны? Если бы речь шла о ком-то другом, Оукс только посмеялся бы над своими раздумьями. Но это была Легата. Она явно отличалась от остальных. А он, Оукс, завел ее слишком далеко.

«Время веселиться…»

Ожидаемого веселья не получилось. Он вспомнил — Легата осознала, что ее предали, когда ударила звуковая волна, и это можно было прочесть по ее лицу. Соники отогнали клонов — те уже поразвлеклись всласть. Но даже боль не подействовала на Легату. Наркотик не мешал ей слышать приказы Мердока, но подавлял волю… и все же она сопротивлялась. Команды Мердока были ясны и подробны, клон — готов, приборы — в порядке, но Легату пришлось довести едва ли не до болевого шока, прежде чем она попыталась причинить клону страдание, отдаленно схожее с ее собственным. Взгляд ее постоянно останавливался на голографическом сканере. Она смотрела прямо в фокус и щурилась. Это было невесело… очень невесело.

«Она не вспомнит. Они все забывают».

Большинство подопытных ломалось, готовые на что угодно, лишь бы прекратить пытку. Легата просто пялилась в сканер, каким-то уголком сознания понимая — в этом Оукс был уверен, — что беспомощна и полностью зависима от любого его каприза. Это была обработка. Чтобы она стала как все. С этим Оукс готов был смириться.

Но он не был готов к тому, что она окажется другой. О да, совершенно другой. Что за потрясение — наткнувшись на этот великолепный феномен, узнать, что ты сам уничтожил его! Доверие, которое они могли бы питать друг к другу, оказалось разрушенным, не сложившись.

«Навечно».

Она больше никогда не доверится ему безоговорочно. О, она будет послушна — даже послушнее, чем прежде. Но осторожна.

Оукс осознал, что его трясет — от напряжения, от расстройства. Он заставил себя расслабиться и сосредоточиться на чем-нибудь приятном.

«Ничто не вечно», — подумал он.

В конце концов он задремал, но сны его посещал один и тот же образ — расписная стена его новой каюты и узоры на ней, перетекающие в лицо Легаты из той записи в Комнате ужасов.

И Пандора была совсем рядом… и… и… завтра…

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Защищает ли слушатель собственное чувство понимания, осознания?

АВААТА: А, ты опять строишь преграды.

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Это ты и называешь иллюзией понимания, верно?

АВААТА: Если ты понимаешь, ты не можешь научиться. Говоря, что понимаешь, ты ставишь преграды.

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Но я помню то, что понимаю.

АВААТА: Память понимает лишь наличие или отсутствие электрических импульсов.

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Тогда в чем заключается алгоритм, программа научения?

АВААТА: Вот теперь ты открываешь путь. Это программа, идущая — в прямом смысле — в расчет.

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Но каковы законы ее построения?

АВААТА: Разве все аспекты человеческого бытия подчиняются правилам? В этом твой вопрос?

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Получается, что так.

АВААТА: Тогда отвечай — в чем правила человеческого бытия?

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Но это был мой вопрос.

АВААТА: Человек — ты, а я — Аваата.

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Тогда каковы правила бытия Авааты?

АВААТА: Ох, человек-керро, мы воплощаем в себе знание, но мы не знаем его.

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Мне кажется, ты хочешь сказать, что подобное знание несводимо к словам.

АВААТА: Языка не существует в отсутствие референтов.

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Разве мы не знаем, о чем говорим?

АВААТА: Использование языка подразумевает нечто большее, чем распознавание словесных конструкций. Язык и описываемый им мир…

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Словарь игры.

АВААТА: Да, словарь. Сценарий игры и игровое пространство должны быть взаимосвязаны. А как ты можешь привязать слово, да и любой другой символ, к каждой клетке своего тела?

ЧЕЛОВЕК-КЕРРО: Я могу говорить языком тела.

АВААТА: Для этого тебе не нужен словарь.

Керро Паниль, катехизис из «Авааты».

Загадка сознания? Она в способности получать значащие результаты из ошибочных посылок.

П. Вейганд, медтехник безднолета.

Оукс глядел на изображение с наружного сканера. Там бился и визжал в агонии человек. Заходящая Алки отбрасывала длинные лиловые тени, извивавшиеся, когда умирающий дергался и поворачивался. По цепям системы контроля текущей внешней активности звук передавался с пугающей ясностью, словно бедолага умирал за порогом каюты, а не на северном периметре Колонии, как показывал индикатор.

Вопли перешли в хриплый рев, точно от сбавляющей обороты турбины. Тело судорожно вздрогнуло, затрепетало, и наступила тишина. Но первый жуткий крик часового все еще звучал в черепе Оукса и никак не мог уняться.

— Нервоеды! Нервоеды!!!

Нигде на нижстороне нельзя было скрыться от Пандоры. Колония находилась в вечной осаде. Даже в Редуте единственным решением оказалась стерилизация. Убить все живое…

Оукс поймал себя на том, что зажимает уши ладонями, чтобы не слышать умолкших воплей. Медленно-медленно он опустил пальцы на контрольную панель, так осторожно, словно это клавиши предали его. Он просто переключался с камеры на камеру, надеясь поймать на мониторе ТВА что-нибудь интересное, требующее его внимания. А наткнулся на… на этот ужас.

Картинки все еще мелькали перед глазами.

Часовой выцарапывал себе глаза, выдирая нервную ткань, столь вожделенную для нервоедов. Но он же знал то, что было известно всем колонистам, — для него надежды уже не осталось. Стоило нервоедам добраться до желанных волокон, и они не остановятся, покуда не отложат яйца в мозг своей жертвы.

Только вот этот часовой знал про хлор. Может, это слабая надежда заставляла его цепляться за жизнь? Да нет, едва ли. Когда нервоеды углубились в плоть, не поможет и хлор.

Страшнее всего было то, что Оукс знал часового. Иллуянк. Из Первой лаборатории, член команды Мердока. А до этого несчастный охранник работал с Льюисом на Черном Драконе, в Редуте. Иллуянк был счастливчиком — трижды бежал П… и был среди тех, кто вернулся после фиаско Эдмонда Кингстона. Иллуянк тогда вернулся на борт, чтобы доложить о гибели команды.

«А я принимал его отчет».

На экране сканера что-то двинулось и привлекло внимание Оукса. Показался сменщик часового — не подходя к телу, нет! — держа наготове лазер. Законы Колонии уже налепили на сменщика ярлык безнадежного труса. Он не смог застрелить обреченного товарища, и жертва нервоедов погибла самой мучительной смертью, какую только могла предложить Пандора.

Сейчас сменщик, прицелившись из лазера, превратил голову Иллуянка в угли. Стандартная процедура. «Выжечь гнездо». По крайней мере, эти яйца не проклюнутся никогда.

Оукс нашел в себе силы выключить наконец монитор. Его так трясло, что отойти от консоли он уже не сумел.

А это был обычный осмотр, какие на борту он проводил каждый день. Что за ужасное место!

«Что сделал с нами проклятый корабль?»

С нижстороны не было выхода. Некуда было бежать от того простого факта, что в этом мире мгновенной реакции он не сможет выжить иначе, как за множеством стен и с постоянной охраной.

И вернуться нельзя. Льюис был прав. Колонии необходимо постоянное внимание. Деликатные вопросы требовали решения — графики дежурств, перемещение персонала, оборудования и припасов в Редут — все это нельзя было доверить каналу связи между бортом и нижстороной. На Пандоре следовало реагировать мгновенно. А Льюис не мог делить внимание между Редутом и Колонией.

Оукс надавил на вживленную под кожу капсулу с передатчиком — теперь бесполезным. На нижстороне из-за помех радиосвязь действовала лишь в ограниченном радиусе… а когда помехи пропадали, как бывало порой, невнятные сигналы на несущей волне доказывали, что секретный канал связи раскрыт.

Это должен был быть корабль. Корабль! Он все еще лезет в его дела. Надо будет удалить капсулу при первой же возможности.

Оукс поднял с пола бутылку. Руки его все еще тряслись. Он попытался налить в бокал вина и расплескал половину по пульту. Липкое красное пятно напомнило ему кровь, струящуюся из пустых глазниц часового… из ноздрей… изо рта.

Но глубже всего в память Оукса врезались три темные галочки над левой бровью Иллуянка.

«Будь проклята эта планета!»

Схватив бокал обеими руками, Оукс осушил его до дна. Вино мягко просочилось в желудок.

«Нет, блевать не стану».

Поставив бокал на пульт, Оукс обвел взглядом каюту. Все-таки тесно. Он тосковал по той роскоши, которой наслаждался на борту. Но возврата — к рабству во чреве корабля — не было.

«„Мы одолеем тебя, Корабль! Ура!“

Все на нижстороне напоминало Оуксу — здесь ему не место. Как быстры эти колонисты! Ничего похожего Оукс не видел на борту. Он знал, что слишком тяжел, слишком потерял форму, чтобы угнаться за ними, не говоря уж о том, чтобы защитить себя. Ему требовалась постоянная охрана. Обиднее всего, что Иллуянка уже назначили его личным телохранителем. Иллуянк знал, как выжить на Пандоре.

«Но здесь умирают даже счастливчики».

Он должен был выбраться из этой каюты, пройтись где-нибудь. Но, отвернувшись от консоли, чтобы встать, Оукс уткнулся носом в стену. Да, похоже, потеря роскошной каюты на борту — более тяжелый удар, чем ему казалось. Редут нужен ему не только как надежный штаб, но и для разрядки, душевной и телесной. Эта каюта была больше, чем любая другая на нижстороне, но к тому времени, когда в ней поставили комконсоль, голопроектор и прочее причитающееся кэпу барахло, в нее едва можно было втиснуться.

«Здесь даже вздохнуть негде».

Оукс протянул руку к затворам, собираясь развеять тоску прогулкой по коридорам, но стоило пальцам коснуться холодного металла, как ему вспомнилась голая, открытая небу пустошь, куда неизбежно вели все здешние тоннели. Люк был последней защитой от безумия планеты.

«Лучше съем что-нибудь».

Может, вызвать под каким-нибудь предлогом Легату? Моя практичная Легата. Прекрасная Легата. Какой нужной она оставалась, невзирая ни на что… но то, что видел Оукс в глубине ее зрачков, совсем ему не нравилось. Попросить Льюиса подготовить ей замену? Но на это не хватало духу.

«С ней я совершил ошибку».

В этом он мог признаться только самому себе. Посылать Легату в Комнату ужасов было ошибкой.

«Она изменилась».

Теперь она напоминала ему работников корабельных аграриумов. Больше всего Оукса поражало, насколько они отличаются от остальных корабельников — всегда занятые и молчаливые. Даже сказав что-то по служебной надобности, они сразу умолкали.

Вот что! Легата замкнулась в себе.

Как и работники в аграриумах, она излучала благоговейное спокойствие — не мрачную серьезность, как те, кто трудился в витро-лабораториях или вокруг аксолотль-баков, где творил свои чудеса Льюис… нечто иное.

Оуксу пришло в голову, что аграриумы были единственным местом на борту, где он чувствовал себя ненужным, и эта мысль испугала его.

«Рядом с Легатой я чувствую себя ненужным».

И переиграть уже ничего нельзя. Придется терпеть последствия сделанного выбора. Выбор — плод обработки информации. Информация оказалось ложной.

«И кто подсунул мне ложные сведения? Льюис?»

Что за направляющие содержит в себе информация, если некоторые пути оказываются неизбежными?

Какой простой вопрос!

Оукс вертел его в голове и так и этак, чувствуя, что уловил что-то очень важное. Может быть, ключ к пониманию истинной природы корабля. Ключ, скрытый в потоке информации.

Информация — выбор — действие.

Все слишком просто. Истинный ученый всегда должен подозревать, что дело обстоит сложнее, чем кажется.

«Но бритва Оккама остра по-прежнему».

Какой выбор действий есть у корабля? На основе каких данных этот выбор делается? Например — станет ли корабль открыто противодействовать переводу наталей на нижсторону? Хотя для этого время еще не пришло, сама возможность открытого противостояния возбуждала Оукса. Он мечтал о войне.

«Покажи наконец свою железную десницу, чудовище!»

Но кораблю не нужны руки, чтобы действовать.

Будучи существом разумным, Оукс испытывал постоянную потребность удовлетворять собственное любопытство, продвигаться вперед. Не всегда гладко — вот как с Легатой получилось, — но двигаться… прыжками, зигзагом, наскоком… непрестанно. Успех его действий зависел только от его собственного интеллекта и доступности верной информации.

«Нужной информации».

Оукса охватило возбуждение. Имея нужные сведения, сумеет ли он провести опыт, который раз и навсегда докажет, что корабль — это не Бог? И тогда конец притязаниям этой железяки!

А какой информацией он, собственно, владеет? Что корабль разумен? Должен быть разумен… предполагать иначе означало бы отрицать очевидное — не лучший выход. Чем бы ни был корабль, лучше рассматривать его как существо, наделенное могучим интеллектом.

А существо воистину разумное действует редко, но метко, на основе достоверных данных и способами, проверенными на предсказуемость результата.

«Проверенными временем — очень долгим или опытом — очень большим. Так или иначе».

Сколько же лет корабль испытывает своих насельников? Во вселенной, где властвует случай, не бывает заведомо повторимых опытов. Можно ли предсказать поведение корабля по его прежним действиям?

Сердце тяжело билось в груди. В этой мысленной игре Оукс ощущал себя по-настоящему живым. Как секс… нет, еще лучше… лучшая во вселенной игра.

Если действия корабля можно предвидеть, их можно и направлять. Это могло стать ключом к быстрой и легкой победе над Пандорой. Что надо сделать, чтобы поддержать собственную волю всей корабельной мощью? Владея нужными сведениями, можно подчинить себе даже Бога.

«Подчинить!»

Что есть молитва, как не попытка управлять Богом при помощи сопливого нытья? Мольбы вперемешку с угрозами: «Если не направишь меня в медсектор, Корабль, брошу богоТворить ко всем чертям!» Вот и все богоТворение. Богам, если они вообще есть, на смех.

Нахлынувшее внезапно воспоминание о гибели Иллуянка протрезвило Оукса.

«Будь проклята эта планета!»

Сейчас бы пройтись по бортовому аграриуму… или хотя бы по оранжерее…

Оукс вспомнил, как однажды, еще на борту, бродя ночьстороной, он вышел к наблюдательному куполу, врезанному в обшивку, и, протиснувшись между раздвижными ставнями, прижался лицом к плазовой стенке, чтобы заглянуть в бездну. Там плыли в неторопливом круговороте звезды, и Оукс знал твердо — они вращаются вокруг него. Но перед лицом этих бессчетных светил он почувствовал, как сам обрушивается в ужасающую черную бездну. По другую сторону плазмагласовой стены каждую секунду рождались и умирали галактики. Никакой крик о помощи не сорвется с языка, и холод убьет всякое прикосновение.

Есть ли во вселенной еще кто-то, кому так же одиноко?

«Корабль», — ответил внезапно внутренний голос, и Оукс понял, что это правда.

В тот самый миг он увидел, как отражаются в гладком стекле его глаза, сливаясь с межзвездной чернотой, и отступил, не в силах от изумления издать и звука.

«Эти глаза!.. То самое выражение…»

То же выражение, что и на лице прохожего-негра — в тот день, на Земле, когда его уводили.

И, сосредоточившись на этом эпизоде, он понял — то же выражение не покидало теперь глаз Легаты.

«Мои глаза… ее глаза… глаза того чернокожего из моего детства…»

И, ощущая сердцем, как смыкаются вокруг него стены каюты, перегородки и барьеры всей Колонии, он понял, кто может предать теперь его беззащитное тело.

«Я могу предать себя сам. Себе».

А может — и другим.

«Томасу? Кораблю?»

Как бы ни хотелось ему думать иначе, глубины пространства и глубины души наполняли его равно изумлением и страхом. А это было слабостью, и избавиться от нее требовалось как можно скорее.

Был корабль Богом или нет, он в своем роде единственный. «Как и я».

И что, если… если Корабль и правда Бог?

Оукс облизнул губы. Он стоял посреди каюты и прислушивался. «К чему?»

Чтобы двигаться вперед, он должен был испытывать, выжимать отклик, тянуться к недоступному для других корабельников. Ключ к власти над кораблем — в его действиях. Для чего воздействует на среду любой организм?

«Чтобы получить удовольствие или избежать боли».

Еда — удовольствие. Желудок свело от голода. Секс — удовольствие. Где сейчас Легата? Победа — удовольствие. Это подождет.

Пусть действия потребует боль.

Вечный маятник: боль — удовольствие… наслаждение — мука. Меняются период, интенсивность, но баланс остается сведенным.

Какими сластями можно искусить Бога? Какой шип заставит Бога поднять стопу?

Оуксу пришло в голову, что он уже давно стоит неподвижно, вперив взгляд в наклеенную на стену каюты мандалу. Это была копия той, что осталась на борту. Легата сделала ее, прежде чем… И сделала еще одну, со все старанием, — та висела сейчас в Редуте. Ах, если бы Редут был наконец достроен! Чтобы сгинули демоны, чтобы день— и ночьстороны были безопасны. Сколько раз он мечтал выйти под двойное солнце Пандоры, чтобы легкий ветерок ерошил волосы, и, взяв под руку Легату, пройти через сад к ласковому морю.

И, сменяя это пасторальное видение, встала перед глазами та же Легата, выцарапывающая себе глаза. Оукс задохнулся, не сводя глаз с той же мандалы.

«Льюис должен извести всех демонов — и келп тоже, все!»

Потребовалось буквально физическое усилие, чтобы оторваться от созерцания мандалы. Оукс отвернулся, сделал три шага и замер… Та же мандала перед глазами!

«Что со мной творится?»

Замечтался, вот и все. Мысли разбрелись. Толпы демонов, осаждавшие периметр, вызывали ложное ощущение уязвимости. Обменяв угрозы корабля на опасности Пандоры, Оукс потерял ту психологическую защиту, которой пользовался на борту.

«Кто бы мог подумать, что я заскучаю по нашему кораблю?»

Проклятые колонисты — слишком резкие, торопливые. Им кажется, будто они право имеют в любое время вломиться, во все влезть. Слишком быстро бормочут. И все им вынь да положь немедля!

Комконсоль зажужжала.

Оукс отжал клавишу приема. С экрана на него глянуло узкое лицо Мердока. Он заговорил сразу, даже не попросив разрешения.

— В моих приказах на эту деньсторону значится, что вы хотели назначить Иллуянка…

— Иллуянк мертв, — оборвал его Оукс бесстрастно и с наслаждением увидал изумление на лице Мердока. Отчасти поэтому он втайне от всех поглядывал через камеры слежения. Какие бы ужасы тебе ни довелось повстречать, собранные сведения создадут тебе репутацию всезнающего.

— Назначь мне в охрану кого-нибудь другого, — приказал Оукс. — Более подходящего на эту роль.

Он прервал связь.

Вот так! Так это делается на нижстороне. Быстро и решительно.

Напоминание о гибели Иллуянка опять завязало кишки в узел. Еда. Нужно чем-нибудь зажевать эту гадость… Он обернулся, и мандала снова встала перед глазами.

«Придется все притормозить».

Мандала колыхалась перед глазами, и в узоры ее спиц вплетались, перетекая друг в друга, мириады гротескных физиономий.

Оукс запоздало сообразил, что одно из лиц принадлежит Рашель Демарест. Дурища! Комната ужасов свела ее с ума… и прежде невеликого. Вылететь наружу в таком виде! Достаточно народу видело, как демоны добрались до нее, чтобы вину не возложили на его койку. Одной проблемой меньше… Но выбежать наружу…

«Все напоминает мне о Пандоре!»

Надо будет поискать кого-нибудь еще, чтобы возить выпивку Уину Ферри. Теперь старик перешел на чистый спирт. Пусть зарубит себе на носу — никаких лишних вопросов об этой Демарест.

Оукс ощутил боль в руках и осознал, что стискивает кулаки. Он заставил себя расслабиться, судорожно растирая сведенные пальцы. Может, еще глоточек вина… Нет!

«Столько разочарований! И ради чего?»

Ответ был один, тот, что Оукс не единожды давал Льюису: «Ради всей планеты».

Победа подарит им целый мир. Оукс бессознательно протянул руку и коснулся центра мандалы. Как высоки ставки! И Легата — историк, поисковик, прекрасная женщина — она могла бы стать его королевой. По крайней мере, так он заплатил бы долг перед ней. Императрицей. Палец его скользил вдоль сплетенных линий мандалы.

«Политика — это твоя стихия, а не моя!» — говорил ему Льюис.

Хесус не знал, чего стоит большая политика. Ему всего-то и нужно, что своя лаборатория и надежные стены Редута.

«Оставь меня здесь в покое, — говорил он. — И устанавливай свои правила сколько душе угодно».

Они были прекрасной командой — один впереди, второй прикрывает тылы.

«Ну, может, хоть глоточек вина». Оукс взял бутылку и отпил прямо из горлышка. Скоро он избавится и от Раджи Томаса. Несчастная жертва келпа, одна из многих.

«Льюису стоит почаще пить со мной. Стало намного лучше».

Оукс отпил еще, прополоскал вином горло, отчего Льюиса всегда передергивало.

— Тебе правда стоит попробовать это, — говорил Оукс. — Может, морщины немного разгладятся.

— Нет, спасибо.

— Ну, мне больше останется.

— Тебе и Ферри.

— Э, нет. Я могу и не пить.

— У нас срочные проблемы, — повторял Льюис.

Но срочность не означает спешки. Нельзя лететь вперед сломя голову. Он не раз говорил Льюису: «Если в своем стремлении достроить Редут мы будем спокойны и собранны, решения, которые мы примем, будут собранны и спокойны».

«Незачем создавать хаос».

Он еще глотнул из бутылки, не сводя глаз с мандалы. Эти линии так петляют… словно тоже порождаются хаосом. Но Легата нашла закономерность и повторила узор мандалы. Дважды. Закономерность. У Пандоры тоже есть свои законы. Их только надо отыскать. Избавиться от всякого разлада, и проступят основы порядка.

«Мы разберемся с келпом. И с нервоедами. Хлор. Много. Я тут во всем разберусь».

Оукс поднес бутылку к губам и обнаружил, что она пуста. Он нехотя разжал пальцы, и бутылка со стуком упала. Словно по сигналу, зазвонила консоль.

Опять Мердок.

— Доктор, группа Демарест требует созвать новое собрание.

— Тормозни их! Я же приказал — тр… тормози!

— Попробую.

Похоже было, что перспектива эта Мердока не радует.

Попасть по кнопке «Конец связи» Оукс смог только со второй попытки. Сколько раз здесь надо отдать приказ, в конце концов, чтобы его выполнили?!

Он снова вперился в мандалу.

— Я им тут наведу порядок, — пообещал он ей.

До него дошло, что он, верно, перепил немного. Нелепо, конечно, разговаривать с собой в пустой каюте, но есть вещи, которые так приятно слышать, что можно и самому повторить.

— Наведу тут порядок…

Куда запропастилась Легата? Надо будет ей поручить это дело.

Как скала утишает море, так Единое в едином утишает вселенную.

Керро Паниль, переводы из «Авааты».

Посадку на взлетном поле Редута Легата Хэмилл доверила автопилоту. Откинувшись на спинку кресла, она глядела, как тянется внизу береговая линия. Эти минуты принадлежали ей одной. Деньсторона уже началась, а ей не предстояло покуда иметь дело ни с Оуксом, ни с Льюисом, ни с демонами, ни с клонами. Ей вообще нечего было делать — оставалось только смотреть, отдыхать, переводить дух.

«Дирижаблики!»

Она много раз видала их голозаписи, несколько раз они появлялись в виду Колонии, когда Легата была там, но эти пролетали всего в паре сотен метров от плазового иллюминатора.

«Зубы Корабля! Да они огромные!»

Легата насчитала двенадцать, самый крупный — в полтора раза больше ее челнока. Медно-оранжевые паруса ловили ветер, и пузыри в унисон меняли курс, словно сопровождая гостью. Солнечный свет пронизывал мембраны и разбивался радугами. Щупальца были по большей части подобраны, и только два самых длинных сжимали балластный камень. Самые крупные создания волочили свои грузы по воде, оставляя на волнах пенный след. Дирижаблики шли галсами, не по ветру. Когда челнок заходил на посадку, Легата увидела, как два дирижаблика поменьше отделились от стаи и, набрав скорость, ударили валунами по плазовому щиту, окружавшему личную теплицу Оукса.

«Теплица». От этого слова ее передернуло.

Конечно, камни даже не поцарапали плаза. Легата могла бы попробовать протаранить его своим челноком, и стена устояла бы, что уж говорить о булыжниках…

Два дирижаблика исчезли в ослепительной вспышке. Когда Легата проморгалась, ее челнок уже стоял у шлюза, соединяясь с ним переходной трубой. Стало ясно, что два дирижаблика только отвлекали внимание. Остальные, покрупнее, били камнями в стены и иллюминаторы Редута там, где уже поработали мятежные клоны. И каждый булыжник отбивал еще несколько кусков от стены, прежде чем часовые успевали прицелиться в парус. Один за другим диржаблики взрывались. Самый крупный был так близко к посадочному полю, что взрывом снесло контрольную вышку вместе с растяжками.

«Они жертвуют своими жизнями, — подумала Легата. — Или очень благородно, или очень глупо».

На земле разгорались кое-где пожары. С ними боролись аварийные команды под прикрытием часовых. С крытой плазом галереи Легате помахал Льюис. Только теперь она заметила, что смотровое стекло замарано сажей.

Она открыла люк. Двое часовых провели ее по крытому переходу в Редут. Всюду воняло хлором.

«По крайней мере, нервоедов можно не бояться», — подумала Легата.

Аромат близкого моря перебивался резким запахом. Легата обратила внимание, что со времени ее прошлого визита линия прибоя отступила на несколько метров. Двойное солнце прогревало сырой песок, и над берегом полосой стоял густой туман, сочась между скалами и уплывая в море.

На Льюиса она не смотрела, пока сама не оказалась на галерее.

— Легата. — Он протянул ей руку. — Как поживаете?

Его внимательный взгляд сказал ей все, что она хотела знать.

«Так вот зачем я здесь, — подумала она. — Он хочет выяснить, насколько я теперь… полезна, пока Оукс не приехал».

— Неплохо, — ответила Легата. — Дирижаблики дали вам великолепное представление. Это вы ради меня устроили?

— Если бы это зрелище устраивал я, оно не принесло бы нам столько потерь.

Он провел ее внутрь и запер люк.

— Насколько велик ущерб?

Льюис повел ее в глубь помещения, подальше от окна. А Легата хотела посмотреть, как идет ремонт снаружи.

— Ничего непоправимого. Не желаете перекусить?

Мимо прошла женщина с огромными веерообразными ушами в сопровождении обычного вида мужчины с лазером на бедре.

— Нет, спасибо. Я не хочу есть.

При этих словах ушастая женщина оглянулась и пристально посмотрела Легате в глаза, будто собираясь сказать что-то, но потом торопливо развернулась и вышла. Легата вспомнила, что девизом клонов-бунтовщиков было «Мы хотим жрать!», и ей стало стыдно.

— Такие уши… зачем?

— Слышит рвача-капуцина за сто метров. Это дает часовому целую секунду времени. А симпатичная, не находите?

— Да, — сухо ответила Легата. — Весьма.

Она заметила, что Льюис еще хромает, но сочувствия к нему не испытывала и, хотя подробности восстания ее очень интересовали, не задавала вопросов. В качестве маленькой мести она вернулась к теме.

— Так насколько поправим поправимый ущерб?

Льюис оставил напускную приветливость и перешел на обычный деловой тон.

— Большую часть рабочих клонов мы потеряли. Из оставшихся больше половины ранено. Мы перевозим им смену из Колонии и с борта, но дело движется медленно. Серьезно повреждены два уже законченных ангара — стены дырявые, люки снесены. В бараках клонов внешние стены и люки уцелели, но внутри все разворочено. Ну, так им и надо. Пусть спять на битом плазе.

— А это здание?

— Небольшие повреждения там, где бараки клонов выходят к кладовым. Они добрались до кухни, но там мы их отрезали…

— Отрезали?

Льюис отвернулся на секунду и потер переносицу, напомнив Легате нервничающего Оукса. Когда стало ясно, что ответа не будет, она кивнула.

— Когда вы поняли, что хлор убивает нервоедов, как скоро вы выпустили его в помещения, где были заперты люди?

— Слушайте, Легата, вас тут не было. Вы не видели, что они…

— Как скоро?

Он посмотрел ей в глаза и промолчал.

— Значит, вы их убили.

— Их убили нервоеды.

— Которых могли уничтожить вы.

— Чтобы клоны потом перерезали нас? Вас тут не было. Вы не представляете, что это было.

— Думаю, что представляю. Проводите меня в Теплицу Моргана.

Чтобы произнести это слово, Легате потребовалась вся ее выдержка. С каким бы ужасом она не столкнулась в Колонии, название «Теплица» было связано с ним неразрывно, хотя почему — вспомнить никак не удавалось. Она видела, что Льюису от этого слова тоже не по себе, но ей меньше всего хотелось облегчать его положение.

Внезапное упоминание Теплицы явно встревожило Льюиса. Для него это слово тоже было связано с Комнатой ужасов. Легата прямо-таки видела, как мечутся в его глазах незаданные вопросы: «Что она знает? Почему не боится?» Легата не могла позволить себе такую роскошь, как страх. Пусть Льюис это видит. Пока она сама не вспомнит, что с ней случилось, она никому не разрешит наживаться на ее неведении.

— Да, — почти прошептал Льюис, — конечно. В Теплицу. Отдохнете там, пока Морган не прилетит. Сюда.

Льюис провел ее по достроенным частям здания в монументальный главный корпус, целиком вырубленный из пестрого скального монолита и облицованный пласталью. На входе она обернулась и взглянула на двор и на море за стеной.

— Этот люк ведет в апартаменты Моргана. Кабинет, библиотека, спальня — все там. Чуть дальше зал совещаний и столовая. Я вас провожу, если хотите.

Легата смотрела, как бьются волны о стену, воображая, что слышит пробивающиеся сквозь звуконепроницаемый плазмаглас громовые «Шлеп-ба-ам!».

— Легата?

— Да. То есть — нет, провожать меня не надо. Хочу побыть одна.

— Хорошо, — согласился Льюис. — Морган просил проследить, чтобы вам было удобно. Прежде чем гулять по Редуту, посоветуйтесь со мной. В открытых местах вам может понадобиться охрана. Час еще ранний, в Колонию я возвращаюсь только после обеда. Буду нужен — звоните.

Люк с шипением затворился, и Легата осталась одна.

Она снова глянула на море. Волны катились за горизонт, притягивая, маня.

«Вот сила, которую не сможет купить даже Морган Оукс», — подумала Легата, подавляя искушение пробежать мимо закованных в плаз деревьев, цветов, мимо пруда, мимо петляющего по газону ручейка, мимо ограждающих Редут стен и вырваться на свежий морской воздух Пандоры. А потом она заметила келп. Спутанные массы водорослей, заполнявшие когда-то залив у Редута и кучами валявшиеся на берегу, исчезли, осталась только редкая поросль, стебли которой змеились по поверхности воды. «Работа Льюиса!» На глаза ей навернулись слезы.

— Надеюсь, они ошиблись, — прошептала она, обращаясь к келпу. — Надеюсь, ты выживешь.

Краем глаза она заметила движение. За окном двое клонов уже чинили контрольную вышку.

«Моргана ждут, — поняла Легата. — Хотят, чтобы к его приезду все было чисто и красиво».

Она пригляделась к рабочим. До нее не сразу дошло, что они поднимают плазовые плиты и сваривают их в четырех метрах от земли — не пользуясь лесами.

«Такие руки…»

Мелькнула холодная мыслишка: где таким работникам место в прейскуранте клонов?

«Цена не так важна, дорогая моя», — говорил Мердок, и от этих слов Легате было страшно — так же как при виде двоих рабочих, старательно сваривающих плазмагласовые плиты.

«Все что угодно… — вспоминала она. — Любые фантазии…

Почему я не помню?»

Какие бы кошмары или наслаждения не пережила она в Комнате ужасов, в памяти они не отпечатались — только неподвластные воле короткие вспышки, заставлявшие ее порой замирать на полуслове, на полумысли. Коллеги приписывали это нарастающей рассеянности, следствию любовной интрижки с боссом.

Она знала, что может отыскать запись, сделанную в Комнате ужасов, увидеть, что она натворила… Оукс подначивал ее.

— Дражайшая моя Легата, — как-то сказал он, и каждая пора его телес сочилась медом и елеем, — присядь со мной, выпей, и мы порадуемся твоим играм в Комнате ужасов. — Он захихикал.

Легата вздрогнула и отвернулась. После того как ее одну, беспомощную, заперли в Первой лаборатории, ей было трудно держать себя в руках. А теперь Комнату перенесли в Редут.

Отсмеявшись, Оукс снова обратился к ней. Голос его был спокойным и ровным.

— Нравится тебе или нет — теперь ты одна из нас. Возврата нет. Ты можешь никогда больше не заглянуть в Комнату ужасов, но ты уже вошла туда однажды. По собственной, могу заметить, доброй воле.

— По доброй воле! — Легата сверкнула синими глазами. — Вы меня накачали наркотиками! И эти… чудовища! Где их добрая воля?

— Если бы не я, у них вообще не было бы ни воли, ни жизни…

— Если бы не Корабль, ты хочешь сказать?

Оукс театрально вздохнул. Ей вспомнилось, что он зачем-то глянул на экран и пробежался пальцами по консоли.

— Легата, иногда я тебя просто не понимаю. Скоро тебе предстоит нежиться в роскоши Редута, а ты все о своем — несешь эту средневековую чушь о сверхъестественных способностях нашего корабля.

Тогда он и показал ей голозапись этой оранжереи. Красиво — не поспоришь. Густые заросли, пропитанные ароматом бессчетных соцветий. Легата подняла голову. Изумительная широта пандоранского неба за плазовым куполом придавала ей сил. Она ощутила… ощущала…

«Сродство! — мелькнуло у нее в голове. — Вот что это! Что бы Оукс ни делал, часть этого сада будет жить во мне, как я сейчас живу в нем».

Прошлым вечером в Колонии, когда Легата готовилась к отлету в Редут, Оукс отвел ее в крохотный плазовый купол самого высокого здания.

— Вот, — указал он на яркую белую звезду, медленно ползущую по небосводу, — твой корабль. Всего лишь точка во тьме. Не нужно ни мистики, ни божественных сил, чтобы меньшая масса вращалась по орбите вокруг большей.

— Это богохульство, — возразила Легата, потому что этого от нее ждал босс.

— Да ну? Корабль может сам себя защитить. Он все на свете слышит. Он может прервать выполнение моей программы в любом месте — но не хочет. Или не может. Мне, честно говоря, все равно. Богохульство?

Оукс стиснул ее руку — пытаясь убедить себя, подумала тогда она, наслаждаясь ощущением власти, которое дарил ей этот простой вывод.

Оукс обвел небо широким жестом.

— Я дал тебе это, а не Корабль. Корабль — инструмент пятого порядка сложности, согласен, но всего лишь инструмент, построенный людьми, разумными людьми для людей разумных. Для тех, кто может взять на себя власть, кто видит свет посреди всеобщего смятения…

И по мере того как неистовствовал Оукс, Легата осознавала, что в его словах есть немалая доля истины. Она знала, что в конечном итоге все, что случается с корабельниками как на борту, так и вне его, суть результат невмешательства Корабля. Но она слишком долго и глубоко вникала в тайны мыслительных цепей Корабля, чтобы поверить, будто он всего лишь конструкция из стали и пластика, что ему все равно.

И сейчас, стоя в саду Редута, Легата нашла на небе точку, где, по ее прикидке, должен был находиться Корабль.

«Хотела бы я знать, — подумала она, — не разочаровали ли мы Тебя?»

Два патрульных беспилотника с воем промчались над куполом, нарушив раздумья Легаты. Наверное, решила она, Оукс уже на подлете — для него стараются. И ей не мешало бы подготовиться.

«Нет, — напомнила она себе, — ничего святого». И, ощутив внезапную вспышку озарения, рожденную воцарившейся гнетущей тишиной, добавила вслух:

— …Но должно быть.

А эта мысль дарила живительную свободу другим.

У вселенной нет центра.

Из корабельных архивов.

Раджа Томас стоял под огромным полунадутым мешком цеппелина в главном эллинге. Команда Лаву разошлась, погасив почти все огни, ночьсторона вступила в свои права. Тускло-оранжевая туша баллона колыхалась на привязи. Пока его шкура была сморщенной и дряблой, но, прежде чем Алки присоединится к Реге на деньстороннем небе, баллон станет надутым и глянцевым, точно португальский дирижаблик.

Только дирижабликов такого размера еще не видывали.

Томас оглядел темный эллинг. Его снедало нетерпение.

«Почему Оукс решил встретиться со мной здесь?» Приказ был краток и ясен. Оукс должен явиться сюда специально, чтобы осмотреть цеппелин и соединенную с ним субмарину, прежде чем разрешить исследователям нырнуть в джунгли пандоранского океана.

«Или он просто хочет прикрыть всю эту лавочку?»

Подтекст был ясен — на подобные проекты тратилось чересчур много сил Колонии. Это сокращало выживаемость. Истребители ратовали за свои планы. Возможно, эта экспедиция окажется последней на долгие анно. Слишком много потеряно субмарин и цеппелинов. Все эти силы можно было направить на производство продовольствия.

И с каждым часом всеобщего голода доводы разума находили все меньше и меньше сторонников.

«Без тех знаний, что мы добываем, нам, возможно, никогда не удастся наладить сельское хозяйство на Пандоре. Келп — разумное существо. Планетой правит он…

Как келп называет Пандору?»

«Дом».

«Это Корабль или мое воображение?»

Нет ответа.

Томас понимал, что слишком взвинчен сейчас, слишком неуверен в себе. «Сомнения, сомнения…» Так просто было бы разделить точку зрения Оукса. Согласиться с ним. Даже среди ребят Лаву находились такие, что бормотали про себя слова, ставшие в Колонии расхожими: «Мы хотим жрать!»

Где же Оукс?

«Заставляет себя ждать, чтобы указать мне мое место».

Мысль эта родилась в искусственном сознании Раджи Томаса, но несла на себе отпечаток личности Флэттери — слабый, но отчетливый. Раджа ощущал себя актером, вжившимся в тысячи раз отыгранную роль. Флэттери скрывался в его мозгу, точно память детства.

«Что же ты спрятал от нас в глубинах морских, Корабль?»

«Это тебе придется выяснить самому».

Да! Это определенно был голос корабля.

Баллон натягивал поскрипывающие канаты. Томас вышел из его тени и глянул вверх, на лепестковую диафрагму потолка — исчерченный линиями светлый круг в полумраке. В ноздрях стоял горьковатый аромат сложных эфиров пандоранской биохимии. Колонисты обнаружили, что летучие выделения тел одних демонов удерживают в отдалении других местных хищников — к нервоедам это особенно относилось. Но идиллия продолжалась недолго. Демоны быстро обучались.

Томас глянул на стоящую в тени субмарину — гладкий черный булыжник в щупальцах искусственного дирижаблика… гладкий черный булыжник, расчерченный мерцающими полосками.

Баллон снова качнуло на привязи. В эллинге сквозило, и Томас очень надеялся, что это не означает факт существования какого-то незащищенного прохода, ведущего к убийственным просторам планеты. Он был безоружен и одинок — только у люков наземного уровня стояла охрана периметра да где-то вахтер заваривал себе чай. Знакомый аромат странным образом менялся, смешиваясь с запахом химикатов Пандоры.

«Или меня сейчас отправят вслед за Рашель Демарест?»

При всей склонности Томаса к сомнениям не приходилось сомневаться в причинах ее смерти. Очень уж кстати она случилась, очень уж своевременно.

Да и кто поспорит? Такое случалось на периметре ежедневно. Даже определили пропорцию: на семьдесят патрульных один погибший. Точно военные потери. Солдатам всегда известны такие вещи. Правда, корабельники в большинстве своем почти ничего не знали о войне в историческом смысле.

Но они знали, что такое фронт.

Томас принюхался. К горечи воздуха примешивался сладковатый запах самодельной смазки. Сразу пришло в голову: как же неохотно делится планета своими ресурсами. Он видел отчеты — одно только бурение скважины для добычи этой смазки стоило колонистам одной человеческой жизни каждые шесть суток. А использовать клонов-заменителей начальство соглашалось со все большей неохотой — совершенно непонятной.

Клонов становилось все меньше и меньше, словно они переезжали на ту загадочную стройку на Черном Драконе. Что там затеял Льюис?

Зачем вбивать клин между клонами и природниками? Или тут виновата сама нижсторона? «Мы родились на планете». Может, это действует атавистическая родовая память?

«Почему Ты не отвечаешь, Корабль?»

«Когда тебе надо будет знать, ты и без вопросов поймешь».

Типичный ответ.

Что подразумевал Оукс, говоря о «новых» клонах? «Ты помогаешь ему в этом проекте, а, Корабль? Признайся — это была Твоя затея?»

«Кто помог тебе сотворить Меня, мой бес?»

У Томаса пересохло в глотке. Ответ оказался колким.

Он покосился на подвешенную субмарину, внезапно ощутив, насколько нелепое и опасное предприятие затеял. Лодка и связанный с ней цеппелин были спроектированы с расчетом на то, чтобы напоминать дирижаблик, волочащий за собой балластный камень. Хотя субмарина и не слишком напоминала булыжник.

«Мне следовало бы искать ответ на требование Корабля, вместо того чтобы рисковать своей древней шкурой в этой затее».

Но Корабль не дал ему форы в этой игре, не оставил никакой опоры.

«Как станете вы богоТворить?»

Как бы ни перефразировал Корабль свой вопрос, суть от этого не менялась.

Кто станет слушать никому не известного самозваного кэпа, только что вышедшего из спячки? Да еще признанного клона, представителя меньшинства, роль которого Оукс сейчас упорно переопределяет.

«Поговорить с разумным растением…» Может, келп даст ему ответ? Корабль намекал на это, но впрямую отвечать отказывался.

«Это предстоит выяснить тебе, мой бес».

Значит, никакой помощи. Даже намека на то, с чего можно начать беседу со столь чуждым разумом. Теоретически идея была заманчивая — вступить в диалог с формой жизни, настолько отличной от человека, что между ними с трудом можно было провести эволюционные параллели.

«Чему мы сможем научиться от келпа?

Чему келп научится от меня?»

Томас снова глянул на хронометр. Нет, столько тянуть — просто нелепо!

«И почему я это терплю?

Ваэла уже должна была к этому часу затащить поэта к себе в каюту».

Томас тяжело вздохнул. Приемник выпустил Паниля из своих недр меньше чем за час до начала ночьстороны. «Они нарочно тянули время… как тянет сейчас Оукс». Что они задумали?

«Ваэла, если…»

Может, причина задержки в этом? Если Оукс узнал, что Ваэла…

Томас покачал головой. Нет, это уже глупости!

В эллинге было зябко и неуютно, да вдобавок при каждой мысли о Ваэле Томас ощущал неловкость.

«О Ваэле и этом… поэте».

Собственные фантазии рвали сердце Томаса в клочья. Никогда прежде он не испытывал столь всепоглощающего физического влечения к женщине. Из глубин подсознания поднималась порожденная давней индоктринацией жуткая тяга обладать, владеть полностью и безраздельно, хотя Томас и понимал, что это идет вразрез с теми нормами поведения, которые одобрял — и насаждал — Корабль.

«Ваэла… Ваэла…»

Усилием воли он натянул маску холодной отстраненности. «Быть может, во время задержки Паниля готовили к выступлению против меня? Натаскивали его». Необходимо было, чтобы Ваэла вступила с ним с связь, сорвала его маски и обнажила… что?

«Паниль… Пандора…»

Опять работа Корабля?

Ваэла узнает. Она выполнит приказ — вывернет Паниля наизнанку, до самой сердцевины его бытия… изучит его досконально и доложит командиру.

«Мне».

Кто подчиняется Оуксу так же безраздельно? Льюис, конечно. И Мердок. И Легата. Как странно было узнать, что именно о ней — Хэмилл — говорил Корабль в своем напутствии. Расставляют ли они ему ловушки, как он поставил ловушку Панилю?

Ваэла справится. Панилю это покажется счастливой случайностью. В нужное время… в нужном месте…

«Черт! Как могу я ревновать? Я сам все это подстроил!»

Он знал, что пляшет под дудку Корабля. И, возможно, под дудку Оукса. Какова связь между ними?

Оукс — богохульник. Но Корабль это ему спустил. И Оукс… может оказаться прав. Томас все больше подозревал, что Корабль может не быть Богом.

«Тогда что же мы сотворили, создав Корабль?»

Томас тоже приложил к этому руку. Но не вела ли ее иная, незримая рука?

«Кто помог тебе сотворить Меня, мой бес?»

«Бог или Сатана? Что же мы натворили?!»

Но сейчас это было уже неважно. Он устал душой и телом и надеялся только, что Паниль распознает ловушку с приманкой-сексом, и обойдет ее, хотя не ожидал всерьез, что такое возможно.

«Я исполняю Твою волю как умею, Корабль».

«Роль моего беса — делать тщетными труды корабельников, дабы те смогли подняться до исполнения невозможного» — так говорил ему Корабль.

«Но зачем? Потому что наши разочарования привели к успеху проект „Сознание“? Неужели мы сейчас переигрываем прошлое в надежде повторить тогдашние победы?»

Ему пришло в голову, что директор Лунбазы, наблюдавший за строительством и подготовкой экипажа изначального безднолета, — старый Морган Хемпстед — служил той же цели.

«Он был нашим дьяволом, и мы это знали. Но теперь я — бес Корабля… и его лучший друг».

Эта мысль наполняла Томаса циничным весельем. Быть другом Корабля опасно в особенности. Пожалуй, Оукс избрал себе более приятную роль — врага Корабля. Но свою роль Томас знал — после стольких упреков со стороны Корабля.

«Играй, мой бес!»

Да, он будет играть — пусть даже проиграв заранее.

От раздумий его оторвал шорох. Звук доносился со стороны раздевалок, где экипажи субмарин готовились к отплытию. В Колонии их называли «покойницкие шкафчики».

Что-то двигалось в тени — массивная фигура в белом комбинезоне. Томас узнал босса. Значит, вот какая намечена встреча. Томас вытащил из кармана фонарик и помахал им, показывая, куда идти.

Оукс двинулся на свет. В эллинге он всегда чувствовал себя неуютно. Слишком много места и слишком мало проку. «Дурное вложение сил». Рядом с колоссальным полунадутым баллоном Томас казался просто карликом.

От этих мыслей Оукс только укрепился в своем упорстве. Но закрывать проект сейчас, не имея на то явного повода, было невыгодно. Еще находились такие, кто поддерживал его. Оукс знал их аргументы — научиться сосуществовать с келпом! Ха. С коброй не живут бок о бок, ее убивают.

Да, Томасу придется уйти… но красиво, очень красиво. Двум кэпам в одной Колонии не место.

Оукс намеренно не спрашивал, что задумали Льюис и Мердок. Наверное, несчастный случай с подводной лодкой. Таких случайностей и прежде было немало. Проект уже стоил слишком многих жизней корабельников. Колонисты ожидали, что покорение планеты не обойдется без жертв, но в последнее время текучесть живой силы стала недопустимо высокой.

Подойдя к Томасу вплотную, Оукс приветливо улыбнулся сопернику. Он мог себе позволить широкий жест.

— Ну, посмотрим на вашу новую подлодку, — сказал он.

Оукс прошел вслед за Томасом через бортовой люк в тесную гондолу, обратив внимание, что тот не болтал попусту. В его речи не было того бессознательного низкопоклонства, какое Оукс уже привык ожидать от окружающих. Все деловито и сухо: вот новый улучшенный сонар, вот записывающие устройства, вот нефелометры…

«Нефелометры?» Оуксу пришлось припомнить полузабытую медицину, чтобы понять смысл термина — устройства для сбора и анализа взвешенных в воде мелких частиц.

Оукс едва не рассмеялся. Изучать надо было не мелкие частицы, а огромные водоросли — видимые невооруженным взглядом и вполне уязвимые. Подавляя неуместное веселье, он смог выдавить пару осмысленных вопросов.

— Почему вы говорите, что все в океане должно служить келпу?

— Потому что именно это мы и видим. Все, начиная от циклов питания биоты до распределения рассеянных элементов, подчинено требованиям роста келпа. Мы должны понять, почему.

— Циклы питания…

— Биоты, всего живого… Как ильные обитатели, так и существа из поверхностных вод существуют, кажется, в глубоком симбиозе с келпом. Грызуны, например, вмешивают выделяемые келпом токсичные продукты в слои абсорбирующих осадков, где другие существа возвращают эти отходы в пищевую цепочку. Они…

— Хотите сказать, что келп гадит под себя, а навозом питаются существа на дне?

— Можно и так сказать. Но общее влияние келпа на экосистему моря пугающе велико. Существуют, например, листогрызы, единственное предназначение которых — поддерживать чистоту слоевищ. Хищников немного, и у всех у них огромные плавники — куда больше, чем требует размер, и…

— А при чем здесь…

— Они размешивают воду.

— А? — На миг Оукс ощутил укол интереса, но Томас выказывал все признаки специалиста, оседлавшего любимого конька, — вплоть до эзотерического научного жаргона. И это специалист по установлению контактов?

— Так о каком пугающем влиянии вы говорили? — поинтересовался Оукс — только потому, что этого ожидал от него собеседник, чтобы продолжить.

— Келп влияет на экосистему океана куда сильнее, чем можно объяснить эволюцией. Возможно, он и является основой экосистемы. Все исторические аналогии, какие мы можем привести, наводят на мысль, что здесь поработал разум.

— Разум! — Оукс вложил в это слово все презрение, какое только мог из себя выжать. Тот проклятый отчет о взаимосвязи келпа и дирижабликов! Льюис должен был перекрыть доступ к нему! Или опять в их планы вмешивается корабль?

— Сознательная регуляция, — пояснил Томас.

— Или адаптивная эволюция на протяжении многих эпох.

Томас покачал головой. Была и третья возможность, но упоминать о ней при Оуксе он не хотел. Что, если Корабль создал эту планету такой, какой нашли ее пришельцы? Но зачем это могло ему понадобиться?

Оукс решил, что для этой встречи достаточно. Жест сделан. Все видели, как он заинтересован. Охрана ждет у люка. Разболтают непременно. Потери слишком велики, и кэп лично взялся за расследование. Пора сворачивать проект.

Он расслабился. Все идет по плану.

«Он отпустит нас без борьбы, — подумал Томас. — Ладно же, Корабль. Я загляну в один из твоих тайников. Если ты сотворил эту планету, чтобы научить нас богоТворить, то разгадка должна таиться в море».

— Когда вернетесь, я потребую от вас полного отчета, — предупредил Оукс. — Ваши данные могут помочь нам развить марикультуру. — И он ушел, нарочито громко бормоча себе под нос: — Разумные водоросли, надо же!

Выходя из ангара, Оукс подумал, что это было лучшее его представление. И все зафиксировано сенсорами, все записано и сохранено. Когда случится… то, что запланировал Льюис, отрывки записи сработают в его пользу.

«Все видели, как я тревожился?»

Томас глядел в спину Оуксу из открытого люка, пока тот не скрылся в сумерках, потом нырнул обратно, чтобы в последний раз проверить механизмы капсулы. Может, Оукс что-нибудь испортил? Нет, все вроде в порядке. Он глянул на командирское кресло, потом на соседнее, слева, где сядет Ваэла. Погладил обивку.

«Старый я дурак. Но что мне было делать? Тратить драгоценное время на нелепый флирт? А если бы она отказала? Что тогда, старый глупец?

Старый!»

Кто, кроме Корабля, подозревает, насколько он стар? Он — оригинал. Пусть клон, двойник и все равно — оригинал. Никто из живущих не мог сравниться с ним по возрасту.

Так сказал Корабль.

— Ты не веришь Мне, мой бес?

Ответ прервал поток мыслей Томаса, как всплеск помех. Он отозвался вслух, как часто делал, отвечая Кораблю без свидетелей. И пусть те, кто видел, считают его безумцем.

— Не все ли Тебе равно, верю ли я?

— Мне не все равно.

— Тогда я имею преимущество перед Тобой.

— Ты сожалеешь, что согласился сыграть со Мной?

— Я свое слово держу.

— И ты дал слово Мне.

Томас знал, что не имеет значения, вслух он отвечает Кораблю или про себя, но удержать слова на языке у него не было сил:

— Дал слово Богу или Сатане?

— И кто может ответить на твой вопрос?

— Может быть, Ты — Сатана, а я — Бог.

— Уже близко, мой Фома неверующий!

— Близко к чему?

— Это ты Мне скажи!

Как обычно, разговор не привел ни к чему — только лишний раз показал, кто здесь хозяин, а кто — слуга. Томас со вздохом опустился в командирское кресло и принялся проверять индикаторы на пульте — больше чтобы отвлечься, чем по необходимости. Оукс явился сюда не ради саботажа. Он играл роль в каком-то спектакле.

— Мой бес?

Значит, Корабль еще не закончил с ним.

— Да, Корабль?

— Ты должен кое-что узнать.

Сердце заколотилось в груди. Корабль редко делился информацией по своей воле; это должно было быть нечто важное.

— Что?

— Помнишь Хали Экель?

Знакомое имя… да, он наткнулся на него в досье Паниля, которое собрала Ваэла.

— Подружка Паниля, медтехник. А что?

— Я показал ей долю основного человеческого прошлого.

— Повтор? Но Ты сказал…

— Долю, а не повтор, мой бес. Пойми различие. Когда нужно преподать кому-то урок, ты не станешь показывать всю учебную запись, можно обойтись только определенным участком, долей.

— И я сейчас живу в такой доле времени?

— Нет. Это оригинальная пьеса, прямое продолжение.

— Зачем Ты мне это объясняешь? Что Тебе нужно?

— Потому что ты учился на капеллана. Тебе важно знать, что испытала Хали. Я показал ей случай с Иисусом.

Во рту у Томаса пересохло.

— Лобное место? — переспросил он, чуть помедлив. — Зачем?

— Ее жизнь была слишком банальна. Она должна узнать, как далеко может зайти священное насилие. Да и тебе не мешало бы напомнить.

Томас представил себе выросшую на борту девушку, столкнувшуюся внезапно с ужасом распятия. Гнев вскипел в нем, и Томас дал ему выход.

— Ты вмешался в игру, верно?!

— Это и Моя вселенная, бес. Не забывай.

— Зачем?!

— Это только прелюдия. Паниль обнаружил расставленную тобой ловушку и избежал ее. Ваэла потерпела неудачу.

Томас знал, что не сможет скрыть восторг, — и не пытался.

— Паниль — Твоя марионетка? — задал он все же мучивший его вопрос.

— А ты?

Томас задохнулся. Ну почему все идет не так?

— Как он распознал ловушку? — спросил он, когда способность говорить вернулась к нему.

— Открывшись ей.

— И как это понимать?

— Ты не открыт опасности, как должен бес Мой.

— А Ты говорил мне, что не станешь вмешиваться в ход событий!

— Никогда не говорил Я такого, лишь обещал тебе, что никакая внешняя сила не будет управлять полетом костей.

Томас вдумался в слова Корабля, пытаясь одновременно побороть чувство глубочайшего отчаяния. Но не в его силах было терпеть.

— Ты играешь со мной! Ты можешь делать все, что Тебе вздумается, и не называешь это все…

— Ты тоже можешь сделать все, чего захочешь.

Томас застыл. Что за силы передал ему Корабль? Сам он никакой мощи в себе не чувствовал. Перед всеприсутствием Корабля он казался себе беспомощным. И к чему было упоминание о Хали Экель и случае с Иисусом?

— Мой бес, — снова заговорил Корабль. — Повторяю тебе — есть события, возможные лишь тогда, когда они непредвиденны. Ваэла испытывает к юному Панилю искреннее влечение.

«Юному Панилю!»

— Зачем Ты мучаешь меня?! — вырвался крик из глубины опустошенного сердца Раджи Томаса.

— Ты мучаешь себя сам.

— Так говоришь Ты!

— Когда же ты очнешься?

В беззвучном голосе Корабля явственно звучало разочарование.

Томас понял, что он больше не боится. Он слишком устал. И оставаться в субмарине у него не было больше причин. Оукс одобрил экспедицию. Завтра они отправятся в назначенное время — и Ваэла, и Паниль, и он сам.

— Я проснусь завтра утром, Корабль, и поведу это суденышко.

— Если бы так…

— Ты собираешься меня остановить?

Странно, но Томаса почти обрадовала перспектива прямого вмешательства Корабля.

— Остановить? Нет. Эта пьеса, похоже, должна быть сыграна до конца.

Грусть ли прозвучала в голосе Корабля — Томас не мог сказать с уверенностью. Он откинулся на спинку кресла. Между лопатками притаилась грызущая боль. Он закрыл глаза, передавая мыслью свою усталость и отчаяние.

— Корабль! Я знаю — мне ничего не скрыть от Тебя. И Ты знаешь, почему я завтра уйду в море.

— Да. Я знаю даже то, что ты от себя скрываешь.

— Теперь Ты работаешь моим психиатром?

— И кто из нас пытается заменить другого? Вот вечный вопрос.

Томас открыл глаза.

— Я должен.

— Так рождается иллюзия, называемая людьми «кысмет».

— Я слишком устал, чтобы играть словами.

Он соскользнул с командирского кресла, встал, держась за подголовник.

— Завтра все мы можем погибнуть, — пробормотал он себе под нос. — Ваэла, Паниль, я.

— Должен предупредить, — откликнулся Корабль, — что склонность к трюизмам суть самая скучная из всех людских слабостей.

Томас ощутил, как отходит на задний план навязчивое присутствие Корабля в его сознании, но знал — оно не уйдет полностью. Куда бы он ни шел, что бы ни делал — Корабль всегда с ним.

Мысли его вернулись к тем далеким временам, когда его учили (нет, скорей натаскивали) не просто на психиатра — на капеллан-психиатра.

«А бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне».[6]

Старик Матфей знал, как вселить в душу страх Божий!

Томас сообразил, что не сразу сумел превозмочь острый ужас, сковавший его.

«В раннем возрасте, — напомнил он себе, — дрессировка наиболее успешна».

Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них.[7]

Христианская «Книга мертвых», из корабельных архивов.

Вернувшись на Корабль с лобного места, Хали долго еще не могла найти в себе силы покинуть комнату. Раз за разом она оглядывала тускло освещенное тесное помещение — тайник, где Керро столько часов провел, причащаясь словам Корабля. Она вспоминала — одолженное ей тело старухи, боль в непослушных коленях, в согбенной спине. Прежнее, до мелочей знакомое тело вдруг ощутилось заново со слепящей ясностью.

И вспомнился человек, прибитый к деревянному кресту на холме. «Какая дикость!»

Иешуа.

Она прошептала его имя вслух:

— Иешуа.

Легко было понять, как это сочетание звуков преобразовалось в Иисус и даже в Хесус — имя Льюиса.

Но понять, зачем стала она свидетельницей его смертных мук, Хали не могла. Она не понимала. И странно — ей ведь не встречались упоминания об этом давнем случае ни в учебных программах корабля, ни в рассказах рожденных на Земле корабельников.

В первые же секунды после возвращения она задала этот вопрос Кораблю и получила загадочный ответ:

— Потому что в прошлом человечества кроются события, которые не следует забывать.

— Но почему я? Почему сейчас?

Ответом послужило молчание, и Хали решила, что ответ ей придется искать самой.

Она уставилась на комконсоль. Место за учебным терминалом теперь принадлежало ей, она знала это. Керро ушел… на нижсторону. Корабль привел ее сюда, подарил его убежище.

Смысл был ясен: «Больше Керро Паниль сюда не придет».

Опустошающее чувство потери затопило ее. Хали смахнула с ресниц слезы. Здесь оставаться не стоит. Она поднялась и, подхватив прибокс, выскользнула через входной люк.

«Почему я?»

Из софтверного хранилища она пробралась в переход Д, ведущий обратно в медсектор, в хитросплетения корабельного чрева.

Прибокс пискнул, и Хали вздрогнула.

— Экель слушает, — ответила она и подивилась, как молодо звучит ее голос после того, старушечьего, исходившего из уст взятого взаймы тела.

Прибокс потрещал секунду.

— Экель, зайдите в кабинет доктора Ферри.

Она нашла сервок и, вместо того чтобы идти пешком, покатила в медсектор.

«Ферри, — думала она. — Меня переводят? Может, я отправлюсь на нижсторону к Керро?»

Мысль о Керро воодушевляла ее, но отправляться на нижсторону было страшновато. Слишком много нехороших слухов гуляло о таких назначениях. И в последнее время оттуда никто не возвращался — никто, кроме немногих из узкой верхушки медсектора. Занятая работой, Хали никогда раньше не задумывалась об этом, но теперь проблема вдруг обрела жизненную важность.

«Зачем им столько народа?»

Утечка с Корабля оборудования и продовольствия уже давно служила постоянной темой тревожных разговоров. Повторяющиеся раз за разом дневные задания требовали приложить еще больше усилий… Но о пропавших людях мало кто вспоминал.

«Нас приучили не замечать, что все мы окончательно смертны. Не потому ли Корабль показал мне Иешуа?»

Эти слова заполняли ее мысли, слышались в гуле сервока, везущего Хали в медсектор, к Уинслоу Ферри.

Ей было ясно, что, хотя жизнь Иешуа завершилась, его слова продолжали оказывать влияние на мир. Пандора была местом великих свершений. Она пожирала оборудование, продукты, людей. Какое влияние окажет на будущее она?

«Завершение…»

Сервок остановился. Оглянувшись, Хали увидала, что находится на стоянке для сервоков в медсекторе, а люк кабинета Ферри — прямо перед ней. Открывать люк ей не хотелось. Тело ее все еще трепетало после ниспосланных Кораблем испытаний, и Хали не хотелось, чтобы Ферри ее трогал. Не в том даже дело, что она не любила старого дурака. Он слишком много пил — спиртное ему привозили из Колонии, — и он всегда пытался дотронуться до нее.

Все знали, что спиртное ему привозит Демарест. После ее визитов у него всегда пополнялись запасы.

«На его талоны столько не выменяешь».

Хали уставилась на запертый люк. Что-то определенно было не так — и на нижстороне, и на борту. Почему Рашель Демарест вообще брала на себя такой труд?

«Если она приносит ему вино — то что получает взамен?»

Любовь? Почему бы нет? Даже такие невротики, как Ферри и Демарест, нуждаются в любви. Или… если не в любви, то хотя бы в половых партнерах.

Омерзительный образ вонючего встал у нее перед глазами. Она ощутила его прикосновение — так отчетливо, словно пальцы его дотрагивались до ее нынешнего юного тела. Она невольно потерла плечо.

«Может, так они и становятся такими непотребными. Без любви… нет любимых».

Но нарушить приказ она не могла. Соскользнув с сервока, она пересекла коридор. При ее приближении затворы люка отщелкнулись. Звук этот почему-то напомнил Хали стук меча, покидающего ножны.

— А, Хали, дорогая моя. — Ферри развел руки.

— Доктор Ферри. — Она кивнула.

— Садись куда пожелаешь.

Он похлопал по диванчику рядом с собой. Хали устроилась напротив, в кресле, спихнув с него ворох бумаг и дискет. Несмотря на все усилия кондиционеров, в кабинете попахивало брагой. Ферри был, похоже, пьян… или просто в хорошем настроении.

— Ха-али, — повторил он, вытягивая ноги так, чтобы коснуться ее лодыжки. — Тебя переводят.

Она снова кивнула.

— На нижсторону?

— Тебя отправляют в натали, — ответил Ферри.

Новость застала Хали врасплох. Девушка глупо заморгала. «В натали?!» Она никогда не стремилась в элитную команду акушеров, принимавших все естественные роды. Даже не надеялась. Мечтала — да… но она никогда не добивалась невозможного.

— И как тебе это нравится? — поинтересовался Ферри, подталкивая ее ногу своей.

«В натали! Ежедневно сталкиваться с таинствами богоТворения!»

Она молча кивнула сама себе. Она войдет в число избранников, открывавших люк к тайне жизни… она поможет растить детей на борту, пока в возрасте семи анно они не разойдутся по своим школам и интернатам.

Ферри усмехнулся красными от вина губами.

— Ты, кажется, потрясена. Не веришь?

— Я… верю, — пробормотала Хали. — Я подозревала, что это… — она обвела кабинет рукой, — из-за перевода, но…

Ферри не откликнулся, и девушка продолжила:

— Я думала, меня пошлют на нижсторону. В последнее время туда всех переводят.

Уинслоу поставил локти на стол и подпер руками подбородок.

— Ты не рада новому заданию?

— Ох, я рада, конечно, только… — Хали потерла горло. — Я не думала, что я… то есть… Почему я?

— Потому что заслуживаешь этого, дорогая. — Он хохотнул. — И есть план перевести наталей на нижсторону. Так что ты сможешь получить лучшее из обоих миров.

— На нижсторону? — Хали покачала головой. Слишком много потрясений валилось на нее одно за другим.

— Да, на нижсторону, — терпеливо повторил Ферри, словно ребенку.

— Но я думала… то есть первейшее положение богоТворения — что мы отдаем наших детей Кораблю до исполнения им семи лет. Корабль назначил наталей родохранителями… их место здесь, их сословие…

— Не Корабль! — хрипло перебил Ферри. — Это сделал какой-то кэп. Решение оставлено за нами.

— Но разве Корабль…

— Нигде не записано, что такова воля Корабля. Теперь наш кэп решил, что перевод наталей на нижсторону не будет нарушением богоТворения.

— И… сколько… когда?…

— Быть может, пандоранский анно. Ты понимаешь — помещения, припасы, политика. — Он махнул рукой.

— Когда мне отправляться к наталям? — Завтра. Передохни. Перевези вещи. Поговори с… — Ферри выдернул из вороха на столе записку, прищурился, — с Узией. Теперь ты у нее под началом.

Его нога коснулась пятки Хали, потерла подъем стопы.

— Спасибо, доктор. — Она поджала ноги.

— Не вижу благодарности.

— И все равно спасибо, особенно за отпуск. Мне нужно освежить кое-что в памяти.

Он поднял пустой бокал.

— Можем выпить… в ознаменование…

Хали покачала головой, но не успела выговорить «Нет», как Ферри с ухмылкой подался к ней.

— Скоро будем соседями. Выпьем хоть за это.

— О чем вы?

— Нижсторона. — Он подсунул ей бокал. — После наталей…

— Но кто же останется здесь?

— В основном производственные мощности.

— Корабль? Фабрика? — Она порозовела от гнева.

— Почему нет? На что он нам еще сгодится, когда мы будем на нижстороне?

Хали вскочила.

— Да вы… да ты родной матери лоботомию сделаешь!

Под изумленным взглядом Ферри она развернулась и выскочила из люка.

И всю дорогу до каюты в ушах ее звучал Иешуа: «Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?»

Люблю смотреть, как все сходится.

Керро Паниль, «Записные книжки».

Ночьсторона за ночьстороной — всегда ночьсторона! Что за ужас!

Легата очнулась в темноте на полу в корабельной каюте. Гамак опутывал ее рваными клочьями кошмаров. Кожу леденили пот и страх.

Рассудок возвращался постепенно. Легата ощупала остатки гамака на себе и под собой, холодный пол.

«Я на борту!» Она прибыла прошлой деньстороной по приказу Оукса — тому доложили, будто Ферри слишком глубоко ушел в запой, чтобы от него была польза. Загнав челнок в знакомый ангар, Легата была потрясена тем, как мало рабочих встретило ее. Льюис устраивал настоящие налеты на борт, прореживая ряды корабельников, чтобы возместить потери в Редуте.

«Сколько же человек он потерял на самом деле?»

Она выдернула из-под себя клочья гамака и швырнула в темноту.

Предупрежденный о ее приходе Ферри наглотался стимуляторов и представлял собой трясущуюся развалину. Легата устроила ему разнос с удивившей ее саму яростью и забрала последние запасы выпивки — по крайней мере, она надеялась, что последние.

«С кошмарами надо что-то делать».

Пробуждение смазало детали, но она помнила — ей снилась кровь и десятки остроносых орудий, врезающихся в ее нежную плоть, и над всем этим — кривая улыбка Моргана Оукса. Улыбка Оукса… но глаза Мердока, и где-то вдали… хохот Льюиса.

Она нашарила в темноте обрывки простыни, целую подушку, скомкала все и поползла по полу каюты на коврик. Только раз в жизни она чувствовала себя такой разбитой, опустошенной… беспомощной.

«В Комнате ужасов».

Потому она и рванулась бежать П — чтобы вернуть хоть каплю самоуважения. Самоуважение вернулось… но не сохранилось воспоминаний.

«Что случилось в той комнате? Что за игру затеял Морган? Зачем он отправил меня сюда?»

Вводную часть она помнила вполне ясно. Все очень невинно. Оукс налил ей пару бокалов, оставил кассету с голозаписью, содержавшей… как он выразился? — «некоторые наслаждения, доступные тем, кто может их себе позволить».

Начал он с того, что показал технические отчеты и диаграммы о ходе проводимых Льюисом работ по спецклонам. Алкоголь тогда путал мысли, но большая часть его слов в памяти застряла.

— Льюис произвел прелюбопытные модификации в процессе клонирования, — говорил Оукс.

«Действительно — прелюбопытные».

Льюис мог вырастить клон тридцати биологических лет за десять суток.

Он мог подгонять клонов под определенные функции.

Глядя на голографические изображения клонов, созданных в Первой лаборатории, Легата еще подумала, что может поиграть с Оуксом в эту игру, только по ее правилам.

«Я даже не знала, что за игру он затеял!»

Когда Оукс предложил ей провести инспекцию в Первой лаборатории, она не подозревала, что он хочет с ней… ждет от нее…

«Нет ничего святого!»

Эта мысль не оставляла ее. Легата полной грудью вдохнула сладкий отфильтрованный бортовой воздух. Совсем не такой, как на нижстороне. Она знала, что тратит время попусту. Прежде чем возвращаться к Оуксу, она должна кое-что сделать.

«Он полагает, что ему меня больше нечего бояться. Пусть продолжает так думать».

Силы ее не иссякли. Но после того, что сотворил с нею Оукс, после Комнаты ужасов, Легате начало казаться, что она единственная, кто знает его достаточно хорошо, чтобы победить. Он не станет мешать ей, пока не увидит в ней угрозу… или вызов своей власти.

«Пока он жаждет моего тела… а теперь я знаю, что за игру мы ведем…»

Но напряжение копилось в ней — ночные кошмары… выпавшие воспоминания…

Она треснула по полу кулаками. Тревога росла в ней, точно живое существо, словно дитя, зачатое в насилии. Смятенные ее чувства казались ей вершиной, и с этой вершины она оглядывала свое настоящее, как, говорят, умирающие охватывают одним взглядом всю прошлую жизнь.

Болели разбитые о металл руки.

«Капеллан должен рассеивать тревоги, а не рождать их!»

Капеллан. Она как-то нашла первоначальное значение слова и очень удивилась, увидав в распечатке: «Хранитель священных реликвий».

Каковы священные реликвии Корабля?

Люди?

Она заставила себя постепенно расслабиться в темноте бортовой каюты, но сознание ее продолжали занимать вопросы без ответов, и снова ей не хватало воздуха. Накатило головокружение, и память выбросила единственный смазанный кадр — Легата в Комнате ужасов касается рукоятки, а напротив нее — искаженное лицо клона и распахнутые от ужаса глаза…

«Повернула я рукоятку? Я должна знать!»

Она свернулась клубком, чтобы не биться снова о палубу.

«Сама я повернула ту рукоятку или моей рукой двигал Оукс?»

Она затаила дыхание, зная, что обязана вспомнить. Должна. Так же, как должна уничтожить Оукса, — единственная, кому это под силу.

«Даже Корабль не может уничтожить его. — Она вгляделась в темноту. — Не можешь, правда, Корабль?»

Чужие мысли проникли в ее мозг — головокружение, морок, — она встряхнула головой, отгоняя наваждение.

«Нет… ничего… святого…»

Тело ее сотрясли судороги.

«Комната ужасов…» Нет, она должна вспомнить, что там произошло! Должна познать пределы своей силы, прежде чем испытывать чужую. Должна прочесть пустые страницы своей памяти, иначе Оукс и дальше будет владеть ею — не телом ее, но самым глубинным «я». Он будет ее хозяином.

Кулаки ее сами собой сжались. Болели проткнутые ее же ногтями ладони.

«Я должна вспомнить… должна…»

Еще одно смазанное воспоминание, и Легата уцепилась за него: Джессуп, разминающий ее увечную плоть неожиданно нежными пальцами, чьего уродства она не замечала тогда.

Это была правда.

Легата заставила себя разжать кулаки, выпрямить ноги. Потом она села по-турецки на коврик, потная и нагая. Пошарила одной рукой в темноте, нашла конфискованную у Ферри бутылку вина. Руки ее так тряслись, что она побоялась раздавить бокал, — кроме того, за ним надо было встать, включить свет, рыться в шкафчике. Она сорвала пробку и глотнула прямо из горлышка.

В конце концов некоторое подобие покоя вернулось к ней. Легата нашла выключатель, зажгла тусклый желтоватый свет и вернулась к бутылке. «Еще, что ли, выпить?» Тут же представила себя дошедшей до нынешнего состояния Ферри. «Ну нет!» Должен быть способ получше. Она закупорила бутылку, сунула в шкафчик и уселась на коврике, с усилием вытянув ноги.

Что же делать?

Взгляд ее упал на зеркало у люка, и при виде своего отражения Легата застонала. Она любила свое тело — гибкое, крепкое. Мужчинам оно казалось исключительно женственным и мягким — иллюзия, создаваемая пышной грудью. Но даже груди ее были тверды на ощупь — пекторальные мускулы, накачанные во время жестоких тренировок, которыми — как мало кто знал, кроме нее самой и Оукса — Легата наслаждалась. Сейчас на животе ее, на руке, особенно на бедрах, где тело уже становилось мягче, — всюду виднелись красные ссадины от кошмарной борьбы с гамаком.

Легата вдумчиво глянула на свою левую руку. Пальцы ныли. В этой хрупкой руке и этих пальцах таилась сила пятерых крепких мужчин. Легата поняла это еще в детстве, но, опасаясь, что это обречет ее на физический труд взамен умственного, скрыла свой дар. Но от отражения в зеркале было не скрыться — от разорванного в клочья гамака и ссадин на коже.

Что же делать?

Выпить еще она уже отказалась. На коже стыл пот. Густые волосы, промокшие у корней до черноты, липли к лицу и шее, но капли хотя бы не стекали между лопатками.

Из глубины зеркала смотрели зеленые глаза, проникая в душу, точно сенсоры-шпионы Оукса.

«Будь он проклят!»

Поморщившись, Легата зажмурилась. Должен ведь быть способ снять блокировку памяти! «Что со мной случилось?»

«Комната ужасов».

Она повторила это вслух.

— Комната ужасов.

Жуткие пальцы Джессупа разминали ее спину, шею.

И внезапно рассудок ее волной затопили образы. Поначалу разрозненные — там мелькнувшее лицо, там чья-то рука. Спазмы и совокупления. Вереница скорбных клонов, оседлавших друг друга, потеющих, потрясающих скользкими уродливыми гениталиями…

«Я не взяла ни одного!»

Клонов устрашила ее чудовищная сила.

«Кровь!» На руках ее была кровь.

«Но я не присоединилась к ним! Нет!» Это она знала. И знание это придало ей новых сил. Когда она снова посмотрела в зеркало, оттуда на нее глянуло воплощение свободы.

«Голозапись!»

Оукс ведь предложил ей поставить запись, а в глазах его было веселье… и что-то еще… испуганное ожидание. Она отказалась…

— Не-ет. Может, в другой раз.

Желудок свело от ужаса.

«Вино или голозапись?» Одно или другое — в этом Легата была уверена. Внезапно она испытала сострадание к старому Уину Ферри.

«Что же они сотворили с дряхлым ублюдком?»

Но выбор ее был предрешен. Голозапись, конечно, а не бутылка. Она должна сама увидеть, что узрел Оукс. Пройти через это ужас, чтобы кошмары прекратились.

Чтобы можно было остановить Оукса, и Льюиса, и Мердока.

«Но если остановить их — кто поможет Колонии выжить?»

Корабельники совершили четыре попытки — четыре вожака и четыре неудачи. Слово «неудача» стало эвфемизмом, скрывавшим реальность — мятеж, бойню, самоубийство, кровавую мясорубку. Отчеты никуда не делись, и хороший поисковик мог их найти.

Нынешняя Колония тоже отступала порой, верно, но никогда не была близка к полному уничтожению, к массовому бегству назад, под защиту Корабля. Пандора не стала дружелюбней. Поумнели корабельники. И самыми мудрыми из них были Оукс и Льюис.

Один Корабль знал, сколько корабельников ползало по поверхности Пандоры и по мириадам его переходов. И все они выживали — невзирая на удобства или неудобства, — потому что Оукс умел эффективно править ими… а Льюис — с безжалостной старательностью выполнять его приказы. Сколько она знала, ни один другой кэп не мог похвастаться подобным за всю историю Корабля.

«Корабль позаботится о нас».

Она ощущала Корабль вокруг себя — тихий гул и шорохи ночьстороны.

Но Корабль никогда не соглашался заботиться о корабельниках.

Когда-то Легата интересовалась местом людей в миропорядке Корабля. Она перебрала множество запутанных летописей в поисках какого-нибудь соглашения, завета, любого свидетельства того, что когда-то существовало писаное соглашение между народом и Господом его.

«Кораблем, что есть Бог».

Но все заветы заключались кэпами от имени Корабля. Все, кроме одного. В самых старинных отчетах Легата наткнулась на единственную строку, заключавшую прямой приказ Корабля.

«Решайте, как станете вы богоТворить Меня!»

Отсюда тянулись корни нынешних богоТворений. Их можно было проследить до указания самого Корабля, но указание это оставалось не вполне внятным, и, когда она рассказала о нем Оуксу, тот воспринял его как способ возвеличить власть кэпов: «В конце концов, богоТворениями руководим мы».

Но если Корабль был Богом… этот бог не желал напрямую вмешиваться в дела корабельников. Все явные действия Корабля были направлены только на самоподдержание.

Кое-кто из корабельников уверял, что говорит с Богом. Легата изучала их тоже. Делились они на две категории: дураки и… не дураки. Большая часть претендентов имела привычку беседовать также со стенами, тарелками, штанами и прочая. Но один (в среднем) на два десятка оказывался из лучших людей на борту, и беседы с Кораблем были единственной нелепостью в их досье, да и то редкостной. Особенно Легату поразило, что в этой малочисленной группе «беседы» были нечасты и безобидны по содержанию — словно Корабль порой заглядывал к этим людям в гости, посмотреть, как идут дела.

В отличие от Оукса или Льюиса, Легата не считала себя неверующей. Но был Корабль Богом или нет, влиять на решения корабельников он определенно отказывался.

«И что будет, если я решу уничтожить Оукса?»

Заботится ли Корабль и о нем?

Оукс был слишком осторожен, слишком прав в своих решениях. Что, если только его усилиями Колония до сих пор не погибла? Сможет ли она взирать на уничтожение Колонии, зная, что это — дело ее рук?

Можно ли оправдать существование Комнаты ужасов?

На этот вопрос могла дать ответ только запись. Легата должна была найти ее.

Поднявшись, она резким движением натянула комбинезон. Организм ее уже примирился и с неурочным часом, и с ужасами, поджидавшими за порогом сна. Легата глянула на хронометр — до деньстороны всего шесть часов. Шесть часов, чтобы найти запись, просмотреть и уничтожить следы. А длина записи составляет почти целые сутки — часов сорок, пожалуй. Хотя для Легаты важна только суть.

«Что он со мной сделал?»

Она машинально направилась к пустующей бортовой каюте Оукса. Только взявшись за затворы, она поняла, куда привели ее ноги. Да, комконсоль никуда не делась. Удобное место, чтобы найти и просмотреть запись из Комнаты ужасов. Код, вызывающий нужную кассету, она знала. Ее личный код придаст запросу нужный приоритет. И… место выбрано исключительно подходяще.

«Чего бы он ни хотел от меня — я не поддалась», — напомнила Легата себе, отпирая люк. В памяти ее засело прочно: ни восторги, ни курьезы Комнаты ужасов не ввели ее во искушение — ни удовольствие, ни боль. Но Оукс хотел, чтобы она верила, будто стала добровольной участницей своего унижения. Он требовал, чтобы она верила.

«Он еще узнает».

Она распахнула люк и шагнула внутрь.

Родители кормят птенца и свивают из веток гнездо его: разум — лишь нищий родич понимания.

Керро Паниль, «Избранные сочинения».

Тускло-красное свечение циферблатов и индикаторов наполняло гондолу подводной лодки багровыми тенями, и от каждого движения троих людей, пристегнутых к креслам у неширокой дуги пульта, тени трепетали, точно у костра.

Томас, нутром ощущавший толщу воды над головой, глянул на глубиномер. Чем-то подводная лодка напоминала безднолет. Но вместо сосущего вакуума их окружали давящие глубины пандоранского океана. Стоило глянуть вверх, и через прозрачный купол гондолы, выдававшийся на корпусе субмарины, можно было увидеть все уменьшающийся кружок света — поверхность воды в лагуне.

Томас искоса посмотрел налево: Ваэла в очередной раз машинально проверяла трансляционный усилитель. Она, похоже, не слишком нервничала. Опыт прошлых погружений не угнетал ее.

Томас глянул на Керро Паниля. Он ожидал увидеть поэта другим. Тот был молод, да — если верить досье, чуть за двадцать, — но вел себя как зрелый мужчина.

Почти все время, пока лодка погружалась, поэт молчал, не задавая даже ожидаемых вопросов, но глаза его ничего не упускали. На каждый новый звук он тревожно оборачивался. Учить его не было уже времени. Ваэла наспех показала Панилю, как наблюдать за внешними мониторами, чтобы предупредить остальных, когда программа связи начнет воспринимать огоньковые сигналы келпа. Сама она следила за индикаторами, показывающими состояние якорного каната. Якорь опустили в середину лагуны, и подводная лодка теперь спускалась вдоль каната, на котором болтался над водой цеппелин.

— Он очень чувствителен к непонятным сигналам, — торопливо говорила Ваэла Томасу, пока поэт не явился в эллинг.

Томас не спрашивал, откуда ей это известно — девушка уже подтвердила, что попытка соблазнить Паниля сорвалась.

— Может, он слишком наивен? Он вообще понял, что ты…

— Понял, конечно. Но он считает, что тело должно подчиняться ему, а не наоборот, — для мужчины неожиданно.

— Он… думаешь, он работает на Оукса?

— Не тот тип.

Томас не мог не согласиться. Паниль был почти по-детски простодушен.

С момента неудачной и (этого девушка не могла не признать) дилетантской попытки соблазнения Ваэла чувствовала себя в обществе поэта неловко. Тот же словно не заметил ничего. Паниль был по-бортовому прямолинеен и, как подозревала Ваэла, способен вляпаться в какую-нибудь из смертельных опасностей Пандоры из чистого любопытства.

«И мне он нравится, — подумала она. — Правда, нравится».

Надо будет поскорее показать ему, какие угрозы таит Пандора, или он не успеет написать и строчки.

«Так, значит, его и правда послал Корабль, — думал Томас. — Приглядеть за мной, что ли?»

Сам он вел визуальное наблюдение за свободным от келпа колодцем, по которому они спускались. Столб чистой воды — пандоранская лагуна — имел в поперечнике чуть менее полукилометра. Пока что субмарина не достигла тех мрачных глубин, где келп включал свою иллюминацию.

Слово «лагуна» заворожило Паниля, когда он впервые услыхал этот термин. Корабль показывал ему как-то земную лагуну — пальмы, белопарусная шлюпка на волнах… Увидят ли когда-нибудь океаны Пандоры нечто подобное?

Поэт с несказанной остротой ощущал все, что происходило вокруг него в эти минуты. Сколько стихов можно было вылепить из этого! Вот слабый шелест перерабатываемого воздуха, вот запах человеческих тел, исходящих бессловесным страхом в тесном помещении. А как прекрасна игра багровых огней на перекладинах лестницы, ведущей к люку!

Когда Томас назвал цель их пути лагуной, Керро обронил: «Как стойки атавизмы языка», и руководитель экспедиции глянул на него изумленно.

— Глубина — восемьдесят пять метров, — объявила Ваэла, наклоняясь к экрану, где виднелась стена окружающего лагуну водорослевого леса. Длинные слоевища уходили в темноту, редкие черные щупальца вяло тянулись к субмарине. Наружные прожектора выхватывали из зеленых сумерек бледные плети, испещренные черными пузырьками, функция которых на этой глубине оставалась неясной — глубже именно они озаряли океан игрой огоньков.

Вода вокруг слоевищ келпа и близ поверхности лагуны кишела тварями — торопливыми и медлительными, многоглазыми и слепыми. Одни были тонкими и змеевидными, другие — тучными и могучими, с мясистыми плавниками и беззубыми раззявленными пастями. Ни одна из этих тварей не пыталась наброситься на корабельников, и, по общему мнению, все они жили в симбиозе с келпом. Попытки взять образцы вызывали буйство келпа, а вынутые из воды, они таяли — так быстро, что исследовать их можно было только при помощи передвижных лабораторий. А те могли работать в океане недолго.

Чем глубже будет уходить лодка, знала Ваэла, тем меньше станет вокруг этих созданий. А потом они войдут в зону ползунов, обитающих вокруг ризоидов[8]келпа на морском дне, где крупные «рыбы» встречались редко.

Во время перелета к лагуне Ваэла не позволяла себе остаться без дела ни на секунду. Она боялась, что сорвется в тот миг, когда субмарина войдет в воду. Сколько ни успокаивала она себя, вспоминая, как прочно их судно, но момент погружения приближался, и в памяти всплывали кошмары прошлой экспедиции. Она закончилась катастрофой. Длина той субмарины составляла семьдесят метров в длину, и поверхность ее усеивали резаки и лезвия. Колонисты потеряли множество людей, доставляя ее по холмистым равнинам Яйца к участку южного побережья, где лодку можно было спустить на воду в окруженный келпом залив. Из девяти членов экипажа уцелела одна Ваэла.

Какое-то время им казалось, что мощь и величина лодки принесут им успех. Открывались дистанционно управляемые шлюзы, поглощая образцы морской жизни. Но стебли-слоевища келпа отцеплялись от морского дна и, размахивая щупальцами, тянулись к субмарине. Атаке не было видно конца. Все больше и больше стеблей оплетало лодку, глуша своей массой резаки, затягивая судно все глубже и глубже, пока шевелящиеся выросты искали слабину в броне. Листья заслоняли камеры наружных сенсоров, помехи забивали связь. Колонисты остались слепы и глухи. А потом из-под люка хлестнула струя воды, столь мощная, что напор ее рассекал плоть.

Вспоминая об этом, Ваэла невольно задышала чаще. Она управляла резаками, и пост ее находился в плазовом куполе, выступающем над корпусом. В те минуты купол целиком покрывали слоевища и жилы келпа, стремящиеся раздавить субмарину. Сквозь треск помех в наушниках кто-то кричал о том, что одного из членов экипажа только что перерезало пополам водяной струей. И вдруг корпус тряхнуло. Взрывная декомпрессия вырвала плазовый пузырь из обшивки, его бросило вверх, и листья расступались перед ним, позволяя всплыть. Объяснить этот феномен Ваэла так и не смогла. Келп открыл ей дорогу на поверхность!

Вынырнув под лучи обоих солнц, Ваэла с трудом отворила люк своего пузыря и нырнула в бурные воды, покрытые широкими слоевищами келпа — смиряющим волны бледно-зеленым покрывалом. Она помнила, как касалась листьев, одновременно страшась и ища опоры. Потом она ощутила покалывание по всему телу, и перед глазами замелькали в безумной пляске образы — сплетающиеся в смертельной схватке люди и демоны. Она кричала, захлебывалась соленой водой и кричала снова. Это продлилось несколько секунд. А потом она, не выдержав такого напора, потеряла сознание, распростершись на листьях келпа.

Из моря ее вытащил патрульный цеппелин, и еще много дней она приходила в себя. А очнувшись, была встречена шумными похвалами — ее опыт доказал, что для корабельников опасна не только физическая мощь келпа, но и его галлюциногенные выделения, лишавшие человека рассудка при соприкосновении с ним в водной среде.

— Что-то не так, Ваэла?

Паниль озабоченно смотрел на нее, встревоженный ее приступом рефлексии.

— Нет. Мы выходим из активных приповерхностных вод. Скоро появятся огни.

— Мне сказали, ты уже бывала здесь.

— Да.

— Мы в безопасности, пока не угрожаем келпу, — напомнил Томас. — Это всем понятно.

— Если верить отчетам, то попытки собирать водоросли с берега провалились, когда щупальца атаковали комбайны, — заметил Паниль.

— Да, — согласилась Ваэла, — они затягивали в море людей и машины. Утонувших потом выбрасывало на берег. А машины просто исчезали.

— Тогда почему они не трогают нас?

— Келп не нападает, пока мы просто наблюдаем за ним.

Собственные слова успокоили ее. Ваэла вернулась к индикаторам и экранам.

Паниль заглянул ей через плечо. На экране плыли угловатые слоевища келпа, трубчатые листья и странные волдыри, отражавшие ослепительные лучи прожекторов. Глянув вверх, он увидал светящийся кружок — поверхность лагуны, тающая луна, испещренная мелькающими тенями созданий, деливших океан с келпом.

Лагуна таила в себе тайны и волшебную красоту, столь совершенную, что Керро возблагодарил Корабль за то, что тот позволил ему увидать это. Слоевища келпа тянулись бледными серо-зелеными канатами, местами толще человеческого тела, из темноты внизу к ртутному озеру света над головой.

«Свет тянется к звездам и, увидав, боится тронуть их и в изумлении парит… о звезды, пламень духа моего!»

Келп стремился к Реге — единственному сейчас светилу в небесах. Даже если небо скрывали тучи, келп ориентировался параллельно падающим лучам. Когда к Реге присоединится Алки, тропизм подстроится под баланс излучения. Реакция была необыкновенно точной.

Паниль попытался вспомнить, что еще узнал от Корабля. Опасные броски в заросли келпа принесли немного сведений, да и те жалкие крохи, что были добыты, не таили в себе той глубины, что окружала Керро сейчас. Он представлял себе, что ждет их у дна. Ризоиды, оплетающие подводные скалы. Ползуны и копатели ила. Медлительные течения и вязкие осадки. Лагуны служили вентиляционными шахтами леса, где перемешивались поверхностные и глубинные воды, а заодно — снабжали светом иных, кроме келпа, созданий.

Лагуны были клетками.

— В лагунах келп занимается марикультурой, — проговорил Паниль.

Томас моргнул. Фраза эта была так близка к его собственным идеям о месте келпа в экологии моря, что он испугался даже, не читает ли Паниль его мысли.

«Или с ним сейчас говорит Корабль?»

Ваэлу слова Паниля озадачили.

— Ты думаешь, келп действует сознательно? — Возможно.

Слова поэта словно сорвали завесу с глаз Томаса. Он начал ощущать море по-другому, чем прежде. Это было богатейшее жизненное пространство, свободное от прочих демонов Пандоры. Правильно ли будет избавить океан от келпа? Что это возможно, Томас не сомневался — разрушить экосистему, разорвать внутренние пищевые цепочки водорослевого леса. Но пойдут ли на это Оукс и Льюис?

— Огни! — воскликнул Паниль. — О да!..

Они достигли тех мрачных глубин, где внешние сенсоры лодки начинали улавливать мерцание огней. Во тьме, где гасли лучи прожекторов, танцевали светляки — многоцветные огни… красные, желтые, оранжевые, зеленые, лиловые… Никакой системы в их мерцании уловить было невозможно — только завораживавшие рассудок вспышки.

— Приближается дно, — сообщила Ваэла.

Паниль бросил взгляд на ее экран. Действительно — казалось, что лодка стоит на месте, а дно поднимается к ней. «Приближается».

Томас уменьшил скорость спуска — медленней, еще! С легким толчком субмарина коснулась дна, подняв серые клубы ила. Когда мгла рассеялась, стало видно, что дно покрыто бугристым осадком. По нему ползали пожиратели ила — перевернутые чашки, окаймленные по краю зияющими ртами. В отдалении, куда лучи прожекторов едва доходили, зарылись в осадок лапы якоря, оплетенные теряющимися во тьме петлями каната. По левому борту виднелись покрытые ризоидами келпа черные скалы. Сквозь водорослевые джунгли проскальзывали черные тени — очередной отряд служителей хозяина моря.

К якорю и канату уже прицепились мелкие ползуны. Паниль знал, что и то и другое сделано из местной мягкой стали и продержится не больше нескольких суток. Эрозии в океанах Пандоры могли противостоять только плаз и пласталь.

Эта мысль напомнила ему, насколько хрупка их связь с внешним миром. Он перевел взгляд на мерцающие за лучами прожекторов драгоценности. Их вспышки словно говорили: «Мы здесь… здесь… здесь…»

Томасу огоньки келпа больше напоминали индикаторы на панели огромного компьютера. Ассоциация эта родилась еще раньше, когда он просматривал записи, полученные предыдущими экспедициями. Он высказал свою идею Ваэле, когда та учила его выживанию в океанах Пандоры — «компьютер может перемалывать числа куда быстрее человека, формировать больше ассоциаций за короткое время». Так родилось его предложение — записывать комбинации огней, прогонять через компьютер, выискивая повторяющиеся сочетания, и воспроизводить.

Ваэлу восхитила изящная простота этого решения — обойтись без опасного сбора и анализа образцов, без органического базиса, перейти напрямую к логическим структурам. Сказать келпу: «Мы видим тебя, знаем, что ты мыслишь. Мы тоже мыслим. Научи нас своему языку».

Томас вглядывался в игру огоньков. Хотелось сказать, что те напоминают ему свечи на рождественской елке, но он знал, что спутники его не поймут.

«Рождество!»

От одного этого слова Томас ощущал себя древним старцем. Корабельники не отмечали Рождества — они верили в другие страсти. Возможно, единственным человеком в этой вселенной, который в силах был понять суть Рождества, была Хали Экель. Та, что видела лобное место.

Но какое касательство имеют лобное место и страсти Господни к огонькам, мерцающим в глубине?

Томас сверлил взглядом экран.

«И что я должен увидеть? Марикультуру?»

Будут ли корабельники вынуждены уничтожить келп? Распять его ради собственного выживания?

«Рождество… и марикультура».

Игра огней завораживала. Троих подводников захватило чудо молчаливого бдения, и Томас ощутил, как наполняет его священный ужас откровения. Здесь, на дне морском, велась бухгалтерия Пандоры, учет всех сделок, совершаемых биосферой планеты. Даже не биржа — банковское хранилище, где людскому взору открывались величественные пути био— и геохимического обмена.

«Что творишь ты, о могучий келп?»

И что хотел показать ему здесь Корабль?

Томас не ожидал ответа на этот вопрос. Ответ нарушил бы правила игры. Здесь он был оставлен на произвол судьбы.

«Играй, мой бес!»

Он смутно сознавал, как давит на гондолу водная толща. Подводники были еще живы только попущением келпа и только склонившись перед ним могли уцелеть. Предшественники их выживали только благодаря осторожности и сдержанности. Что может келп воспринять как угрозу? Многоцветные огоньки в темноте вдруг показались Томасу зловещими.

«Мы слишком доверчивы».

Голос Паниля прервал его раздумья, полные молчаливых страхов.

— Начинают выделяться повторяющиеся комбинации.

Томас покосился на пульт рекордера слева от себя. Индикаторы показывали, что система готова к воспроизведению. Внешние светильники субмарины станут повторять все комбинации огоньков, которые компьютер сочтет осмысленными.

Они скажут келпу: «Смотри! Мы говорим с тобой. Что мы лепечем?»

Это привлечет внимание водорослевого леса. Но что тот сделает в ответ?

— Келп наблюдает за нами, — проговорил Паниль. — Чувствуете?

Томас мысленно согласился с ним. Окружавший лагуну келп смотрел и ждал. На миг Томас вновь ощутил себя тем мальчишкой, что давным-давно переступил порог интерната на Лунбазе. Там он узнал то, о чем умалчивает большинство учителей: знание может быть опасно.

— Если он смотрит, то где у него глаза? — прошептала Ваэла.

Томасу вопрос показался бессмысленным. Келп мог обладать такими органами чувств, какие корабельникам не под силу представить. С тем же успехом можно было спросить: а где глаза у Корабля? Но отрицать, что субмарина находилась в центре внимания келпа, он не мог. Чужое присутствие в гондоле было почти ощутимо.

Зажужжал рекордер, и загорелись зеленые огоньки — воспроизведение началось. В каком порядке загорались пузырьковые лампы на корпусе, Томас не имел понятия — внешние сенсоры показывали только многоцветное мерцание, играющее на взвешенной в воде мути.

Огни в водорослевом лесу мигали по-прежнему.

— Он нас игнорирует. — Это Ваэла.

— Рано утверждать, — возразил Паниль. — Каково время реакции келпа? Да может, мы еще ничего ему не сказали.

— Попробуем запустить узоры, — предложила Ваэла.

Томас кивнул, запуская подготовленную программу. Они предусмотрели и другой подход — маленький экранчик над панелью рекордера показывал те фигуры, что вспыхивали одна за одной на корпусе субмарины: «пифагоровы штаны», потом пересчет палочек, галактическая спираль, игра в камушки…

Никакого ответа.

Смутные тени плавающих вокруг существ мелькали по-прежнему. Ничего не изменилось.

— Мне это мерещится, — пробормотала Ваэла, глядя на свои экраны, — или огни стали ярче?

— Может, немного, — ответил Томас.

— Ярче, — уверенно ответил Паниль. — Но мне кажется, что вода… мутнеет. Если… Гляньте на якорный канат!

Томас переключился на изображение с экрана Паниля. Сенсоры предупреждали, что сверху приближается какой-то большой предмет.

— Канат провис… — проговорила Ваэла. — Он тонет!

Не успела она договорить, как трое подводников увидали, что в лучи прожекторов вплывают остатки цеппелина — черные складки, грязно-оранжевые клочья пластика. Порванный баллон накрыл плазовый купол над их головами. Донные жители в страхе уплывали, огни келпа замерцали яростно и погасли, когда ткань обволокла всю субмарину.

— Молния попала в баллон, — выдавила Ваэла. — Он…

— Готовсь сбросить носитель, продуть все баки! — приказал Томас.

Он уже потянулся к пульту, пытаясь подавить панику.

— Стой! — вскрикнул Паниль. — Пусть баллон опадет. Гондола может в нем запутаться, а лодка прорежет дорогу наружу.

«Надо было сообразить, — укорил себя Томас. — Баллон может поймать нас в силки».

Хеттский закон ставил возмещение выше возмездия. Человечество утеряло определенную долю похвальной практичности, когда избрало основной реакцию другого семитского народа — ничего не прощать и ничего не забывать.

«Забытые народы», из корабельных архивов.

Легата откинулась на спинку кресла. Ее била дрожь. Мерцающий курсор на экране комконсоли показывал, что деньсторона уже почти наступила. Скоро коридоры Корабля наполнятся привычной суетой — привычной, но как бы разреженной из-за малолюдья. В каюте было по-ночьстороннему темно — Легата не хотела, чтобы свет отвлекал ее от фокуса голопроектора, зависшего в воздухе перед старым диваном Оукса.

Подняв взгляд, Легата увидала перед собой мандалу, которую перерисовывала для боссовых апартаментов в Редуте. Знакомый узор помог ей успокоиться немного, но руки все еще тряслись.

«От усталости? От гнева? От омерзения?»

Подавить дрожь ей удалось только усилием воли. Мышцы сводило. Легата подумала, что Оуксу не стоило бы сейчас заходить в свою бывшую каюту.

«Я бы его удавила».

Но у Оукса нет больше причин возвращаться на борт. Он навсегда снизошел на поверхность.

«Пленником своих кошмаров… Какой была и я… пока…»

Она глубоко вздохнула. Да. Она избавилась от Комнаты ужасов.

«Это случилось. Но теперь я — здесь».

Чем же Оукс может расплатиться?

«Унижением».

Да, это будет правильно. Не физическими мучениями, а душевными. Не всякое унижение сгодится. Одновременно политическое и сексуальное. Нечто превосходящее всякий стыд. Что-то такое, что он мог бы придумать для своего врага. С сексуальной частью будет просто — чтобы женщина с ее красотой и талантом да не справилась! Но вот политика…

«Стоит ли скрыть свидетельства того, что я видела запись? Сохранить эту информацию до подходящего момента».

Мысль хорошая. Доверься вдохновению, Легата! Она набрала на комконсоли: «АРХИВ СЕКРЕТНО ЛЕГАТА ХЭМИЛЛ». И добавила команду, которую обнаружила сама: «ШИФРОВАТЬ ЧЕРЕЗ БЫЧКА».

Вот так. Кто бы ни додумался искать теперь эти сведения, он надежно запутается в логических цепях этого странного компьютера, который Легата случайно обнаружила во время своих исторических изысканий.

«Еще сутки я останусь на борту». Захворала — вот что она наврет Оуксу. Тот без лишних вопросов даст ей отгул. А Легата проведет это время, используя все приемы компьютерного волшебства, чтобы составить полное досье на Моргана Оукса.

Политическое унижение. Политическое… и сексуальное. Только так.

Возможно, ключ — во втором кэпе, только что вышедшем из гибернации, этом… Томасе. Он так странно посматривал на Оукса… словно увидал старого знакомца в неожиданной роли…

И она была в долгу у Томаса. Странно, что он — единственный, кто знает, что она бежала П. Он сохранил ее тайну, без спросу… или просьбы. Редкостное благоразумие.

Усталость была забыта. На борту найдется для нее лишний паек — стоявшая за ней власть Оукса тому порукой. Она отбила на клавиатуре сообщение Оуксу на нижсторону и повернулась к консоли.

Где-нибудь в архивах сыщется что-то полезное, что Оукс спрятал, а то и сам не знал. Может, и ему стыдно вспоминать о прошлых делишках. Оукс хорошо умел прятать концы в воду, но Легата была ловчей.

Она начала с главного компьютера — через него Корабль обычно общался со своими насельниками.

Потребуется ли ей применять самые хитроумные приемы? Мучительно выискивать смысл в зашифрованных ссылках на отдельные биты, запрятанные в побочных логических цепях, наподобие врат Бычка? Да и сам Бычок — она порой прятала там кое-что, но не знала, занимается ли Оукс тем же.

Она ввела команду на стандартный поиск и принялась ждать.

Вскоре по экранчику на консоли поползли строки. Легата недоуменно уставилась на них. Неужели все так просто? Словно нужные сведения только и ждали ее запроса. Как будто кто-то подготовил досье на Оукса заранее и оставил, чтобы Легата на него наткнулась. В досье было все — и факты, и числа…

«Подозревай всех, — предупреждал ее Оукс. — Никому не доверяй».

Но даже в самых страшных кошмарах Легате не мнилось, что он может оказаться настолько прав. Страницы все мелькали на экране. Легата отмотала текст к началу, пустила на принтер и принялась читать заново.

Поразительнее всего была первая строка досье.

МОРГАН ЛОН ОУКС.

Клон. Выращенный, как он сам выражался, «точно редиска на грядке». Перемещенный из аксолотль-бака в женскую матку.

«Зачем?»

Ответ появился едва ли не раньше вопроса: «Чтобы скрыть тот факт, что подобный процесс возможен».

Шедевр политиканства, достойный Корабля… или Оукса. Знает ли он? А, собственно, откуда?

Остановив распечатку, Легата запросила, кто еще вызывал из банков памяти эти данные.

«Корабль».

Прежде ей никогда не встречался такой ответ. С этими данными работал сам Корабль! Вздрогнув от ужаса, она поинтересовалась, зачем Кораблю досье на Оукса.

«Сохранить отдельным архивом для Керро Паниля, если тот возжелает когда-либо написать хронику».

Легата отдернула пальцы от клавиш. «Не Корабль ли отвечает мне?»

Паниль был из числа тех, кто якобы беседовал с Кораблем регулярно… и он не был сумасшедшим.

«Может, это я тронулась?»

Ей было страшней, чем в Комнате ужасов. Могущество Корабля многократно превосходило власть Оукса, Льюиса, Мердока. Легата окинула взглядом расширенную каюту — все-таки чертовски претенциозное местечко — и наткнулась на мандалу. Оукс вывез все гобелены, и на серебристо-серой стене священный узор лежал нагим и мертвым, лишенным дыхания жизни.

«Я недостойна говорить с Кораблем».

Это был случай… несчастный случай. Она снова запустила распечатку. По экрану потекли слова, и застрекотал принтер. Легата облегченно вздохнула. Она избежала опасности.

«На сей раз».

Она ощущала, что вокруг нее творится нечто необыкновенное. В недрах Корабля пробуждалась новая программа. Это чувство буравило Легате спину — вот-вот должно было случиться что-то чудовищное, и она оказалась вовлечена в водоворот событий.

Глаза ее снова скользнули к досье Оукса. Годы перед гибелью Земли были временем великой тщеты и великих тайн. Выживание, или спасение — как ни назови, — избранных на борту Корабля и отчаяние обреченных…

«Отчаяние приводит к крайностям, если не более того».

— Легата!

Это был голос Оукса. Сердце Легаты заколотилось в груди. Но на консоли мигал индикатор оверрайда — сигнал передавался с нижстороны.

— Да?

— Ты чем там занята?

— Работаю.

Она покосилась на индикаторы консоли — не может ли Оукс вызнать, что она сейчас читает. Но данные шли через врата Бычка.

А вот стрекот принтера он услышал.

— Что распечатываешь?

— Тебе будет интересно.

— А-а. Ну да.

Она почти видела, как строятся его мысли: Легата отыскала что-то, чего не может доверить открытым каналам связи между бортом и поверхностью планеты. А вот ему — покажет. Должно быть любопытно.

«Придется отыскать что-нибудь колоритное, — решила она. — Про Ферри, например, — меня ведь за этим посылали».

— Что тебе надо? — спросила она.

— Я ждал тебя на нижстороне.

— Мне нездоровится. Ты не получил сообщения?

— Да, моя дорогая, но у нас возникла ситуация, требующая твоего присутствия.

— Морган, деньсторона еще не началась. Мне не спалось, и у меня еще куча дел.

— У тебя все в порядке?

— Просто замоталась, — соврала она.

— Это ждать не может. Ты нам нужна.

— Ладно. Уже лечу.

— Жди меня в Редуте.

«В Редуте!»

Оукс прервал связь, и только тогда Легата сообразила — он сказал, что она нужна ему. Возможно ли такое? «Союз или любовь?» Нет, в хитросплетениях души Моргана Оукса места для любви не оставалось.

Уж скорей Льюис начнет разводить ручных нервоедов.

Но так или иначе, а Оукс требовал ее присутствия. Это давало ей доступ к власти, в которой она нуждалась. Но что-то все же тревожило ее — давний страх: «Что, если он меня любит?»

Когда-то Легате казалось, что она мечтает об этом. Безусловно, он был самым интересным мужчиной в ее жизни. Непредсказуемым и опасным, но интересным — этого у него не отнимешь.

«Смогу ли я погубить его?»

Принтер смолк, закончив работу. Легата свернула распечатку досье, поискала взглядом, куда можно спрятать толстую пачку корабельной бумаги. За мандалу? Но та была намертво приклеена к переборке. Легата обернулась. «Ну и куда я это засуну?»

А стоит ли прятать?

Стоит. Пока не пришло время».

Диван? Она шагнула к ложу, опустилась на колени. Прикручен к палубе болтами. Вызвать ремонтника? Нет… нельзя вызывать подозрений. Стиснув зубы, она взялась двумя пальцами за головку и повернула. Болт подался.

«И от силы есть польза!»

Болты вывернуты; Легата взялась за край дивана — ого! Тяжел. Пожалуй, трое мужчин не поднимут. Она запихнула распечатку под диван, вкрутила болты на место и затянула.

«А теперь — найти что-нибудь на Уина Ферри».

Она вернулась к консоли. Долго искать не пришлось. Ферри был совершенно беспечен.

«Бедный старый дурак! Я уничтожу Оукса ради тебя, Уин.

Нет! Не обманывай себя ложным благородством. Ты делаешь это сама и ради себя. А о любви и славе… давай забудем».

Помни, что сила на моей стороне; ты почитаешь себя несчастным, но я могу ввергнуть тебя в такое убожество, что самый свет дня станет тебе ненавистен. Ты — мой творец, но я — твой повелитель.

Слова чудовища Франкенштейна, из корабельных архивов.

В первую же ночь, когда Оуксу удалось спокойно заснуть на нижстороне, его разбудил глухой топот за стенами каюты.

Пальцы его ударили по клавиатуре прежде, чем Оукс проснулся полностью. Экран уверял его, что в коридорах Колонии царит безумие.

Даже за надежно запертым люком его каюты!

— Мы хотим жрать! Мы хотим жрать! Мы хотим жрать! — доносился хриплый рык из глотки ночи.

Лазеров ни у кого не видно, но камней — в избытке.

Через несколько секунд на связь вышел Льюис.

— Морган, с ними уже не совладать. Придется ждать, пока все успокоится и…

— Какого черта у вас творится? — Голос Оукса сорвался, и кэп скривился.

— Началось все с Игры в гидропонных отсеках. Все перепились. Теперь это голодный бунт. Мы еще можем затопить их…

— Погоди! Периметр еще не прорван?

— Нет. Там мои люди.

— Тогда зачем…

— Вода в коридорах притормозит их, пока мы…

— Нет! — Оукс перевел дух. — Это не твое ремесло, Хесус. Мы позволим им бушевать. Захватят склады с провизией — пусть себя винят, когда пайки уменьшатся снова. Но поставки не должны увеличиться, ты понял? Никаких излишков!

— Но они разносят…

— Пусть крушат. Потом займутся ремонтом. Хороший бунт позволит им выпустить пар и здорово утомит. Вот тогда мы обратим его себе на пользу — но только хорошо все обдумав.

Оукс ожидал ответа, но динамик подозрительно молчал.

— Хесус?

— Да, Морган. — Льюис, похоже, задыхался. — Думаю, тебе… лучше перебраться… в Редут, и немедленно. Мы не можем ждать деньстороны, но ты…

— Хесус, ты где?

— В старом блоке Первой. Мы вывозили последние…

— Почему я должен переезжать в Редут? — Оукс включил свет и заморгал. — Бунт стихнет. Покуда периметр держится, мы можем…

— Морган, они не просто шумят и ноют! Они убивают людей. Мы заперли оружейные, но кто-то из бунтовщиков…

— Редут еще не готов! Ущерб не мог…. я хочу сказать, там вообще безопасно?

— Вполне. И работники отобраны лично Мердоком. Лучшие. На них ты можешь положиться. И, Морган…

Оукс попытался сглотнуть.

— Да?

Снова долгая пауза, и сбивчивые обрывки разговоров на заднем плане.

— Морган?

— Я на связи.

— Тебе пора. Я все устроил. Мы выкурим бунтовщиков из ключевых проходов. Мои ребята будут у тебя через пару минут; сигнал — наш обычный. Через четверть часа ты должен быть в ангаре для челноков.

— Но мои записи! Я еще не закончил…

— Потом заберем. Я тебе оставлю у команды челнока диск с информашкой. Как только прибудешь в Редут — сразу свяжись со мной.

— Но… я… а как же Легата?

— На борту она в безопасности! Из Редута с ней свяжешься.

— …Так плохо?

— Да.

Связь прервалась.

Амплитуда маятника может меняться, но период — нет. Каждый взмах занимает равное время. Подумай о последнем взмахе, амплитуда которого есть бесконечно малая величина. В него укладывается вся наша жизнь — в последнее качание маятника.

Керро Паниль, «Записные книжки».

Легата глядела мимо Оукса, на море за стенами Редута. Закат здесь был последовательный — вначале Алки, потом Рега дисциплинированно уходили за горизонт, где взбухали далекие тучи. На берег залива лениво накатывались волны, разбиваясь у подножия утесов, которые оседлал Редут. Двойные плазовые стены и изолирующий фундамент заглушали звук, но Легата стопами чувствовала удары прибоя. Брызги мутили воздух, усеивали капельками плазмаглас смотровой галереи.

Дисциплинированный закат и буйное море.

Легату охватило чувство ложного покоя. Оукс утешался алкоголем, Льюис — работой. Из Колонии все еще приходили какие-то сообщения, но, судя по последним, старый комплекс Первой лаборатории находился в осаде. Хорошо, что Мердок успел подняться на борт.

Буйное море.

На поверхности мелькали лишь отдельные стебли келпа, и отсутствие его казалось Легате необъяснимо тягостной потерей. Прежде келп усмирял прибой. Теперь ветер взбивал гребни волн в белую пену. Подумал ли Льюис об этом?

— Почему ты связываешь келп с дирижабликами? — спросила она.

— Ты же видела отчеты. Это или партнеры по симбиозу, или формы одного существа.

— Но это не значит, что они мыслят.

Оукс глянул на нее из-под набрякших век, поболтал янтарное вино в рюмке.

— Тронь один, и отзовутся другие. Они действуют совместно. Они думают. — Он ткнул пальцем в сторону утесов по другую сторону залива, где висели редкой чередой дирижаблики, точно бдительные часовые.

— Они не нападают, — заметила Легата.

— Собираются.

— Как ты можешь быть уверен?

— Мы же собираемся.

— Может, они не такие, как мы. Может, они глупее.

— У них хватает ума отступить и перегруппироваться, когда мы побеждаем.

— Но они агрессивны, только если чувствуют угрозу. Они просто… помеха.

— Помеха?! Они угрожают нашему существованию.

— Но… они такие красивые.

Легата поглядела на плывущие за заливом оранжевые дирижабли. Как величаво они маневрируют, касаются щупальцами скал, удерживаясь на месте, чтобы не столкнуться с собратьями.

Она отвернулась, глядя только на Оукса, и попыталась сглотнуть, но в горле пересохло. Босс смотрел в рюмку, тихонько болтая жидкость. Почему он молчит о том, что случилось в Колонии? Легата начинала нервничать именно потому, что Оукс был неестественно спокоен. С начала голодного бунта прошло двое полных суток. Что там творится? Она чувствовала, что в игру вступили новые силы. Во всем Редуте царила деловитая суета, покуда Оукс стоял тут с ней, попивая вино и восхищаясь видами. За все это время он еще не дал ей ни одного задания. Легате казалось, что ей назначен испытательный срок перед новым назначением. Ее испытывают.

«Не заподозрил ли он, что я узнала о нем на борту? Морган лон Оукс…»

Нет, невозможно. Зная об этом, он не был бы так спокоен.

Оукс поднял брови и одном глотком осушил рюмку.

— Красивы, точно, — согласился он. — Миленькие. Солнце тоже красиво взрывается, но ты же не захочешь при этом присутствовать.

Он обернулся к раздаточной машинке за новой рюмкой. Что-то на фреске, украшавшей внутреннюю стену галереи, привлекло его взгляд. Оукс вздрогнул. Картина двигалась… как морские волны.

— Морган, можно мне тоже выпить?

Голос Легаты казался тихим и жалким перед ликом этой фрески — а ведь она сама ее рисовала. Это был подарок. Оукс подумал тогда: «Как она хочет услужить мне». Но сейчас… Легата смотрела на него как угодно, только не услужливо. Что она на самом деле хотела сказать своей картиной? Услужить хотела или смутить? Оукс присмотрелся внимательней.

Фреска была яркой и куда больше мандалы, украшавшей его новый кабинет. Легата называла ее «Борьба на закате».

По сути, это была перерисованная сценка из виденной ими записи: колонисты, отражающие внезапный налет дирижабликов на стройку у моря. Один колонист болтался в воздухе, схваченный за ногу, глаза его были широко раскрыты… от ужаса или в бреду? Обреченный указывал пальцем прямо на смотрящего. Прежде Оукс не обращал на это внимания. Теперь — не мог отвести глаз.

Все стройки, буровые, рудники — все закрыто теперь. Все ставки сделаны на один Редут.

Почему жест крохотной фигурки кажется ему обвиняющим?

— Морган, можно выпить?

Ему даже не пришлось оборачиваться — он и так знал, что она жадно облизывает губы. Что задумала Легата? Оукс неохотно нажал на клавишу раздатчика второй раз. Комната ужасов оставила свою печать на Легате, но, вместо того чтобы сделать ее более надежной, он сделал… какой? Его тревожило, с каким нетерпением она просила выпить. Пойдет по стопам проклятого Уина Ферри? Ее отчет о делишках старика напугал Оукса. Должен же быть на борту кто-то достойный доверия!

Оукс передал Легате ее дозу. Двойной закат мерк, на фоне пурпурного зарева плыли в высоте розовые облачка.

— Теперь мне так придется платить за твою благосклонность? — Он взглядом указал на рюмку.

Легата вымученно улыбнулась. Что он хотел сказать? Явиться сюда оказалось трудней, чем она думала. Несмотря на новые знания, укрепившие ее, несмотря на бунт в Колонии — тяжело. Совсем рядом, в скалах Редута, кипело под руководством Льюиса строительство новой Первой лаборатории.

«Я свободна от нее. Свободна».

Но она понимала — недостаточно одного лишь осознания случившегося, чтобы она смогла освободиться. Оукс все еще держал в руках ее душу.

Пальцы ее дрожали. Легата отпила из рюмки — это оказался самогон, горький и резкий, но нервы начали успокаиваться.

«Когда придет время, Морган лон Оукс…»

Оукс коснулся ее волос, погладил по голове. Легата не подалась к нему, но и не отодвинулась.

— Еще пара суток, — проговорил он, — и от келпа останутся только голографические записи да наши воспоминания. Если мы не ошиблись насчет дирижабликов, они протянут не дольше. — Он глянул на море, где заходящие солнца оставили по себе золотистое струйчатое зарево, двойным веером встающее над горизонтом. — А ты осмотрительна, да, Легата?

Она вздрогнула — пальцы Оукса наткнулись на нервный узелок.

— Холодно?

— Нет.

Она обернулась, глядя на фреску. Сумерки заполняли галерею, и сенсоры в ответ включили подсветку. Фреска заполняла ее мысли.

«Это сотворила я. Взаправду или нет?»

Сквозь фреску она смотрела на мир своих фантазий, загадочную гадалку рассудка, что зовется воображением, — на мир, недоступный Оуксу иначе, как при посредстве таких, как Легата.

Она вздрогнула снова, вспомнив запись, вдохновившую ее на эту картину, — жуткие вздохи дирижабликов, и глухие взрывы, и мучительные вопли горящих колонистов. Ноздри ее заново обожгла вонь тлеющих волос, словно наполнившая галерею. Легата оторвала взгляд от фрески и уставилась в море — непроглядная чернота, окаймленная белой чертой на горизонте. Море было страшно — куда страшней воспоминаний.

— Почему нам вздумалось строить так близко к морю? — спросила она, не успев подумать, и тут же пожалела об этом.

«Алкоголь. Развязывает язык».

— Мы высоко над линией прибоя, милая моя. Вовсе не близко.

— Но оно такое большое и…

— Легата! Ты помогала нам с планами Редута. Ты согласилась. Я точно помню, что ты сказала: «Нам нужно безопасное убежище».

«Это было до Комнаты ужасов», — подумала она.

Легата заставила себя посмотреть боссу в лицо. Тусклый свет гранил мягкие черты, оставлял лицо во власти черных теней.

«Какие еще планы он строит?»

Словно прочитав ее мысли, Оукс заговорил, обращаясь к ее отражению в плазмагласе:

— Легата, когда мы наведем здесь порядок, я хочу, чтобы ты покурсировала между Редутом и бортом. Кто-то должен присмотреть за Ферри, пока мы не нашли ему замену.

«Значит, я ему еще нужна».

Она уже поняла — босс больше боится возвращения на борт, чем всех ужасов нижстороны. Почему? Чем может угрожать ему Корабль? Она представила себя на месте Оукса в его бортовой каюте, окруженной духом Корабля. Не корабля — Корабля! В конце концов, верит Оукс в Корабль или нет?

— Ты согласна, моя дорогая? — Он приобнял ее за талию.

Легата с трудом удержалась, чтобы не отшатнуться. Ее пугала напускная доброта в голосе Оукса, пугали неведомые планы, которые он строит относительно нее. Какие мотивы движут им?

«А может, мотива нет вовсе?»

Выраженная этой мыслью тщета пугала Легату даже больше, чем Морган Оукс. Нет — Морган лон Оукс. Неужели… клоны… и дикие звери Пандоры… и корабельники… столько живых существ погибло лишь потому, что Оукс действовал без всякой причины?

«Нет, мотивы у него есть».

Она снова глянула на фреску. «Что же я нарисовала?» Обреченный колонист глядел на нее. Его глаза, тающая плоть, указующий перст вопияли: «Ты согласилась с этим! Согласилась!»

— Ты не сможешь убить все живое на планете. — прошептала она, зажмурившись.

Оукс убрал руку.

— Прости, Легата, мне показалось, что ты сказала «не сможешь»?

— Я…

Она не могла говорить.

Оукс взял ее под руку — как Мердок в Комнате ужасов! — повел через галерею. Легата открыла глаза, только когда лодыжек ее коснулась обивка дивана. Оукс ловко усадил ее на алые подушки. Легата сообразила что все еще стискивает рюмку, в которой плещется еще на палец выпивки. Поднять взгляд на босса она не могла. Руки ее так тряслись, что мелкие капельки самогона брызгали на запястье, на бедро.

— Я пугаю тебя, Легата?

Он протянул руку, погладил ее лоб, ее щеку.

Легата не могла ответить. Она вспомнила, когда он делал это в последний раз, и неслышно расплакалась. Плечи ее не дрогнули, и только слезы катились по щекам.

Оукс плюхнулся на диван рядом с ней, выдернул рюмку из сжатых пальцев, поставил на пол и принялся массировать ей шею, разминая сведенные мышцы. Касания его были по-врачебному точны, пальцы сами знали, где надавить, как пробить ее броню.

«Как он может ласкать меня вот так — и ошибаться?»

Легата обмякла, почти расслабившись. Локоть ее задел бедро, размазав холодную каплю пролитого самогона. И в этот миг она осознала, что может противостоять боссу… а он не ждет от нее сопротивления.

«Он не знает о досье, которое я спрятала на борту».

Пальцы его продолжали двигаться — так умело, так притворно любяще.

«Но он не любит меня. Если бы любил, он бы не… не…» Она снова вспомнила Комнату ужасов и вздрогнула.

— Еще мерзнешь, дорогая?

Ловкие руки уложили ее на диван, разминая сведенные мышцы шеи, плеч.

«Если бы он любил меня, его прикосновения не пугали бы так. Чего он на самом деле добивается?»

Чего-то большего, чем просто секс, большего, чем ее тело, которое он так уверенно распаляет. Чего-то более глубокого.

Как странно, что в такие минуты он еще может непрерывно болтать, хотя поток слов казался Легате совершенно бессвязным.

— …И в процессе рекомбинации мы получили интересный побочный эффект дегенерации келпа…

«Дегенерация! Всегда дегенерация!»

Аваата передает информацию при помощи эзотерических символов из собственной истории, сведенных к сновидениям, образам, дешифровать которые может только сам сновидец, но не Аваата.

Керро Паниль, «История Авааты».

«Паниковать рано», — сказала себе Ваэла.

Другие субмарины тоже теряли цеппелины-носители — и выживали. На их опыте основывалась программа действий.

И все же девушку неудержимо трясло. Рассудок ее заполняли воспоминания безумного подъема из глубин близ южного побережья Яйца.

«Я спасалась и прежде. Я выживу. Сохрани нас Корабль!»

«Спасайся сама». Это, конечно, был голос ее Честности. «Безусловно». Она ведь может. Она сама учила Томаса на бесчисленных тренировках. И Паниль совершенно спокоен. Ни следа испуга. Он внимательно оглядывал экраны, прикидывая, насколько лодку опутали клочья лопнувшего баллона.

«Странно, что ткань опустилась вертикально вниз».

— Похоже, что в этой лагуне течение направлено сверху вниз, — заметил Паниль, словно отвечая на ее мысли. — Посмотрите, как лежат складки.

Томас тоже глядел, как опутывает субмарину оранжевая ткань, загораживая от них келп.

Не могла молния сбить цеппелин, подумал он. Баллон был заземлен через якорный канат. К тому же он был разделен на отдельные ячейки, и, лопни даже половина из них, у оставшихся хватило бы подъемной силы, чтобы поднять гондолу.

«Кто-то не хочет, чтобы мы вернулись».

— Думаю, можно уже резать ткань, — предложил Паниль, касаясь плеча Томаса. Поэта встревожило, с каким пристальным вниманием начальник экспедиции пялится в темный экран.

— Да… да. Спасибо.

Томас приподнял немного носовую часть субмарины и включил резаки. Из корпуса выскользнули сопла дуговых горелок, и на плазовом куполе капсулы заиграли серебряно-голубые отсветы. Оранжевый полог распался и сполз на дно, вздымая клубы ила.

— Может, я сделаю? — предложила Ваэла.

Томас резко мотнул головой, сообразив, что она, верно, тоже заметила его тревогу.

— Нет. Справлюсь.

Процедура была проста: отсоединить кабели, соединяющие их с якорным канатом, отстрелить начиненные взрывчаткой болты, крепящие гондолу к носителю, продуть балластные баки и взлететь к поверхности. Там гондола стабилизируется сама, и можно будет запустить радиозонд и включить маяк. Потом останется только ждать резервного цеппелина.

С тягостным чувством Томас запустил программу отступления. Они едва начали программу контакта… а план был так хорош! «Келп мог нам ответить».

Взрыв крепежных болтов ощутили все. Гондола начала подниматься над расколотым корпусом носителя. «Точно жемчужина из раковины», — подумал Томас.

И пока они поднимались, сквозь плазовый купол им подмигивали светлячки келпа.

Ваэла вглядывалась в мерцающие огоньки. Их спазматические вспышки напоминали ей что-то, но что, она не могла вспомнить.

«Где я это видела?»

Так знакомо — мигают ей зеленые и лиловые лампочки…

«Где же? Я была на глубине только…»

Воспоминания нахлынули внезапно, и Ваэла бросила, не раздумывая:

— Все как в тот раз, когда я спасалась… Тогда огни келпа светились так же.

— Ты уверена? — переспросил Томас.

— Уверена. Все перед глазами стоит — как слоевища расходятся и пропускают меня к поверхности.

— Дирижаблики, — заметил Паниль, — рождаются в море. Может, он принимает нас за дирижаблик?

— Может быть, — согласился Томас.

«Может, это нам и следовало увидеть, Корабль?» — подумал он.

В идее Паниля крылось некое изящество. Чтобы обезопасить свои цеппелины в небесах Пандоры, колонисты строили их по образцу дирижабликов. Те не нападали на цеппелины. Может, и келп удастся обмануть тем же способом? Стоит подумать. Но пока что важнее заняться выживанием. Томас подозревал саботаж и вынужден был поделиться своими подозрениями с товарищами.

— Цеппелин не мог рухнуть по естественным причинам, — заметил он.

Паниль отвлекся от созерцания многоцветных огней.

— Саботаж, — пояснил Томас и выложил свои аргументы.

— Ты же сам в это не веришь! — запротестовала Ваэла.

Томас пожал плечами, глядя на уходящие вниз стебли водорослей. Гондола входила в биологически активную приповерхностную зону.

— Ты же не всерьез! — настаивала девушка.

— Всерьез.

Он вернулся мысленно к своей беседе с Оуксом. Может быть, тот явился проверить адскую машину? Ничего предосудительного он вроде бы не делал, но отвечал порой невпопад и не сразу.

Керро Паниль разглядывал через плазмагласовые стенки гондолы окружающие лагуну заросли. В вышине разгорался дневной свет, сверкающее зеркало поверхности ширилось по мере того, как гондола поднималась в пронизанные солнцем воды. Плавающие создания то уносились прочь, то подплывали поближе. Сквозь стену водорослей пробивались солнечные лучи. Светящиеся пузырьки меркли. Еще несколько секунд, и гондола вынырнула.

Томас запустил вторую часть программы. Гондола покачивалась на волнах посреди лагуны. Небо над головой было ясно, но с подветренной стороны виднелась большая стая дирижабликов. Выскочил из креплений плавучий якорь, разворачиваясь воронкой, и вертевшуюся капсулу резко затормозило. Профильтрованный плазмагласом двусолнечный свет заливал внутренности гондолы.

Паниль резко выдохнул, сообразив, что невольно задерживает дыхание при мысли о том, действительно ли капсула стабилизировалась.

«Саботаж?..»

Ваэла тоже обдумывала идею Томаса. Нет, он ошибается! Вдоль подветренного края лагуны дрейфовали зацепившиеся за слоевища келпа клочья оранжевой ткани. Все как после удара молнии.

«С ясного неба?»

Ну да, Честность не могла не зацепиться за этакую нестыковку.

«Тогда дирижаблики?

«Они не нападают на воздушные суда, сама знаешь».

Томас запустил радиозонд. Над головами хлопнуло, и в небо взмыла алая дуга. Но зонд вдруг рвануло влево, и он ухнул в море. Над водой поплыли клубы оранжевого дыма, уносясь в сторону стаи летящих над горизонтом дирижабликов. Там, куда упал зонд, слоевища келпа тревожно шевелились и били по волнам.

Томас кивнул сам себе. Так, и радиозонд сломан.

Ваэла отстегнула ремни и потянулась к затвору внешнего люка, но Паниль удержал ее:

— Нет! Подожди.

— Чего? — Она выдернула руку.

После вчерашней сцены прикосновение Паниля наполняло ее жгучим стыдом. Кожа девушки приобрела яркий пурпурный цвет.

— Он прав, — обронил Томас. — Пока ничего не трогай.

Он выпутался из ремней, достал набор инструментов и вытащил унифомку. С ее помощью он снял крышку с затворного механизма — та с лязгом отскочила и упала на пол. Трое подводников увидали пристроенный между рычагами зеленый пакетик. Стоило люку открыться, и давление затвора раздавило бы его. Томас плоскогубцами вытащил пакет, обращаясь с ним очень осторожно.

«Дилетантство, — подумал он отрешенно, вспоминая тренировки всей команды безднолета по поиску и обезвреживанию подобных ловушек. — У корабля выходило получше, даже пока он не стал Кораблем». Те тренировки очень ему пригодились. Невозможно было предугадать, каким способом обезумевший безднолет попытается избавиться от своего маточного экипажа.

«Может, мы создали всего лишь более хитрую безумную машину?»

Виденные им покуда следы саботажа на работу Корабля не походили. Скорей это была манера Оукса… или Льюиса.

— Что там, в пакете? — спросила Ваэла.

— Полагаю, отрава. Стоит нам открыть люк, и она начнет испаряться, — ответил Томас.

Двигаясь с осторожностью — гондолу покачивало, — он отложил пакетик и продолжил копаться в затворном механизме, но других следов диверсии не нашел. Неторопливо и осмотрительно он снял запоры и принялся откручивать затворный рычаг. Люк распахнулся, открывая взгляду усеянную заклепками раму и небо, видимое не через толстый плазмаглас.

Открыв люк, Томас осторожно поднял зеленый пакетик и, высунувшись из гондолы, зашвырнул его как можно дальше по ветру. Стоило пакету коснуться воды, как из него повалил желто-зеленый дым. Ветер понес его в сторону келповых зарослей. Слоевища зашевелились, пытаясь раздвинуться, но на глазах Томаса сворачивались и засыхали.

Зажав рот ладонью, Ваэла вцепилась в стойку, чтобы не упасть.

— Кто?

— Оукс, — ответил Томас.

— Зачем? — поинтересовался Керро. Его случившееся не столько пугало, сколько пленяло. Если станет совсем плохо, Корабль спасет их.

— Может, ему не нужен в Колонии второй кэп.

— Ты кэп? — удивился поэт.

— Ваэла тебе не сказала? — Томас спрыгнул с лесенки.

— Я… — Девушка опять полиловела. — Из головы вылетело.

— Возможно, у босса на келп свои виды, — предположил Паниль.

— О чем ты? — Томас вскинул голову.

Керро пересказал, что говорила ему Хали Экель об угрозе уничтожить келп.

— Почему ты нам не сказал? — возмутилась Ваэла.

— Думал, Хали может ошибаться, и… случая не представилось.

— Сидите смирно, — приказал Томас, — а я проверю, не приготовили ли для нас еще пару сюрпризов.

И он взялся за дело.

— Ты, похоже, знаешь, что искать, — заметила Ваэла со своего кресла.

— Меня этому учили.

Мысль эта встревожила девушку: Томас, обученный предотвращать диверсии?

Паниль не прислушивался к их разговору. Отстегнув ремни, он поднял глаза к открытому люку. Оттуда струился чистый, пахнущий солью морской воздух. Запах этот бодрил поэта. Сквозь плазовую стенку он видел, как плывут галсами против ветра дирижаблики. Качания гондолы, непривычные запахи, даже спасение из опасных глубин — все дарило Керро необыкновенную радость жизни.

Томас закончил осмотр.

— Ничего, — объявил он.

— И все же трудно поверить… — начала Ваэла.

— А ты поверь, — перебил ее Керро. — Вокруг Оукса творятся такие вещи, о которых остальным лучше не знать.

— Корабль, — гневно воскликнула она, — не позволит…

— Ха! — Томас скривился. — Может, Оукс и прав. Корабль — или корабль? Как мы можем быть уверены?

Столь явное богохульство, да еще из уст другого кэпа, заинтересовало Керро. Но этот же старый философский вопрос много раз вставал в его спорах с Кораблем. Томас просто высказал его открыто. Обдумывая ответ, Керро приглядывался к дирижабликам.

— Смотрите! — воскликнул он, указывая в подветренную сторону.

Ваэла обернулась.

— Как их много! И все здоровые. Что они делают?

— Наверное, пришли посмотреть, — предположил Томас.

— Они ведь не станут приближаться, как думаете?

Паниль присмотрелся к оранжевой стае. И эти существа — живые, быть может, даже разумные?

— Они нападают на людей?

— До сих пор неясно, — ответила Ваэла. — Понимаешь, они наполняют свои мешки водородом и взрываются от малейшей искры. Бывали случаи…

— Льюис утверждает, что они жертвуют собой, как камикадзе, — заметил Томас. — А по-моему, им просто любопытно.

— Нас они потопить сумеют? — поинтересовался Паниль.

Он окинул взглядом горизонт — земли не видно. Он знал, что в ящиках под полом есть запас воды и пищи — он держал фонарь, пока Ваэла перед отлетом проверяла НЗ.

— Разве что измажут купол сажей, — ответил Томас, не отрываясь от пульта. — Я запустил маяк-локатор, но на его частотах страшные помехи. Радио вроде работает…

— Но без зонда мы до базы не докричимся, — заключила Ваэла. — Короче, мы потерялись.

Придерживаясь за стойки, чтобы не упасть, Керро добрался до лестницы и выглянул наружу. С первого взгляда было ясно, что дирижаблики неуклонно приближаются к гондоле. Потом поэт присмотрелся к пусковой стойке зонда, приклепанной к плазмагласу рядом с люком.

— Ты что там делаешь? — спросил Томас.

— На катушке осталась почти вся антенна от радиозонда.

Томас глянул на него снизу вверх из гондолы.

— И что ты задумал?

Паниль оглядел дирижаблики, взбитые ветром волны. Его захватило чувство полнейшей свободы, словно вся прежняя жизнь в искусственной среде Корабля была лишь подготовкой к этим минутам. Ни все голозаписи на свете, ни хроники, ни долгие часы учебы не передавали и малой доли открывшейся ему реальности. Но они вооружили Керро знанием. Он обернулся к Томасу:

— Воздушный змей может поднять антенну достаточно высоко.

— Змей? — Ваэла уставилась на него сквозь плазмаглас. Воздушные змеи были летучими трупоедами.

Томас, для которого это слово имело другое значение, задумался.

— А материал у нас найдется?

— О чем вы? — поинтересовалась Ваэла.

Томас объяснил.

— А-а, праздничные летяги! — воскликнула девушка. Она окинула гондолу взглядом. — Ткань у нас есть. А это что? — Она сорвала с пульта полоску уплотнителя, согнула. — А вот и каркас.

— Тогда давайте… — проговорил Паниль с лестницы и вдруг умолк.

На гондолу упала тень. Все разом подняли головы.

Прямо над капсулой пролетали два огромных дирижаблика, поджав часть щупалец, в то время как остальные волокли по воде здоровые валуны. Один зацепил своим балластом гондолу, и та резко качнулась. Керро вцепился в раму люка, чтобы не свалиться. Валун проплыл мимо, оставляя пенный след на воде.

— Что они делают? — крикнула Ваэла.

— Газ, который мы пустили, погубил участок келпа, — ответил Томас. — Тебе не кажется, что дирижаблики его защищают?

— Вон еще летят! — крикнул Паниль.

Томас и Ваэла глянули, куда он указал. В сотне метров от гондолы поперек ветра шла галсами целая стая золотисто-оранжевых дирижабликов.

Керро поднялся еще на ступеньку и присел на край люка. Со своего поста он видел, как балластные камни чертят на воде пенные клинья, подскакивают на слоевищах келпа. Широкие паруса дирижабликов хлопали и опадали на каждом повороте, чтобы тут же вновь наполниться ветром. Томас, стоявший внизу у пульта, тоже мог наблюдать их маневры.

— Только не говорите, что они совсем безмозглые, — заметил он.

— Может, мы их разозлили? — предположила Ваэла.

Ее голос, доносившийся до Керро, звучал глухо, будто из древнего бортового мира. Ветер трепал его кудри и бороду, восторг свободы переполнял его. Пандора была прекрасна!

— Они красивые! — крикнул он. — Красивые!

За спиной Томаса раздался треск, и тот, подскочив, оглянулся. Оказалось, что он не выключил радио, когда проверял связь, и динамик теперь трещал не умолкая. Это феномен приписывали и дирижабликам, и келпу, но как они это делали?

Стая почти достигла гондолы. Возглавлявший ее великан тащил свой балласт прямо на капсулу. Томас затаил дыхание. Сможет ли плаз выдержать такой удар?

— Они нападают! — взвизгнула Ваэла.

Паниль почти вылез из люка, опираясь одной ногой на последнюю ступеньку лестницы, а коленом другой — на откинутую крышку.

— Только посмотрите! — кричал он. — Они изумительны! Великолепны!

— Затащи этого придурка обратно! — рявкнул Томас стоявшей у лестницы Ваэле.

Не успел он договорить, как поджатые щупальца головного дирижаблика скользнули по куполу, и огромный валун ударил в плазмаглас прямо перед Ваэлой. Та изо всех сил вцепилась в лестницу и крикнула что-то Панилю, но было поздно. Размахивающего руками поэта сбросило с гондолы. Он ухватился за скользнувшее мимо щупальце дирижаблика, и то рефлекторно дернулось вверх. Остальные подтянулись вслед, заключив тело Паниля почти в непроницаемый кокон. Ваэла видела это лишь урывками — гондолу мотало из стороны в сторону под массированным натиском дирижабликов.

Они нападали!

Томаса швырнуло в угол между пультом связи и главной панелью. Он увидел только, как пропали ноги поэта, и услыхал вопль Ваэлы:

— Они схватили Керро!

Вашими словами Самость может называться «Аваата». Не дирижаблик, не келп, не электрокелп — но Аваата. Так зовется Великое Я на одном из языков вашего зверского прошлого. Аваата. Отыскав в вас это клеймо, Аваата познает, что мы поем одну песню. Друг через друга Аваата и человек познают Самость. Для Авааты нет повторных измерений — результат определен. Сущность неотделима от качества. Таково же и с человеком.

Аваата. Но не Аваата.

Именовать — значит ограничить, подчинить. Именовать, не зная собственных ограничений, — значит ограничивать познание. В лучшем случае это ошибка. В худшем — непонимание, краденое клеймо, гибель. Наименовать ложно и действовать далее, сообразуясь с лживым именем, — значит губить, срезать лист духа и подрубать корень. Все суть либо Я, либо Иное. Именование — лишь вопрос близости.

Аваата суть всевидовое притяжение, чародейство сращения. Длина волны пространства: человек-томас, человек-керро, человек-джессуп, человек-оукс. Аваата заключает отсутствие у себя органа чувств, потребного для распознавания между человеком и клоном. Аваата не полагает это отсутствие слабостью или аберрацией.

Аваата суть едино дирижаблик и келп, нераздельна и неслиянна. Клетки отличаются, но составляют Единство. До человека Аваата не разделяла. Все суть Самость. Аваата научит вас видеть «я» Другого, видеть человека в клоне.

Есть сущности, порождаемые именами. Вы храните их в своей речи и страдаете от горя, причиненного ими.

Скажите просто — их нет. Не клеймо меняйте, но клеймимое. Изгоните их из бытия своего, изгнав прежде из языка. Не знать ложного — суть знание. Потому учитесь. Учиться — значит расти. Расти — значит жить. Учитесь забывать и тем жить.

«Дом».

Так зовете вы это место, человек-керро. Аваата омоет твой язык чистотой, чтобы ты мог просклонять это слово и забыть его. Аваата дарит тебе свободу от ожиданий, чтобы ты научился тем знакам, что воспринимает Аваата и что отказывается принимать.

Так ты научишься Аваате. Ты выше и ниже, неизменность твоей воли суть неразрывность бытия. Смотри — вот лоза, которой Аваата оплетает твой «дом». Держись за нее. Зачерпни воды и пей.

Ты суть эффект наблюдателя.

Керро Паниль, переводы из «Авааты».

И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят. И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни.[9]

Христианская «Книга мертвых», из корабельных архивов.

Последней связной мыслью Керро Паниля было осознание того, что головной дирижаблик, пролетающий в двух метрах над его головой, несказанно красив. Море и ветер обнимали его, он видел, как шевелятся спутанные короткие щупальца и тянутся длинные, те, что, как он знал, привязывали это величественное создание к балластному камню. А потом его тряхнуло, и он невольно уцепился за единственную подвернувшуюся опору — те самые щупальца.

Керро изучал дирижаблики в теории и знал, что существа эти считаются взрывчатыми, галлюциногенными и ядовитыми для корабельников. Но к реальности все это ни в малой степени его не подготовило. Когда рука его коснулась плоти дирижаблика, мысли Керро заполнило быстро нарастающее электрическое жужжание. Во рту стояла железистая горечь. Ноздри обжигал мускусный аромат неведомых цветов. Но сильней всего страдали его уши — бряцание кимвалов и звон струн состязались с криками птиц и ревом рогов, а на заднем плане тысячи голосов гремели стройным хором.

А потом отказало чувство равновесия.

И тишина.

Органы чувств словно отключились разом.

«Я умер? Или это все взаправду?»

«Ты жив, человек-керро».

Голос походил на голос Корабля. Он был спокоен, слегка насмешлив и слышался не ушами, но мозгом.

«Откуда мне знать?»

«Ты ведь поэт».

«Кто… кто ты?»

«Я то, что ты зовешь дирижабликом. Я спасла тебя из моря».

«Прекрасный…»

«Да! Прекрасный, великолепный, величественный дирижаблик!»

В голосе звучала гордость и одновременно — все то же веселье.

«Ты назвала меня… человек-керро».

«Да, человек-керро-поэт».

«Почему я должен поверить, что мне это не мерещится, из-за того, что я поэт?»

«Ты доверяешь своим чувствам».

Слова эти как будто отворили дверцу. Керро ощутил цепкую хватку щупалец, порывы ветра на обнаженной коже, вестибулярный аппарат подсказывал ему, что дирижаблик кренится, меняя галс. Перед глазами маячила мутно-золотая стена, и Керро знал, что лежит на спине в колыбели щупалец, а над ним нависает тело дирижаблика.

«Что ты сделала со мной?»

«Коснулась твоей души».

«Как…»

И снова Керро пережил жестокую атаку на все органы чувств разом, но теперь в ней просматривался ритм. Он ощущал модулированные сигналы, слишком краткие, чтобы восприниматься сознательно. Перед глазами мелькали разрозненные картинки, и Керро знал, что смотрит на океан глазами дирижаблика… и видит капсулу, с которой свалился. Он цеплялся за эти ощущения, как за ускользающий рассудок, потому что за гранью восприятия маячило безумие…

И снова штурм прервался с пугающей внезапностью.

Керро лежал, тяжело дыша. Это было все равно что воспринять в один миг все прекраснейшие стихи, когда-либо написанные человеком.

«Ты — мой первый поэт, и через тебя я познаю их всех».

Керро почувствовал в этих словах зерно изначальной истины.

«Что ты делаешь со мной?» — спросил он, так же, как мысленно говорил с Кораблем.

«Стремлюсь предотвратить гибель человек и Самости».

Очень разумно. Но Керро никак не мог подобрать ответ. Все, что приходило ему в голову, казалось ничтожным. Отрава из гондолы убивала келп — и дирижабликам, зарождавшимся в море, это определенно не нравилось. И все же дирижаблик спас человека. Керро пришло в голову, что этот неслышный голос сможет объяснить ему отношения между келпом и дирижабликами.

Но, прежде чем он сформулировал ответ, сознание его заполнила нераздельная вспышка:

«Дирижаблик-я-келп-я-воедино».

Как в тот раз, когда Корабль спросил его о Боге. Керро ощутил касание той же изначальной истины.

«Поэт знает… — Мысль кружила в его сознании, пока Керро и сам не запутался, кому она принадлежит — ему или дирижаблику. — Поэт знает… поэт знает..».

Керро купался в этих словах, покуда не осознал, что беседует с дирижабликом на неизвестном ему языке. Мысли рождались… он понимал их… но ни один из известных ему языков не соответствовал логической структуре их диалога.

«Человек-керро, ты говоришь на забытом языке своего зверского прошлого. Как ты говоришь на нем, я говорю языком скалы».

Прежде чем Керро успел ответить, щупальца ослабили хватку. Ощущение было самое необыкновенное: он был одновременно самим собой и щупальцами и цеплялся за Аваату, как цепляются за остатки здравого рассудка. Только любопытство спасало его от безумия. Что за любопытный опыт! Какие стихи он породит! Керро ощутил, что несется высоко над морем, и засмотрелся на пену, окаймлявшую огромные листовидные слоевища. Страха не было, только неутолимое любопытство. Он упивался всем, что видел, чтобы сохранить и передать остальным.

Ветер бил в лицо. Керро вдыхал его, видел, чувствовал. Он узрел под собою сплошную массу дирижабликов, и на глазах его они разошлись, точно лепестки огромного цвета, открывая гондолу внизу — сверкающий купол и оранжевые лепестки.

Щупальца ласково и уверенно опустили его в сердцевину цветка, в разверстый люк гондолы, и последовали за Керро, расплетаясь по стенкам. Он знал, что находится внутри, вместе с Ваэлой и Томасом, — и все же видел с высоты, как вновь смыкаются лепестки.

Его окружало апельсиновое сияние, и сквозь плазовые стенки Керро видел, как дирижаблики опутывают гондолу щупальцами.

На разум его вновь обрушилась волна ощущений, но в этот раз она была слабей, и в промежутках между наплывами он сохранял ясность мысли. Да, Томас и Ваэла были рядом — оцепеневшие, не то в ужасе, не то без сознания.

«Помоги им, Аваата!»

Даже боги, казалось бы, бессмертные, живы, лишь покуда нужны смертным.

Завет Оукса.

Оукс забулькал и захрапел во сне. Туша его распласталась по подушкам на длинном диване, стоявшем под фреской на крытой галерее в Редуте. Сквозь плаз сочились багровые лучи встающей над морем Реги.

Легата отодвинулась от Оукса, осторожно вытянула рукав своего комбинезона из-под его голого бедра. Ступив на прозрачный плазовый пол, она глянула на искрящиеся под деньсторонним светом гребни волн. Море бурлило, на горизонте волны сливались в сплошную белопенную черту. Ничем не сдерживаемое буйство казалось Легате отвратительным.

«Может, я просто не создана для естественной среды».

Она натянула комбинезон и застегнула «молнию». Оукс продолжал храпеть и фыркать во сне.

«Я могла бы удавить его прямо в этих подушках и бросить тело демонам. Кто бы заподозрил?»

Никто, кроме Льюиса.

Она едва не воплотила эту идею в жизнь. Всю ночь Оукс изощрялся над ней. Один раз она уже обхватила его грудную клетку, покуда он трудился, потея и бормоча что-то, но так и не заставила себя убить. Даже Оукса.

Волны накатывали на берег. Этим утром вода поднялась высоко, земля сильней дрожала под ударами прибоя, и в гуле слышался скрежет камня о камень. Должно быть, снаружи стоит настоящий грохот, если шум так хорошо слышен здесь.

«Работа волн и скал — делать песок, — подумала она. — Почему я не могу трудиться так же… безоговорочно?»

Ответ пришел тут же, словно она уже несчетное число раз спрашивала себя об этом. «Потому что скала не умирает, когда ее перемалывает в песок. Это перемена, а не погибель».

Ее взгляд, взгляд художника, искал хоть малую толику порядка в пейзажах за плазмагласом, но находил лишь хаос, прекрасный, но пугающий. Что за контраст с миром и порядком корабельных аграриумов!

На пустыре по левую руку виднелось взлетное поле для челноков и вздутая полоса крутого перехода от станции к Редуту. Это была идея Льюиса — вынести взлетное поле за пределы периметра, чтобы перекрыть туннель, если агрессор явится из Колонии.

Легата обнаружила, что скучает по мерному качанию слоевищ келпа в заливе, но келп отступал… отступал.

По спине ее пробежали мурашки.

«Несколько суток», — обещал Оукс.

Она закрыла глаза и увидела собственную фреску и указующий перст, направленный прямо ей в душу.

«Ты убиваешь меня!» — говорил он.

Как бы отчаянно ни трясла Легата головой, голос не унимался. Против своей воли она подошла к раздатчику и добыла себе рюмку. Пальцы ее не дрогнули. Потягивая спиртное, она вернулась к плазовой стенке и смотрела, смотрела, как волны пробивают себе дорогу через пляж к прибрежным скалам. Прежняя отметка высокой воды осталась в дюжине метров от нынешней. «Интересно, — подумала Легата, — не стоит ли разбудить Оукса?»

Над пляжем близ взлетного поля внезапно опустился почти до земли, сбросив запас газа, одинокий дирижаблик. Из караулки выскочила женщина-часовой, вскинула на плечо тяжелую лазпушку, но заколебалась. Легата затаила дыхание, ожидая вспышки оранжевого пламени и гулкого взрыва. Но женщина стрелять не стала. Она опустила оружие и только следила за хрупким дирижабликом, пока тот не обогнул охраняемую территорию.

Легата перевела дух.

«Что случится, когда нам некого будет убивать?»

Когда она смотрела на пейзаж за окном, мечты Оукса о планете-саде теряли всякую привлекательность. Когда он говорил об этом, все казалось таким естественным, таким близким, но…

«Как же Комната ужасов?»

Это был симптом болезни. В отсутствие нервоедов и рвачей… или келпа… не пойдут ли люди друг против друга, сбиваясь в племена?

Вдалеке проплыл еще один дирижаблик.

«Он мыслит».

И исчезающий келп. Оукс не ошибся — она читала отчеты неудачных экспедиций по изучению подводного мира.

«Он тоже мыслит».

Там, в глубине, таился разум, тянувшийся к Легате из-за пределов ее тюрьмы, ее царства фантазии, куда Оукс в недоверии своем никогда не ступит.

«Восемьдесят процентов площади планеты покрыто водой, а мы даже не знаем, что там творится!»

Она позавидовала ученым, рисковавшим своими жизнями (и терявшим их) на морском дне. Что они открыли там?

Два огромных валунов на берегу столкнулись с грохотом. Легата подпрыгнула от неожиданности и глянула на залив. Воды начали отступать, так же поспешно, как только что накатывали.

«Странно».

К барьеру скал под стенами Редута прибило не одну тонну валунов, и большую часть из них Легата видела внизу. Многие поражали размерами.

«Какая мощь таится в волнах…»

— Легата…

Резкий голос Оукса, внезапное его прикосновение испугали Легату. Пальцы ее сжались, и рюмка лопнула. Легата недоуменно уставилась на свои изрезанные пальцы, стекающую кровь, застрявшие в ладони осколки стекла.

— Садись сюда, милая моя.

В эту минуту он был только врачом, и за это Легата была ему благодарна. Оукс вынул осколки, потом обмотал ее руку клеткопластырем из раздатчика у комконсоли, чтобы остановить кровотечение. Прикосновения его были уверенными, но осторожными. Закончив, он потрепал Легату по плечу.

— Вот так. Тебе бы…

Прерывая его, зажужжала консоль.

— Колонии конец. — Это был Льюис.

— Что значит — конец? — взвился Оукс. — Как может вся…

— С пролетающего челнока виден только кратер на месте Первой лаборатории. Всюду кишат демоны, люки, ведущие на нижние уровни, взорваны… — Льюис пожал крохотными на экранчике консоли плечиками.

— Это… это же тысячи людей. И все… мертвы?

Легата не могла смотреть Льюису в лицо даже на экране. Она тихонько обошла диван и встала у плазовой стены.

— За герметичными люками еще может кто-то оставаться, — ответил Льюис. — Как спаслись мы, когда…

— Я знаю, как вы тут спасались! — взревел Оукс. — Что ты предлагаешь?

— Я не предлагаю ничего.

Оукс, заскрипев зубами, треснул по консоли кулаком.

— А тебе не кажется, что Мердоку можно поручить вытащить оставшихся?

— С какой стати рисковать челноками? Рисковать последним верным человеком?

— Ну да, да… Говоришь, кратер?

— Одни развалины. Похоже, там поработали лазпушками и резаками по пластали.

— Они… там челноков не осталось?

— Перед отлетом мы вывели из строя все.

— Да-да, конечно, — пробормотал Оукс. — Цеппелины?

— Ничего.

— Вы с Мердоком вроде бы утверждали, что очистили комплекс Первой? Все оттуда вывезли?

— Похоже, бунтовщики решили, что там остался запас «порыва». Они захватили оставшееся радио. Требовали помощи… от корабля.

— Они не… — Оукс не смог договорить.

— Корабль не откликался. Мы следили.

Тело босса сотряс тяжелый вздох.

— Сколько человек мы потеряли? — поинтересовалась Легата, не оборачиваясь.

— Один Корабль знает! — Льюис запрокинул голову и расхохотался.

Оукс прервал связь.

Легата стиснула кулаки.

— Как он может смеяться вот так…

Она покачала головой.

— Нервы, — буркнул Оукс. — Истерика.

— Это не истерика! Он же в восторге!

— Успокойся, Легата. Тебе надо отдохнуть. Дел у нас еще много, а мне нужна твоя помощь. Мы спасли Редут. У нас остались почти все запасы продовольствия и куда меньше едоков. Радуйся лучше, что ты жива.

«Эта тревога в его голосе, во взгляде…» Почти можно поверить, что он ее любит.

— Легата… — Оукс потянулся к ней.

Она отстранилась.

— Колония погибла. Следующие на очереди — келп и дирижаблики. А потом кто? Я? — Она слышала свой голос, но слова слетали с языка будто против ее воли.

— Ну, Легата! Если ты плохо переносишь алкоголь, тебе лучше не пить. — Он покосился на осколки стекла. — Особенно в такой ранний час.

Легата метнулась прочь, слыша, как Оукс по интеркому вызывает клона-уборщика, и ей казалось, будто все ее надежды разбились этим утром, а осколки потерялись в стеклянном блеске волн.

«Что могу я с ним сделать?»

Человек, знаешь ли ты, как интересны слова твои? У Авааты нет бога. Откуда он у вас? У Авааты есть Самость и есть вселенная пребывания. У вас же есть Бог. Где вы нашли его?

Керро Паниль, переводы из «Авааты».

Томасу и Ваэле показалось, что дирижаблики возвращаются для новой атаки. Раджа попытался закрыть люк и обнаружил, что тот заклинило. Ваэла то требовала, чтобы он поторопился, то спрашивала, не видать ли Керро.

В небе стояли оба солнца, и вода блестела, как зеркало. Гондолу так мотало по волнам, что у Ваэлы кружилась голова.

— Что они с ним сделают? — воскликнула она.

— Да Корабль их знает!

Томас рванул крышку люка, но та даже не шевельнулась. Во время первой атаки, когда капсулу дергало из стороны в сторону, что-то попало в механизм.

Томас вгляделся в летящие против ветра дирижаблики. Один поджал щупальца под самый газовый мешок — может, держит там Паниля? Гондолу тем временем отнесло от погибшего келпа в живую зеленую поросль. Под блестящими слабо подергивающимися слоевищами не было видно воды.

— Они возвращаются! — крикнула Ваэла.

Томас оставил надежду справиться с люком и нырнул обратно в гондолу.

— Держись за кресло! — сказал он Ваэле и последовал собственному совету, не сводя глаз с надвигающейся оранжевой лавины.

— Что они делают? — прошептала Ваэла.

Вопрос был, конечно, риторический. Оба подводника видели, как в последний миг дирижаблики замедлили ход и, словно по сигналу, отвернули мембраны парусов от ветра, заключая гондолу в объятия щупалец.

Ваэла выскочила из кресла, но, прежде чем она успела сделать хоть шаг, как стая дирижабликов рассредоточилась, и в люк опустился Керро Паниль.

Девушка попыталась уклониться от скользнувших ему вслед цепких щупалец, но они нашли ее. Колкие сухие кончики скользнули по ее лицу, и внезапно Ваэлу охватила какая-то пьяная развязность. Она ощущала свое тело, осознавала, где находится — в гондоле, повисшей в колыбели из сплетенных щупалец, — но все это не имело значения по сравнению с радостью, что волной бежала по всем ее жилам. И она понимала, что источником этого восторга был Паниль, а не дирижаблики.

«Аваата? Что такое Аваата?»

Мысль вроде бы принадлежала ей, но решить было трудно.

Верх путался с низом. Все вокруг плыло.

«Я схожу с ума!»

Все жуткие байки о ядовитых, вызывающих бред дирижабликах всплыли в памяти враз, и Ваэла хотела завизжать, но голос не подчинялся ей.

А радость все лилась в нее, и Паниль нашептывал что-то успокоительное на ухо.

— Все хорошо, Лини…

«Откуда он взял эту кличку? Меня так в детстве звали! Ненавижу!»

— Не надо ненавидеть себя, Лини.

От радости было некуда деться. Ваэла расхохоталась, но сама себя не слышала.

Внезапно наваждение отступило. Она поняла, что Керро Паниль лежит рядом с нею, нагой, прижавшись горячим боком.

«Где моя одежда?»

Неважно.

«У меня галлюцинации».

А все Томас виноват. Это он приказал ей соблазнить поэта. Она отдалась мечте, стальному жару вошедшего в нее Керро, его ласкам. И цепкие щупальца непрестанно скользили по ее телу, исследуя его, одаряя видениями взрывающихся звезд. Это тоже было неважно — всего лишь бредовые видения. Остался только восторг, экстаз.

Для Керро Паниля медленный ток ощущений прервался, когда он увидел Ваэлу. Он ощущал одновременно свое тело и тело дирижаблика. Ветер бил в его паруса. А потом он услышал песню, неспешный сладострастный гимн, и тело его двигалось в унисон танцу гибких щупалец. Его тянуло к Ваэле. Руки поэта коснулись ее плеч, ее волнующей плоти. Он снимал с нее комбинезон, а она не пыталась ни помочь, ни помешать ему, и только покачивала бедрами в такт чувственному пению, не остановившись, даже когда комбинезон соскользнул с нее.

И удивительней всего было вот что: Керро видел ее прекрасное тело и в то же время взлетающий над морем прекрасный оранжево-золотой дирижаблик, и Хали, раскинувшуюся в теплом золотом сиянии под кедрами корабельного сада. Изумление наполняло его, когда он скинул собственные одежды, и притянул Ваэлу к себе.

«Корабль? Корабль, это ли женщина, ради которой я берег себя?»

— Почему ты призываешь Корабль, когда можешь спросить собственное человечество?

Корабль это ответил или Аваата? Неважно. Остался только упрямый ритм сексуального притяжения, подчинивший себе каждое его движение. Ваэла стала не-Ваэлой, не-Хали, не-Аваатой, но частью его собственной плоти, сплетенной в неимоверном единении с бесчисленным множеством иных частей. И где-то в этом многообразии затерялось собственное «я» Керро Паниля.

Раджу Томаса, пристегнувшегося к креслу перед тем, как вернулся Паниль, щупальца застигли там же. Он попытался стряхнуть их, но…

Голоса! Он слышал голоса… ему показалось, что это старый Морган Хемпстед на Лунбазе крестит их безднолет. То был знаменательный день. Ноздри обжигала мускусная вонь Пандоры, но Раджа удерживал ее в глубине пазух, анализируя запах. Щупальца! Они шарили по всему телу, проникая под комбинезон, в каждую складку кожи. И, прикасаясь, они высасывали его личность. Вначале он был Раджой Флэттери, потом — Раджой Томасом, потом… потом он сам не знал, кто он такой. Это его позабавило и, кажется, довело до смеха.

«Я брежу».

Это была даже не его мысль, потому что не было никого, кто в силах мыслить. Где-то в отдельности от тела бешено кружилась голова, и мозги хлюпали и побулькивали в черепной коробке. Хотелось вздохнуть, но непонятно было — чем. Он мчался путем, какого не ведал ни один клон, — лон всех лонов.

«Это и называется — роды».

Паника захлестывала его.

«Я не был рожден женщиной! Дирижаблики убивают меня!»

— Аваата не убивает!

Металлически-гулкий голос. «Аваата?» Это слово было ему знакомо — надличность брахмана древних индусов.

«Кому знакомо это слово?»

Он видел, как сплетаются нагие тела Ваэлы и Паниля. Размножение, первейший инстинкт всего живого. Клоны лишены подобной связи со своим прошлым.

«Разве я клон? Кто я?»

Кем бы он ни был, он знал, что такое клоны. Клоны — это вещи. Так сказал Морган Хемпстед. Снова накатила паника и тут же схлынула, забытая, когда он попытался поймать ускользающую все быстрей и быстрей серебряную блестку осознания окружающего мира.

«Ваэла… Паниль…»

Он знал, что это имена, но чьи — не понимал, хотя они наполняли его душу гневом. Что-то пыталось успокоить его…

Да. Мандала на стене каюты. Конечно. Он пристально вгляделся в нее.

«Кто такая Ваэла?»

Его охватило ощущение огромной потери. Он навеки выпал из своей эпохи, покинул место, где вырос, лишенный прошлого и бессильный определить свое будущее.

«Будь Ты проклят, Корабль!

Кто такой Корабль, он знал — хранитель души его, и оттого показалось, будто он и есть Корабль, что он проклял себя. Реальность растворилась, как дым. Все погрузилось в смятение и хаос.

«Это все ты, Аваата/дирижаблики! Убери этого Паниля из моей головы, зараза! Я сказал — МОЕЙ!»

Тьма. Движение через тьму, легкое покачивание, потом вспышки света. Блеск солнца и крутые обрывы — низко висящая над иззубренным горизонтом Рега. Он был заключен в тело… собственное.

«Я — Раджа Флэттери, капеллан-психиатр… Нет! Я — Раджа Томас, корабельный бес!»

Он оглянулся. Тело его было по-прежнему пристегнуто к креслу. Гондола была неподвижна. Подняв голову, он увидал, что вокруг простирается суша — болотистая почва, заросшая местными растениями, шипастыми, с серебряными желобчатыми листьями. Он покосился вбок. Ваэла сидела на полу, совершенно голая, не сводя глаз с двух комбинезонов. У одного на плече красовалась нашивка воздухоплавателя с именем самой Ваэлы. Другой принадлежал Панилю.

Томас окинул взглядом гондолу. Поэта нигде не было.

— Мне кажется, — выдавила Ваэла, обращаясь к Томасу, — что это было на самом деле. Мы действительно любились… и я вошла в его мысли, а он — в мои.

Томас попытался встать с кресла, забыв про ремни. Память его силилась привести в порядок сбивчивые воспоминания о случившемся. Куда подевался чертов стихоплет? Не мог же он выжить снаружи?

Ваэла облизнула губы. Она совершенно потеряла чувство времени. Ей казалось, что она на какое-то время покидала свое тело, но теперь узнала его еще лучше. «Образы…» Ей вспомнилось прежнее отчаянное бултыхание у южных берегов Яйца, когда она, распростертая на слоевищах келпа, пыталась сохранить рассудок. То, что случилось с ней в гондоле, было одновременно иным и сходным. Оба случая вспоминались как растворение личности и нарушение памяти, выбивавшее кусочки прошлого с назначенных мест.

Отстегнувшись, Томас встал и выглянул наружу через плазовую стенку. Он чувствовал себя опустошенным — не физически, но душевно. «Что мы делаем здесь? Как мы сюда попали?»

Ни следа дирижабликов.

«И что такое Аваата?»

Гондола валялась на дне неглубокой лощины, окруженной скальной грядой. Место показалось ему знакомым. Контуры скал на западе… Томас уставился на них, захваченный фугой воспоминаний.

— Где мы? — спросила Ваэла.

В горле так пересохло, что Томас смог ответить не сразу. Он несколько раз судорожно сглотнул.

— Я… Мне кажется, мы близ Редута. Эти скалы… — Он беспомощно ткнул пальцем на запад.

— Где Керро?

— Где-то в другом месте.

— Он же не может быть снаружи. Там демоны!

Она засуетилась, пытаясь оглядеть лощину целиком, заглядывая за мешающие ей пульты. «Глупый поэтишка!» Подняв глаза, Ваэла увидала, что люк по-прежнему открыт.

В этот миг из-за скальной гряды выплыл патрульный цеппелин. Сияние Реги окружало его золотым ореолом. С шипением стравив часть газа, аппарат опустился на землю близ плазовой капсулы, вздымая клубы пыли. Гондола была стандартного образца — бронированная на случай встречи с демонами планеты и увешанная оружием. Люк чуть приоткрылся.

— Эй, там! — крикнули из цеппелина. — Если поторопитесь, то добежите! Демонов вблизи нет!

Ваэла торопливо натянула костюм. Это было сродни возвращению в родное тело, и девушка почувствовала, как крепнет ее личность.

«Не надо вспоминать о случившемся. Я жива. Мы спасены».

Но откуда-то из-под сердца рвался крик:

— Керро… Джим… Керро… где ты?!

Ответа не было. Только Томас бубнил, что она может выйти только после него — он, дескать, все проверит. «Придурок чертов! У меня реакция лучше». Но Ваэла покорно выбралась вслед за ним из гондолы и, соскользнув по гладкому плазу наземь, устремилась к цеппелину. Спасательный люк широко распахнулся перед ними, и две пары крепких рук втянули Томаса и Ваэлу внутрь. В гондоле царили знакомые кровавые сумерки. Команда встретила их настороженно.

За спиной Ваэлы с грохотом захлопнулся люк, гондола, качнувшись, оторвалась от земли. Зажужжал скользящий по телу сканер, и кто-то над ухом девушки гаркнул:

— Чисты!

Только теперь она сообразила, что внутренняя дверь шлюза оставалась закрытой. Это могло означать только одно: нервоеды.

Нервоеды в округе!

Ваэлу переполнило чувство глубочайшей благодарности к корабельнику, который впустил их, рискуя заразиться паразитами. Она обернулась…

…и увидела длиннорукое чудовище, лишь отдаленно схожее с человеком.

— Мы отвезем вас в Первую лабораторию, — прохрипела беззубая черная пасть.

В припадке безумного исступления я сотворил разумное существо и тем взял на себя обязательство обеспечить по мере своих сил его счастье и благополучие. Но сверх этого долга есть и другой, первейший. Мой долг перед существами одного со мною вида стоит выше означенного, ибо исполнение его несет в себе большую долю радости или страдания.

Слова доктора Франкенштейна, из корабельных архивов.

Томас растянулся в гамаке и принялся разглядывать, как ползет по потолку его камеры муха. В тюрьме не было ни часов, ни иллюминаторов — никаких способов отмерять время.

Муха обогнула выступ сенсора.

— Значит, мы и твоих сородичей привезли с собой, — обратился к ней Томас. — Не удивлюсь, если где-нибудь под полом здесь снуют крысы… не человеческого рода, я имею в виду.

Муха замерла, потирая крылышки. Томас прислушался. За запертым люком его камеры постоянно кто-то проходил то в одну сторону, то в другую. Люк был заперт снаружи, а с этой стороны даже ручка отсутствовала.

Томас знал, что находится где-то в недрах печально знаменитого Редута, поселения-крепости Оукса на Черном Драконе. Всю одежду, все вещи у него отобрали, выдав взамен зеленый комб не по росту.

— Карантин! — фыркнул он, при привычке разговаривая с собой. — На Лунбазе у нас это называли «губа».

Кто-то пробежал по коридору. Здесь все торопятся. Интересно, подумал он, что там происходит? Что творится в Колонии? Куда отвезли Ваэлу? Ему сказали, что ведут на допрос, но после беглого осмотра, проведенного незнакомым медтехником, запихнули в эту камеру. «Карантин!» Пока его вели, Томас заметил табличку на стене: «Первая лаборатория». Значит, здесь есть своя Первая… или ее перевели сюда из Колонии.

Взгляд камеры-сенсора на потолке буравил ему темя. Обстановка в камере была спартанская — гамак, столик, раковина и допотопный сортир без стульчака.

Томас снова посмотрел на муху, добравшуюся уже до угла.

— Измаил, — проговорил он. — Нареку тебя Измаил…

…Руки его на всех, и руки всех на него; жить будет он пред лицем всех братьев своих.[10]

Присутствие Корабля наполнило его душу так внезапно, что Томас невольно попытался заткнуть уши.

— Корабль!

Он закрыл и глаза, чувствуя, что вот-вот разрыдается. «Я не могу закатить истерику! Не имею права!»

— Почему нет, мой бес? В истериках есть свой смысл. Особенно для людей.

— Времени нет на истерики. — Томас открыл глаза, опустил руки и обратился к сенсору в потолке: — Мы должны решить Твою задачу на богоТворении. Они не слушают меня. Мне придется принять решительные меры.

— Это не Моя задача, — педантично поправил Корабль. — А ваша.

— Значит, моя. И я поделюсь ею с другими.

— Пора поговорить о финале, Радж.

Томас зло глянул на сенсор, словно оттуда исходил звучащий в его мозгу голос.

— Ты хочешь… сломать запись?

— Да. Пришло время.

Неужели в голосе Корабля послышалась печаль?

— А надо?

— Да.

Значит, Корабль говорит всерьез. Это не просто очередной повтор, очередной спектакль. Томас зажмурился на миг, чувствуя, как сохнет парализованный язык. Когда он вновь открыл глаза, муха улетела.

— И как… долго мы… Сколько?..

Отчетливая пауза.

— Семь дней.

— Этого мало! За шестьдесят — еще может быть. Дай мне шестьдесят суток. Что для Тебя эдакая капля времени?

— Вот именно, Радж, — капля. Падение капель в чувствительное место может стать пыткой. Семь суток, Радж, а потом Я отбуду по своим делам.

— Как можем мы найти верный способ богоТворить за семь дней? Мы за сотни лет не смогли удоволить Тебя, а…

— Келп умирает. До его полной гибели осталось семь дней. Оукс думает, что больше, но он ошибается. Семь суток. Для всех вас.

— И что Ты сделаешь затем?

— Оставлю вас, зная, что вы погубите себя сами.

— Здесь я ничего не могу сделать! — вскричал Томас, спрыгивая с гамака. — Чего Ты ждешь от…

— Эй ты, Томас!

Это прозвучал мужской голос из скрытого динамика. Радже показалось, что он узнает Хесуса Льюиса.

— Льюис, это ты?

— Да. Ты с кем болтаешь?

Томас уставился на сенсор.

— Мне нужно поговорить с Оуксом.

— Зачем?

— Корабль уничтожит вас.

«Позволю вам погибнуть», — мягко, но сурово прозвучало в его мозгу.

— Ты из-за этого раскричался? Мерещится, что ты с кораблем говоришь? — В голосе Льюиса звучало презрение.

— Я говорил с Кораблем! Наше богоТворение его не устраивает! Корабль требует, чтобы мы научились…

— Корабль требует! Эту железку давно следовало поставить на место. Она просто функциональная…

— Где Ваэла? — взвыл Томас в отчаянии.

Ему нужна была помощь. Ваэла могла бы понять…

— Ваэла беременна. Ее отправили на борт, к наталям. Здесь пока нет родильных палат.

— Льюис, послушай меня, пожалуйста, поверь, я тебя умоляю. Корабль вывел меня из гибернации, чтобы предупредить вас. У вас почти не осталось времени…

— Времени у нас — до конца света!

— Именно! До конца света осталось семь дней! Корабль требует, чтобы мы научились богоТворить, прежде чем…

— БогоТворения! Мы не можем тратить времени на эту ерунду. Нам нужно навести порядок на целой планете!

— Льюис, я должен поговорить с Оуксом.

— Ты думаешь, я стану тревожить кэпа ради твоего бреда?

— Я тоже кэп.

— Ты бешеный клон.

— Если ты не послушаешь меня, вам всем крышка. Корабль сломает… человечеству придет конец.

— Томас, на твой счет у меня есть приказ, и я его исполню. Здесь нет места для двух кэпов.

Люк за спиной Томаса отворился. В проеме стояла освещенная желтыми коридорными лампами туша спецклона-охранника: огромная башка, круглая черная дырка вместо рта, свисающие до колен руки, налитые кровью глазища навыкате.

— Ты! — пророкотала круглая пасть. — На выход!

Могучая длань ухватила Томаса за шею и вытянула в проход.

— БогоТворить… — прохрипел Томас. — Мы должны научиться богоТворить…

— Надоело всякую херню слышать, — пожаловался охранник. — Пошел на выход!

Он с силой толкнул пленника в спину.

— Куда мы идем? Я должен поговорить с Оуксом.

Охранник вытянул ручищу на всю длину.

— Пошел!

— Но я…

От второго толчка Томас едва не полетел кубарем. Противостоять силе спецклона было невозможно. Охранник протащил Томаса вдоль прохода до самого шлюза и, придерживая его одной рукой, открыл люк. Створка распахнулась, открывая взгляду пустынный пейзаж Пандоры, озаренный резким светом клонящейся к горизонту Алки.

От сильного толчка в спину Томас вылетел наружу и рухнул наземь. За его спиной с грохотом захлопнулся люк. Где-то в вышине пролетала, пересвистываясь, стая дирижабликов.

«Они вышвырнули меня сюда… умирать».

И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык… и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же, и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого.[11]

Христианская «Книга мертвых», из корабельных архивов.

С того мига, как щупальца коснулись ее щеки, и до самой посадки на челнок Ваэла ощущала себя затерявшейся в путанице былого, настоящего и грядущего. Керро погиб, Томас находился в карантине — это она поняла. И после контакта с дирижабликами она слышала голос в голове, требовательный и всевластный — не постоянно, а как бы урывками. Она то готова была примириться с ним, то полагала, будто сходит с ума.

Голос Честности молчал, но этот, новый, влезал без предупреждения, и в эти минуты Ваэлу переполнял тот же концептуальный экстаз, что и в капсуле субмарины.

— Так учит Аваата.

Голос повторял эту фразу на разные лады, но стоило девушке попросить разъяснений, как смысл расплывался в нагромождении слов.

— Человек-ваэла, знание подобно электричеству. Оно течет от полюса к полюсу, оно заряжает и движет все, чего ни коснется, меняет то, что движет его и движется в нем. Ты — полюс знания.

Каждое слово в отдельности было понятно, но в сочетании они сбивали девушку с толку.

И все это время Ваэла смутно осознавала, как гондола спасательного цеппелина опускается в Редуте, как ее обихаживают в приемнике. Куда-то увели Томаса, а ее поспешно загнали в медсектор для осмотра и допроса, который вел — неслыханное дело! — сам Льюис.

Вот тогда она и ощутила первый требовательный накат чужой мысли.

«Ваэла! Я нашел Аваату!»

Звука не было, но в ушах девушки звенел голос — без сомнения — Керро Паниля. Даже не голос, нет, но мысль, несшая на себе нескрываемый отпечаток его личности. Ваэла знала это, как знала себя сама. Но она даже не была уверена, что Керро еще жив!

«Я жив».

И он нашел способ связаться с ней издалека… или изнутри.

«Или так, — подумала она, — или я тронулась».

Но безумной она себя не ощущала. Ваэла стояла посреди сверкающего белым кафелем медсектора. Из-за стальной столешницы на нее взирал Льюис. Чьи-то руки поддерживали ее. Снаружи царила ночьсторона — она знала это, когда ее вели сюда, Рега уже садилась. Льюис спрашивал что-то, а она молча мотала головой — не потому что язык не слушался ее, а потому что голос в ее голове заглушал все звуки. Старый медтехник сказал что-то Льюису, и до Ваэлы донеслось: «Слишком рано…»

Потом голос вернулся и захлестнул ее. Ваэла не могла бы сказать, распознает ли она отдельные слова — да и вообще можно ли назвать это голосом, — но понимала все. То был не-язык — Ваэла поняла это, осознав, что не различает в речи Керро «я» и «мы». Языковой барьер рухнул.

В этот миг осознания она познала Аваату, как понимал ее Керро Паниль, и сама удивилась — как смогла она пережить этот урок, каплю древней человеческой истории в нем.

«Как я научилась этому, Керро Паниль?»

«Что творится с одним, чувствуют все, человек-ваэла».

— Почему я — человек-ваэла?

Она спросила это вслух, и на лице Льюиса появилось странное выражение. Он отвернулся, бросив что-то медтехнику. Ваэлу это не потревожило. Мысли ее лениво плескались на пандоранском ветру. Люди вокруг бурчали что-то, мотали головами — медтехники, много… целая команда. Она не замечала их. Не было ничего важнее голоса, слышимого разумом.

«Ты человек-ваэла, потому что ты в одно время и человек, и Ваэла. Может настать время, когда иначе будет. Тогда ты будешь человек».

— Когда?

Холодный нарост прибокса ввинтился в левое запястье, пронзив зудом руку и обрушив Ваэлу в мальстрем чужих рассеянных воспоминаний.

«Когда познаешь все, что ведают друголюди, и друголюди познают тебя вполне, тогда ты будешь человек».

Она сосредоточилась на той величественной панораме внутреннего мира, которую открыло перед ней это откровение. «Аваата». Плывя в объятиях Авааты, она не ощущала тока времени. В единении с Аваатой мир был как сон, и она мечтала, чтобы он не прерывался.

«Только ты можешь прервать его, человек-ваэла. Видишь?»

Воспоминания хлынули в нее — от первого самоосознания юной Авааты до пришествия корабельников на Пандору и дальше, до спасения девушки из гондолы, — все втиснутое в безвременный миг, поток нелинейных воспоминаний.

«И это не бред!»

Она видела людей, людей-корабельников, рожденных под множеством солнц, и несчетные варианты истории, гибнувшие с ними, и не могла понять — откуда ей известно все это. «Как?..»

«Мы обмениваемся этим со всеми, кого коснулись, — ответил голос в ее рассудке. — В каждом из вас скрыта память всего человечества. Но ты и человек-керро первыми осознали обмен. Прочие отвергают его и боятся. Страх стирает память. Человек-томас сопротивляется, но из человекостраха, не из боязни человека-томаса. В нем есть то, чего он не отдаст».

Ваэла ощутила себя в чужой шкуре, смотрела чужими глазами в зеркало и видела там лицо Раджи Томаса. Дрожащая рука коснулась бледного, изможденного лица. И послышался голос, который мог принадлежать только Кораблю:

— Радж…

Картинка стерлась. Он отключил ее. Отверг.

Ваэла лежала одна, на каталке. Ее везли по коридорам Редута.

«Значит, Томас с Кораблем на „ты“.

— Но почему?

Вопрос оцарапал охрипшее горло.

Над Ваэлой склонился медтех.

— Скоро ты будешь на борту, милая. Не волнуйся.

Ремни каталки впивались в грудь.

«Это Пандора, человек-ваэла. Здесь все зло вырвалось на свободу».

Не Керро, а снова тот голос…

«Аваата?»

Слово пощипывало язык. Медтехники принялись перегружать ее с каталки в челнок. Голоса сливались в сплошной гул. Над ней парило чье-то лицо — реальность или бред? Чем-то схожее с лицом Льюиса, но другое. Ваэлу катили, толкали, кололи, но все ее внимание поглощал голос в глубинах рассудка и единожды осознанная ею связь со всем человечеством.

— Она беременна. Это значит — на борт, к наталям. Приказ.

— На каком сроке?

— Уже больше месяца.

«Не может быть! — мелькнуло в голове у Ваэлы. — Я только что прибыла сюда, а мы с Керро…»

Ее чувство времени странным образом раздвоилось. Одни внутренние часы уверяли Ваэлу, что в Редут она прибыла поздним вечером тех же суток, когда их подводная лодка нырнула в лагуну. Вторые часы притаились в животе, и они обезумели… стрелки их крутились, крутились, кружились… оставляя часы в голове далеко позади.

— Пускай с ней натали разбираются, — заключил кто-то.

Ваэла слышала эти слова, но разорвавшаяся связь времен казалась ей важнее. С того мига, как Керро вошел в нее… время раздвоилось. А ее — это она знала — доставят на борт, к наталям. Так требовало богоТворение.

«Как это возможно, Аваата?»

Девушке казалось, что ей заповедано быть в тягости, и акт зачатия стал лишь формальностью.

Когда шлюз челнока открылся, за каталку взялся узколицый тип, в котором Ваэла узнала одного из подручных Мердока — клона, отличавшегося длинными пальцами и пронзительным голосом. Она вздрогнула в страхе.

— Меня пошлют на борт?.. — Она не осмелилась договорить до конца: «Или в Первую?»

— Да, — ответил клон, и каталку тряхнуло на пороге.

— Что же нам теперь делать? — прошептала Ваэла вслух.

«Спасать мир», — ответил голос из глубины.

Потом щелкнули затворы, и Ваэла уснула.

Сознание — от «со» + «знать». Совесть — от «со» + «ведати» (устар. «ведать», «знать»). Сознание есть знание; совесть есть также знание (или первоначально весть).

Из корабельных архивов.

— На борту! — взвыл Оукс в микрофон. — Кто приказал отправить эту таоЛини на борт?

Медтехник на экранчике и сам казался маленьким и очень напуганным. Он с трудом пошевелил губками.

— Вы, сэр. Я хочу сказать… это ваш приказ. Она беременна, сэр, а вы распорядились в порядке богоТворения отправлять всех…

— Ты мне только не заливай, что я там приказывал!

— Так точно, сэр! Прикажете вернуть ее, сэр?

Оукс молча схватился за голову.

Да нет, поздно. Натали уже вцепились в нее. Вернуть беременную на нижсторону теперь можно только прямым приказом по медсектору, а это — лишнее внимание… В Редуте и без того хватает проблем. Лучше выждать, пока не представится случай… Черт! Ну почему мы не опустили наталей сюда…

— Мне нужен Мердок.

— Он на борту, сэр.

— Знаю, что на борту! Как сможете — на линию ко мне его!

Он треснул кулаком по клавиатуре, и физиономия трясущегося медтехника пропала с экрана.

«Проклятье! Только все пошло на лад!..»

Оукс выглянул в окно. Воды залива за взлетным полем были чисты — ни следа келпа. Ровная спокойная поверхность зеркалом отражала свет прожекторов периметра и огни электросварки.

«Никакого келпа. Сгинет он с лица Пандоры — мы и глазом моргнуть не успеем».

Останется только Корабль.

«Нет, корабль!»

Да теперь еще эта девка, Ваэла таоЛини. Что она разузнала — один Бог ведает. Томас ее в чем угодно мог убедить. Он, в конце концов, тоже кэп…

Вернувшись к консоли, Оукс запустил голозапись допроса своего соперника.

Томас сидел в самое середине темной камеры — три метра от стены до стены. Напротив него стояла рослая специалистка из поведенческого сектора.

— Времени нет. Нет времени, — бубнил Томас, покачивая головой. — «Вы должны решить, как станете богоТворить», — говорит Корабль, а разгадка — она в море. Я знаю, она в море. БогоТворить… творить Бога… И времени не осталось… после стольких эпох, стольких миров… времени больше нет. Нет времени.

Оукс с досадой выключил проектор.

«Келп до него точно добрался. Оно, может, и к лучшему…»

Он снова обернулся к плазовой стене, за которой простирался океан, наблюдая, как играют на воде огни резаков и сварочных аппаратов.

«Для нас келп — это разменная монета, — подумал он. — Томас почти добрался до истины. Обрекая на гибель келп, мы выгадаем себе немного времени, а на заработанное время купим себе планету. Неплохой, в сущности, обмен».

Он принялся прохаживаться тем же коротким маршрутом — от стены к консоли и обратно… Попав на борт, девчонка таоЛини стала представлять собой слишком неопределенную переменную. Надо что-то делать.

«Бесы бы пожрали этого техника!» Оукс снова ударил кулаком по панели. «Ему надо было уговорить ее отправиться в Первую, а не отпускать на борт. Что этот придурок — подумать не может минуту? Или я все за них решать должен?»

Он знал, что Мердок борется за власть на орбите с Ферри, но те, в конце концов, оба были людьми Льюиса. Пусть он с ними разбирается. В конечном счете это он во всем виноват.

— Пока они не перейдут дорогу кэпу, — проговорил он, тыча пальцем в свое отражение в плазовом окне.

И словно в ответ на этот жест, зеркало залива позади отражения подернулось мелкой, мерной рябью.

Интонация — это свойство языка. Она способна передавать тончайшие оттенки восторга или ужаса, сущность общественных и культурных процессов. Таковы световые узоры келпа, такова песнь дирижабликов.

Керро Паниль, из предисловия к «Истории Авааты».

Ваэла просматривала голозаписи Керро Паниля в детстве. В тесной учебной комнате, куда посадила ее Хали Экель, было тихо, слышались только голоса из фокуса проектора. Кресло было совсем примитивным — кусок ткани, натянутый на стальной каркас, — но к подлокотнику был примотан дистанционник от проектора. Синеватые лампы светили слабо, чтобы увеличить разрешение проекции. Когда записанные голоса утихали, отчетливо слышался шелест воздуха в вентиляции.

Ваэле постоянно приходилось отворачиваться, чтобы приложиться губами к патрубку корабельного сосца. Одной рукой она поглаживала вздувшийся живот. Ей казалось, что она почти ощущает, как на глазах растет в ней плод, но девушка старалась не думать об этом. Всякий раз, как она заново осознавала то неведомое, что прирастало в ней, Ваэла вздрагивала от ужаса — и в тот же миг это чувство гасло, словно притушенное кем-то.

Комнату переполняло одиночество. Ваэла не могла отделаться от ощущения, что ее удерживают от общения со внешним миром. Натали делали это намеренно.

Судорожные движения ее головы диктовал мучительный голод. Ваэла ела жадно и сгорала от стыда. Хали Экель не объяснила ей, ни зачем в таком странном месте сосец, ни почему Корабль питает ее, Ваэлу, отказывая в окормлении другим. Время от времени ей хотелось встать и уйти, но даже это желание подавлял чуждый рефлекс. Ей оставалось только сидеть и смотреть на юного Паниля.

Сейчас голопроектор показывал мальчика спящим в каюте. Если верить регистру, Керро в то время было двенадцать стандартных анно, но кто делал запись — сведений не сохранилось.

В каюте задребезжал динамик внутрикорабельной связи, разбудив Керро. Мальчик вскочил, потянувшись спросонья, потом выкрутил регулятор освещенности, другой рукой одновременно протирая глаза.

Каюту наполнил голос Корабля, чудовищно ясный:

— Прошлой ночьстороной ты заявил, что ты в родстве с Богом. Почему ты спишь? Боги не нуждаются во сне.

Керро пожал плечами, глядя в динамик, откуда доносился голос. — Корабль, а Ты когда-нибудь потягивался сколько можешь и зевал?

Ваэла затаила дыхание от такой дерзости. Детский вопрос граничил с богохульством.

Ответа не было долго. Керро ждал — так не по-детски терпеливо, что Ваэла удивилась.

— Ну? — поинтересовался он наконец, мальчишески довольный своей логикой.

— Извини, юный Паниль. Я кивнул, но ты, верно, не заметил.

— Как ты можешь кивнуть? У тебя же нет головы, чтобы положить на подушку.

У Ваэлы дух захватило. Мальчишка бросал вызову Кораблю только потому, что тот поставил под сомнение родство Керро с Богом. Она ожидала ответа, не зная, что услышит сейчас.

— Возможно, голова, которой Я киваю, и мышцы, что Я растягиваю, просто находятся вне твоего поля зрения.

Прежде чем ответить, Керро нацедил стакан воды из-под крана и жадно выпил.

— Ты просто воображаешь, что потянулся. Не одно и то же.

— Я действительно потянулся. Может быть, это ты воображаешь, что потягивался?

— Я потягивался взаправду, потому что у меня есть тело и оно иногда хочет спать.

Ваэле показалось, что мальчик перешел в оборону, но Корабль, кажется, веселился.

— Не стоит недооценивать силу воображения, Керро. Возьми само это слово: во-ображать, создавать образы. Разве не в этом суть человеческого опыта?

— Но образы, они… просто пустышки.

— А что тогда красота? Если в один прекрасный день ты дашь отчет во всем пережитом тобою — будет ли это творением прекрасного? Ответь — откуда ты ведаешь, что жив?

Ваэла отключила проектор. Голографическое изображение повисело еще миг собственным негативом, словно запоздалое сожаление, и растворилось. Но девушке показалось, что в последний момент Керро кивнул, будто слова Корабля привели его ко внезапному озарению.

Но что он получил от своей противоестественной связи с Кораблем? Ваэле казалось, что она не в силах до конца понять Паниля, несмотря на эти загадочные хроники его жизни. Откуда Хали Экель знала про эти записи? Ваэла обвела комнатушку взглядом. Что за странное место… за потайным люком.

«Зачем Хали настояла, чтобы я посмотрела запись? Неужели я смогу найти его в прошлом — изгнать призраки его детства или это голос из своего рассудка?»

Ваэла стиснула ладонями виски. О, этот голос! Он всплывал в сознании в мгновения неконтролируемого ужаса, успокаивая, умоляя примириться, рассказывая что-то нелепое о какой-то Аваате.

«Я схожу с ума. Точно».

Она стиснула выступающий живот, точно пыталась руками остановить его безумный рост.

Хали Экель осторожно постучала в люк и, не дожидаясь ответа, приотворила створку ровно настолько, чтобы проскользнуть в щель. Заперев дверь за собой, она поправила прибокс на бедре.

— И что ты узнала? — поинтересовалась она.

Ваэла обвела рукой груду голозаписей вокруг кресла.

— Кто это снимал?

— Корабль. — Хали пристроила прибокс на подлокотнике кресла.

— В них нет того, что я хочу знать.

— Корабль не гадалка.

Ваэла удивилась ответу. Временами ей казалось, что Хали готова сообщить ей нечто о Корабле, нечто важное, личное, тайное, но время исповеди все не приходило — только такие вот загадочные фразы.

Хали приладила холодный платиновый пуп прибокса к запястью девушки. Левую руку пронзил мучительный зуд и тут же стих.

— Почему мой ребенок растет так быстро? — спросила Ваэла. Тень ужаса вновь коснулась ее рассудка и тут же отступила.

— Мы не знаем, — ответила Хали.

— Что-то не так. Я чувствую.

Слова прозвучали безжизненно, бесстрастно.

Хали поглядывала то на индикаторы прибокса, то на лицо Ваэлы.

— Мы не можем этого объяснить, но уверяю тебя — помимо скорости роста, все в твоем эмбрионе совершенно нормально. Твое тело за несколько часов совершило работу нескольких месяцев.

— Но почему? Или ребенок…

— Все анализы в пределах нормы.

— Но не может же быть нормальным, что…

— Корабль заверяет нас, что ты получаешь все необходимые питательные вещества. — Хали коснулась патрубка, ведущего к корабельному сосцу.

— Корабль заверяет!

Взгляд Ваэла почему-то приковал шнур, соединявший датчик на ее руке с прибоксом. Хали затребовала кардиоскан.

— Пульс — в норме, — проговорила она, — давление — в норме, биохимия крови — тоже в норме. Полный порядок.

— Нет!

Чтобы вложить в голос хоть каплю гнева, потребовалось такое усилие, что Ваэла запыхалась от натуги. Что-то в ней не желало, чтобы девушка волновалась, тревожилась, боялась.

— Плод развивается в среднем со скоростью двадцать три часа за час вынашивания, — отозвалась Хали. — Вот единственное отклонение.

— Но почему?

— Мы не знаем.

На глаза Ваэлы навернулись слезы, потекли по щекам.

— Я верю Кораблю, — проговорила Хали.

— Я уже не знаю, кому верить.

Помимо воли Ваэла обернулась к патрубку, жадными глотками втягивая в себя питательный эликсир. Слезы высохли. Не отрываясь от патрубка, девушка наблюдала за Хали. Как значительно каждое ее движение — даже когда она просто подкручивает регуляторы прибокса. Что за странная особа эта Хали Экель — по-бортовому коротко стриженные волосы, черные, как у Керро Паниля, это нелепое колечко в ноздре…

«И она такая зрелая для своих лет».

Вот в чем была главная загадка Хали Экель. Она утверждала, что никогда не спускалась на нижсторону. Здесь, на борту, жизнь не сводилась к простому выживанию, как на планете. Здесь хватало времени для вялой праздности, для хитростей житейских, здесь всегда находились под рукой корабельные архивы. Но глаза у Хали Экель были нижсторонние.

Утолив голод, Ваэла оторвалась от сосца и поглядела Хали в лицо.

«Могу ли я поведать ей о голосе Керро у меня в голове?»

— У тебя меняются 'граммы, — заметила Хали. — О чем ты думаешь?

Ваэла залилась густым румянцем.

— О Керро, — заключила Хали.

Ваэла только кивнула. Когда она пыталась выговорить его имя, у нее все еще перехватывало в горле.

— Почему ты сказала, что дирижаблики забрали его? — спросила медтех. — С нижстороны сообщают, что он погиб.

— Дирижаблики спасли нас, — ответила Ваэла. — С чего бы им передумать?

Под внимательным взором промолчавшей Хали Ваэла смущенно опустила веки. «Понимаешь, Хали, я слышу его в своей голове. Нет, Хали, я не сошла с ума. Я слышу Керро».

— А что такое — бежать П? — вдруг спросила медтехник.

Глаза Ваэлы распахнулись.

— Что?

— В твоем досье сказано, что ты потеряла любовника — он бежал П. Его звали Джим. Что это такое — бежать П?

Ваэла поведала ей об Игре — вначале медленно, сбивчиво, потом все уверенней.

— Я не из-за этого думаю, что Керро жив, — добавила она, сообразив, почему Хали пришло на ум спросить.

— Зачем дирижабликам забирать его?

— Они мне не объясняют.

— Я тоже хочу, чтобы он был жив, Ваэла, но…

Хали покачала головой, и Ваэле показалось, что она видит в глазах медтехника слезы.

— Ты его тоже любила, Хали?

— У нас были… прекрасные минуты. — Она покосилась на вздувающийся живот Ваэлы. — Не такие, но все равно прекрасные.

Хали тряхнула головой и занялась прибоксом — запросила очередной скан, оцифровала, записала.

— Зачем ты сохраняешь мои данные?

«Она следит за мной, — подумала Хали. — Осмелюсь ли я солгать?»

Но надо же как-то рассеять страхи, порожденные обследованием и безответными вопросами.

— Я покажу тебе, — ответила Хали.

Вызвав только что сохраненные данные из памяти компьютера, она вывела график на учебный экран за голопроектором. Лучом-указкой она проследила за ходом тонкой красной черты по зеленой сетке.

— Вот твоя кардиограмма. Смотри — ритм медленный, ровный.

Она вызвала другую запись. На красную линию наложилась желтая, бившаяся быстрей, слабей.

— Сердце ребенка.

Пальцы Хали снова пробежались по клавишам.

— Когда ты подумала о Керро, случилось вот что.

Две черты забились в едином ритме, слившись совершенно на протяжении доброй дюжины циклов, потом разделились.

— И что это значит? — спросила Ваэла.

Хали сняла с ее руки датчик и принялась убирать прибокс в футляр на бедре.

— Называется синхрония, а что это значит — мы сами понятия не имеем. В корабельных архивах подобное состояние ассоциируется с определенными психологическими феноменами — исцелением верой, например.

— Исцеление верой?!

— Без вмешательства научной медицины.

— Но я никогда…

— Керро показывал мне архивы. Целитель входит в устойчивое физиологическое состояние, доходящее порой до транса. Керро называл его «симфонией мысли».

— Не понимаю, при чем тут…

— Тело пациента симпатически входит в аналогичное состояние, в полной гармонии с организмом целителя. Выйдя из транса, больной оказывается исцелен.

— Не верю.

— Так сказано в архивах.

— Ты хочешь сказать, что меня лечит мой ребенок?

— Учитывая загадочную природу твоей торопливой беременности, — заметила Хали, — я ожидала, что ты взволнуешься больше. Но — да, похоже, твое физиологическое равновесие не может быть нарушено надолго.

— Чем бы она не была, она еще нерожденное дитя, — воскликнула Ваэла. — Ей такое не под силу!

— Ей?

Что-то надавило изнутри на нижнее ребро Ваэлы — это шевельнулся ребенок.

— Я с самого начала знала, что будет девочка.

— Хромосомный анализ говорит то же самое, — подтвердила Хали. — Но шансы догадаться были — пятьдесят на пятьдесят. Твоя догадка меня не впечатляет.

— Как и меня — твое исцеление верой.

Ваэла осторожно поднялась на ноги, чувствуя, как поворачивается дитя в ее чреве.

— Известно, что плод в утробе может компенсировать отклонения в биохимии матери, — заметила Хали. — Но в чудесное исцеление я тоже не верю.

— Но ты говорила…

— Я много чего могу наговорить. — Она похлопала по футляру с прибоксом. — В физиотерапии для тебя отведена специальная палата. Надо поддерживать мышечный тонус, несмотря на…

— Если ты права, ребенок родится через несколько суток. Чем я могу…

— Ваэла, отправляйся в физиотерапию.

Хали вышла, прежде чем Ваэла успела возразить. «Какая бдительная и хитрая особа», — подумала она. Ваэла знает, как работать с архивами, и полуответы не утолят ее любопытства. «Что же нам делать?»

У люка, ведущего в ясельный сектор, Хали приостановилась. Из просторного игрового пузыря на нее глядел мальчишка. Хали знала его — Рауль Андрит, пяти анно от роду, лечился у нее по поводу кошмаров.

— Привет. — Она наклонилась к нему. — Помнишь меня?

Рауль поднял к ней бледное равнодушное личико и, не успев ответить, вывалился из пузыря в коридор.

Хали машинально вдавила клавишу аварийного вызова. Дожидаясь ответа, она уложила ребенка на спину и пристроила датчик на руке. По экрану побежали строчки, и впервые в жизни Хали усомнилась в диагнозе, поставленном компьютером. «Утомление… — выхватывали ее глаза из нагромождения фактов, — истощение… 10,2…»

— Да? — продребезжал из динамика голос дежурного врача.

Хали сообщила о случившемся, одновременно вводя мальчику глюкозу с витаминами из НЗ.

— Высылаю каталку.

Динамик пискнул, и связь прервалась.

— Рауль Андрит: возраст? — запросила Хали компьютер.

«5,5», — высветилось на экране.

— Возраст последнего обследованного пациента?

«10,2».

Пальцы Хали забегали по клавишам.

— Последним был обследован Рауль Андрит. Как ему может быть одновременно 5,5 и 10,2 анно?

«Он прожил 5,5 станд. анно. Клеточные структуры его тела соответствуют 10,2 биологического анно. Для целей терапии биологический возраст важнее».

Не поднимаясь с колен, Хали уставилась на лежащего без сознания мальчика — темные круги под глазами, бледное лицо. Тощая грудь конвульсивно вздрагивает на каждом вдохе. По сути, компьютер заявил, что за несколько суток ребенок постарел вдвое.

Подкатила каталка, управляемая молодым санитаром.

— В лазарет его, — распорядилась Хали. — Уведомить ведущего наталя, продолжать лечение синдрома истощения. Я скоро буду.

Она заторопилась в сторону отделения физиотерапии, но на ближайшем повороте едва не столкнулась с запыхавшимся медиком.

— Экель! — воскликнул тот. — Я как раз за вами. Вы сообщили о потерявшем сознание ребенке? Во второй игровой зоне то же самое. Сюда.

Торопясь за ним, Хали вслушивалась в короткий анамнез.

— Семь анно, из секции Поллисайд. Едва на ногах держится. В последние дни очень много ест — а при нынешних рационах это просто беда; но сегодня его взвешивали, и за неделю парень сбросил два килограмма.

Хали и сама понимала, что в таком возрасте это означает серьезное истощение.

Мальчик лежал на лужайке в игровом куполе. Сводчатый потолок закрывали ставни. Наклоняясь к телу, чтобы установить прибокс, Хали ощутила запах свежесрезанной травы и подивилась мимоходом, какое нелепое сочетание — аромат свежести и больной ребенок.

После Рауля Андрита ее уже ничто не удивляло. «Утомление… истощение… старение…»

— Перевозим в лазарет?

Голос был незнакомый. Хали подняла голову. Рядом с врачом стоял узколицый мужчина в синем комбинезоне нижсторонника.

— А, это Сай Мердок, — представил его врач. — Прилетел задать пару вопросов насчет этой таоЛини. Вы ее, кажется, направили в физиотерапию?

Хали поднялась на ноги, вспоминая, какие слухи ходили об этом Мердоке. «Келп и клоны… директор Первой лаборатории… человек Льюиса».

— Зачем его перемещать? — поинтересовалась она.

— Сколько я понял, Рауля Андрита с подобным же приступом отправили в лазарет. Мне показалось…

— Имя Рауля Андрита вам, кажется, знакомо, — заметила Хали. — Но вы с нижстороны. Что вам известно?..

— Эй, послушайте, я не обязан отвечать на ваши…

— Отвечать будете или мне, или консилиуму. Это может оказаться занесенной с нижстороны болезнью. Что связывает вас с Раулем Андритом?

С лица Мердока сошло всякое выражение.

— Я знаком с его отцом, — проговорил он.

— И все?

— Все. Я никогда раньше не видел мальчика. Просто… знал, что он на борту.

Хали с детства училась на медтехника, готовилась беречь всякую жизнь и обеспечивать выживание корабельников. Каждую мышцу, каждое нервное волоконце, каждый сосудик и желёзку она знала по имени и порой во время работы тихонько беседовала с ними. И сейчас она инстинктивно поняла — Мердока учили иному. Он вызывал в ней омерзение. И он лгал.

— Зачем вам нужна Ваэла таоЛини?

— Это не ваше дело. Приказ кэпа.

— Ваэла таоЛини передана на мое попечение наталями. Это дело Корабля. Все, что касается ее, касается и меня.

— Обычный допрос, — бросил Мердок.

Каждый его жест говорил, что предстоит не просто «обычный допрос», но, прежде чем Хали успела ответить, в игровую зону вошла Ваэла.

— Мне передали, меня тут кто-то искал? — крикнула она от самого люка. — Вы не…

— Стой! — велела Хали. — У нас тут больной, и беременным нечего сюда заходить. Подожди меня в отделении наталей. Я подойду через…

— Нет! — с неожиданной силой бросил Мердок. Похоже было, что он только что принял некое важное решение. — Встретимся у Ферри в медсекторе. Немедленно.

— У Ферри? — удивилась медтехник. — Он не…

— Оукс оставил его на борту за главного. Этого вам должно быть достаточно.

Он развернулся на каблуках и вышел.

Миф — это не сказка, но история, увиденная глазами поэта и пересказанная им.

Из корабельных архивов.

Ферри сидел в своем кресле, потягивая из стакана отдававшую мятой бледную жидкость. Когда Хали и Ваэла вошли, он просматривал чьи-то биосканы и защиты с экрана не снимал.

Кабинет начальника, присоединенный к комплексу первичной обработки после отбытия Оукса, был ярко освещен. Угловые светильники заливали комнатушку желтым сиянием. В воздухе висел острый запах дезинфектанта.

Хали сразу заметила, что Ферри, во-первых, еще не упился до оцепенения, а во-вторых, чего-то очень боялся. Потом она сообразила, что в кабинете недавно убирали. Где бы ни усаживался работать Ферри, вокруг него немедленно нарастали груды мусора — положение, невероятное на борту, где аккуратность становилась инстинктивной. А здесь, видишь ли, он навел порядок. Странно.

Только после этого она заметила Мердока и сообразила — Ферри боится, что тот донесет на него Оуксу.

Мердок стоял у командного пульта, скрестив руки на груди, точно статуя.

Ферри с силой захлопнул крышку над экраном и развернулся вместе с креслом.

— Спасибо, что поторопились.

В дребезжащем старческом голосе звучало сдерживаемое чувство. Ферри потер переносицу, машинально повторяя жест Оукса. Ваэла заметила, что пальцы его дрожат.

«Чего он боится?»

Скрытность Ферри говорила о страшных тайнах…

«Это из-за моего ребенка?»

Кольнул и сгинул ее собственный страх. «Доверься Хали и Кораблю, — слышала она голос Керро. — Доверься».

Ваэла попыталась сглотнуть. Неужели никто больше не слышит? Она исподтишка оглядела собравшихся. Покуда голос звучал, Ваэла не испытывала никаких сомнений в его реальности, но стоило Керро умолкнуть, как она начинала колебаться. Окружающее требовало от нее полнейшего внимания. Органы чувств, восприимчивость которых многократно усилила борьба за выживание на Пандоре, — вот чему она могла довериться.

А чувства говорили ей, что внимание следует обратить на Ферри. Этот человек был опасен, многослойно коварен. До нее доходили слухи о Ферри — неплохой врач, не без странностей, но молодым женщинам с ним наедине лучше не оставаться.

А глаза говорили иное.

«Путаник, — решила Ваэла. — Путаник на месте начальника. Интересно. За что его выбрал Оукс?»

Обостренное Пандорой обоняние Ваэлы уловило запах спирта, исходящий от стакана. Девушка постаралась скрыть догадку под маской безразличия. На нижстороне, в Колонии, алкоголь и тетрагидроканнабинол[12] потребляло большинство. Но увидеть спиртное на борту она как-то не ожидала. Когда тебя защищает Корабль… и верно, корабельники всегда считали спирт опасным ядом. Хотя опять же — Ваэла слышала, что Ферри, как и она сама, родился на Земстороне. Может быть, такой возврат к прошлому — обычное дело.

И все-таки интересно. Если ее беременность, наступившая вне рамок одобренной Кораблем программы размножения, заинтересовала определенные круги… Зачем еще Ферри пользоваться защищенным экраном? Да еще выпивка! Ваэла не желала, чтобы ее жизнь, жизнь ее ребенка, зависели от человека, добровольно лишающего себя рассудка.

«Пьянство», — всплыло в сознании слово из далекого детства, и время гибернации-плюс-жизни, прошедшее с той поры, когда это слово связывалось в ее сознании с выпивкой, вдруг показалось Ваэле бездонной пропастью.

Взгляд ее все время возвращался к защищенному экрану. Пора уже кому-нибудь нарушить уединение старика.

— Ваш напиток отдает свежей мятой. Можно попробовать?

— Да… конечно.

Последнее слово Ферри выдавил с трудом, но стакан отдал, предупредив:

— Только глоточек. Будущим мамам не стоит.

Стакан обжег руки холодом. Ваэла пригубила и закрыла глаза, вспоминая жаркий день на Земстороне, когда мать позволила ей вместе со взрослыми выпить разведенного мятного джулепа. Этот напиток был светлее, но по вкусу — точь-в-точь бурбон с мятой.

Очнувшись, Ваэла заменила, что Ферри не сводит глаз со стакана.

«Он… жаждет, — поняла она. — Едва ли не до истерики».

— Неплохо, — заметила девушка вслух. — Где достали?

Ферри потянулся к стакану, но Ваэла сунула напиток Хали. Та машинально взяла его, поглядывая то на старика, то на свою подопечную.

— Давай, — подбодрила ее Ваэла. — Попробовать стоит каждому. Я в первый раз попробовала в двенадцать лет.

— Может быть, ей не стоит? — заскулил Ферри, когда медтехник заколебалась. — Сейчас какая-то странная хворь ходит по борту… а если это заразно?

«Для него это настоящее сокровище, — поняла Ваэла. — Дорогая, видно, штука».

— Если заразно, — откликнулась она вслух, — то мы уже больны. Давай, Хали.

Девушка осторожно отпила и тут же зашлась сдавленным кашлем, протянув стакан любому, кто освободит ее от этого груза. Ферри поспешно отобрал свою драгоценность.

— Какая гадость! — прохрипела Хали, утирая глаза.

— Главное — знать, чего ожидать, — заметил Ферри.

— И долго практиковаться, — добавила Ваэла. — Вы так и не сказали, где берете такую прелесть. Это ведь не наш денатурат?

Ферри осторожно примостил стакан на столике у кресла.

— С Пандоры.

— Должно быть, нелегко достается.

— А более важных тем для беседы у нас нет? — поинтересовался Мердок.

Это были его первые слова, и на Ферри они произвели гальванический эффект. Старик потянулся было за стаканом, но вдруг развернулся к пульту, поиграл с рукоятками, снял защиту с экрана да, поколебавшись, так и оставил.

Ваэла обещала себе, что при первой же возможности выяснит, что такого интересного нашел Ферри в архивах. Имея неограниченный доступ к учебным терминалам Корабля, это будет нетрудно.

Мердок встал у Ферри за спиной, отчего старик занервничал еще больше. Ваэла невольно посочувствовала ему. От взгляда Мердока у любого между лопатками зачешется.

— Я… э-э… — пробулькал Ферри, — ждал… э-э… конкретного приказа, прежде чем… э-э… приниматься… э-э… за дело, ради которого… э-э… то есть…

— Зачем мы вообще тут собрались? — спросила Хали нетерпеливо.

Ей не нравилась сгущавшаяся в комнате атмосфера. На плечи Ферри тяжким грузом ложилась невысказанная угроза, исходившая определенно от Мердока.

Старик судорожно схватил стакан, но ему не удалось донести его до губ — Мердок протянул руку через его плечо и без усилия отобрал выпивку.

— Это подождет.

Мердок поставил стакан на полку за своей спиной и не успел повернуться обратно, как отворился входной люк и в комнату вошли трое.

Хали узнала их. Первой шла Брулаги из медсектора, плотно сложенная широкоплечая женщина с коротко стриженными по бортовому обычаю рыжими волосами. Ее ярко-голубые глаза сияли над приплюснутым носом и тяжелой нижней губой. За ней шел Андрит из поведенческого сектора — рослый смуглый мужчина, чьи миндалевидные карие глаза тревожно бегали. Последней порог переступила Узия, немногословная седая натали с вечно поджатыми губами. Она помогала Хали присматривать за беременной Ваэлой.

— А вот и вы! — выдавил Ферри. — Садитесь, прошу. Располагайтесь.

Хали с готовностью подтащила два складных стула — один себе, второй Ваэле, — но та отодвинулась и уселась точно напротив Ферри и чуть в отдалении, словно сторонний наблюдатель. Отсюда она могла видеть одновременно Ферри и Мердока, не поворачивая головы. «Старик заметит, — решила она. — Пусть поерзает». Он хотел привлечь внимание — пусть его и получит.

«Что с тобой, старый хрыч? — мысленно поинтересовалась Ваэла. — Чего ты так боишься?»

Трое опоздавших уселись на кушетке обок Ферри. Мердок остался стоять.

Хали заметила, где устроилась Ваэла, но ее отвлекла другая мысль — поведенец Андрит, верно, приходился мальчишке Раулю отцом. Зачем он здесь?

Мердок похлопал Ферри по плечу. Старик дернулся.

— Покажи им карту.

Сглотнув, Ферри неловкими пальцами набрал код. Голопроектор высветил миниатюрную карту-схему переходов Корабля.

Хали узнала отделение наталей, немного в сторону обшивки от поведенческого, и обратила внимание, что вся проекция усеяна красными точками. Брулаги из медсектора склонилась к трехмерной карте, опершись обеими руками на колени. Андрита карта почему-то взволновала. Узия только кивнула.

— Что означают красные метки? — спросила Хали.

— Каждая точка — это пораженный ребенок, — ответил Ферри. — Если их соединить, получится спираль. Обратите внимание, что чем ближе к ее центру, тем больше становится точек.

— Водоворот, — проговорил Мердок.

Ваэла, затаив дыхание, вглядывалась в карту. Стоило ей поднять голову, как она натолкнулась взглядом на полный нескрываемой ярости взгляд Андрита. Тот сжимал и разжимал кулаки, и под комбинезоном ходили мускулы.

Ферри стянул с полки у пульта стопку листов и принялся рыться в них.

— Для тех, кто еще не знает… э-э… Ваэла, где находится твоя каюта?

Андрит подался вперед, едва не падая с кушетки. Мердок сдерживал улыбку. Чему он радуется?

— Все здесь знают, где я сплю, доктор. Моя каюта в центре этой спирали.

Андрит бросился на нее. Такой реакции Ваэла не видела еще ни у одного корабельника. Но, несмотря на мешающий движениям живот, рефлексы Ваэлы были отточены Пандорой. Когда кулак Андрита нанес удар по тому месту, где сидела Ваэла, ее уже не было там. Прежде чем поведенец опомнился, девушка уложила его точным ударом по шее — все на рефлексах.

Сила переполняла ее, разливаясь по жилам, потоком струясь из зреющего в ней плода.

Едва успевшая вскочить Хали переводила взгляд с распростертого на полу Андрита на застывшую в боевой стойке великолепную Ваэлу. Та дышала ровно, и только кожа ее от нагрузки налилась кармином. Она медленно оглядывала комнату в поисках новой угрозы.

— С чего это он? — ошеломленно спросила Хали.

Ваэла повернулась к Ферри:

— Почему?

Она легонько качнулась на пятках. Андрит угрожал не ей — ее нерожденному ребенку! Пусть только попробуют обидеть ее малышку!

Ответил Мердок. Глаза его странно поблескивали, будто все случившееся его забавляло.

— Он… понимаете, перенервничал. Один из пораженных детей — его сын.

— Что на самом деле означают красные точки? — спросила Хали.

— Э-э… мы полагаем, что проблемы с биоэнергетикой, — ответил Мердок. — У нас в Первой наблюдался схожий эффект.

Ваэла шагнула к Ферри:

— Я хочу услышать это от тебя. Тебя Оукс оставил здесь за главного. Что происходит?

— Я… э-э… знаю об этом немного… — Ферри облизнул губы, покосился через плечо на Мердока.

— Хочешь сказать, тебе не положено об этом знать, — заключила Ваэла. — Тогда расскажи что знаешь.

— Давайте не будем таким тоном, ладно? — перебил ее Мердок. — На полу, между прочим, лежит раненый. И не стоит нагнетать страсти по поводу этой злосчастной истории. — Он повернулся к наталю: — Доктор Узия, поскольку наши медтехники, похоже, оцепенели…

Хали посмотрела под ноги на зашевелившегося Андрита.

— Жить будет, — бросила Ваэла. — Я била не изо всех сил.

Хали уставилась на нее. Намек был ясен — Ваэла могла и убить своего противника. Медтехник запоздало нагнулась — осмотреть пострадавшего. Прибокс показал, что на шее останется синяк и, возможно, поражены отдельные нервы, но Ваэла была права — жить Андрит будет.

— Что случилось в Первой? — Ваэла обращалась к Мердоку.

— Э-э… сходный искусственный феномен. Ты — первый встреченный нами естественный пример.

— Естественный пример чего? — процедила Ваэла.

— Отсасывания энергии из… окружающих.

Ваэла прожгла его глазами. Что он бормочет? Она уже шагнула вперед, но Хали удержала ее. Ваэла развернулась так резко, что едва не сбила медтехника с ног. Хали отдернула руку.

— Ваэла, погоди. Я начинаю понимать.

— Понимать что?

— Они винят тебя в том, что болеют дети.

— Меня? Почему? — Она снова повернулась к Ферри: — Объясни.

Мердок открыл рот, но Ваэла хлестнула его взглядом.

— Не ты! Он.

— Ну, Ваэла, успокойся, — пробормотал Ферри. — Это все злосчастная ошибка…

— Какая еще ошибка, пьяная твоя харя?! Ты это подстроил. Ты пригласил Андрита. Ты знал про спираль на карте. Что ты задумал?

— Не смей со мной разговаривать таким тоном! — взвился старик. — Это моя…

— Если ты немедленно не объяснишь, что тут творится, это будет твоя смерть!

Взгляд Хали был прикован к Ваэле. Что с ней случилось? Мердок стоял очень спокойно — никаких резких движений… Узия и Брулаги просто застыли.

— Только не угрожай мне, Ваэла, — умоляюще проныл Ферри.

«А она ведь вполне может его прикончить, если он не ответит, — подумала Хали. — Упаси нас Корабль! Что на нее нашло?»

Заговорила Узия — тихо, но голос ее властно колыхнул спертый воздух кабинета.

— Доктор Ферри, мы наблюдаем проявление инстинкта защиты потомства. Это глубинная психологическая реакция. Очень опасная. Поскольку рефлексы Ваэлы отработаны на нижстороне, я бы советовала вам ответить ей.

Ферри, как мог, вжался в кресло, облизывая губы.

— Я… э-э… твое пребывание на борту, Ваэла… тут возникли… э-э… скажем так — предрассудки….

— Например?

— Насчет тебя. Мы обследовали тебя с момента прибытия и… э-э… так и не нашли ответа. Даже Корабль не в силах помочь. В чем бы ни крылась разгадка, Корабль пометил эти сведения «Секретно». Или… — Он бросил ядовитый взгляд на Хали, — нас отсылают к медтехнику Хали Экель.

Хали не смогла сдержать вздоха.

Ваэла резко обернулась к ней, и Хали внезапно осознала, что сама стала мишенью.

— Ваэла, клянусь, я не знаю, о чем он. Мое дело — защищать тебя и ребенка, а не причинять зло.

Ваэла коротко кивнула.

Андрит со стоном встал на колени. Ваэла одной рукой подняла его за ворот и швырнула на кушетку, едва не сбив Узию и Брулаги, с такой легкостью, что Хали затаила дыхание. «Да, она очень опасна», — подумала медтехник, выпуская воздух из легких.

— И когда Корабль отправил вас за ответом к Хали Экель? — В голосе Ваэлы клокотала расплавленная лава.

Андрит вдруг сложился пополам, и его стошнило. Никто даже не обратил на это внимания.

— Когда мы спросили, кто виноват в этом феномене — ты или твой ребенок, — признался Ферри.

Хали всхлипнула. Снова встали перед глазами трое умирающих на крестах, на вершине пыльного холма под жарким желтым солнцем. Что за дитя носила в себе Ваэла?

— Хали, — промолвила Ваэла, не оборачиваясь, — тебе это ничего не говорит?

— Как было зачато твое дитя? — спросила Хали.

Ваэла удивленно глянула на нее через плечо.

— Мы с Керро… Корабля ради, ты же знаешь, откуда берутся дети! Или ты думаешь, что мы поставили на субмарину аксолотль-бак?

Хали уткнулась взглядом в палубу. В легенде говорилось о непорочном зачатии — без участия мужчины. Божьей волей… Но то — легенда. Всего лишь миф. Почему же тогда Корабль направил искателей ответа к ней? Сколько раз после своего путешествия во времени Хали задавала себе один и тот же вопрос: «Что я должна была узнать?» Корабль говорил о священном насилии, и все, что выяснила Хали о лобном месте из архивов, только подтверждало эту мысль. «Священное насилие — и дитя Ваэлы?»

Беременная женщина не сводила с нее глаз.

— Ну, Хали?

— Быть может, твое дитя не привязано к этому времени. — Хали пожала плечами. — Я не могу объяснить, но ничего другого мне в голову не приходит.

Странно, но этот ответ Ваэлу, казалось, удовлетворил. Она глянула на Андрита, молча держащегося за голову, потом снова на Ферри.

— Что с моим ребенком? Чего вы так боитесь?

— Мердок! — В голосе Ферри слышалась мольба.

— Мы получили отчеты от Ферри, — проговорил тот, скрестив руки на груди, — и…

— Какие отчеты?

Мердок сглотнул, глядя на спираль кровавых точек в голографической схеме.

— Что вы собирались со мной сделать? — поинтересовалась Ваэла.

— Ничего. Клянусь. Ничего.

«Да он в ужасе, — поняла Хали. — Он что — видел уже раньше, как матери защищают детей?»

— Вопросы? — бросила Ваэла.

— А, да, конечно… вопросы.

— Задавай.

— Ну, я… мы обсуждали это с наталями, и мы, то есть Оукс, хотели спросить, не согласишься ли ты родить ребенка на нижстороне.

— Нарушить обряд богоТворения? — Ваэла покосилась на Узию.

— Ты не обязана спускаться на нижсторону, — отозвалась та. — Мы лишь разрешили задать тебе вопрос.

— Почему нижсторона? — Вопрос был снова обращен к Мердоку. — Чего вы надеетесь добиться там?

— У нас накоплен большой запас «порыва», — ответил тот. — И, по моему мнению, вам понадобится все до последней унции.

— Почему?

— Твой ребенок растет ускоренными темпами. Потребность в питательных веществах для роста клеток… огромна.

— Но при чем тут больные дети? — Она повернулась к Андриту: — Что они тебе наболтали?

Он поднял на нее горящий взгляд.

— Что это ты виновата! Что на нижстороне такое уже видели!

— Хочешь отправить меня на нижсторону?

Видно было, как Андрит пытается преодолеть внушенные ему догмы богоТворения.

— Я просто хочу, чтобы этого не было, — выдавил он, сглотнув. — Того, что высосало моего сына.

— Как я могу быть в этом виновата?

— Они говорят, это… биоэнергетический отток. Часто наблюдался, но объяснения ему нет. Может, Корабль…

Повторить открытое богохульство Мердока он не осмелился.

«Они выбрали дурное орудие, чтобы подчинить меня», — подумала Ваэла.

План был ясен: Андриту полагалось продемонстрировать потенциал насилия на борту. Ее уговорили бы спуститься на нижсторону — «для твоего же блага, дорогая». Как же они хотят отправить ее туда!

«Почему? Неужели я для них так опасна?»

— Хали, тебе известно об этом феномене?

— Нет, но все свидетельства действительно указывают на тебя или ребенка. Только «порыв» тебе не нужен.

— Почему? — вскинулся Мердок.

— Корабль кормит ее из сосцов.

Мердок обжег Хали взглядом.

— И давно вы, натали, знаете, что ее плод развивается ненормально быстро?

— А откуда вам это известно? — поинтересовалась Узия.

— Это составная часть феномена — быстрый рост и ненормальная потребность в питании.

— Мы узнали об этом после первого же обследования, — ответила Хали.

— Сохранили все в тайне и действовали с осторожностью, — кивнул Мердок. — Как и мы на нижстороне.

— Зачем вам кормить меня «порывом»? — спросила Ваэла.

— Если плод получает достаточно энергии из «порыва», биоэнергетического оттока не происходит.

— Врешь, — бросила Ваэла.

— Что?!

— Твое вранье прозрачно, как лист плаза, — ответила она. — «Порыв» не может быть лучше эликсира.

Узия прокашлялась.

— Мердок, расскажите о своем опыте наблюдений за этим… феноменом.

— Мы работали с ДНК из образцов келпа. И нашли в них эту… способность. Организм поглощает энергию из ближайшего источника.

— Ближайший источник — это мать, — добавила Хали.

— Мать — носитель плода, она иммунна. Организм вытягивает силы из… э-э… других подобных ему организмов.

— Я не старею, — возразила Хали. — А я общалась с ней больше всех остальных.

— Так бывает, — согласился Мердок. — Одних оно высасывает, других не трогает.

— Но почему дети? — спросила медтехник.

— Потому что они беззащитны! — вскрикнул Андрит. Голос его звенел от страха и гнева.

Сила текла в каждой жилке тела Ваэлы.

— Ни нижсторону я не спущусь.

Андрит попытался встать, но Узия удержала его.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Уйду под обшивку, за аграриумы. И не подпускайте ко мне никого, особенно детей, пока Хали изучает это… явление. — Ваэла глянула на медтехника, та кивнула.

Мердок не желал успокоиться.

— Тебе было бы куда лучше спуститься на нижсторону, где у нас есть опыт…

— Силой потащите?

— Нет! О нет.

— Возможно, если вы переправите нам партию «порыва»… — начала Узия.

— Сейчас мы не сможем оправдать отгрузку такого количества пищи, — возразил Мердок.

— Расскажите, что еще вам известно об этом феномене, — попросила Хали. — Можно ли создать иммунитет? Это хроническое состояние или приступообразное? Оно…

— Я в первый раз вижу подобное за стенами лаборатории. Мне известно, что зачатие у Ваэлы таоЛини произошло вне рамок программы размножения и за пределами защитных барьеров Колонии, но…

— Почему я не получаю ответа из Колонии? — спросил Ферри внезапно. Все время беседы он волосок за волоском двигал кресло в сторону, так что теперь мог смотреть Мердоку в лицо.

— При чем здесь это?..

— Ты сказал, что не можешь отправить «порыв» сейчас, — продолжал Ферри. — Что такого важного происходит сейчас?

В голосе старика ясно слышалось отчаяние. «Что он делает?» Вопросы рвались словно из глубины души.

— Ваши вопросы не касаются текущей проблемы, — ответил Мердок. И в голосе его Ваэла услышала угрозу.

И Ферри услышал, потому что заткнулся.

— Что значит — зачатие произошло за пределами защитных барьеров? — поинтересовалась Узия из научного любопытства.

Мердок, похоже, обрадовался ее вмешательству.

— Они плыли в… скажем, плазмагласовом пузыре. В море, окруженные келпом. Детали нам не вполне ясны, но наши спецы утверждают, что Ваэла и ее ребенок могут не относиться больше к роду человеческому.

— Не пытайся загнать меня на нижсторону! — предупредила Ваэла.

Узия поднялась.

— На Земстороне люди плодились и размножались свободно. Мы просто видим, как возвращаются старые обычаи… а неизведанное, конечно, следует изучить.

Мердок воззрился на нее.

— Вы сказали…

— Я разрешила спросить ее. Она приняла решение. Ее план вполне разумен — изолировать ее от детей, установить постоянное наблюдение…

Узия продолжала нудеть, обрисовывая детали, которыми план Ваэлы обрастал на глазах, — каюта с сосцом, график дежурства медтехов… Ваэла не слышала. Младенец в ее чреве заворочался снова, и голова ее закружилась.

«Все идет наперекосяк. Все не так, как надо».

Плюх! Вздыбился страх и снова ухнул в черноту.

Что хотел сказать Мердок, когда заявил, будто она не принадлежит к роду человеческому?

Ваэла попыталась вспомнить, что же произошло тогда, в плывущей посреди пандоранского океана капсуле. Но в памяти остался только экстаз слияния с чем-то немыслимым. Кабинет на борту, голос Узии отступили куда-то. Важен был только плод, с ужасающей быстротой зреющий в ее чреве.

«Мне нужен сосец».

Перед мысленным взором встал Ферри — где-то в другом месте, но с тем же стаканом в руке. Мердок втолковывал ему что-то, а Ферри безуспешно протестовал. Голоса раздавались глухо и слабо, точно из-за прозрачной стены. Потом — океан Пандоры, сверкающий под лучами двух солнц. Его сменил образ Оукса и Легаты Хэмилл. Они занимались любовью. Оукс лежал на буром коврике, Легата оседлала его, двигаясь медленно… так медленно… с выражением неизбывного восторга на лице. Пальцы ее мяли жирные складки кожи… она содрогнулась и завалилась набок. Оукс поймал ее.

«Это все сон, — твердила себе Ваэла. — Сон наяву».

Потом она увидела Хали. Та была у себя в каюте. Медтехник стояла на коленях перед полочкой, на которой пристроила странную безделку — две палочки, скрепленные под прямым углом. Когда Хали склонила голову к неуклюжему крестику, в ноздри Ваэле ударил запах кедра — свежий, словно только что из арборетума.

И внезапно она вернулась в кабинет Ферри. Узия и Брулаги спорили о чем-то с Мердоком, а Хали за плечи вела Ваэлу к люку.

— Тебе нужно поесть и выспаться, — твердила она. — Ты перенапряглась.

— Дай сосец, — прошептала Ваэла. — Корабль накормит меня.

Пророки Израиля, проповедовавшие, что для спасения города в нем должно найтись десять добрых людей, заложили основы талмудической концепции «тридцати шести праведников», чье появление в каждом новом поколении обеспечивает выживание всего человеческого рода.

Иудейская «Книга мертвых», из корабельных архивов.

Легата не знала, что Томас находится в Редуте, пока не увидала, как тот мчится по равнине, удирая от рвача-капуцина.

В ту минуту она стояла у большого обзорного экрана в центре управления. Вокруг не утихал дневной шум. Чуть в стороне обсуждали что-то Оукс с Льюисом. Программа сканирования переключала изображение на экране с камеры на камеру, готовая остановить переключение, стоит снаружи случиться чему-то необычному. Легата взяла управление на себя и дала увеличение, наводя камеру на бегущего. Рвач отставал от него всего на пару шагов. Два солнца заливали равнину жестокими перекрестными лучами.

— Морган, смотри!

Оукс подбежал к ней и тоже уставился в экран.

— Вот дурак, — буркнул он.

Внезапно Томас свернул налево и одним отчаянным прыжком перемахнул высокий валун, приземлившись на берегу, у линии прилива. Рвач ринулся за ним, но не рассчитал и шмякнулся в груду вынесенных на берег мертвых слоевищ. Забыв обо всем, тварь принялась жрать водоросли, покуда Томас бежал вдоль берега. Из-за скал вывернул еще один рвач. Томас обогнул торчащий камень и припустил скорее, расшвыривая подошвами сырой песок. Кажется, он услышал топот нагоняющего демона.

— Он не убежит. — В дрожащем голосе Оукса сквозила неуверенность. — Еще никто не убегал.

«Боишься, что он уйдет? — мысленно спросила его Легата. — Или что не уйдет?»

— Зачем ты его выгнал? — поинтересовалась она вслух. Она не отрывала взгляда от петляющей по пляжу фигурки, вспоминая их краткую ночную встречу у входа в Первую лабораторию. Легата поймала себя на том, что мысленно велит бегущему: «В волны! В море ныряй!»

— Я его не выгонял, моя дорогая, — отозвался Оукс. — Он, должно быть, сбежал. Проверь, чтобы все люки были закрыты! — бросил он стоящему поодаль Льюису.

— Он был в камере. Почему?

— Он и эта баба, таоЛини, вернулись из экспедиции без Паниля, зато с какой-то нелепой байкой — дескать, их диржаблики спасли. Тут простого допроса было недостаточно.

Подошел Льюис и встал у Оукса за спиной.

— Все чисто.

Томас рванулся к воде и нырнул под драные ошметки мертвых слоевищ. Вынырнул он весь обмотанный водорослями, а рвач остался пировать на келпе. Видно было, что беглец устал.

— Мы можем ему помочь? — спросила Легата.

— А что ты предлагаешь? — поинтересовался Оукс в ответ.

— Выслать спасателей!

— Округа кишит рвачами и плоскокрылами. Мы не можем позволить себе новых жертв.

— Если он такой дурак, что вышел наружу, пусть сам и отдувается, — добавил Льюис. — Разве не так бегут П?

Он внимательно глянул на Легату.

— Он не бежит П, — ответила та, размышляя, не мог ли Льюис как-то прознать о ее собственной безумной затее.

— Что бы он ни делал, — объявил Оукс, — помощи он не дождется.

— Ох нет… — невольно выдохнула Легата.

Погоню продолжили еще один рвач и два плоскокрыла. Томас спотыкался на каждом шагу, и рвач быстро нагонял его. Но в последний миг, уже изготовившись к последнему, смертельному прыжку, демон отвернул. С неба обрушилась спутанная масса щупалец, и Томаса подхватил проплывший мимо дирижаблик.

Оукс ударил по пульту, возвращая камеры на панорамный обзор.

— Вы только гляньте! — выдохнул кто-то за его спиной.

Над холмами и утесами вокруг Редута плыли в небесах ряды дирижабликов, смыкаясь кольцом осады там, куда не доставали орудия.

— Прощай, Раджа Томас, — лицемерно вздохнул Оукс. — Жаль, что дирижаблики его унесли. Рвач поступил бы милосердней.

— А что делают с людьми дирижаблики? — поинтересовалась Легата.

Прежде чем Оукс успел ответить, вмешался Льюис.

— Так, ладно! — бросил он поверх голов. — Представление окончено, за работу!

— Мы можем судить только по трупам демонов, — признался Легате Оукс. — Их выжали насухо.

— Я… жаль, что мы не смогли его спасти, — проговорила она.

— Он рискнул. И проиграл.

Оукс потянулся к пульту. Палец его дрогнул над клавишей, нажал, останавливая программу поиска. Потом босс отступил, чтобы оглядеть весь экран. Утянувший Томаса дирижаблик затерялся в далеких толпах своих собратьев. Раздутые мешки танцевали в небе, подсвеченные оранжевыми лучами обоих солнц, и перепонки их парусов плескались на ветру.

Потом Легата поняла, что остановило Оукса. Дирижабликов становилось все больше. Они поднимались все выше и выше, заполняя небосвод.

— Зеницы корабельные! — прошептал еще кто-то. — Да они застят солнца!

— Разделить экран! — скомандовал Оукс. — Активировать все сенсоры периметра!

Легата лишь через несколько мгновений осознала, что обращается он к ней. Она коснулась пульта. Экран посерел, потом прояснился снова, разделенный на ровные прямоугольнички, помеченные номерами, — изображения с сенсоров. И со стороны моря, и со стороны суши небеса над Редутом были полны дирижабликов.

— Туда смотрите! — Льюис указан на экран, на котором виднелись подножия дальних скал. — Демоны.

И в тот же миг всем стало ясно — докуда видят сенсоры, вся гряда шевелится. Легата была уверена, что никогда прежде на Пандоре такая масса клыков, когтей и жал не собиралась в одном месте.

— Что они делают? — спросил Оукс, и голос его дрогнул.

— Вроде бы ждут чего-то, — прошептала Легата.

— Ждут сигнала к атаке, — предположил Льюис.

— Проверить безопасность периметра! — рявкнул Оукс.

Легата вызвала соответствующие сенсоры. Изображения перегруппировались. Теперь экран показывал, как идут работы по устранению повреждений, нанесенных бунтом спецклонов. «По чьему, интересно, приказу?» — мелькнуло в голове у Легаты. Всюду суетились работники, в большинстве — спецклоны под охраной вооруженных нормалов. Иные трудились в открытом дворе, где нервоеды не оставили ничего живого, другие — у разбитых участков периметра, где были установлены временные барьеры. Даже за стеной прохаживались тяжело вооруженные патрули. Ни демоны, ни дирижаблики не вмешивались.

— Почему они не нападают? — спросила Легата.

— Похоже, пат, — заметил Льюис.

— Мы бережем энергию, — ответил Оукс. — Я приказал не расстреливать тварей попусту. Только если они приближаются на двадцать пять метров к нашим людям или оборудованию.

— Они мыслят, — прошептал Льюис. — Мыслят… планируют…

— Но что они задумали? — спросила Легата, заметив, что Оукс бледнеет с каждой минутой.

Босс отвернулся.

— Хесус, нам самим нужно кое-что спланировать. Идем.

Легата даже не заметила, как они вышли. Она перебирала кадры с внешних сенсоров. Во всем мире осталось только три цвета — червонный блеск солнц и дирижабликов, черные скалы, сплошь покрытые телами демонов, и белопенное море, все в барашках волн.

Когда Легата наконец обернулась, ни Оукса, ни Льюиса в центре управления не было.

«Скоро придет пора действовать, — подумала она. — И я должна быть готова».

Протолкавшись к дверям, она выскочила в главный коридор и побежала к себе.

Поэт.

Ты видишь кости впереди.

Где нет их.

Они появятся.

Когда мы придем…

Хали Экель, из «Личных писем».

Хали внимательно изучала подсоединенные к распростертой на ложе Ваэле мониторы. День еще не кончился, но Ваэла спала, неподвижно раскинувшись в растянутом между креплениями гамаке в одной из пустующих кают под обшивкой Корабля. Люка не было, дверной проем прикрывала только занавесь, колыхавшаяся под порывами ветра из соседнего аграриума.

Живот Ваэлы походил на крутой холм.

«Это ненормальный сон», — подумала Хали. Дыхание беременной было слишком неглубоким, тело — слишком вялым. Ваэла словно погружалась в нечто, напоминающее гибернацию. Как это отразится на плоде?

Помещение было чуть больше обычной каюты, так что Хали смогла втиснуть в него столик на колесиках, куда примостился дисплей монитора. Жизненные показатели Ваэлы отображались на дисплее в виде пульсирующих кривых на фоне минутной сетки. Ниже виднелся второй набор линий — жизненные показатели плода. Одним поворотом рукоятки оба набора линий можно было совместить.

Хали уже почти час изучала синхронные ритмы. Ваэла без споров пошла за Хали в это прибежище, подчиняясь ей с покорностью лунатика. Поев из коридорного сосца, она немного ожила. Сама процедура до сих пор вызывала у Хали недоумение. Так мало корабельников еще получали эликсир из сосцов, что большинство просто не обращало внимания на эти приспособления, считая это признаком недовольства Корабля или мистическим знаком. БогоТворения посещались всеми как никогда регулярно.

Почему Корабль питал Ваэлу?

Пока Ваэла тянула жидкость из контейнера, Хали попыталась получить порцию для себя из того же раздатчика. Никакого результата.

«Почему, Корабль?»

Нет ответа. С тех пор как Корабль отправил ее наблюдать за распятием Иешуа, дозваться его было нелегко.

Линии на мониторе снова начали сходиться — плод и мать сливались воедино. И по мере того как это происходило, глаза Ваэлы медленно открывались. Сознания в них не было.

— Уведи нас к Иисусу в небеса, — проговорила Ваэла, незряче глядя в потолок.

Синхронные линии разделились, и лежащая закрыла глаза, отплывая обратно в страну своих загадочных снов.

Хали в изумлении и раздумье воззрилась на свою пациентку. Ваэла произнесла «Иисус», как говорил Корабль. Не «Иешуа», не «Хесус» — «Иисус».

Может, Корабль и Ваэлу отправлял в странный путь к лобному месту? Едва ли, решила Хали. «Я бы признала в ней родственную душу». Она видела в себе знаки, оставленные путешествием на Голгофу.

«Я постарела глазами».

А еще к ней пришли незнаемый прежде покой и желание поделиться увиденным с кем-нибудь. Но Хали знала, что понять ее не сможет никто, кроме, может быть… всего лишь «может быть»… Керро Паниля.

Она не сводила взгляда с раздутого живота беременной Ваэлы.

Почему Керро совокупился с этой… этой женщиной?

«Уведи нас к Иисусу в небеса».

Горячечный бред? Тогда почему «Иисус»?

Хали отчего-то стало неловко. Через прибокс она связалась с центральным компьютером и вызвала сменщика, чтобы тот посидел у монитора. Сменщица, молодая наталь-интерн по имени Латина, явилась на удивление быстро. Форменный зеленый прибокс болтался у нее на бедре.

— Что за спешка? — поинтересовалась Хали, когда Латина ворвалась в каюту.

— Ферри просил передать, что ждет тебе немедленно в девятой богоТворильне.

— Мог и вызвать. — Хали постучала пальцами по своему прибоксу.

— Да… но он просто просил меня передать.

Хали кивнула, собирая вещи. Прибокс и рекордер уже давно стали не просто привычными приспособлениями, но частью ее тела. Она ввела Латину в курс дела, отметилась в журнале синхронизаций и вышла, раздвинув занавесь. В аграриуме кипела работа — созрел очередной урожай. Пробираясь между исполняющими сложный танец страды работниками, Хали нашла отправляющийся к ядру сервок. У старого корпуса она остановилась и пешком добралась до централи, а там по учебному переходу до девятой богоТворильни.

Алая цифра номера подмигнула ей, когда Хали нырнула в люк, окунувшись в тусклое синее мерцание. Ферри не было видно. С три десятка ребятишек от пяти до семи лет сидели по-турецки вокруг голопроектора в центре богоТворильни. В фокусе виднелась фигура человека в белом костюме корабельника, распростершегося на голой земле и прикрывшего руками голову — не то от страха, не то защищаясь.

— Что за урок, дети?

Вопрос был задан бесстрастным голосом стандартных учебных программ Корабля.

— Вот он, — заявил один из мальчишек, тыча пальцем в своего соседа, — хочет знать, откуда у этого человека такое имя.

Мужчина в фокусе проектора поднялся, явно ошеломленный, и откуда-то из-за границ изображения к нему протянулась рука. Ракурс изменился, и стало видно, что рука принадлежит другому мужчине, в длинном бежевом одеянии. Рядом испуганно била копытом большеглазая белая лошадь.

При виде лошади дети разом затаили дыхание, а когда мужчина в бежевом успокоил ее одним движением — захлопали в ладоши.

Хали присела на скамью, глядя на учебное представление, и, откинувшись на мягкую спинку, поискала глазами Ферри. Старика нигде не было. Очень типично — догонять и ждать.

Поначалу фигуры в фокусе проектора молчали, но теперь до Хали донесся раскатистый голос. Язык был ей неведом, но казался знакомым, таким знакомым! Хали казалось, что она почти понимает слова — словно в недавнем сне она учила их. Она нажала клавишу «Перевод» на подлокотнике, и голос прогремел снова:

— Савл, Савл! Что ты гонишь Меня?

Этот голос! Где она слышала его?

Когда человек в белом поднялся, все еще прикрывая голову руками, Хали поняла, что на нем все же не бортовой комбинезон, а длинная накидка, оплетавшая его длинные ноги. Мужчина отступил на шаг, на два и снова упал, вскрикнув:

— Кто ты?

— Я Иисус, — отозвался раскатистый голос, — которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна.[13]

Хали замерла.

«Иешуа, — слышалось ей в мертвой тишине. — Хесус. Иисус».

Фокус проектора померк, лампы на потолке разгорелись желтым. Хали поняла, что она одна в комнате, полной ребятишек, — это был урок для малышей. Почему Ферри приказал ей встретиться с ним здесь?

— А ты знаешь, — спросил у Хали сидящий на полу мальчишка, — откуда у того человека такое странное имя?

— Из смешения двух древних культур Земстороны, — ответила она. — А что вы смотрели?

— Корабль говорит, это сегодняшний урок. Началось с того, что тот мужчина скакал на лошади. Очень быстро. А у нас в гибербаках есть лошади?

— По накладным — есть, но у нас пока нет для них места.

— Я бы хотел на лошади покататься!

— А что вы узнали из сегодняшнего урока?

— Что Корабль везде, всегда был и все видел, — серьезно ответил мальчик.

Товарищи его закивали.

«Ты поэтому показал мне Иешуа, Корабль?»

Ответа не было. Но Хали и не ожидала ответа.

«Я не усвоила урок. Чему бы ни желал научить меня Корабль… я провалила экзамен».

Расстроенная, она поднялась, потом снова глянула на заговорившего с ней малыша. Почему нет взрослых? Конечно, это детское богоТворение — но хотя бы инструктор…

— Вы доктора Ферри не видели? — спросила она.

— Он приходил, но его вызвали куда-то, — ответила девчушка из задних рядов. — А разве можно покидать богоТворение?

— Только по корабельным делам, — соврала Хали.

Отговорка вышла пустой, но девочку вроде бы удовлетворила.

Решившись, Хали выбежала из комнаты. Вдогонку ей полетел девчоночий голосок: «А кто же у нас будет учителем?»

«Не я, малышка. Мне самой предстоит многому научиться».

Что-то на борту пошло наперекосяк. Странная беременность Ваэлы была лишь одним признаком из многих. Хали промчалась по боковому проходу в сторону ядра от богоТворильни, отодвинула крышку первого же служебного люка на своем пути и нырнула в проем. По тесной, плохо освещенной трубе она проползла до пересечения с другой, откуда сквозь другой служебный люк вывалилась в главный коридор архива. В зале были люди — группа средней школы на уроке по обращению со сложной техникой, — но ее проход между стеллажами пустовал, и за консолью, скрывавшей вход в тайное убежище Керро, никого не было.

Хали отворила потайной люк, пролезла в залитое слабый розовым светом помещение и плюхнулась в кресло за пультом. Люк за ее спиной со щелчком затворился. От спешки Хали изрядно запыхалась, но переводить дух времени не было. С чего начать? Вокодер, проектор?

Девушка пожевала губу. От Корабля ничего не скроешь. Урок, преподанный тем ребятишкам, был настоящим, она знала это.

«Чтобы обратиться к Кораблю, мне не нужна техника».

Тогда зачем вообще это место?

— Люди, как правило, меньше пугаются так, чем когда Я передаю мысли.

Голос Корабля раздавался из динамика прямо перед Хали, такой спокойный и мудрый, что девушка почему-то озлилась.

— Для Тебя мы просто зверушки? А что будет, когда зверушка Тебе надоест?!

— А как вы можете Мне надоесть?

— Потеряв почтение к Кораблю, — выпалила Хали, не раздумывая. Ответа не было.

Гнев ее остыл. Молча посидев минуту в раздумье, девушка задала иной вопрос:

— Кто Ты, Корабль?

— Кто? Не совсем корректный вопрос, Хали. Я появился вместе с первой человеческой мыслью. Чтобы события свершились в нужной последовательности, потребовалось немало времени — но только лишь времени.

— Так что же почитаешь Ты, Корабль?

— Я почитаю сознание, породившее Мой образ. И Мое почтение явлено в решении Моем наименьшим образом вмешиваться в ваше сознание.

— Так и нам предлагаешь почитать Тебя, Корабль?

— Ты полагаешь, что можешь повлиять на Меня, Хали?

Хали с натугой выдохнула.

— Могу, так ведь.

Это было утверждение, а не вопрос.

Чувствуя, как пол уходит из-под ног, словно озарение свершилось не волей ее, но попущением, Хали поняла наконец в чем был урок лобного места.

— Последствия избыточного вмешательства, — прошептала она.

— Ты радуешь Меня, Хали. Радуешь, как радовал Меня Керро Паниль.

— Хали! — рявкнул Уинслоу Ферри из прибокса на ее поясе. — В лазарет, быстро!

Хали уже выскочила из люка и одолела полпути по коридору, прежде чем сообразила, что прервала беседу с Кораблем на полуслове. Можно было на пальцах пересчитать тех, к кому Корабль обращался лично, а у нее наглости хватило встать и уйти! Мысль эта не успела еще покинуть ее, а Хали уже рассмеялась. Невозможно покинуть Корабль.

Ферри встретил ее у главного входа в лазарет. Старик оделся в прочный синий комбинезон, как колонист. Второй, такой же, он тащил в руках. Когда он сунул костюм ей, Хали увидела, что оба комбинезона снабжены пилотскими шлемами.

Она машинально схватила одежду. Видно было, что старик перепуган — лицо его покраснело, руки тряслись. Ткань показалась ей грубой — в сравнении с корабельным костюмом — съемная накидка и капюшон были как будто скользкими.

— Что… что случилось? — выдохнула она.

— Надо вывезти Ваэлу с борта. Мердок убьет ее.

Хали не сразу осознала его слова. Потом ее одолели сомнения. Почему этот напуганный старик пошел против Мердока? Ведь это значило противостоять самому Оуксу!

— Почему вы хотите помочь? — спросила она.

— Меня снимают. Отправляют на нижсторону, в Первую.

До Хали долетали слухи о Первой лаборатории — опыты с клонами, дикие байки… Но Ферри был смертельно напуган. Может, он знал о Первой что-то более определенное?

— Надо торопиться, — выдохнул старик.

— Но как… Нас догонят!

— Я тебя умоляю! Надевай комбинезон и помоги мне.

Хали поспешно натянула синий комб поверх своего корабельного, чувствуя себя неуклюжей и толстой. Застежки ветровика скользили под пальцами, пока Ферри тащил ее в сторону лазарета.

— Когда они спохватятся, нас уже не будет на борту, — бормотал он. — Через четыре минуты из восьмого дока отправляется грузовой челнок. На борту только оборудование, людей нет — все на автоматике.

Они добежали до палатных ниш. Ферри отдернул занавесь, и Хали едва не воскликнула изумленно. На каталке покоилась Ваэла, уже одетая в нижсторонний комбинезон. Лицо ее закрывал капюшон, на раздутом животе ветровик топорщился складками. Когда Ферри успел ее притащить?

— Мердок приказал перевести ее, — пояснил старик, — как только ты ушла.

Хрюкнув от натуги, он сдвинул каталку с места. Хали собралась было отключить Ваэлу от монитора.

— Рано! — прикрикнул на нее Ферри. — Тогда биометристы сразу поймут, что дело неладно!

Хали отдернула руку. Ясное дело, самой следовало догадаться.

— Теперь подключай свой прибокс, — скомандовал Ферри. — Все решат, что мы опять везем ее на анализы. — Он проворно убрал смятый капюшон Ваэле под спину, а тело прикрыл серым пледом. Когда он поднял ее голову, спящая слабо пошевелилась.

— Чем они ее накачали? — спросила Хали.

— Снотворным, полагаю.

Хали покосилась сначала на себя, потом на Ферри.

— Стоит кому-то глянуть на наши комбы, и неладное точно заподозрят.

— Сделаем вид, что так и надо.

Ваэла вздрогнула во сне, забормотала что-то. Глаза ее распахнулись. «Сейчас. Сейчас!» — вскрикнула она и тут же снова провалилась в забытье.

— Слышу, — пробормотала Хали.

— Готова? — спросил Ферри, берясь за каталку.

Хали кивнула.

— Отрубай!

Хали сорвала датчики, и двое заговорщиков торопливо вытащили каталку в проход.

«Восьмой док, — подумала Хали. — Четыре минуты». Можно успеть, если по дороге никто их не задержит.

Ферри, заметила она, вел каталку к боковому проходу, ведущему прямо в причальную зону. Неплохой выбор.

Они не успели отойти от палаты и на десять шагов, когда Хали получила первый вызов.

— Экель, в лазарет. Экель, в лазарет.

От лазарета до причала было всего пара сотен метров, но внутрикорабельному транспорту довериться было невозможно. Если Мердок желал Ваэле смерти, если Хали недооценила его при первом знакомстве, то войти в транзитную трубу будет смерти подобно. Он сможет поставить систему управления транссетью на оверрайд, и та доставит добычу к его дверям, как заказанный обед.

Колесики каталки поскрипывали, и Хали это жутко раздражало. Ферри тяжело дышал от непривычного напряжения. Немногие встречные расступались перед двумя врачами, торопящимися по каким-то своим, врачебным делам.

— Экель! — снова запищал прибокс. — Экель, срочно в лазарет!

Они завернули за угол, направляясь к посадочной зоне, и едва не повалили каталку. Ферри ухватил Ваэлу за плечи, не давая ей соскользнуть. Хали помогла ему, не переставая толкать каталку в сторону восьмого дока. Мимо промелькнули ворота пятого, и восьмой уже показался в конце туннеля.

Ферри запустил руку Ваэле под лопатки и вытянул оттуда какой-то маленький предмет. Лицо его разом побелело.

— Что там? — спросила Хали.

Старик показал. Штуковинка выглядела совсем безобидно — блестящая серебряная трубочка.

— Следак, — выдохнул Ферри.

— Откуда он взялся?

— Мердок, должно быть, пытался заставить Ваэлу проглотить его, но рано ушел, а она выплюнула.

— Но…

— Они знают, где мы! Биокомпьютер может проследить, как зонд движется в теле, да, но следак можно обнаружить в любом месте на борту!

Хали выхватила приборчик из рук Ферри и что было сил швырнула себе за плечо.

— Нам хватит и пары минут.

— Экель, стоять!

От пронзительного вопля она встала как вкопанная. Из люка прямо перед носом у Ферри показался Мердок. В руке он сжимал лазерный скальпель, и Хали вдруг осознала, что этот инструмент можно применить и как оружие. На полной мощности скальпель мог с десяти метров отрезать человеку ногу.

Как прекрасно понимали иезуиты, основная функция логики — ограничивать число аргументов в споре и тем самым сдерживать мыслительные процессы. Еще в веданте этот способ обуздывать бешеную изобретательность разума включал семь логических определений: качество, сущность, действие, общее, частное, сродное и несуществующее, или отрицание. Эти семь категорий, как мнилось создателям системы, ограничивали пределы поля символов. Осознание того факта, что все символические системы по сути своей безграничны и бесконечны, пришло намного позднее.

Раджа Томас, из корабельных архивов.

Сжимавший Томаса в объятьях дирижаблик издал короткую трель, стравливая газ из пузырей, и начал медленно опускаться в голубой туман. Томас слышал его песню, ощущал свое тело в колыбели, осознавал даже, что Алки начала свой долгий спуск к горизонту. Он видел темно-лиловое полуденное небо, подсвеченный сбоку синий туман в чаше островерхих скал внизу и все же не мог довериться ни своим глазам, ни разуму, воспринимавшему увиденное.

Потом туман окутал его, жаркий и влажный.

Воспоминания путались, будто Томас пытался разглядеть их сквозь толщу бурных вод, плыли и колебались, складываясь в пугающие сочетания.

«Спокойно. Только спокойно».

Была ли то его мысль, Томас не мог поручиться.

«Где я?»

Ему помнилось — кажется, — как его выпихнули из шлюза на пустошь вокруг Редута. Значит, он — скорей всего — на Черном Драконе. Но как он оказался в щупальцах дирижаблика, Томас не мог вспомнить.

«Как я тут очутился?»

В тот же миг, словно его смятение вытребовало у памяти ответ, он увидел себя как бы со стороны — убегающего по прибрежной равнине от настигающего рвача — и спикировавшего к нему дирижаблика. Образы мелькали перед его мысленным взглядом против воли.

«Спасение? Но чем я служу этому зверю? Балластом? Пищей? Может, дирижаблик несет меня в свое гнездо, куче голодных… голодных кого?»

— Гнездо!

Он услышал это слово так отчетливо, словно говорящий стоял у него за спиной. Но вокруг не было никого. И голос не принадлежал ни Кораблю, ни самому Томасу.

«Корабль!»

У них осталось менее семи суток! Корабль готов сломать запись… и покончить с человечеством.

«Я просто схожу с ума. И никакой дирижаблик не волочит меня сквозь синий туман».

В мозгу его словно отворился люк, и оттуда хлынули сбивчивые голоса — он узнал только голос Паниля. Воспоминания… рассудок Томаса цеплялся за воспоминания, открывшиеся ему вместе с этой несвязной болтовней. Гондола — вцепившиеся в плазмаглас щупальца десятков дирижабликов… занимаются любовью Ваэла и Паниль, и тела их оплетают толстые черные щупальца, словно любопытные змеи… Он услышал собственный истерический смех — или это тоже воспоминание? Вспомнился цеппелин, которым они добрались до Редута… камера — и те нелепые спецклоны… и снова хохот. «Я брежу… и вспоминаю бредовые видения…»

— Это не бред.

Снова тот же голос! Сплетение щупалец чуть разошлось, но вокруг по-прежнему видна была лишь пелена тумана и… и… нет, больше ничего.

Мысли забивала чужая болтовня — было то воспоминание или мерещилось сейчас, Томас не был уверен. Голова кружилась, и перед глазами мелькали обрывки вроде бы голозаписей…

«Ну вот, я наконец-то тронулся. Совсем крыша поехала».

— Ты в своем уме.

«Да, всего лишь болтаю сам с собой».

Бессвязный лепет конденсировался в различимые слова, Томасу казалось, что он выделяет из потока слов внятные фразы… но эта голографическая запись в голове пугала его до жути. Словно вся планета стала его глазами и ушами, словно он находился… повсюду.

Тишина возвращалась постепенно, приступами, спазмами. Волны ее накрывали рассудок Томаса. Чужие глаза и уши медленно, как ползущие по стене улитки, покидали его восприятие.

Он был один.

«Что за ерунда со мной творится?»

Нет ответа.

Но отзвуки его мысленного голоса эхом раскатывались по длинным, темным коридорам извилин. Томас погрузился во тьму, и в этой тьме крылся глаз, чтобы видеть, и ухо, чтобы слышать. Там была Ваэла, он ощущал это так явственно, словно протяни руку — и он коснется…

Щупальца больше не держали его!

Рука коснулась земли… песок, галька. И тьма вокруг. И Ваэла во тьме — покойная, всеприимная…

«Я каким-то мистиком становлюсь, черт!»

— Каким мистиком? Живым.

Этот голос! Он был так же реален, как дыхание ветра на его щеках. Томас осознал, что стоит на коленях, на сырой темной земле… а вокруг клубится синий туман. И он вспомнил — по-настоящему вспомнил, — как подхватил его дирижаблик. Это было самое драгоценное из воспоминаний. Томас лелеял его, точно единственное дитя, это воспоминание: сверкающий морской простор, уходящая к горизонту узкая лента прибоя, вздымающиеся над морем и прибрежной равниной самые крутые на планете горы — Черный Дракон.

— Воздень очи свои горе, Раджа Томас, и узри, как дитя рождает мужа.

Он вскинул голову. В вышине сверкало что-то оранжево-золотое, ударила по ушам свистящая песнь. Прямо над ним плыл в синем тумане небольшой дирижаблик, волоча по земле пучок щупалец. Бивший в лицо ветерок разгонял мглу, принося благоухание цветов. В насыщенном водяными парами горячем воздухе видимость все увеличивалась. Томас огляделся.

«Джунгли».

Он понял, не зная как, что находится в огромном кратере, окруженном черными скалами, и пойманное в каменной чаше облако создает температурную инверсию, сохраняя тепло.

Щупальце скользнуло к нему, коснулось левого запястья — сухое и теплое, как человеческая кожа. На затылок Томасу упала капля. Он глянул на дирижаблик. Вода собиралась каплями на его боках и скатывалась по другим щупальцам.

Покой оставил его.

«Что эта тварь со мной сделает?»

Он шарил взглядом, но повсюду натыкался только на жаркий синий туман.

Гром!

Мглу в вышине пронзила ослепительная молния. Волоски на шее, на руках Томаса встали дыбом.

«Где я?»

— В гнезде.

Он сообразил, что на самом деле не слышит голоса, нет… тот рождался непосредственно в слуховом центре мозга, как голос Корабля… но это говорил не Корабль.

Но не верить глазам он был не в силах. Щупальце дирижаблика касалось его руки, с другого капало за шиворот. Вокруг были джунгли. Возможно, в бреду исполнилась самая сокровенная его мечта: легендарное прибежище, земля, текущая молоком и медом, где нет тревог и нет хода времени: Эдем.

«Я спрятался в собственном бреду, потому что Корабль решил уничтожить всех нас!»

Он снова глянул на укутанные туманом джунгли — пестрые купы деревьев, оплетенные лианами, расцвеченные странными цветными пятнами.

— Чувства не лгут тебе, Раджа Томас. Это настоящие деревья и лозы. Видишь — цветы?

Пятна были соцветиями — алыми, лиловыми, ниспадающими водопадами золота. Они были так совершенны, что казались хрупким порождением фантазии.

— Нас цветы радуют.

— Кто… говорит… со мной?..

— С тобой говорит Аваата. Аваату восхищают также жито и маис, яблони и кедры. Аваата насадила здесь то, что ваш род оставил и отбросил.

— Кто это — Аваата? — крикнул Томас нависающему над ним дирижаблику, опасаясь, что уже знает ответ.

— Се — Аваата!

Видения захлестнули его: планета, кружащая от тьмы к свету, утесы Черного Дракона и равнины Яйца, моря и горизонты — мятущееся множество, превосходившее способности Томаса к восприятию. Он попытался изгнать образы Авааты из своего рассудка, но те не уходили.

— Дирижаблики… — прошептал он.

— Зови нас лучше «Аваата», ибо мы едины во множестве.

Видения отступили.

— Аваата приносит тебе на помощь Паниля. Видишь?

Томас оглянулся. Из синего тумана выступил еще один дирижаблик, поддерживавший одним щупальцем нагого Керро Паниля — тот плыл в воздухе, как остаточное изображение в кадре. Дирижаблик уронил его почти над самой землей. Поэт приземлился на ноги. Когда он шагнул к Томасу, под ногами его явственно зашуршал песок. Керро был реален, он не погиб на равнине и не был убит дирижабликами.

— Это не бред, — проговорил Керро. — Помни. Никакой фраги не существует. Это — самообмен.

Томас поднялся на ноги, и щупальце потянулось ему вслед, не отпуская его запястья.

— Где мы, Керро?

— Как ты и предположил — в саду Эдемском.

— Ты читаешь мои мысли?

— Не все. Кто ты, Томас? Аваату твоя загадочная природа весьма интересует.

«Кто я?»

— Я — гонец с дурными вестями. — То, что занимало мысли Томаса, сорвалось с языка первым. — Корабль намерен покончить с человечеством. У нас осталось… менее семи суток.

— Но почему?

Керро остановился менее чем в шаге от Томаса и склонил голову к плечу. Лицо его светилось веселым лукавством.

— Потому что мы так и не научились богоТворить.

Забытый язык нашего зверского прошлого понуждает нас поверять себя. Не ответить на вызов — значит отступить. А что этот величайший вызов, как не энтропия, те барьеры, что стоят на пути распространения жизни, ограничивая количество доступной энергии?

Керро Паниль, «Воспевая Аваате».

Мгновение, показавшееся ей очень долгим, Хали неподвижно стояла в проходе, глядя на Мердока и оружие в его руке — смертоносный лазерный скальпель. Прямо за его спиной виднелся люк в восьмой док, где были грузовик и спасение. Оставалось меньше двух минут до того, как автопилот понесет челнок из дока, выводя на орбиту неторопливого сближения с Пандорой. Хали взглянула на Ваэлу — та по-прежнему без сознания. Но куда направлен скальпель, было ясно. Хали телом заслонила лежащую от Мердока. Ферри беззвучно всхлипнул.

Не сводя взгляда со скальпеля, Хали прокашлялась.

— Эти штуки, — голос ее был на удивление спокоен, — предназначены, чтобы спасать людей, Мердок, а не убивать.

— Избавившись от этой таоЛини, я спасу чертову уйму народу!

Слова Мердока напомнили Хали тот миг, когда Корабль позволил ей столкнуться с вонючим у лобного места.

«Корабль!» — безмолвно взмолилась она.

Нет ответа. Все зависело только от нее самой.

Ферри остановил каталку в двух шагах от Мердока и замер, мелко дрожа.

Мердок взмахнул скальпелем.

— Скальпель придуман, чтобы иссекать из здорового тела противоестественные нарастания. Она… — Он пронзил взглядом спящую Ваэлу, — оскверняет всех нас.

И снова из глубин памяти поднялись лица вокруг лобного места — исполненные страстей глаза, пылающая в них едва сдерживаемая жажда насилия. У Мердока было такое же лицо.

— У тебя нет права, — проговорила она.

— У меня есть это. — Лезвие скальпеля со щелчком прожгло воздух у ее щеки. — Вот мое право!

— Но Корабль…

— Будь проклят ваш корабль! — Он шагнул к Хали, протянул руку, чтобы оттолкнуть ее…

И в это мгновение Ферри бросился на него. Движения его были так споры, что Хали заметила только, как дернулась лодыжка Мердока, как промелькнул стариковский локоть и Мердок повалился на палубу. Скальпель вылетел из его руки. Быстрота, с которой двигался старик, поразила Хали едва ли не больше, чем его действия. Он был в отчаянии.

— Беги! — крикнул Ферри. — Увози Ваэлу!

Мердок попытался подняться, и старик снова бросился на него.

Хали рефлекторно ухватилась за каталку, пропихивая ее мимо дерущихся мужчин. Скрежет колесиков терзал нервы.

«Сколько осталось времени?»

И когда она пропихнула каталку в люк восьмого причала, в мозгу ее промелькнула другая мысль:

«Что толкнуло Ферри на такое безрассудство?»

Запертый шлюз грузовика лежал по другую сторону переходной камеры. Хали перетащила каталку через невысокий порог и у самого люка остановилась. Только тут ей пришло в голову, что без Ферри она бежать все равно не сумеет. Программа для автопилота на грузовике осталась у него. Без программы автомат высадит их в Колонии. Инстинкт подсказывал, что там им придется не лучше, чем в лапах Мердока. Без программы они не смогут войти в грузовик и зажарятся живьем в переходной камере. Без программы они не смогут запустить систему жизнеобеспечения на борту челнока.

Безумное перечисление невозможностей оборвалось, когда до ушей Хали долетел лязг становящихся на свои места сменных панелей — последний этап перед расстыковкой. За спиной ее послышалось хрюканье. Она обернулась. Ферри боролся с Мердоком у самого внешнего люка и постепенно отступал к Хали. Панели клацнули снова, и один за другим с шипением начали расходиться захваты. Уходили в свои гнезда затворы, отделяя челнок и четверых человек от Корабля.

Мердок взвыл, и по измазанной алым палубе скользнуло, точно редкий цветок, его отрезанное ухо — Ферри сумел ухватить скальпель. Обернувшись к панели, Хали откинула ее и, нашарив взглядом клавишу «Остановить выполнение программы», в отчаянии вдавила ее.

«Надеюсь, мы здесь не застрянем…»

Из-под пульта донеслось зловещее тиканье.

Оттолкнув ее, Ферри сунул в приемную щель блестящую облатку. Дрожащий его палец коснулся клавиши «Добавить программу», и люк грузовика отворился. Вдвоем беглецы затолкнули каталку вовнутрь.

Внезапно Ваэла села на каталке. Она поглядела на Ферри, потом на Хали и произнесла:

— Мое дитя будет спать в море. Где дирижаблики усмиряют волны, качающие колыбель, там будет спать мое дитя.

Она уронила голову на грудь. Заговорщики сняли ее с каталки и бережно пристегнули к пассажирскому креслу. До ушей Хали долетело шипение затворяющегося люка. Грузовик содрогнулся. Ферри толкнул свою спутницу к одному из пилотских кресел в передней части кабины, а сам плюхнулся во второе.

— Доводилось на таких летать? — прохрипел он.

Хали помотала головой.

— Мне тоже. Только на симуляторах, но это было очень давно.

Палец его повис над клавишей «Запустить программу», но не успел Ферри нажать ее, как на пульте загорелся красный индикатор включившегося автопилота. Хали глянула в плазмагласовый иллюминатор, откуда виден был причал, ожидая старта. Но ничего не произошло.

— Что случилось? — спросила она, чувствуя, что вот-вот впадет в истерику. — Почему не летим?

— Ферри! Экель! Вырубайте эту посудину и выходите!

— Мердок, — проворчал Ферри. — Вечно он все испортит. Должно быть, сбежал из дока. Он перехватил управление, и мы не можем отстрелить причальные затворы.

— Ферри, Экель — если мы срочно не доставим таоЛини в лазарет, она может умереть! Хотите, чтобы ее смерть была на вашей совести? Не создавайте себе про…

Ферри отключил вокодер.

Хали перевела дух.

— Что теперь?

— Теперь? Или ты запомнишь этот полет до конца дней своих, или у тебя и дня не осталось. Держись крепче!

Ферри надавил на «Перезапуск системы», а когда огни на панели погасли — «Оверрайд» и «Ручное». На мгновение его палец задержался над кнопкой «Запустить программу».

— Жми, — бросила Хали.

Палец старика опустился. Пассажирский отсек сотрясла дрожь.

Хали поглядела на своего спутника. Она не ожидала от Ферри такой отчаянной решительности. Он уже, казалось, перешел пределы отчаяния, двигаясь на некоей собственной программе. Только теперь девушка поняла, что старик трезв.

— Нам бы еще справочник пилота, — пробормотал он.

— У вас есть справочник, — отозвался из динамика на потолке металлический женский голос, напугав обоих.

— Ты еще кто, черт тебя дери? — поинтересовался Ферри.

— Я Биттен. Автопилот грузового челнока. В аварийной ситуации могу поддерживать разговор и починяться устным командам. Желаете отстыковаться от Корабля, не так ли?

— Да, но…

Грузовик с ревом рванулся вперед. Сквозь передние иллюминаторы сверкнула Рега, потом поплыла панорама звезд. Челнок отделился от Корабля, начиная медленный разворот к Пандоре. Хали увидала в иллюминатор зияющую на месте восьмого причала дыру, к которой, точно мошкара, уже слетались робоксы, намереваясь взяться за починку рваных краев.

— Н-ну, — пробормотал Ферри, — и что теперь?

Хали попыталась глотнуть, но в горле было сухо.

— Ваэла сказала: колыбель в море, — выговорила она. — Ей что-то известно о…

— Система жизнеобеспечения задействована, — объявил Биттен. — Спящему требуется дополнительный уход?

Хали поспешно обернулась к своей пациентке. Ваэла спала спокойно, грудь ее мерно вздымалась. Расстегнув ремни, Хали подползла к ней и провела серию анализов. Почти все было в норме — давление чуть повышено, адреналин в крови подскочил, но уже падает. Медикаментозное лечение не требуется.

Ее отвлек голос Ферри: старик интересовался у Биттена, когда приблизительно челнок войдет в атмосферу Пандоры.

Хали отвернулась и с растущим недоумением уставилась на незнакомый пульт. Ее жизнь на борту была окончена, и все, что девушка могла сказать о своем будущем, — это то, что оно наступит.

— Два часа тридцать пять минут до входа в стратосферу, — наполнил кабину скрежещущий голос Биттена. — Плюс двадцать пять минут до посадки в Колонии.

— Мы не можем садиться в Колонии! — возразила Хали, возвращаясь на место. — Какие есть альтернативы?

— Для данного аппарата Колония является единственным разрешенным местом посадки, — проговорил Биттен.

— А просто на поверхность нельзя?

— При определенных условиях такая посадка возможна без вреда для судна и экипажа. Однако при отлете были повреждены передние шасси и шлюзовочные клапаны. Для посадки в Колонии они не требуются.

— Но мы не можем лететь в Колонию!

Хали покосилась на старика, но тот застыл — не то от страха, не то в полнейшей покорности судьбе.

— Выживание экипажа без дополнительных средств защиты в других точках поверхности Пандоры маловероятно, — проскрежетал Биттен.

Голова у Хали кружилась. «Выживание маловероятно!» Ей вдруг показалось, что все случившееся — лишь спектакль, поставленная кем-то драма, выдумка. Она глянула на Ферри, но тот продолжал пялиться в иллюминатор. Вот что тревожило ее: Ферри вышел из роли, зашел слишком далеко.

«Но ухо Мердока… дыра в обшивке Корабля…»

— Мы не можем вернуться на борт, мы не можем садиться в Колонии, и на брюхо мы сесть тоже не можем, — заключила она.

— Мы в ловушке, — согласился Ферри, и спокойствие в его голосе Хали очень не понравилось.

Смотри — вот войско малое; воистину, гневают они нас, а мы — войско на страже.

Мусульманская «Книга мертвых», из корабельных архивов.

— То, о чем ты говоришь, — это война, — проговорил Керро, покачивая головой.

Он сидел на теплой земле, прислонившись спиной к стволу дерева. Вокруг лежала пронизанная лунными лучами тьма.

— Война?

Томас потер лоб, глядя на танцующие тени. Ему неприятно было глядеть на Паниля — нагого Пана, беспрестанно привязанного к здешней жизни: то прислонится к стволу, то намотает на руку щупальце пролетающего дирижаблика. Контакт, постоянный контакт: физическое прикосновение.

— Много поколений корабельники знали о войне только в теории, — ответил Паниль. — Клоны и спецклоны вообще не знают о ней, даже через устную традицию. Я сам узнал это слово из обучающих программ Корабля.

Одна луна стояла в зените, другая катила свой бледный серп над изрезанным горизонтом, но для Керро Томас представлялся темной тенью в звездном небе, окруженной смутным ореолом. Такой встревоженный…

— Но мы должны взять Редут, — проговорил Томас. — Это наша единственная надежда. Корабль… Корабль нас…

— Откуда ты знаешь?

— За этим меня и вывели из спячки.

— Чтобы научить нас богоТворить?

— Нет! Чтобы поставить перед вами проблему! Корабль настаивает…

— Проблемы нет.

— Что значит «нет»? — возмущенно воскликнул Томас. — Корабль…

— Оглянись. — Керро обвел рукой залитый лунным светом кратер, листву, подрагивающую на влажном ветру. — Если ты сохранишь свой дом, он укроет тебя.

Томас глубоко вздохнул, чтобы успокоиться хотя бы внешне. Эти джунгли — да, казалось, не было никаких демонов в этом… этом гнезде, как называли его дирижаблики. Но его безопасности недостаточно! Нигде нельзя укрыться ни от Оукса, ни от Корабля! И уклониться от приказов Корабля тоже невозможно. Надо как-то втолковать это Панилю.

— Поверь мне, прошу, — выговорил Томас, — если мы не научимся богоТворить, нам крышка. Человечества больше не будет, никогда и нигде. Я… я не хочу этого.

— Тогда зачем нам нападать на Редут?

— Ты же сам сказал, что это последнее поселение на нижстороне — Колония — уничтожено.

— Верно, но чему ты научишь этих людей нападая? — Голос Паниля бесил своей рассудительностью, лился в тревожном ритме трепещущих на ветру листьев.

— Льюис на пару с боссом уничтожают келп, дирижабликов. — Томас старался говорить так же спокойно. — Время местной биосферы тоже подходит к концу. Или они не…

— Аваата понимает, что происходит с ней.

— Они знают, что их хотят уничтожить?

— Да.

— Разве они не желают предотвратить это?

— Желают.

— Как они собираются это сделать, не разрушив Редута?

— Аваата не тронет Редут.

— Тогда что они собираются делать?

— Что Аваата делала всегда: растить. Аваата и дальше будет спасать всех, кого может. Аваата принесет нас туда, где нам место.

— Разве келп не убивает колонистов? Ты слышал рассказ Ваэлы…

— Еще одна ложь Льюиса, — ответил Паниль, и Томас понял — это правда.

Он уставился на черную стену джунглей за спиной Паниля. Где-то там — знал он — таится немалый отряд выживших, равно нормалов и спецклонов, спасенных на равнинах Пандоры дирижабликами и высаженных здесь, подобно бережно собранным земсторонним растениям. Томас не встречал еще никого из них, но Паниль и дирижаблики описали ему их судьбу. Дирижаблики были способны на такое… и в то же время… Томас в отчаянии помотал головой.

— Такая мощь!

— Чья?

— Электрокелпа! Дирижабликов!

— Авааты, ты хочешь сказать.

— Почему они не воспользуются своей властью, чтобы защититься?

— Аваата единственная понимает власть.

— Что? О чем ты?

— Обладать властью — значит пользоваться ею. Такова природа обладания. А воспользоваться властью — значит потерять ее.

Томас зажмурился, стиснув кулаки. Паниль отказывался понимать. А отказываясь понять, он обрекал на гибель всех.

«Какая это будет потеря! Не только человечество… но и эта Аваата!»

— Они столь многим наделены, — прошептал Томас.

— Кто?

— Аваата!

Вспомнив, что показывали ему дирижаблики, Томас высказал свой вопрос вслух:

— Тот дирижаблик, что принес меня, — знаешь, что он мне показал, когда нас накормили?

— Да.

— На пару секунд прикоснувшись к нему, — продолжал Томас, не слушая, — я увидал в бреду практически полную эволюцию последних геологических и ботанических изменений на Пандоре! Подумать только, мы можем потерять это!

— Это не бред, — возразил Паниль.

— А что тогда? — Томас поднял глаза к плывущим в небе лунам.

— Поначалу Аваата учит касанием. Поток информации не искажается, да, но может порой захлестнуть. По мере того, как ученик учится сосредоточению, поток информации становится для него дискретен, разборчив. Начинаешь отделять нужное от пустой болтовни.

— Болтовни, да. Большая часть — просто шум, но…

— Ты умеешь сосредоточиться, — объяснил Паниль. — Ты выбираешь, какие шумы слышать и понимать. Выбираешь, какие образы видеть и распознавать. Тоже разновидность сосредоточения.

— Как мы можем сидеть тут и обсуждать… обсуждать такие… Все же скоро кончится! Навсегда!

— Между нами перетекает истина, Раджа Томас. От власти касания Аваата переходит к прямому общению — разум к разуму. Полное отождествление с другим. Ты видел, как демоны пожирают остатки лопнувших дирижабликов?

Слова его пробудили интерес Томаса.

— Видел.

— Прямое поглощение информации, самоотождествление. Тот же эффект наблюдался у примитивных созданий на древней Земле — планарий.

— И не говори.

— Нет… преград я не ставлю.

Томас шарахнулся от щупалец пролетающего дирижаблика, которые скользнули по его щеке и задержались потом на миг, оплетая сидящего Паниля. Перед глазами его промелькнули чередой картинки, обрывки невиданных снов. И эта болтовня!

— Твоя тайна продолжает завораживать Аваату, Раджа Томас, — заметил Паниль. — Кто ты?

— Лучший друг Корабля.

В этих словах Керро уловил нечто похожее на истину. Память вернула его в учебную комнату на борту. На долю секунды его охватила ревность и тут же ушла.

— Лучший друг Корабля готов развязать войну?

— Другого пути нет.

— Но кто будет сражаться в этой войне?

— Они и мы — больше некому.

— Но кто это — «мы»?

Томас обвел рукой стену джунглей, надеясь, что указывает в ту сторону, где скрываются принесенные сюда дирижабликами люди.

— И ты намерен противостоять Оуксу насилием?

— Оукс обманщик. Капеллан-психиатр обязан исполнять первую заповедь богоТворения — выживание. Оукс готов пожертвовать будущим всего человечества ради достижения собственных шкурных целей.

— Это верно. Оукс эгоист.

— Чтобы выжить, — продолжал ослепленный негодованием Томас, — необходимо планировать и жертвовать. А кэп должен быть способен жертвовать большим, нежели остальные. В богоТворении мы детей своих отдаем Кораблю. Оукс же заставляет клонов служить его целям, и это при том, что запасы провизии ограниченны. Дети голодают, покуда его игрушки…

Томас умолк, в отчаянии соображая, как же ему заставить поэта понять, что необходимо сделать. Из-за горизонта на востоке выскочила Алки, пронизав молочно-белыми лучами стоящий в кратере туман. Вблизи отчетливо выступил из сумерек каждый блестящий от влаги лист, но в отдалении все по-прежнему сливалось, как на размытой акварельной картине.

— Мы все в опасности, смертельной опасности, — пробормотал он.

— Жизнь всегда в опасности.

— Ну хоть в чем-то мы сходимся.

Томас опустил голову. Взгляд его упал на его же собственные ботинки, и, стоило ему увидать их, как время растянулось, точно в предсмертный миг. Томас вспомнил, как беспомощно болтались его ноги, когда дирижаблик уносил его от клацающего челюстями рвача.

«Смертельная угроза!»

И вспомнился другой миг, сродственный этому, — когда он нажимал стоп-кран на борту безднолета «Землянин», бессчетные века и повторы тому назад. Между решением нажать клавишу и прикосновением прошли годы, и галактики махали ему ветвями на кончиках пальцев. На правом указательном пальце, у самой костяшки, встал торчком один миллиметровый волосок, и что-то крохотное и влажное скользнуло по левой щеке.

— Зачем дирижаблик приволок меня сюда?

— Чтобы сохранить семя.

— Но Оукс и команда из Первой лаборатории погубят нас всех. Никто не спасется. Кого упустят они, прикончит Корабль.

— И все же мы в Эдеме, — проговорил Паниль, легко поднимаясь на ноги. Он обвел кратер взмахом руки. — Здесь есть пища. Тепло. До прибрежных утесов менее километра, до Редута — не больше десяти. И все же мы живем в разных мирах, а ты готов свести их воедино.

— Нет! Ты не понимаешь, что я…

Томас сбился. На него упала тень, и, подняв голову, он увидел, как проплывают в вышине три дирижаблика, волоча в щупальцах массивный резак для пластали и несколько извивающихся человеческих тел. За ними стену кратера преодолели еще несколько дирижабликов. И все тащили с собой людей и оборудование.

Когда один пролетал над ними, отвернув от ветра перепонку паруса, Керро дотронулся до его щупальца.

— Льюис перевел Первую лабораторию в Редут, — проговорил он отрешенно. — Этих людей изгнали. Они в ужасе. Мы должны позаботиться о них.

Томаса захлестнул восторг.

— Ты спрашивал о моем войске? Вот оно! А дирижаблики несут нам оружие! Ты говоришь, они не помогут нам в бою, но…

— Теперь я верю, что ты был когда-то кэпом, — промолвил Паниль. — Хранитель ритуалов и священных облачений — принадлежностей и одеяний беды.

— Я говорю тебе, другого пути нет! Мы должны захватить Редут и научиться наконец богоТворить!

Паниль уставился на него невидящими глазами.

— Или ты не знаешь, что Корабль создан людьми? И все, что проистекает от Корабля, — также людское творение. Корабль не требует от нас ничего, что не шло бы от нас самих.

Томас был уже не в силах сдерживать гнева и отчаяния.

— Ты спрашиваешь меня, знаю ли я, что Корабль — людских рук дело? Да я был среди этих людей!

Для Керро это стало откровением — Томас, клочок воскрешенного прошлого! Он почти видел в этом длань Корабля — прошлое, настоящее, будущее сплетались прекрасным узором. Не хватало только стихов, чтобы воплотить эту красоту. Керро улыбнулся собственному озарению.

— Тогда ты должен знать, для чего вы создали Корабль! — воскликнул он.

Томасу в его словах послышался вопрос.

— Мы летели на безднолете «Землянин» с приказом превратить его в мыслящее существо. Нам оставалось выполнить приказ — или погибнуть. Мы его выполнили. И в миг самоосознания Корабль избавил нас от одной угрозы, чтобы превратиться в иную. Он потребовал, чтобы мы научились богоТворить. БогоТворением Корабля мы должны были наполнить свои жизни — мы и все наши потомки.

Паниль не ответил, молча взирая, как подлетающие стайки дирижабликов сгружают людей и оборудование. Чашу кратера наполняло испуганное бормотание спасенных и негромкий пересвист дирижабликов.

— Так значит, ты говоришь с Кораблем, как и я, — негромко произнес Керро. — И все же не слышишь собственных слов. Теперь я понимаю, для чего Кораблю понадобился поэт.

— На самом деле нам нужен опытный военачальник, — отрезал Томас. — Но за отсутствием такового сгожусь и я.

Развернувшись, он двинулся в сторону ближайшей кучки новоприбывших.

— И чем ты займешься? — поинтересовался Паниль.

— Набором рекрутов.

В процессе ностальгической фильтрации Земсторона в сознании корабельников превратилась в сказочную страну. Представители разных народов, пересказывающие истории своих племен, могли свести их в единое целое лишь в атмосфере золотого века. Никто из корабельников не бывал во всех точках Земли, не сталкивался со всеми ее общественными структурами. На протяжении поколений позитивные воспоминания укреплялись, покуда не приобрели мифологическую окраску.

Керро Паниль, «История Авааты».

Легата сидела за пультом связи в своем кабинетике в Редуте. Кабинет был маленьким и обставленным, судя по всему, в большой спешке. Прямо за столом в стену был врезан люк, ведущий в ее личную каюту, которой Легата, впрочем, почти не пользовалась. Но Оукс был сейчас чем-то занят, и не воспользоваться таким шансом было бы грешно.

Легата вызвала корабельные архивы, набрала личный код доступа и принялась ждать. Может быть, связь с Кораблем уже утеряна?

Консоль зажужжала, и по экрану побежали глифы. Легата поспешно провела сигнал через ворота Бычка, установила барьер случайных чисел и принялась перекачивать досье Оукса в банки данных Редута.

«Попался, Морган лон Оукс!»

А распечатка оставалась спрятанной в старой каюте Оукса на борту — на всякий случай. Оукс мог наткнуться на сделанную Легатой запись, стереть ее и даже добраться по оставленным ею следам до оригинала. Но распечатка, помеченная знаком самого Корабля, останется.

Проглядев досье еще раз, дабы удостовериться, что память не подводит ее, и проверив, работает ли барьер случайных чисел, Легата заперла дверь и решила заняться Хесусом Льюисом. Подчинить Оукса мало — Льюис создал опору собственной власти и держался ее крепко. И Легате очень не нравилось, как он глядел на нее — исподтишка, оценивающе.

Консоль подтвердила, что ворота Бычка открыты, и Легата запросила все имеющиеся данные по Хесусу Льюису.

Индикатор на пульте связи погас. Легата подергала выключатель — ничего. Она ввела код оверрайда, личный код Оукса, попробовала голосовую связь — ничего «Когда я запросила данные на Льюиса!»

Нет. Это, верно, совпадение. Она снова попробовала установить связь, но вызвать корабельные архивы не получалось. Легата встала, вышла в коридор и, пройдя через приемник для спецклонов, заняла свободную консоль там. С тем же результатом.

«Мы отрезаны».

Она поблагодарила уступившего ей место бледного тонкопалого спецклона и вернулась к себе. Полагалось бы — и Легата знала это — уведомить Оукса. Теперь, когда Колония погибла, а связь с Кораблем утеряна, они были предоставлены самим себе, затерянные на планете, все крепче бравшей Редут в кольцо осады.

Да, Оуксу придется сказать. Легата пристроилась за пультом и попыталась связаться с боссом. Свободной оказалась только линия голосовой связи. Когда Оукс нетерпеливо рявкнул, что занят, Легата заявила, что ее дело отлагательства не терпит.

— Мы в ловушке, — проговорил Оукс, молча выслушав ее.

— Каким образом? — поинтересовалась Легата. — Нас некому ловить.

— Нас подставили, — настаивал Оукс. — Жди меня.

Связь прервалась. Динамик возмущенно пискнул, и только тогда Легата сообразила, что босс не спросил, где ее искать. Он что, постоянно за ней шпионит? «Что он видел… и сколько уже знает?»

Не прошло и минуты, как люк распахнулся. Оукс стоял на пороге, белый его комбинезон промок от пота.

— Эта баба, таоЛини, — заявил он с порога срывающимся от волнения голосом, — Паниль и Томас — они хотят погубить нас!

Он замер на пороге, буравя Легату взглядом.

— Это невозможно! Я сама видела, как Томаса унес дирижаблик. И Паниль…

— Они живы, говорю тебе! Живы и строят против нас козни!

— Как?..

— Снова взбунтовались клоны! И Ферри прислал письмо с какими-то невнятными предупреждениями. Льюис считает, что они где-то рядом, в какой-то долине. У них и люди, и оборудование. Они готовятся к атаке.

— Как может кто-то…

— Зонды. Льюис рассылает зонды. И там действительно кто-то прячется. Приборы сходят с ума — помехи, от которых Льюис до сих пор не может избавиться, — но можно быть уверенным: там большая концентрация биомассы. И металл.

— Где?

— На юге. — Он вяло махнул рукой. — Чем ты занималась, когда связь с бортом прервалась?

— Ничем особенным, — соврала она. — Просто прервался контакт.

— Нам нужна связь! Там остались люди, материалы, продовольствие. Все тащи сюда!

— Я пыталась. Вот, посмотри. — Она выскользнула из кресла, уступая Оуксу место перед пультом.

— Нет… нет… — Похоже было, что он попросту боится сесть за ее консоль. — Я… тебе верю. Просто…

Легата вернулась в кресло.

— Просто — что?

— Ничего. Попробуй связаться с Льюисом. Пусть подойдет в центр управления.

Оукс развернулся на каблуках, и люк с шипением затворился за его спиной.

Легата запустила программу поиска, подвесив на нее сообщение для Льюиса, и снова попыталась связаться с бортом. Ответа не было. Она молча уставилась на пульт. В душе ее закипало сожаление, почти жалость, скорбь по тому Моргану Оуксу, каким тот мог бы стать. Но сейчас он приближался к пределу отчаяния, до которого мечтала довести его Легата.

Пусть кто-нибудь нападет на Редут. Что бы ни случилось, Легата будет готова воспользоваться тем материалом, что успела получить.

«В худшую для тебя минуту, Морган лон Оукс! Ты сможешь оценить мой расчет… как никогда не ценил прежде».

Случится ли это на глазах у Томаса? Возможно ли, чтобы Томас уцелел, возглавил нападение на Редут? Подумав, Легата рассудила, что возможно. Томас, второй кэп. Безотказный Томас, который видел, как она бежит П, помог ей в минуту отчаяния и никому не обмолвился об этом.

«Сдержанность. Доброта и сдержанность. Теперь таких не делают».

Сомнения одолели ее. Возможно, выживание человечества на этой планете действительно зависит от Оукса и Льюиса? Но Колония погибла, Редут — в осаде если не мифического войска Томаса, то фауны самой Пандоры. Потом Легате вспомнилась Комната ужасов. Как вписать ее в любой план выживания? Комнату ужасов невозможно было оправдать ничем, она выдавала негативные, саморазрушительные устремления своих создателей. Все, что было связано с ней, что выходило из нее, таило в себе смерть, глад, чудовищное порабощение. Нет… выживание тут ни при чем.

«Оукс отправил меня в Комнату ужасов».

Этого не исправишь ничем. Но Томас… он охранял ради нее входной люк. Его инстинкты способствовали выживанию. Легата поклялась себе, что сделает все, что в ее силах, чтобы его порода не исчезла с лица Пандоры.

«Но какой ценой? — спросила она себя, и сомнения вернулись вновь. — Какой ценой?»

Мною овладело жуткое чувство страшной, висельной радости, ибо я полагал, что за долгие годы человечество хитроумными стараниями Корабля лишилось самой способности воевать. Я решил, что война была изгнана из их генов к тому самому часу, когда эта способность была людям нужнее всего.

«Диатрибы Томаса», из корабельных архивов.

Металлический голос Биттена раздался из динамика на потолке, когда Хали в очередной раз проверяла состояние Ваэлы, и задолго до того, как грузовик должен был войти в атмосферу.

— Знаете ли вы некоего Керро Паниля?

При звуках этого имени Ваэла шевельнулась и забормотала во сне, потирая обеими руками живот.

— Да, мы знаем Керро, — ответила Хали, убирая прибокс в футляр. — А что?

— Вы желали совершить посадку в любом месте, кроме Колонии, — ответил Биттен. — Теперь это возможно.

Ферри злобно покосился на динамик:

— Ты же говорил, что мы нигде больше не можем сесть!

— Я связался с Керро Панилем, — ответил автопилот. — Он заверил меня, что Колония уничтожена.

— Уничтожена? — Хали осела в кресло, потрясенная.

Ферри вцепился в подлокотники так, что у него пальцы побелели.

— Но ты запрограммирован на посадку в Колонии!

— Напоминаю: я — аварийная программа, — ответил Биттен. — Ситуация подпадает под определение аварии.

— Тогда где нам садиться? — спросила Хали, чувствуя, как зарождается в ней надежда. «Связался с Керро!»

— Паниль утверждает, что я могу совершить безопасную посадку в море близ поселения, называемого Редутом. Он готов провести нас к месту посадки.

Хали проверила ремни, удерживавшие Ваэлу в кресле, вернулась на место пилота и пристегнулась сама. Прямо перед ней, за плазмагласовым иллюминатором проплывал слепяще-яркий диск планеты.

— Они нашей смерти хотят! — пробормотал Ферри. — Сволочи!

— Желаете выбрать альтернативное место посадки? — осведомился автопилот.

— Да, сажай там, — распорядилась Хали.

— Это рисковано, — предупредил Биттен.

— Сажай! — рявкнул Ферри.

— При голосовом управлении данной программой необязательно повышать голос, — напомнил Биттен.

Ферри перевел взгляд на медтехника.

— Они нашей смерти хотят.

— Я слышала. Ты о чем?

— Мердок сказал, что мы должны приземлиться в Колонии.

Хали уставилась на него, взвешивая каждое слово. Или старик не понимает, что ляпнул?

— Так, значит, это подстава, — проговорила она. — Ты подстроил этот перелет.

Ферри, помаргивая, молча взирал на нее.

— Но ты отрезал Мердоку ухо, — вспомнила Хали.

Ферри оскалился в жуткой ухмылке.

— Он что-то сделал моей Рашель. Я знаю.

Хали скрестила руки на груди, пытаясь понять, что же старик недоговаривал. Взгляд ее упал на лазерный скальпель, торчащий в петлице наружного кармана комбинезона: тонкий стержень, таивший в себе жизнь или смерть.

«Ему приказали взять с собой оружие, на случай, если я кинусь на него!»

— Я все подстроил как случайность, — бормотал Ферри. — Но я знаю, они что-то сделали с моей Рашель. А грязные делишки за них делает Мердок. — Он кивнул Хали. — В Комнате ужасов. Там все и делается. — При словах «Комната ужасов» его передернуло. — Значит, нам полагалось спуститься в Колонию, а там уже пусто, — говорил старик. — Демоны, да… Здорово. Не понравилось им, что я про Рашель спрашивал.

Хали облизнула губы.

— Что… что такое Комната ужасов?

— Это в Первой. Там все ужасы-то и творятся. Это из-за Рашель, я знаю. А еще я слишком много пью. После Комнаты такое бывает.

— Коррекция принята, — перебил его Биттен.

— Что-что? — не понял Ферри.

— Говорит Биттен. Я принял от Керро Паниля данные для коррекции курса.

— Ты посадишь нас в море? — спросила Хали, внезапно испугавшись за свою пациентку.

— У берега. Паниль уверяет, что после высадки нам помогут.

— А что с демонами? — поинтересовался Ферри.

— Если вы подразумеваете местную фауну, то можете защищаться оружием из грузового трюма.

— Ты везешь… оружие? — переспросила Хали.

— Согласно грузовой декларации, в трюме находятся пищевые концентраты, строительное оборудование, медикаменты, комбинезоны и оружие.

Хали покачала головой.

— Я знала, что для выживания на нижстороне оружие необходимо, но не думала… что его производят на борту.

— А ты знаешь, что такое оружие? — Ферри посмотрел ей прямо в глаза.

Хали вспомнила уроки истории и солдат у лобного места.

— О да. Знаю.

— Этот вот скальпель… — Ферри коснулся стерженька в кармане. — Концентрированные кислоты, резаки по пластали для строителей, ножи, топоры…

Хали проглотила вставший в горле комок. Все, чему она училась в бытность медтехником, восставало против этой перспективы.

— Если мы готовимся… убивать, — прошептала она едва слышно, — мы станем убивать.

— Там, внизу, или убиваешь, или умираешь, — ответил Ферри. — Так хочет босс.

В этот миг грузовик вошел в верхние разреженные слои атмосферы Пандоры. По кабине прошла волна вибрации.

— Убежать мы не можем? — спросила Хали слабым шепотом.

— Некуда бежать, — ответил Ферри. — Тебе следовало бы знать. Все корабельники достаточно знают о нижстороне, чтобы понимать это.

«Драться или бежать, — подумала Хали, — а бежать некуда». Ей пришло в голову, что на Пандоре люди превращаются в дикарей.

— Доверься мне, — проговорил Ферри, но старческий голос дрожал, и слова прозвучали жалко.

— Да, конечно, — отозвалась Хали.

Грузовик начал тормозить. Перегрузка прижала ее к ремням, и медтех обернулась, чтобы удостовериться, что Ваэла пристегнута надежно.

— Мы опустимся в колыбель моря, — проговорила Хали. — Так сказала Ваэла. Помнишь?

— Да что она может знать? — огрызнулся Ферри — тем испуганным ноющим тоном, за который Хали всегда его презирала.

Это знает истинный муж: струны всех путей сплетаются в канат великой крепости и цели…

Керро Паниль, «Избранное».

Керро долго сидел в тени прибрежных утесов, чувствуя, как надвигается из космоса присутствие. Внизу, куда уводила крутая тропа, простиралось море, за спиной утесы стремились к небесам. Аваата первой сообщила ему о грядущем, и на миг Керро соскользнул в образ мыслей Томаса.

«В Редуте узнают, куда сел челнок, пошлют своих убийц…»

Но Аваата успокоила его, уверила, что передаст системам Редута ложные образы, скрывая пролет челнока. И подобными же наваждениями Аваата скроет гнездо.

Скала холодила спину. Время от времени Керро закрывал глаза и тогда не видел янтарного свечения двойных сумерек — два солнца, ползущие под самым горизонтом, озаряли небеса Пандоры.

Корабль знает, где он и чем занимается — от Корабля ничего не скроешь. Может, его всеведущий разум действует теми же путями, что и Аваата? Где таится этот разум — в мельчайших перепадах напряжения среди электрических цепей или Корабль и Аваата равно отслеживали потоки иных энергий?

Присутствие с орбиты надвигалось… все ближе… потом Керро увидел.

Грузовик выскочил из-за горизонта, как плоский камушек, скользящий по зеркальной глади вод. Траектория его спуска была обманчиво крутой — в нижние слои атмосферы челнок вошел еще за горизонтом. На глазах зачарованного зрелищем Керро челнок подпрыгнул, устремляясь вверх, потом снова пошел вниз, надвигаясь на поэта раскаленной глыбой.

Захрустела галька под башмаками приближавшегося Томаса, но Керро не обратил внимания. Он был падающим челноком, это он мчался в жарких янтарных небесах.

— Справишься? — поинтересовался Томас.

— Делаю, — прошептал Керро, жалея, что приходится отвлекаться.

Пока в пандоранских сумерках не загорелась падающая звезда челнока, он сам не был уверен, что справится.

— Я думаю их сюда, — прошептал он изумленно.

— Кто там? — спросил Томас.

— Аваата не говорит.

Томас сухо хохотнул.

— Сюрприз от Корабля. Может, новые рекруты?

Он обошел Керро и двинулся вниз по узкой тропе, лавируя между загадочно плывущими тенями.

«К берегу, где прибой… Волны будут мешать посадке».

Когда шаги Томаса стихли внизу, на берег пала тьма — бессолнечная двойная ночь, где зарождались величайшие загадки Пандоры.

Керро представлялся себе маяком. Передатчиком, на чей сигнал наводится идущий на посадку челнок. Жизни пассажиров зависели сейчас от его упорства. Аваата хотела, чтобы челнок опустился здесь… а он верил Аваате.

«Идите в море, — думал он. — В море… в море…»

У скальной гряды, нависшей над ним, рассвистелись дирижаблики, и Керро понял, что ему пора присоединиться к Томасу на берегу. Поднялся он с трудом — за время долгого сидения затекли ноги. Чтобы не замерзнуть, Керро пришлось даже натянуть белый корабельный комбинезон, который Аваата хранила в гнезде.

Когда Керро ступил на тропу, один из дирижабликов завис над ним, опустив щупальца к самой земле, чтобы подхватить поэта, если тот оступится.

«Аваата, сестра моя», — подумал Керро, и дирижаблик насвистел ему ответ.

Крутая тропа среди остробоких скал казалась Керро привычной, настолько, что он мог нести в себе маяк, не отвлекаясь на то, куда поставить ногу, и одновременно размышлять, вспоминая, как недоверчиво расспрашивал его Томас.

Он требовал объяснений и не верил почти ничему из услышанного.

«Он верит, что Аваата проецирует в его мозг странные образы. Что я научился тому же, что я — мастер иллюзий. Он верит только в то, что может потрогать, и даже в том сомневается».

— Аваата, — вспомнил Керро собственные слова, — не порождает видения. Она даже не она. Я потому и говорю — Аваата и дирижабликов называю — Аваата.

— Мне известно это слово! — воскликнул Томас.

— Единое во множестве. Это слово из древнего языка народа моей матери.

— Твоей матери? — изумленно переспросил Томас.

— Разве Корабль не сказал тебе? Я рожден из чрева женщины, женщиной выношен и выкормлен. Ты, кажется, говорил, что Корабль обо всем тебе поведал?

Томас хмуро глянул на него, из чего Керро заключил, что попал в больное место. Но ни это, ни что-то другое не помешало Томасу собрать армию — ни разъяснения истинной природы Авааты, ни насмешки над ограниченностью его знаний. Половина этой армии — и спецклоны, и нормалы — ждала сейчас наверху, на скалах, молясь, чтобы на борту челнока нашлось оружие. Многие заранее спустились к берегу.

В темном небе над головой Керро его страж-Аваата посвистел горестно и весело, откликаясь на его мысли.

«Сможет ли эта армия спасти тебя?» — спросил Керро.

«Аваата умрет через несколько суток. Возможно, она возродится».

«Оукс еще не победил, — подумал Керро. — Льюис со своими вирусами и токсинами — они не понимают твоей силы».

Из дыхалец дирижаблика вырвался негромкий пересвист — так Аваата могла бы выразить сомнение. «Чем вызвано это чувство безнадежности, — подумал Керро. — Усилиями Томаса или неизбежной гибелью Авааты — электрокелпа/дирижабликов, организмов-клеток, единства во множестве?»

Эта мысль напугала его.

«Если ты решишь, что тебе конец, — подумал он, спускаясь к берегу, — тебе точно конец!»

Он вышел из расселины между утесами и ступил на широкий песчаный пляж. Томас стоял у самой кромки прибоя — еще одна черная тень среди многочисленных валунов. Могучие валы разбивались о гальку, на ветру носились соленые брызги. Ритм прибоя гремел в воздухе, через песок пробирал до костей. Керро коснулся скальных ворот, пропустивших его в это прибрежное царство, — утес был холодный, влажный и тоже вздрагивал под ударами волн.

Без усмиряющего море келпа прибой начинал подмывать берега — разбивая прибрежные скалы в часы прилива, унося обломки в бездну. Скоро все, что построила Аваата, будет поглощено бешеной пучиной.

Страж-Аваата висел над плечом Керро. Щупальце касалось щеки поэта, разделяя с ним память чувства.

«Да, это самое место».

Это здесь, вспоминал Керро, он учился воспринимать складывавшиеся веками поэмы, славящие скалу, и песок, и море, и жизнь-в-себе Авааты, подчиненную извечному ритму кружения лун и солнц. Здесь череду ударов волн о берег прерывало порой громкое «Шлеп!» оторвавшегося от материнских стеблей дирижаблика, который уплывал прочь, волоча по воде пуповинные щупальца. Хотя вся Аваата была единым существом, Керро ощущал особенное сродство с этим рожденным в ночи дирижабликом. Он вслушивался и приветствовал песней рождение каждого. Далекое «Шлеп!» завораживало его, наполняя ощущением чуда, точно услышанная молитва. И крохотное создание взмывало над темными водами, улетая в ночь.

«И этого больше не будет?»

Керро шептал строки гимна этим погибающим клеткам Авааты и чувствовал, как тело его передает их в слиянное единство, словно поэт стал наконец единым целым с Аваатой.

«О единый цветок, что превыше букета.

Вечно вспоминая союз без объятья:

Перерождение.

О золотая истина, расцветающая в ночи!»

От его слов море засияло — одновременно отсветами вставших лун и сиянием дружбы Авааты. И в этом свечении из темноты выступила партизанская армия Томаса. Сам ее вожак казался силуэтом в ночи. Керро вышел из тени скальных ворот и приблизился к загадочному «другу Корабля».

— До посадки менее двух минут, — сказал Керро.

В груди его горел маяк, мерно подмигивающий огонек, связывавший его со стальным чудовищем, падающим с небес.

— Оукс вышлет зонды, — буркнул Томас.

— Аваата поможет мне заглушить их сигналы. — Керро улыбнулся в темноте. — Не присоединишься ко мне?

— Нет!

«Ты слишком многое таишь в себе, Раджа Томас».

— Но мне нужна твоя помощь! — сказал Керро и ощутил, как гневается Томас, как нарастает внутри него напряжение.

— Что мне делать? — выдавил кэп.

— Поначалу попробуй взяться за щупальце Авааты. Это необязательно, но помогает.

С ночного неба спустилось черное щупальце. Томас с явной неохотной протянул руку и сжал в ладони чужую теплую плоть.

В тот же миг сознание его слилось с тем, что вело челнок к месту посадки. Он видел, как парят прямо над ним два дирижаблика, как стоит он сам на утрамбованном прибоем песке, видел место-куда-вести. Но ритм полета завораживал его.

«Если бы в те времена на Лунбазе мне кто-нибудь сказал, что я станут сажать челнок при помощи телепатии и пары кактусов, поющих в ночи…»

«Мыслящих!»

От вмешательства Авааты уйти никак не удавалось. Аваате не понравилось, что ее обозвали растением. В мнимом голосе Томасу послышалось нечто… не совсем досаду, но нечто похожее.

«Аваата смущает меня», — извинился он.

«Ты сам вводишь себя в смятение. Зачем ты прячешь свое истинное лицо?»

Томас отдернул руку от горячего щупальца, но Аваата не ушла из его мыслей.

«Ты лезешь туда, где тебе не место!» — возмутился он.

«Аваата не лезет!» — В ответе слышалась обида.

Керро показалось, будто он подслушивает семейный спор. Томас кипел от злости, чувствуя, что не в силах по своей воле прервать контакт с Аваатой, что Аваата жаждет пробить тот барьер, которым он окружил свою потаенную суть.

— Сажаем грузовик, — проговорил он. — Из Редута уже вылетели зонды.

Керро отключил собственный маяк, заставив себя сосредоточиться на зондах. Томас пускай набивает собственные шишки.

Первый зонд рассек воздух над берегом, устремляясь туда, где, как рассчитывал центральный компьютер, должен был пройти курс челнока. Керро, как научила его Аваата, представил себе опустевшие скалы и передал этот образ зонду, чувствуя, как вливается созданная им иллюзия в электронные цепи. Перегрузка едва не расколола зонд, отвернувший от выросшей перед ним несуществующей скалы.

«Они подходят все ближе», — подумал поэт.

Он знал, почему. Каждая новая иллюзия отличалась от другой, и из этих расхождений достаточно мощный компьютер в Редуте мог добыть осмысленные данные.

В мозгу Керро промелькнули полученные Аваатой данные. Они находились под постоянным наблюдением.

«Да, — согласился поэт. — Патрулей стало больше».

«Вдесятеро за последние двенадцать часов, — уточнила Аваата. — Почему Томас не понимает своей роли?»

«Может быть, такова его природа?»

«Ты опознал того, с кем связался на борту челнока?»

Керро попытался осмыслить этот вопрос, вспомнив, что испытывал, служа маяком, и озарение сошло на него. Он вернулся в сознание Томаса, заново восстановив связь с грузовиком.

«Томас, с кем ты связан на борту?» — спросил Паниль.

Томас поразмыслил на этим. Ощущение чужого присутствия за облаками было почти осязаемым. Если это иллюзия, то весьма убедительная.

«С кем?» — настаивал поэт.

Томас понимал, что это не может быть корабельник — человек, ощутив прикосновение чуждого сознания, в первый миг просто запаниковал бы. Но кто тогда?

«Биттен».

Опознавательный сигнал челнока пришел безошибочно ясным; простая, сосредоточенная, бесстрастная мысль.

— А-а, — протянул Томас.

Керро больше всего поразила эмоциональная реакция Томаса: душевное веселье. Биттен был бортовым компьютером, и осознание того факта, что он телепатически связан с автопилотом, едва ли могло кого-то позабавить. Видно, то был еще один признак тайны, что так привлекала Аваату в этом человеке.

Потом обоим пришлось войти в плотный контакт с Биттеном. Керро не мог объяснить, почему это вызывает у него такой панический ужас. Но страх пронизывал каждый его нерв, проникая и во все клетки Авааты.

КОРАБЛЬ: Я поведал тебе классическую историю о Пандоре и ее ящике.

ПАНИЛЬ: Я знаю, откуда эта планета получила свое название.

КОРАБЛЬ: Где бы ты спрятался, когда из ящика выползли змеи и тени?

ПАНИЛЬ: Под крышкой, конечно.

Керро Паниль, из корабельных архивов.

Ваэле казалось, что она погружена в сон, где невозможно доверять никаким ощущениям. Она плотно зажмурилась, отгородившись веками от мира, но этого было мало. Какая-то частичка ее сознания подсказывала, что она управляет посадкой грузовика. «Безумие». Другая частичка добросовестно запоминала все, что происходило, прежде чем два солнца взойдут над скрытым в сумерках Черным Драконом. Где-то там, в глубинах теней, прятался Керро Паниль. «У меня бред».

«Хали!»

Ваэла ощущала тревогу медтехника… а та была где-то рядом. Странная тревога — беспокойство, сдерживаемое одной лишь силой воли.

«Хали ужасно боится, а еще больше боится показать свой страх. И хочет, чтобы кто-то взялся командовать.

Ну конечно — Хали никогда не покидала Корабля».

Ваэла попыталась шевельнуть губами, пробормотать что-нибудь успокаивающее, но во рту слишком пересохло. Говорить было непосильно тяжело. Кресло в грузовом челноке, падающем в морские волны, к которому Ваэла была пристегнута, казалось ей хитрой ловушкой.

В сознании ее всплыли строки Керро, и Ваэла уцепилась за них, завороженная ужасом, не в силах вспомнить, где она слыхала эти слова:

«Твой путь станет верен, когда в черной драконьей ночи синий увидишь прочерчен рассвет».

Хали была рядом, она тоже слышала эти строки — и отвергала их. Ваэлу захлестнуло чувство, заставив мысленно потянуться к Хали, обнять, утешить, и она знала это чувство — любовь одного мужчины. Но Пандора была уже близко — белая полоса бешеного прибоя, от которой Ваэле хотелось шарахнуться. И дитя в своем чреве она тоже ощущала, еще одно сознание, чье бытие распространялось, и распространялось, и распространялось…

Ваэла вскрикнула, но голос ее потерялся в грохоте, стоне измученного металла, когда челнок ударился днищем о воду. На несколько секунд вибрация унялась; челнок скользил к берегу, утюжа воду и постепенно теряя скорость, потом подпрыгнул, со скрежещущим раздирающим уши грохотом ударился о берег и остановился.

— А где же люди? — Это был голос Хали.

Ваэла открыла глаза и увидала потолок убогой пассажирской кабины челнока — стальные балки, слабый багровый свет аварийных ламп. Где-то шумел прибой. Челнок покачивало и трясло, время от времени слегка разворачивая.

— Там кто-то есть. — Старик Ферри.

Повернув голову, Ваэла увидела, как Хали и Ферри отстегивают ремни безопасности. Плазовый иллюминатор за их спинами обрамлял трещиноватую стену черного камня, подсвеченную наружными лампами.

Ферри коснулся пульта; что-то зашипело под ногами Ваэлы, и в открытый люк ворвался холодный морской ветер. За лучами прожекторов царила темнота. На миг в люке столкнулись две фигуры, и, словно пробуждаясь ото сна, Ваэла узнала входящих — это были Керро и Томас.

— Ваэла! — воскликнули оба разом, явно пораженные ее видом.

Хали отодвинулась от пульта, заметив, как пристально Керро смотрит на огромный живот Ваэлы. Она сообразила, что ни он, ни его спутник не ожидали увидеть здесь эту женщину, во всяком случае, не на последней стадии беременности.

— Керро, — пробормотала она.

Все в том же изумлении он обернулся к ней.

— Хали?

Томас неожиданно расхохотался, запрокинув голову.

— Ну ты посмотри! Действительно — сюрприз от Корабля!

Ваэла завозилась, расстегивая пряжки, и Хали бросилась ей на помощь. Снаружи гремел прибой, и волны заплескивались в люк.

— Привет, — прошептала Ваэла.

Сделав три коротких шажка, она подошла к Томасу и обняла его.

Хали попыталась разобраться в чувствах, отразившихся на лице незнакомца. «Страх?»

Керро тронул ее за руку.

— Это Раджа Томас, полководец и Немезида Моргана Оукса.

— Полководец? — Хали недоуменно переводила взгляд с Керро на Томаса и обратно.

Томас осторожно высвободился из объятий Ваэлы и, поддерживая ее за плечи, обернулся к поэту.

— Ты можешь смеяться над этим?

— Да никогда в жизни. — Керро помотал головой.

Какой смысл крылся за этими репликами, Хали не понимала и готова была уже спросить, когда Томас заговорил.

— Что еще на борту?

Ответил Биттен-автопилот. Скрежещущий голос из динамика забивался треском помех, но перечень грузов прозвучал вполне разборчиво.

— Оружие! — воскликнул Томас. Он подбежал к распахнутому люку, крикнул что-то собравшимся на берегу, обернулся. — Надо разгрузить эту посудину, прежде чем ее разобьет прибой или сюда явятся люди Оукса. Все наружу!

Кто-то коснулся плеча медтехника. Она обернулась — Ферри.

— Кажется, ты должна кое-что объяснить.

Даже требования его звучали как-то стыдливо.

— Потом, — отмахнулся Томас. — На берегу ждет проводник, она покажет дорогу в лагерь. И расскажет все, что вам следует знать.

— А демоны? — поинтересовался Ферри.

— Здесь их нет, — бросил Томас. — Теперь скорее, пока…

— К нему нельзя так относиться! — возмутилась Хали. — Если бы не он, Мердок… мы бы погибли!

Керро бросил загадочный взгляд поначалу на Хали, потом на старика.

— Хали, этот хрыч работает на Оукса… но больше на самого себя. Он искушен во всех тонкостях политики и знает, что нас можно продать дорого.

— Это все в прошлом! — забулькал Ферри. Жилки на его носу вздулись червячками.

— Проводник ждет, — повторил Томас.

— Ее зовут Рю, — добавил Паниль. — Ты можешь ее помнить… как соседку Рашель Демарест по каюте.

Ферри сделал глотательное движение, попытался заговорить, глотнул снова.

— Рашель?.. — наконец выдавил он.

Керро медленно покачал головой.

Из глаз Ферри выкатилась единственная слезинка и скользнула по исчерченной морщинами щеке. Он судорожно вздохнул и, отвернувшись, поплелся к люку. Все силы, вся настойчивость, которые он выказывал только что, разом покинули его.

— Он правда спас нас, — проговорила Хали. — Я знаю, что он шпион, но…

— А вы кто? — поинтересовался Томас.

— Медтехник Хали Экель, — представил ее Керро.

Хали поглядела на Томаса. Какой он высокий! Лицо его словно застыло навек в безвременной зрелости, но протянутая для пожатия рука оказалась по-юношески крепкой. Твердая рука, уверенная. Хали осознала вдруг, что Керро обнимает Ваэлу, подталкивая ее к люку.

— Медтехник, — повторил Томас. — Вы нам очень пригодитесь, Хали Экель. Пойдемте.

Хали не поддалась его цепкой хватке. Она внимательно смотрела, как Керро с любопытством касается пальцем живота Ваэлы. Томас тоже заметил этот жест.

— С ней что-то не так. Живот так быстро растет…

«Томас любит ее», — поняла Хали. Такая забота звучит в его словах…

— Мой прибокс показывает, что до родов осталось двое суток, — отозвалась она.

— Не может быть!

— Но это так. Двое суток. В остальном… — Хали пожала плечами, — она совершенно здорова.

— А я говорю — это невозможно! Чтобы развиться до такой стадии, плоду требуется…

— Льюису это под силу. Ты же помнишь, что рассказывали спецклоны, — заметил Керро, не скрывая, что недоумение Томаса его смешит.

— Да, но… — Томас помотал головой.

— Сможешь сама добраться до берега, Хали? — спросил Керро. — Корма челнока уже рушится. И, мне кажется, Ваэла…

— Да, конечно.

Она прошла мимо него — знакомое лицо, знакомое тело, только страшно исхудавшее, но почему-то ей показалось: «Это не Керро, которого я знала! Он изменился… и сильно».

— Я хочу осмотреть ее, — пробормотал Томас за ее спиной.

Ибо человек не знает своего времени. Как рыбы попадаются в пагубную сеть, и как птицы запутываются в силках, так сыны человеческие уловляются в бедственное время, когда оно неожиданно находит на них.[14]

Христианская «Книга мертвых», из корабельных архивов.

— Взорвите этот резак! Детали меня не интересуют. — Льюис отключил линию связи и обернулся к Оуксу, стоявшему в другом конце центра управления. И, словно взгляд этот был исполнен некоего мистического значения, оба посмотрели на большой экран.

Вокруг них продолжалась рабочая суета — пять десятков человек руководили оборонительными системами Редута под надзором расставленных по углам зала природнорожденных с оружием в руках. Но стоявшей рядом с Оуксом Легате показалось, что на зал опустилась ватная тишина. Она тоже глянула на экран.

Снаружи вставала Рега, и в ее свете виднелись плотное кольцо дирижабликов и толпы демонов, ожидающих среди окрестных скал и до сих пор не двинувшихся с места. Но этим утром к уже знакомой картине добавился новый элемент. На плоской вершине утеса, что на юго-восток от периметра, сидел оплетенный щупальцами дирижабликов нагой мужчина. Телескопические объективы позволяли рассмотреть его лицо. Это был поэт Керро Паниль.

А на равнине у подножия утеса стоял поставленный на колеса резак по пластали. Вокруг установки сгрудились спецклоны и природники. Смертоносное жерло резака смотрело прямо на Редут — слишком далекое, чтобы причинить реальный вред, но, несомненно, угрожающее.

А страшнее всего было, что ни один демон не бросился на выжидающих рядом с резаком людей. Чудовищные твари Пандоры в загадочной покорности ждали вместе с ними.

— Через пару секунд узнаем, — бросил Льюис.

Пока Легата глядела в экран, он пересек зал и остановился рядом с Оуксом.

— А что, людей туда послать нельзя? — спросил Оукс. — Лобовым штурмом мы смогли бы эту штуку разнести.

— И кого мы пошлем?

— Клонов! Их у нас — вот сколько! — Он провел ребром ладони по горлу. — А жратвы на всех не хватит. Если послать толпу, хоть половина да добежит.

— И с чего бы им это делать? — полюбопытствовала Легата.

— Что? — Оукс недоуменно воззрился на дерзкую.

— С какой стати им выполнять такой приказ? Они прекрасно видят демонов. Где-то на равнине будут нервоеды. Зачем клонам рисковать?

— Чтобы спастись, конечно. Если они останутся здесь, ничего не делая… — Оукс сбился и замолк.

— Твоя судьба — их судьба, — заметила Легата. — Может, даже хуже. Они спрашивают, почему ты не с ними.

— Потому что… я — кэп! Моя жизнь важнее для общего спасения!

— Важнее, чем их жизни — для них самих?

— Легата, что ты…

Оукса прервала ослепительная вспышка на экране и грохот, настолько мощный, что у него едва не лопнули барабанные перепонки. Изображение с большого экрана пропало, сменившись «снегом» помех. Легату грохот едва не сбил с ног, и она уцепилась за край пульта. Льюис упал. В коридоре за дверями центра управления визжали люди и слышался топот ног.

— Включи экран! — бросил Оукс Легате.

— Должно быть, мы попали в резак, — прохрипел Льюис, поднимаясь на ноги.

Легата подскочила к пульту, запустив программу поиска действующих сенсоров периметра. Нашелся один, откуда Редут был виден сверху, до самых утесов, где плыли стаи дирижабликов. Паниль все еще восседал на скале, резак и обслуживающая его команда торчали у подножия. Ничего не изменилось.

В люк центра управления замолотили кулаки. Кто-то открыл замок, и в зал хлынули спецклоны и природники с воплями: «Нервоеды! Нервоеды! Закройте двери!»

Льюис метнулся к ближайшему пульту, запуская программу герметизации. Зашипели затворы, и в ту же минуту все увидали, как на стену Редута налетает первая волна перепуганных беглецов. Легата повернула камеру, и все увидели дымящийся пролом в стене периметра и толпу, с разбегу разбивающуюся о запертые створки шлюзов. Забарабанили по люкам кулаки. Издалека глухой стук казался еще более ужасным, придавая всей сцене нечто неестественное.

Внезапно Льюис схватил за руку одного из новоприбывших и потащил его к Оуксу. Легата узнала его — один из надсмотрщиков, природник по имени Марко.

— Что там произошло, черт побери? — грозно спросил босс.

— Не знаю. — Надсмотрщик беспомощно моргнул, глядя больше на экран, чем на своего начальника. — Мы взяли новый резак, дальнобойный, и врезали в радиусе метра от них…

— Промахнулись, что ли? — взвыл Оукс, багровея.

— Нет! Нет, сэр. Метра хватит. С такой дистанции резак плавит скалу на десять метров от эпицентра. Просто…

— Все в порядке, Марко, — успокоил его Льюис. — Просто расскажи, что случилось.

— Этот все тот парень на скале. — Марко ткнул пальцем в экран.

— Он ничего не делал, — возразил Оукс. — Мы все время смотрели на экран и…

— Пусть Марко расскажет, — перебил его Льюис.

— Едва можно было взглядом уследить, — пояснил надсмотрщик. — Луч ударил в метре от них, я уже видел, как раскаляется камень. А потом он… изогнулся. Врезал прямо в того парня на вершине. Я почти увидел, как он светится, а потом луч отразился и упал на нас!

— Наш резак… рванул? — уточнил Льюис.

— Так быстро, что едва пара наших спаслась.

— Пошлите клонов… — распорядился Оукс.

Только увидав, как толпа непроизвольно качнулась к нему, он осознал, в какой опасности находится. Более половины работников центра были клонами, и почти все беглецы, набившиеся в безопасный зал, — тоже.

— Точно! — гаркнул кто-то из-за спин. — Вам здесь торчать, а нам — головами платить!

Из противоположного конца зала послышался другой голос, хриплый и гортанный:

— Да, пошлите клонов. Демонам на пропитание. Пусть отвлекутся, пока вы, природники, вернетесь в Колонию к своим рюмкам!

Оукс окинул взглядом надвигавшееся кольцо гневных лиц. Даже природников захватила всеобщая злоба. Не время объявлять им, что Колонии больше нет. Тогда они осознают свою власть. Поймут, насколько он нуждается в них.

— Нет! — Оукс вскинул руку. — Все решения, касающиеся выживания команды, принимает кэп. Я — глас и посланник Корабля!

— А, теперь уже Корабля! — крикнул кто-то.

— Мы не побежим назад в Колонию, — продолжал Оукс. — Мы будем сражаться рядом с вами… если потребуется — до последнего человека.

— Никуда вы не денетесь, — уверил его гортанный хриплый голос, — это точно!

Зал наполнило неестественная тишина, и в нее канул ясный голос Льюиса:

— Нас не сломить.

— Мы почти уничтожили келп, — подхватил Оукс, — мешавший нам наладить марикультуру. Потом настанет черед дирижабликов. Горстка бунтарей не помешает нам построить достойную жизнь.

Он покосился на Льюиса, с изумлением поймав на его лице мимолетную улыбку.

— Приказывай нам, — заявил Льюис.

— Да, приказывай! — подхватил кто-то из его присных в толпе.

«Своевременно сделанное внушение окупается сторицей», — подумал он.

— Во-первых, — проговорил Оукс вслух, — надо оценить положение.

— Я слежу за экраном, — объявил Льюис. — И пока нервоедов не вижу. Легата, а ты?

— Ни единого.

— Ни один нервоед не попытался проникнуть в Редут, — заметил Льюис. — Они помнят, что такое хлор.

— А вы весь периметр осмотрели? — поинтересовался кто-то.

— Нет, но посмотрите на наших людей у пролома! — Льюис ткнул в экран пальцем. — Никто из них не пострадал. Я открываю люки.

— Нет! — Оукс выступил вперед. — Тот, кто задал вопрос, был прав. Надо удостовериться. — Он повернулся к Легате: — Хватит у нас сенсоров на весь периметр?

— Не вполне… но Хесус прав — наших людей за стеной пока не трогают.

— Тогда пошлем добровольцев с портативными сенсорами, — заявил Льюис. — И пару команд ремонтников. Если хотите, я пойду с ними.

Оукс недоуменно воззрился на своего помощника. Да может ли человек быть настолько храбрым? Чтобы нервоеды помнили о хлоре? Невозможно. Демонов удерживает что-то иное. При этой мысли на Оукса накатило странное ощущение: будто вся планета ополчилась на него, только выжидая удобного момента, чтобы наброситься и растерзать.

Приняв его молчание за знак согласия, Льюис начал проталкиваться к выходу, по дороге набирая себе команду: «Ты… ты… ты… и ты — со мной. Ларий — собери ремонтников, отправляйся вниз и приведи наши глаза и уши в порядок».

Он отворил люк в дальнем конце зала, выпихнул наружу своих «добровольцев» и, прежде чем последовать за ними, обернулся:

— Ладно, Морган, теперь ты отвечаешь за все.

«Что он хотел сказать? — Оукс не сводил взгляда с затворяющегося люка. — Я должен что-то сделать!»

— Все за работу! — крикнул он в толпу. — Всем, кроме операторов центра, выйти в коридор.

Повиновались неохотно.

— Когда Хесус открыл люк, ничего там не было, — убеждал он людей. — Давайте. У нас работы много. У вас — тоже.

— Если боитесь, оставьте люк открытым, — добавила Легата.

Оуксу идея не понравилась, но предложение Легаты сработало — толпа начала расходиться. Легата вернулась к пульту у большого экрана. Оукс подошел к ней и со внезапной остротой ощутил окутывавший ее мускусный запах.

— Мы сражаемся со всей долбаной планетой, — пробурчал он.

Он наблюдал, как портативные сенсоры один за другим восстанавливают круговой обзор периметра. По мере того как вступали в строй все новые камеры, становилось очевидно, что какая-то сила вывела из строя сенсоры периметра на дуге в семьдесят градусов ниже десятиметровой отметки — остальные отключились из-за пережженных проводов. В общем, повреждения были куда меньше, чем Оукс предполагал. Он глубоко вздохнул, только теперь сообразив, что все это время бессознательно задерживал дыхание.

Через некоторое время Льюис вернулся.

— Хотите, чтобы эти ребята так и торчали в коридоре? — поинтересовался он, подходя.

— Нет. — Оукс помотал головой, не отводя глаз от экрана.

— Я разослал их по делам. — Льюис кивнул. — Снаружи все по-прежнему. Чего они ждут?

— Нервы мотают, — предположил Оукс.

— Возможно.

— Надо составить план атаки, — проговорил Оукс. — И убедить клонов в ее необходимости.

Льюис наблюдал, как бегают пальцы Легаты по клавишам, время от времени поглядывая на экран, где всплывали отчеты ТВА. Рега поднялась в небо уже высоко, и Алки начала выкатываться из-за горизонта. Ослепительные лучи высвечивали каждую мелочь на равнине.

— И как ты убедишь клонов? — поинтересовался Льюис.

— Приведи сюда пару, — распорядился Оукс.

Льюис смерил начальника недоуменным взглядом, но подчинился. Вернулся он с дюжиной спецклонов, внешне изрядно походивших на нормалов, если бы не наращенные сверх обычного мышцы плеч и бедер. Сам босс втайне полагал подобную выдающуюся мускулатуру отвратительной, но свое мнение держал при себе.

Подопечные Льюиса выстроились полукругом в трех шагах от Оукса. Тот узнал в лицо кое-кого из тех, кто еще недавно прятался в центре управления. На лицах клонов читалось явственное недоверие, и Оукс обратил внимание, что Льюис счел нужным пристегнуть к поясу лазер в кобуре, а природники по углам зала тревожно напряглись.

— В Колонию я не вернусь, — начал Оукс. — Никогда. Мы здесь…

— Ты-то можешь на Корабль сбежать! — Это рявкнул клон по левую руку от Льюиса.

— Корабль не отвечает нам, — проговорила Легата. — Мы предоставлены самим себе.

«Да чтоб ей провалиться!» Оукс побледнел. Или эта баба не понимает, насколько опасно признавать собственную зависимость от других?

— Это наше испытание, — проронил он, глядя на Льюиса, и поймал на его лице еще одну мимолетную усмешку.

— Может, нам полагается выйти за стену и припустить что есть мочи? — предположила Легата задумчиво. Пальцы ее по-прежнему летали над клавишами. — Может, это просто игра. Как Комната ужасов или бег по периметру.

«Что она делает?» — беззвучно взвыл Оукс, косясь на свою помощницу, — но та была поглощена своим занятием.

— Они что-то затевают, — произнесла Легата внезапно.

Все обернулись к экрану, где виднелась панорама утесов за южной равниной. Паниль поднялся на ноги, держась за щупальце дирижаблика. У резака собралась уже изрядная толпа спецклонов и натуралов. Демоны вышли из тени утесов. Даже кольцо дирижабликов стало теснее; чудовища возбужденно метались, меняя высоту.

Легата поймала в фокус стоявшего слева от резака мужчину и дала увеличение.

— Томас, — выговорила она. — Но дирижаблики…

— Он стакнулся с ними, — воскликнул Льюис. — С самого начала!

Легата уставилась на поле. Возможно ли это? Она уже собиралась разоблачить Оукса как клона, но заколебалась. Что она на самом деле знает об этом Томасе?

Не успела она додумать, как Томас взмахнул рукой, и один из колоссальных дирижабликов подхватил Паниля с вершины утеса и бережно опустил вниз.

Люди Томаса двинулись вперед, выстраиваясь в цепь по обе стороны медленно ползущего резака.

— Их там не меньше тысячи, — пробормотал Льюис. — Где он набрал такую ораву?

— Что делают демоны? — спросила Легата.

Твари оставили свои скалы — рвачи, прядильщики, плоскокрылы и прочие, даже парочка редкостных жрителей. Неохотно, сохраняя дистанцию, они двинулись вслед за нападающими.

— Если они подведут резак к нам на расстояние удара, нам хана, — заметил Оукс. — Ну, — он обернулся к Льюису, — теперь ты вышлешь наконец бойцов?

— Выбора нет, — согласился Льюис, покосившись на клонов. — Все видят, да?

Клоны не отводили глаз от экрана, где надвигался на стену резак и ползли следом демоны.

— Все понятно, — заключил Льюис. — Они пробьют периметр и запустят демонов внутрь. Мы все покойники. Но если мы остановим их…

— Слушайте все! — крикнул Оукс. — Я предоставлю все права природников каждому клону, который вызовется добровольцем. Эти мятежники — последняя реальная угроза нашему выживанию. Когда они передохнут, мы сделаем из этой планеты рай!

Клоны двинулись к выходу, поначалу медленно, потом все торопливей. К ним присоединялись другие.

— Шевели их, Льюис, — приказал Оукс вполголоса. — На выходе раздавай оружие. Мы победим числом.

Некогда мою жажду фантазий утоляли мечты о достоинстве, славе, наслаждениях. Некогда питал я тщетные надежды встретить существо, которое, простив мое внешнее уродство, полюбит во мне те достоинства, которые был я способен проявить.

Слова чудовища Франкенштейна, из корабельных архивов.

Когда Томас подал сигнал к атаке, его пронзило странное ощущение — будто не по Редуту он наносит удар, но по самому Кораблю.

«Ты подстроил это, Корабль! Видишь, что Ты наделал?»

Ответа не было.

Томас двинулся вперед, увлекая армию за собой.

На равнине у подножия скал было жарко. Оба солнца приближались к зениту, их ослепительный свет заставлял Томаса жмуриться, стоило ему только поднять глаза к небу. В воздухе витала взбитая сотнями ног горькая кремнистая пыль.

Томас огляделся. Мог ли кто-то представить столь разношерстную команду в столь диком предприятии? Нормалы в коллекции Авааты представляли ничтожное меньшинство, их заслоняли фигуры самые фантастические: раздутые черепа, странно посаженные глаза, уши, носы и рты, груди могучие и тощие, тонкие щупальца и обычные пальцы, ноги и культи. Клоны шли, ковыляли, волоклись, покорные слову командира. Прилаженные к станине резака колеса скрипели на песке, лязгали на каждом камушке. Бормоча, похрюкивая, хрипя, армия Томаса продвигалась вперед. Кто-то из спецклонов завел непрестанное: «Аваата! Аваата! Аваата!» Демоны, заметил Томас, держались поодаль, как и обещал Керро.

«Ждут поживы».

Что видели сейчас твари? Паниль уверял, что он на пару с дирижабликами может сдерживать их, обманывая иллюзиями. Некоторые спецклоны тоже обладали такой способностью — как решил Томас, то был побочный эффект внедрения генов келпа в человеческий организм. Против столь агрессивных хищников иллюзии казались слишком ненадежной защитой. Впрочем, во всем предприятии не было ничего надежного — не хватало оружия, людей, времени, чтобы строить планы и обучать бойцов.

Он оглянулся. Демоны двигались вслед наступающим, и Паниль брел среди них. Здоровенный рвач толкнул поэта плечом, потом отвернул. Томаса передернуло. Паниль сказал, что не примет участия в убийстве, но постарается как может защитить армию. Медтехник с командой отобранных помощников ждала у подножия скал. Теперь все зависело о того, сможет ли это нелепое войско запугать Оукса так, чтобы он сдался.

В условленное время Томас подал своим бойцам знак рассеяться по равнине. Если дар Паниля не подведет, обороняющиеся увидят лишь плотно сбитое ядро атакующих, прущее напролом, прямо под удар защитных установок Редута. Томас присоединился к команде резака, медленно поворачивающего влево.

Сомнения одолевали его. По его расчетам, до конца срока, отведенного Кораблем человечеству, оставалось несколько часов. Предприятие казалось безнадежным. Ему предстояло взять приступом Редут, собрать уцелевших, найти подобающий способ богоТворения и доказать Кораблю, что род людской достоин жизни.

«Времени не хватит».

Паниль! Это все Паниль виноват, что они так задержались! На каждый аргумент в пользу немедленного штурма поэт отвечал спокойным увещеванием.

Он говорил, что гнездо — это рай и этого достаточно.

Томас был готов согласиться: гнездо казалось раем — бесконечная весна для земных растений, ни гнили, ни плесени, ни паразитов… и даже демоны не тревожили насельников кратера.

Гнездо было зародышем новой Земли, беспорядочным сплетением элементов, стремящихся упорядочить себя в росте.

«Но километровая плешь рая не делает планету обитаемой».

И снова Паниль со своими бессмысленными наблюдениями:

— То, что ты творишь с землей под ногами, и есть молитва.

«Тебе это нужно, Корабль? Такая молитва?»

Ответа не было — только шуршит песок под ногами его войска, в наступлении на Редут растянувшегося по равнине широким фронтом.

«Я один здесь. Помощи от Корабля не будет».

Ему вспомнился безднолет «Землянин» — корабль, не ставший еще Кораблем. Вспомнилась команда и долгие совместные тренировки на Лунбазе. Что-то с ними сталось? Покоится ли еще хоть один в гибернации? Накатила внезапная тоска по Бикелю. Вот кого сейчас хорошо было бы иметь рядом — Джона Бикеля, прямодушного и упрямого. И где сейчас Бикель?

Песок скрипел под ногами — как на тренировочной площадке Лунбазы. Лунный песок, не земной. Столько лет Раджа смотрел на Землю в ночном небе — бело-голубой диск во славе своей. И не о звездах он мечтал, не о математических абстракциях тау Кита. Он мечтал только о Земле — единственном месте во Вселенной, что было для него навеки запретным.

«Пандора — не Земля».

Но гнездо искушало Томаса Землей его мечтаний.

«Вряд ли это похоже на настоящую Землю. Что я, в конце концов, знаю о Земле?»

Его родиной были ясли клонов на Лунбазе, и от оригиналов-людей его всегда отделяли стеклянные стены. Стены из стекла — и эрзац-Земля… как клоны были суррогатными людьми.

«Они не хотели, чтобы мы разносили по Вселенной всякие болезни».

Он невольно усмехнулся.

«Глядите же, какую хворь мы принесли на Пандору — войну! И еще — заразу, называемую человечеством».

От раздумий его отвлек донесшийся справа вскрик. Луч со стен Редута разбил в прах торчавший впереди на равнине валун. Томас жестами приказал идущим рассеяться еще больше и оглянулся. Паниль все еще невозмутимо брел позади его армии, возглавляя собственную — войско демонов.

Возмущение и обида захлестнули Томаса. Паниль был природнорожденным!

«А меня вырастили в аксолотль-баке!»

Вот же странно, подумал он, ушли бессчетные века, и потребовалась вселенская катастрофа, чтобы он, Раджа Томас, осознал, насколько это обидно — быть клоном.

«Клонам с Лунбазы категорически воспрещается…»

Список «не» тянулся страница за страницей.

«Запрещено входить в контакт с природнорожденными или с Землей».

Изгнаны из райского сада без утешения в грехе.

— Что переживает один, чувствуют все, — говорила Аваата.

«Да, Аваата, но Земля — не Пандора».

Хотя Корабль уверял его, что это он — оригинал, пылинка со сгинувшей Земли. Какие воспоминания об утерянной родине таятся в генах, скрытых в каждой чешуйке его кожи?

На равнине было жарко, палило. Сможет ли иллюзия Паниля обмануть защитников Редута? Зондам он запудрил камеры, это точно. Томас вспомнил собственное телепатическое общение с Биттеном, автопилотом челнока, принесшего в себе такое изобилие припасов. Как верно подметил Паниль, способность говорить есть одновременно способность лгать.

Что, если Паниль заведет их сюда — и сбросит полог иллюзии? Что, если поэта ранят… а то и убьют? Надо было ему остаться на скалах.

«Очень похоже на клона — упускать очевидное».

Старые насмешки до сих пор звенели в ушах. «Очень похоже на клона!» Все попытки учителей вселить в подопечных-клонов хоть каплю гордости завершались провалом под действием этих насмешек. Клонов полагали сверхчеловеками, созданными выполнять невыполнимое. А людям это не нравилось. Клоны Лунбазы походили на оригиналы и видом, и речью… но отстранение от человечьей жизни порождало свои странности. «Чего и ожидать от клонов?»

Примерещилось, что инструктор с Лунбазы смотрит на него со своего богохульного экрана и посреди лекции о тонкостях системного надзора замечает: «Очень похоже на клона — уходить из рая».

Войско Томаса почти достигло предела досягаемости легкого оружия Редута — менее двухсот метров от стен. Томас встряхнулся, отгоняя раздумья, — «тоже мне, генерал-философ!» — огляделся. Вроде бы строй достаточно редок. Он приостановился за черным пальцем одинокой скалы выше человеческого роста. Впереди маячил Редут, ощетинившийся дулами резаков. Панилю лучше не подходить ближе. Томас дал поэту отмашку: стой, дескать, — и тот повиновался. Дальше придется идти одним. Рисковать самым ценным своим оружием они не вправе.

Скала перед ним засветилась оранжевым. Томас метнулся вбок за миг до того, как она разлетелась фонтаном лавы. Раскаленная капелька прожгла ему рукав.

— Вперед! — вскричал он, не обращая внимания на боль.

Его армия заторопилась, ковыляя, к Редуту, и, словно в ответ, из распахнувшихся по периметру шлюзов на равнину высыпали вооруженные огнеметами и лазерами защитники. Они ринулись вперед, к созданными Керро Панилем миражам. Когда мнимый противник оказался совсем рядом, смятение обороняющихся усилилось. Мишени растворялись в воздухе. Бойцы палили во все стороны, наугад, и иные выстрелы находили свою цель среди рассеявшихся последователей Томаса. Равнину оцарапали сияющие лучи резаков Редута.

— Огонь! — гаркнул Томас. — Огонь!

Кто-то подчинился. Но защитники Редута представляли собою столь же пеструю толпу, что и нападавшие. Неразличимые в отсутствие военной формы, они столкнулись и перемешались вмиг. Сверкающие лучи бороздили равнину, сражая равно своих и чужих. Повсюду лежали окровавленные тела — где рассеченные пополам, где почти целые и еще живые. Томас в ужасе взирал, как хлещет кровь из сонных артерий безголового трупа рядом с ним, заливая все вокруг алым.

«Что я натворил? Что наделал?!»

Никто здесь — ни оборонявшиеся, ни атакующие — не имел представления о военном деле. Они были лишь обезумевшими инструментами уничтожения. С армией Томаса схватилось менее четверти отряда защитников, но что с того? Равнина превратилась в кровавую мясорубку.

— Прорубайте стену! — крикнул Томас боевому расчету резака.

Но от расчета осталось меньше половины. Самодельные колесики на станине заело, и установка застряла, накренившись вправо и уткнув смертоносное жерло в землю. Оставшиеся в живых прятались за корпусом.

Обернувшись, Томас бросил взгляд на Керро Паниля. Поэт недвижно стоял среди скучившихся демонов. К ногам его, точно послушные псы, жались два рвача. Жуткая череда самых страшных убийц Пандоры широкой дугой окружала поле бойни.

В груди Томаса вскипела ярость. «Ты еще не победил меня, Корабль!» Спотыкаясь, он подбежал к резаку и, ухватив его за ствол, развернул. В скалах, чтобы перетащить установку, потребовались усилия четверых здоровенных клонов. Томас справился один. Он пристроил станину на камнях так, чтобы ствол целил в голую стену Редута. Оставшиеся в живых бойцы бросились врассыпную, когда Томас, метнувшись к пульту, запустил резак. Слепяще-синий луч уперся в стену, плавя камень. Медленно оплыли надстройки, соскальзывая в лужу жидкой лавы.

Рассудок вернулся к Томасу, и Раджа поспешно отступил от гудящего резака — на шаг, два, три… Когда оружие защитников крепости поразило наконец установку, Томас успел отбежать от нее на двадцать шагов. Столкнулись лучи, и резак взорвался. Томас не успел почувствовать, как острый кусок металла пробил ему грудь.

Зачем, о Господи, вынуждаешь ты мужа позорить себя, умоляя о снисхождении, когда в Твоей власти достойным способом одарить его всем для существования потребным?

Вопрос из трактата «Атерет га-Цаддиким»,[15] из корабельных архивов.

Пока помощники-спецклоны отгораживали в лазаретной палатке импровизированную родильную палату, Хали Экель присматривала за Ваэлой. Полог накрывала тень скалы. За уходящей армией тянулся хвост звуков — крики, бурчание, скрип колес по песку. Когда демоны ушли вслед за Керро, Хали невольно перевела дух. Обновленный Паниль пугал ее. В ее прежнем сладкоголосом друге-поэте вспыхнул ужасающий, негасимый внутренний огнь. В сердце своем он хранил ту страшную мощь, что Хали испытала на себе у Голгофы.

Даже в тягости Ваэла двигалась с изящной легкостью. Она вернулась в свою естественную среду — на Пандору. Планета изменила и Ваэлу. Может, поэтому Керро совокупился с ней?

Хали попыталась подавить ревнивую обиду.

«Я — медтехник. Я наталь! Я нужна нерожденному ребенку! Как же мне не хватает радости…»

О том, что может случиться вскоре на равнине у периметра, она старалась не думать. Томас предупредил ее, чего следует ожидать… хотя откуда он мог узнать о битвах? В те минуты ее захлестнул гнев.

— Те, кто умрет в бою, — чем они от нас отличаются?

Хали швырнула ему в лицо этот вопрос, когда оба спускались со скал, придерживаясь за щупальца дирижабликов. Алые пальцы солнечных лучей уже цеплялись за серую кромку горизонта. Это была словно сцена из кошмара: гул собравшегося войска, приглушенный пересвист дирижабликов. Огромные оранжевые мешки спускали на равнину оборудование, часть бойцов, помогали оставшимся лезть по камням.

Сотни человек и тонны всякого барахла.

Хали пришлось повторить вопрос, прежде чем Томас ответил:

— Мы должны захватить Редут. Иначе Корабль уничтожит нас.

— Тогда мы не лучше их.

— Но мы выживем.

— И кем станем? Сказал ли Корабль об этом?

— Корабль говорит: «Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь; ибо надлежит всему тому быть. Но это еще не конец». [16]

— Это не Корабль! Это христианская «Книга мертвых»!

— Но Корабль цитирует ее.

Томас обернулся к ней, и в глазах его Хали увидела боль.

Христианская «Книга мертвых».

По просьбе Хали Корабль показывал ей отрывки из «Книги», выводя страницу за страницей на крохотный экран в тесной комнатушке, где когда-то учился Керро. Если Томас правда был кэпом, он должен был знать эти слова. «Интересно, — подумала Хали, — а Оукс знает?» Странно, что никто на борту не откликнулся на ее осторожные расспросы о том, что случилось на лобном месте.

А потом, когда они остановились передохнуть на уступе, скрывшемся в глубокой расселине, Томас перепугал ее до смерти.

— Зачем Корабль показал тебе распятие? Спрашивала ли ты себя об этом, Хали Экель?

— Откуда… как ты узнал?

— Корабль говорит со мной.

— Корабль объяснил тебе, для чего…

— Нет!

Томас вновь двинулся в путь.

— Ты знаешь, зачем Корабль показал мне это? — крикнула Хали ему вслед.

Томас застыл у края расселины, глядя, как разгорается над равниной свет утра, как сверкают алмазами под солнцем плазмагласовые купола Редута вдалеке. Хали нагнала его.

— Знаешь?

Томас обернулся к ней, и глаза его полыхали болью.

— Если б я только знал, я бы понял, как надо богоТворить! Неужели Корабль не намекнул тебе?

— Он сказал только, что мы должны вспомнить о священном насилии.

— Расскажи мне, — попросил он, обжигая девушку взглядом, — что ты видела.

— Я видела, как замучили до смерти человека. Это было чудовищно жестоко, но Корабль не позволил мне вмешаться.

— Священное… насилие, — прошептал Томас.

— Тот, кого убили… он заговорил со мной. Он… Мне кажется, он узнал меня. Он знал, что я издалека пришла, чтобы увидеть его. Сказал, что мне от него не укрыться. И еще — чтобы я сказала всем, что свершилось.

— Что-что он сказал?

— И еще — что если кто и может понять волю Божью, то это я… но я не понимаю! — Она помотала головой, едва не разрыдавшись. — Я всего лишь медтехник, наталь, и я не понимаю, зачем Корабль показал мне это!

— А тот человек, — прошептал Томас, — больше ничего не говорил?

— Говорил… он просил людей из толпы плакать не о нем, а о собственных детях. И что-то о дереве…

— «Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?» — процитировал Томас.

— Точно! Так он и сказал! Но что это значит?

— Значит… что могущественные в годину бедствий становятся опасней — а то, что сделают они с корнями, отзовется до кончиков ветвей — во веки веков.

— Тогда зачем ты собрал это войско? Зачем тебе идти и…

— Я должен.

Томас вновь двинулся по узкой тропе и больше не отвечал. Нагоняли другие путники, напирая сзади. А другой возможности переговорить с ним Хали не представилось. Очень скоро они достигли подножия утесов, и она пошла по своим делам, в то время как Томас отправился на войну.

Среди направленных им в лазарет оказался и Ферри. Хали уже выяснила, что думали о старике Томас и Керро, и невольно сочувствовала ему.

Работая вместе с Ферри под груботканым пологом шатра, она слышала, как воодушевляет свою армию Томас:

«Благословлена Кораблем сила моя; научает он руки мои брани и персты — делу ратному».

Неужели кэп и правда должен так изъясняться? Она спросила об этом Ферри, не отрываясь от работы.

— Оукс так и говорит.

Старик уже примирился со своим новым положением и искренне старался помочь.

Армия готовилась к выступлению. Паниль стоял поодаль, наблюдая. Хали побаивалась сбежавшихся демонов, но Керро уверял, что людей они не тронут, что дирижаблики наполнят сознание тварей ложными видениями.

Мимо проковылял Ферри, косясь на колечко в носу Хали. «Интересно, — подумала она, — что он думает о Томасе?» Тот без стеснения перемывал старику кости в его же присутствии.

— Реальной власти у старого дурака нет, — заявлял Томас. — Оуксу кажется, будто он подмял под себя всю власть — реальную и символическую — на Черном Драконе. И делиться властью он не станет. По сравнению с тем, что мы видели в Колонии, ему тут пришлось легко.

— Я говорил ему, что он торопится, — пробурчал Ферри.

Томас, не обращая на него внимания, обратился к Керро:

— Ферри — лжец, но может нам пригодиться. Он должен знать что-нибудь важное о планах Оукса.

— Ничего я не знаю. — Голос старика дрогнул.

Но тут Томаса отвлек его помощник, нормал, занимавшийся организационными вопросами в войске. Они ушли вместе; Томас поглядывал на метки над бровью помощника и бормотал: «Паршиво, когда лепишь армию из чужих отбросов».

Но смысл в его приказах был. Хали наблюдала, как клоны разбиваются на отряды по форме тела — бегуны, грузчики, носильщики… Обученных работников ставили отдельно — оператор, светотехник, сварщик, разнорабочий…

Какая, в конце концов, ей разница, как построит Томас свое войско, думала Хали, обустраивая лазарет в палатке. Те, кто попадет в этот шатер, будут просто ранеными.

Ваэла, помогавшая готовить место для собственных родов, ухватила Хали за руку.

— Почему ты так нервничаешь? Это из-за малышки?

— Нет, ничего подобного.

Ваэла услышала, как ее прежний внутренний голос, Честность, отмеряет оставшееся время. «Дитя родится скоро… скоро…» Она уставилась на Хали.

— Тогда что тебя тревожит?

Хали покосилась на выпирающий живот Ваэлы.

— Если бы дирижаблики не принесли нам из Колонии тот запас «порыва»…

— Там он никому больше не пригодится. В Колонии все мертвы.

— Я не об этом…

— Ты боишься, что мое дитя украдет годы твоей жизни, твоей юности…

— Не думаю, что оно так обойдется со мной.

— Тогда что?

— Ваэла, что мы здесь делаем?

— Пытаемся выжить.

— Ты говоришь прямо как Томас.

— Иногда он рассуждает вполне разумно.

В палатку ворвались трое спецклонов. Двое поддерживали за плечи третьего, безрукого. Все были сильно обожжены. Один пытался приладить оторванную руку на место, к покрытой кровавым песком культе.

— Кто здесь медтех? — спросил клон-карлик, пошевеливая длинными тонкими пальцами.

Ферри шагнул было вперед, но Хали остановила его:

— Посиди с Ваэлой. Понадоблюсь — зови.

— Я, знаешь ли, тоже врач, — с обидой напомнил старик.

— Знаю. Вот и останься с Ваэлой.

Хали отвела раненых в лазаретную палатку, под нависающий черный уступ. Культю она промыла, присыпала септальком и замотала клеткопластырем.

— Руку спасти нельзя? — спросил гном.

— Нет. Что там творится?

Гном сплюнул.

— Бардак чертов, вот что.

Наложив последний слой пластыря, Хали удивленно глянула на клона.

— О, мы и думать умеем, — бросил он, осознав причину ее изумления.

— Давай я и тебя подлатаю, — предложила она. Правая рука клона была обожжена сплошь. — Как тебя забрали дирижаблики? — спросила она, чтобы отвлечь пациента от боли.

— Льюис нас вышвырнул. Как мусор. Что это значит — сама понимаешь. А там — нервоеды. Почти никто не ушел. Хорошо бы нервоедам туда вон пробраться. — Он махнул здоровой рукой в сторону далекого Редута. — И сожрать этих бортососов до последнего!

Хали закончила перевязку, и гном, спрыгнув со стола, направился к выходу.

— Куда ты?

— Назад. Помочь чем могу.

Он отбросил клапан палатки, и в проеме Хали увидела рассеченную синими молниями равнину, а за ней — Редут. Воздух наполняли вопли и стоны.

— Ты не в состоянии…

— Раненых таскать сумею.

— Их еще много?

— Очень.

Гном выбежал, и клапан за его спиной упал.

Хали закрыла глаза. Перед внутренним ее взором встала кучка людей, превращаясь в толпу, толпа — в орду. Ветер нес соленый запах крови и гнилое дыхание. Мелькали то ровные края резаных ран, то пятна обширных ожогов и последними — перебитые голени висевшего на кресте.

— Так нельзя, — пробормотала она.

Подхватив прибокс и аптечку, она побежала к выходу, вылетела наружу. Карлик-клон был уже далеко, и Хали двинулась ему вслед.

— Куда ты? — тревожно окликнул ее Ферри.

— Там я нужнее, — бросила девушка, не оборачиваясь.

— А как же Ваэла?

— Ты и сам врач, — крикнула Хали, не отводя глаз от плывущих вдали клубов дыма.

Когда люди пытаются стать рупорами богов, смертность становится важнее морали. Мученичество исправляет это расхождение, но ненадолго. Самое горестное в мученичестве — что объяснить истинный смысл жертвы оказывается уже некому. И чудовищных результатов свершившегося мученик тоже не видит.

Раджа Томас, «Вы — делегаты от мучеников», из корабельных архивов.

Легата переключалась от одного сенсора к другому, пытаясь разобраться в показаниях приборов. Изображения смазывались, перетекали друг в друга, перспектива искажалась. Рвали равнину лучи резаков, виднелись тела, и что-то двигалось в дыму. Выли аварийные сирены, свидетельствуя, что периметр Редута прорван. Она смутно слышала, как Льюис рассылает команды ремонтников и бойцов. Заработали резаки со стен, управляемые операторами прямо из центра. Легата не могла позволить себе отвлекаться на что-то, кроме загадочно сбоивших камер. Когда она переключила экран на совмещенное изображение, расплываться начинали все квадратики одновременно — словно на камеры действовала некая внешняя сила.

Легата утерла лоб рукавом. Покуда длилась суматошная битва, солнца поднялись уже высоко в небо, а системы жизнеобеспечения Редута работали на голодном пайке — вся энергия уходила на оборону. В центре управления было жарко. Вдобавок Легату раздражал суетящийся за ее спиной Оукс. Льюис, в отличие от своего начальника, был невозможно спокоен. Происходящее его словно веселило слегка.

На равнине шла кровавая бойня. В этом сомнений быть не могло. Клоны в центре управления трудились с преувеличенным усердием, опасаясь, очевидно, что их могут отправить вслед за товарищами в бой.

Легата вдавила кнопку «Повтор». По экрану что-то мелькнуло.

— Это еще что? — осведомился Оукс.

Легата нажала «Паузу», но сенсоры не могли дать достаточного разрешения. Она снова нажала «Повтор» и прибавила увеличение. Сплошная муть. В третий раз она замедлила воспроизведение и запустила программу распознавания образов в компьютерной сети Редута. По экрану прошла колышущаяся тень, смутно напоминавшая человека, вцепилась во что-то большое и тяжелое, потом отступила. Откуда-то из зоны расплывающегося изображения вызмеился яростный синий луч, и по нижнему краю экрана побежали значки — в этот момент заработала сигнализация периметра. На них Легата внимания не обратила — дело прошлое, и Льюис тогда справился. То, что появилось на экране, было куда важнее — медленно вздымающийся на пустом мгновение назад месте красно-рыжий цветок взрыва.

— Что ты делаешь? — спросил Оукс. — Что это было?

— Кажется, они влияют на наши сенсоры, — проговорила Легата и сама не поверила собственным словам.

Несколько секунд Оукс тупо пялился в экран.

— Корабль! — вскричал он. — Это дело рук проклятой жестянки!

На губе его, на скулах проступали капельки пота. Легата чувствовала, как Морган начинает ломаться.

— Зачем это кораблю? — спросил Льюис.

— Это из-за Томаса! Ты же его видел! — Голос Оукса сорвался.

Легата переключилась на панорамный обзор поля боя. Демоны сгинули — их не было видно нигде. Поэт также покинул свой наблюдательный пост на скале. От сплошной массы дирижабликов, зависших над скальной грядой, осталась только редкая череда. Два солнца заливали всю сцену ослепительным светом.

— Где дирижаблики? — прошептала она. — Я не заметила, как они пропали.

— Поблизости ни одного, — согласился Льюис. — Может, улетели, чтобы…

Его прервал шум из коридора.

Обернувшись, Легата увидала вбежавшего в центр управления темноволосого природника, мокрого от пота и испуганного. Глубокий ожог на голом плече был кое-как залеплен клеткопластырем, глаза слегка остекленели от болеутоляющего.

«Значит, снаружи не только клоны», — мелькнуло у нее в голове.

— Хесус, — прохрипел вполголоса прибывший, подбегая к Льюису, — у нас на руках уйма раненых клонов. Что с ними делать?

Льюис покосился на Оукса, как бы переадресуя вопрос.

— Организовать лазарет, — распорядился тот. — В бараках для клонов. Пусть ухаживают за своими.

— Мало кто из них разбирается в медицине, — предупредил Льюис. — Большинство еще довольно молоды, не забудь.

— Я помню, — отрезал Оукс.

Льюис кивнул.

— Понятно. — Он обернулся к надсмотрщику: — Слышал? Вперед.

Тот зло глянул сначала на одного начальника, потом на второго, но подчинился.

— Корабль помогает бунтовщикам, — заявил Оукс. — Мы не можем рисковать медиками и другими специалистами. Нужно составить план…

— Что там происходит? — воскликнула Легата.

При первом взгляде на экран Оукс не сразу понял, что привлекло ее внимание. Площадь экрана делили изображения с нескольких камер одновременно, и в правом верхнем углу виднелось нечто серебристо-серое, наплывающее на стены Редута. Словно неторопливая волна, этот серый полог накрывал сенсоры один за другим, поднимаясь все выше. Легата отключала вышедшие из строя, отступая к все новым и новым. Стало видно, что волну образуют бессчетные сверкающие на солнцах нити.

— Прядильщики, — прошептал Льюис.

В зале стало так тихо, что казалось, еще чуть — и воздух хрустнет.

Легата не отрывалась от пульта.

— Харкур, — обратился Льюис к одному из природников, охранявших центр, — вы с Яво берите огнемет, посмотрите, можно ли прожечь дорогу через паутину.

Охранники не сдвинулись с места. В затопившей центр тишине Легата улыбнулась про себя. Она чувствовала, как по мере приближения желанного мига нарастает напряжение. Да, она была права, решив подождать.

Охранники молчали.

По залу прокатилась волна натужного движения. Из коридора пропихивались все новые клоны, в большинстве раненые, многие — явно переделанные. И все кого-то искали.

— Нам нужны медики! — возвысился над шумом гортанный голос.

Льюис отвернулся к двоим природникам, которым приказал отбить нападение прядильщиков.

— Вы отказываетесь подчиниться приказу?

— Пошлите клонов, — повторил Харкур, багровея. — Они для того и сделаны.

— Мы туда не пойдем! — пискнул кто-то из центра зала.

— Почему они должны идти? — спросила Легата.

— Легата, не вмешивайся! — взвизгнул Оукс.

— Просто объясни им, почему идти должны клоны, — повторила она.

— Ты сама знаешь!

— Нет.

— Потому что клоны идут первыми на все опасные задания. Харкур прав. Первыми идут клоны. Так всегда было и так будет.

«Значит, он рассчитывает на верность природнорожденных».

Легата перевела взгляд на Льюиса. Что это в его глазах — злое веселье? Неважно. Она вдавила клавишу на пульте, оглядела комнату — нет, никто не прозевает того, что появится сейчас на экране. А программа ею давно подготовлена.

Да… немая сцена. Все внимание — на экран.

Изумленный Оукс тоже повернулся и увидал на экране собственное лицо. Ниже кромки портрета ползли строки досье. В безмолвном ужасе он уставился на заголовок:

«Морган лон Оукс. См. файл оригинала, Морган Хемпстед, донор клеток…»

Сдавило грудь. «Что за фокусы?!» Он поглядел в холодные глаза Легаты, и по спине его побежали ледяные мурашки.

— Морган… — Как сладок ее голос! — Я нашла твое досье, Морган. Видишь на документе печать Корабля? Сам Корабль ручается за его подлинность.

От ужаса у Оукса задергалось левое веко. Он попытался глотнуть.

«Этого не может быть!» По залу расползалось угрожающее ворчание. «Босс — клон? Глаза Корабля!»

Легата отошла от пульта, приблизилась к Оуксу на расстояние вытянутой руки.

— Твое имя… это имя женщины, выносившей тебя… за деньги.

— Это ложь! — К Оуксу вернулась способность говорить. — Мои родители… наше солнце готово было взорваться… я…

— Корабль говорит иначе. — Она махнула рукой в сторону экрана: — Видите?

Строки все ползли: дата имплантации яйцеклетки, адреса суррогатных родителей, имена…

Льюис тоже подошел и замер за плечом своего босса.

— Почему, Легата?

Да, в голосе его определенно звучал смех.

Легата не могла отвести взгляд от потрясенного Оукса. «Почему мне так хочется утешить его?»

— Комната ужасов… была ошибкой, — прошептала она.

— Вначале клонов! — вскрикнул кто-то от дальней стены. — Пошлите клона! — И весь зал подхватил, скандируя в безотчетном яростном гневе: — По-шли-те кло-на! По-шли-те кло-на!

— Не-ет! — взвыл Оукс.

Но десятки рук уже вцепились в него, и Легата была не в силах спасти его, не убив, — а на это у нее не хватило духу. Вопли Оукса «Нет! Нет, умоляю!» становились все тише, уплывая в коридор, и потерялись в рычании толпы.

Подойдя к пульту, Льюис убрал досье с экрана и подключился к сенсору на верхнем ярусе, еще не заплетенному паутиной. Полыхнула огнеметная струя, прожигая дорожку в паутине там, где периметр пробили лучи вражеского резака. А через несколько мгновений на экране показался Оукс, который бежал, спотыкаясь, по смертоносному полю Пандоры.

Этот плод не должен дожить до родов. Он не может быть человеческим. Людское дитя не может ускорять собственное внутриутробное развитие. Людское дитя не в силах черпать потребную энергию из внешнего мира. Людское дитя не может общаться, не покинув прежде материнского лона. Мы должны вырезать его из чрева или же уничтожить дитя вместе с матерью.

Сай Мердок, «Обмен Льюиса», из корабельных архивов.

Ваэла пристроилась на краю кушетки в импровизированной родильной палате. Слышно было, как Ферри латает кого-то в соседнем закутке. Старик даже не заметил, что она ушла. Ящики с медикаментами скрывали ее из виду. Ваэла сидела в тени шатра и часто-часто дышала, стараясь унять родовые схватки.

Предсказания ее внутреннего голоса и прибокса Хали оказались точны. Дитя готово было появиться на свет по своему распорядку, что бы ни творилось вокруг.

Ваэла откинулась на кушетку.

«Я не боюсь. Почему это?»

«Случится то, что случится», — ответил голос из ее чрева.

Тишину нарушили громкие голоса, и в лазаретную палатку вломился еще кто-то. Которая это уже партия раненых? Ваэла сбилась со счета.

Следующая схватка оказалась особенно сильной. Ваэла застонала.

«Время пришло. Пришло».

Ваэле казалось, будто она скользит по бесконечной горке, не в силах ни задержаться, ни изменить свой путь, предначертанный с той самой секунды, когда в капсуле субмарины свершилось зачатие.

«Как я могла остановить это? Никак».

— Куда подевалась эта таоЛини? Мне нужна помощь, — послышался знакомый визг. Ферри.

Ваэла с трудом поднялась и доковыляла до занавеси, отгораживавшей родильный угол. На пороге ей пришлось остановиться — чрево ее сотрясла очередная схватка.

— Здесь я. Что тебе надо?

Ферри поднял голову, продолжая заклеивать клеткопластырем раны очередного спецклона.

— Кто-то должен выйти и рассортировать раненых по тяжести травм. Я не успеваю.

Ваэла молча поковыляла к выходу.

— Стой! — Мутный старческий взгляд сосредоточился наконец на ней. — Что с тобой?

— Я… уже… — Ваэла ухватилась за край операционного стола, глядя на раненого.

— Тогда вернись и ляг, — приказал Ферри.

— Но тебе нужна…

— Я сам решу, что мне нужно!

— Но ты сказал…

— Я передумал. — Он закончил перевязку и ткнул пальцем в спецклона, чьи выпученные глаза разнесло до самых висков. — Ты! У тебя хватит здоровья выйти наружу и проследить, чтобы ко мне отправляли в первую очередь самых тяжелых.

Ваэла покачала головой.

— Он же ничего не знает о…

— Умирающих он точно узнает. Верно? — Ферри помог клону встать, и Ваэла заметила, что у того обожжено правое плечо.

— Он же сам ранен, — заспорила Ваэла. — Нельзя…

— Все мы здесь ранены, — отрезал Ферри истерически. — Все до одного. А ты иди и ляг. Пусть убогие лечат убогих.

— Что ты…

— Приду, когда разберусь с этой толпой. Потом… — Он ухмыльнулся, показав желтые редкие зубы. — Потом суп с котом. Видишь — я тоже рифмач. Может, теперь я тебе понравлюсь.

По спине Ваэлы прозмеилась холодная струйка страха.

В лазарет зашла еще одна обожженная — молодая женщина с длинной шеей и огромными глазами на узком лице. Ферри помог ей лечь на стол и подозвал на помощь клона-санитара. Проковылявшая вслед за раненой колченогая фигура обняла подругу за плечи.

Ваэла отвернулась, не в силах видеть муки в глазах обожженной. Как она может молчать?

— Я скоро! — бросил Ферри ей в спину.

— Я сама могу о себе позаботиться! — крикнула Ваэла из-за занавеси. — Хали меня научила…

Ферри расхохотался.

— Хали, сладкая моя девочка, ничему тебя не могла научить! Ты уже не так молода, таоЛини, и это твои первые роды. Хочешь не хочешь, а я тебе пригожусь, вот увидишь.

Осторожно ступающую Ваэлу настигла очередная схватка, перегнув пополам. Когда боль схлынула, роженица добралась до койки и рухнула на нее. По вздутому животу прокатилась отчетливо видимая судорога, сразу за ней — еще одна, сильней и больней. Ваэла захлебнулась воздухом, и тут же накатила третья схватка. Койку залили плодные воды.

«О святой Корабль! Ребенок выходит, выходит…»

Ваэла зажмурилась, захваченная надвигающейся изнутри могучей силой. Ей не помнилось, чтобы она кричала, но когда глаза открылись, над ней уже стоял Ферри, а с ним длиннопалый карлик, которого она видела у лазарета.

— Я Майло Курц, — представился гном, склоняясь над роженицей. Глаза у него были огромные, навыкате. — Что теперь делать?

Ферри заламывал руки. По лбу катились капли пота, истерическая бравада, переполнявшая старика в лазарете, схлынула.

— Она не может сейчас рожать, — пробормотал он.

— Она… идет, — прошептала Ваэла.

— Но медтехника нет. Наталь…

— Она сказала, что ты можешь помочь.

— Но я никогда…

Ваэлу сотрясла очередная схватка.

— Не стой ты столбом! Помоги мне! Помоги, черт!

Курц погладил ее по лбу.

Дважды Ферри протягивал к ней руки и дважды опускал их.

— Пожалуйста! — прерывисто вскрикивала Ваэла. — Плод… надо развернуть! Поверни ее!

— Я не могу! — Ферри отступал все дальше.

Ваэла глянула на гнома.

— Курц… пожалуйста. Ребенка надо повернуть. Ты мож… — Очередная схватка прервала ее.

И, когда боль отступила, послышался спокойный голос гнома:

— Скажи, что мне делать, сестра.

— Попробуй обхватить тело малышки и повернуть. У нее запрокинута ручка, и она мешает головке… о-о-о!

Во рту Ваэлы стоял привкус крови — она прикусила губу, но эта малая боль помогла рассудку вернуться. Открыв глаза, она увидала, что гном стоил на коленях меж ее бедер, ощутила его руки — мягкие, уверенные.

— А-а, — протянул он.

— Что… что… — Ферри стоял на пороге, готовый сбежать в любой момент.

— Дитя подсказывает мне, что делать, — проговорил Курц, закрыв глаза. Дыхание его выровнялось. — У малышки есть имя, — вымолвил он. — Ее зовут Ваата.

«Наружу! Из чрева!»

Голос раздавался в мозгу Ваэлы, она видела давящую тьму, чувствовала запах крови, хотя нос ее был забит… забит…

— Или это я рождаюсь вновь? — вопросил Курц.

Он выпрямился, с восторгом на лице сжимая блестящее извивающееся тельце младенца.

— Как тебе это удалось? — изумился Ферри.

Ваэла молча прижала малышку к груди. Она чувствовала, как руки карлика касаются ее, касаются ребенка — Ваата, Ваата, Ваата… Собственные воспоминания мешались со сценами из прошлого Курца: «Сколько же доброты в этом человеке!» Она увидала битву при Редуте и чувствовала боль от ран Курца. Словно в ускоренной голозаписи, проносились перед глазами образы. Ваэла ощутила рядом с собой Керро и услышала его мысленный голос:

«Касание младенца учит нас рожденью, и руки наши — свидетели того урока».

Конечно, это Керро — но его же не было рядом, в лазарете!

А потом Ваэла разом ощутила всех, кто остался на борту Корабля, — работников в гидропонных садах, команду, торопящуюся по своим делам по мириадам переходов… даже спящих в гибернации. Все они на миг стали едины с ней, и соединенное их сознание примолкло недоуменно. Их страх стал ее страхом.

«Что со мной творится? Господи, что это?!»

— Мы живем! Живем!

И когда Ваэла ощутила-услышала эти слова, чужие мысли покинули ее. Осталась только та, кто кричала, — тоненький голосок бесконечного утешения, поющий: «Мы живем!»

Ваэла открыла глаза и встретилась взглядом с карликом.

— Я все видел, — прошептал тот. — Дитя…

— Да, — проговорила Ваэла. — Ваата. Наша Ваата…

— Что-то… происходит, — пробормотал Ферри. — Что такое? — Он стиснул виски ладонями. — Убирайся! Уходи, я сказал!

Он рухнул на пол, содрогаясь.

Ваэла снова глянула на Курца.

— Помоги ему.

Карлик встал.

— Конечно. Самых тяжелых раненых — вперед.

В час, когда египтяне тонули в волнах Черного моря, священники желали воспеть хвалебный гимн Господу, но тот укорил их, сказав: «Плоды трудов моих утопают в водах; чествовать ли песнею погибель их?»

Трактат «Санхедрин», из корабельных архивов.

Сердце Моргана Оукса колотилось слишком быстро. Зеленый комб промок от пота. Болели ноги. И все же он брел, удаляясь от Редута.

«Легата, как ты могла?»

Когда силы оставили его, он повалился на песок и только теперь осмелился оглянуться. Никто его не преследовал.

«Они могли меня убить!»

Прожженное толпою отверстие в паутинном пологе окаймляла полоса сажи, и Оукс не сводил взгляда с этой дыры. Каждый вздох отзывался в груди болью. Он не сразу осознал, что в мире есть звуки помимо его дыхания. Дальним громам отзывалась сама земля. «Волны!»

Он глянул в сторону моря. Линия прибоя поднялась невиданно высоко. До самого горизонта простирался белопенный простор. Огромные валы разбивались о берег там, где было раньше посадочное поле. На глазах у Оукса здоровенный кусок равнины соскользнул в море, оторвав половину ангара для челноков.

Оукс кое-как поднялся на ноги. В белой пене мелькало что-то черное — скалы! Волны легко подбрасывали валуны в человеческий рост. Покуда он смотрел, в пучину соскользнул сад — его драгоценный сад.

Среди брызг летали пронзительные крики, словно вопли почти забытых чаек. Оукс огляделся. «Дирижаблики?» Сгинули. Ни один оранжевый мешок не танцевал на ветру, не парил над черными утесами.

А крики не стихали.

И только тогда Морган Оукс повернулся в сторону скального гребня, откуда Томас вывел свою армию. «Тела!» Под жаркими лучами обоих солнц валялись, подергиваясь, изувеченные тела. Среди раненых медленно проходили фигуры с носилками, собирая их по одному и оттаскивая к подножию утесов.

Оукс снова обернулся к Редуту — нет, там ждет верная смерть. Глянул на поле боя — и только теперь заметил демонов. Его передернуло. Твари сидели широким полукругом, недвижно взирая на поле брани. А среди них одиноко стоял человек в белых одеждах. Оукс узнал его — это был Керро Паниль.

И эти крики! Стоны раненых, умирающих!

Оукс двинулся к поджидавшему его Панилю. «Какая мне теперь разница? Ну пошли против меня своих бесов… рифмоплет!»

Путь его пролегал по краю кровавого поля, среди обезображенных тел. Оукс наступил на оторванную руку, и та в последней судороге вцепилась ему в ногу. Бывший босс отскочил, точно заяц. Ему хотелось бегом бежать в Редут, к Легате. Но ноги не слушались. Он мог только ковылять к возвышающемуся над толпой демонов Панилю.

«Почему они не движутся?»

Он остановился в нескольких шагах от поэта.

— Ты. — Оукс сам удивился тому, как спокойно прозвучал его голос.

— Я.

Голос поэта доносился через вживленный под кожу Оукса передатчик, губы же не двигались.

— Тебе конец, Оукс.

— Ты! Ты все погубил! Это из-за тебя мы с Льюисом…

— Ничто не погибло, Оукс. Жизнь только начинается.

Паниль не разжимал губ, но голос продолжал звучать.

— Ты молчишь… но я тебя слышу.

— Это дар Авааты.

— Авааты?

— Дирижаблики и келп едины: они — Аваата.

— Значит, планета все же победила нас.

— Не планета. И не Легата.

— Тогда корабль. Наконец-то он загнал меня в угол!

— И не Корабль.

— Льюис! Это он виноват. Он и Легата.

На глаза Оуксу навернулись слезы. «Льюис и Легата». Он не мог встретиться взглядом с Панилем. «Льюис и Легата!» Одинокий плоскокрыл отполз от поэта, вскарабкался Оуксу на башмак и заснул, примостив шипастую башку на застежке. Оукс в ужасе взирал на тварь, не в силах даже пошевельнуться.

— Скажи мне, — вскрикнул он в отчаянии, — кто же виноват?!

— Ты сам знаешь, кто.

Из глотки Оукса вырвался вопль:

— Не-е-ет!

— Ты виноват, Морган. Ты и Томас.

— Это не я!

Паниль только глянул на него грустно.

— Тогда прикажи своим демонам убить меня! — бросил Оукс ему в лицо.

— Они не мои демоны.

— Тогда почему они не нападают?

— Потому что я показываю им мир, который иные назвали бы иллюзорным. Любое существо нападает не на то, что видит, а на то, что, как ему кажется, оно видит.

Оукс в ужасе воззрился на Паниля.

«Миражи? Этот стихоплет может отвести мне глаза как захочет?»

— Это корабль научил тебя!

— Меня научила Аваата.

— И твоей Аваате конец… — Оукс понял, что у него начинается истерика. — Всем им конец!

— Но прежде она научила нас входить в мир инореальности. И Аваата живет в нас.

Оукс не мог отвести взгляда от смертоносного плоскокрыла на своем ботинке.

— Что эта тварь видит? — спросил он, тыкая в демона трясущимся пальцем.

— Что-нибудь знакомое.

Содрогнулась от грохота земля, и плоскокрыл с недовольным видом шлепнулся на песок. Оглянувшись, Оукс увидал, как соскальзывает в бездну еще одна секция Редута. Огромные валы бились о берег, расплескивая белую пену, а узкая бухта еще усиливала их напор. В безмолвном ужасе Оукс наблюдал, как здание за зданием рушится в подгрызающие их волны.

— Можешь болтать что тебе вздумается, — пробормотал он, — но планета нас победила.

— Как хочешь.

— Я хочу?!

Оукс едва не набросился на Паниля, но замер, увидав, что двое спецклонов волокут к ним носилки. Рядом с раненым шла Хали Экель, колечко в ее носу сверкало в ослепительном свете. Пациента опутывали датчики прибокса. И человека на носилках Оукс тоже узнал — то был Раджа Томас.

Носильщики недоуменно воззрились на бывшего босса, опуская на песок свою ношу.

— Он очень плох? — поинтересовался Оукс у Хали.

Ответил поэт.

— Он умирает. Сквозная рана груди и лучевой ожог.

Оукс подавил смешок.

— Значит, меня он не переживет! Наконец-то проклятый корабль останется без кэпа!

Хали опустилась на колени рядом с носилками, глядя на Керро.

— Мы бы не дотащили его живым в лазарет. Он просил принести его к тебе.

— Знаю.

Керро смотрел на умирающего, и мысли Томаса были открыты ему — как и Ваате, и Ваэле, и большинству спецклонов, в чьих генах таилась Аваата, — открыты полностью, до последней капли. Сколь проникновенным был замысел Корабля — из породившего Его Раджи Флэттери сделать воплощение возмездия!

Губы Томаса дрогнули. Голос его был не громче шепота, но даже Оукс услышал его ясно:

— Я так долго искал ответа… что забыл вопрос.

— О чем он болтает? — осведомился Оукс.

— Он говорит с Кораблем, — ответил Паниль, на сей раз вслух, и речь его была речью поэта, полной всепроникающей мудрости.

Уста умирающего исторгли прерывистый вздох.

— Я так долго играл… так долго… Паниль знает. Это скала… дитя… Да! Я знаю! Дитя!

Оукс фыркнул.

— Да он просто бредит.

— А ты все отказываешься встать вровень со своей человечностью, — промолвил Паниль, глядя на бывшего босса.

— Что… О чем ты толкуешь?

— Только этого и требовал от нас Корабль, — вздохнул Паниль. — Это и значит богоТворить: найти в себе человечность и подняться с ней вровень.

— Слова! Пустые слова! — Оуксу казалось, что его загоняют в угол. Нет, все это просто мираж!

— Тогда отбрось слова и спроси себя: что ты делаешь здесь? — проговорил Паниль.

— Я выжить пытаюсь, что же еще?

— Но ты никогда не был по-настоящему жив.

— Я… я…

Паниль поднял руку, и Оукс замолк.

Демоны чередой двинулись в сторону утесов. Первый из них успел добраться до скал, поднимаясь на плоскогорье, прежде чем поэт заговорил вновь:

— Я отпустил их, как отпускает Аваата. И все же они делают что должны.

— И что они станут делать? — Оукс смотрел вслед уходящим чудовищам.

— Когда они проголодаются, то станут есть.

Оукс не выдержал:

— Да чего ты хочешь от меня?!

— Ты врач, — ответил Керро. — А здесь раненые.

— Ты хочешь, чтобы я спас его? — Оукс ткнул пальцем в сторону Томаса.

— Его может спасти только Корабль или все мы вместе, — ответил Паниль.

— Ага, Корабль!

— Или мы все вместе. Это одно и то же.

— Ложь! Все ложь!

— Спасение — слово многозначное, — напомнил Паниль. — Есть утешение и в разуме, и в потенциальном бессмертии наших сородичей.

Оукс отступил на шаг.

— Все — лживые слова! Эта планета всех нас убьет!

— Для чего тебе глаза, когда ты им не веришь? — спросил поэт. Он обвел рукой кровавую равнину, встретился взглядом с завороженной его словами Хали. — Мы выживем. Мы исцелим планету. Аваата, поддерживавшая равновесие мира, погибла. Но Ваата — ее дочь не менее, чем моя.

— Ваата? — выплюнул Оукс. — Это еще что за чушь?

— Родилась дочь Ваэлы. Ее зовут Ваата, и она несет истинное семя Авааты, заложенное в нее при зачатии.

— Еще одно чудовище. — Оукс покачал головой.

— Ничуть. Прелестное дитя, столь же человек с виду, как и ее мать. Я покажу тебе.

Образы хлынули в сознание Оукса, влекомые несущей волной вживленного приемника. Оукс отшатнулся от Паниля, пытаясь одной рукой заслониться от поэта, а другой царапая шею, словно хотел вырвать радиокапсулу с мясом.

— Не-ет!.. Нет… нет!..

Но поток не прерывался. Под напором его Оукс рухнул на песок и, падая, услыхал голос Корабля.

Ошибиться было невозможно. Неотвратимое могущественное присутствие разворачивалось в нем, не нуждаясь в передатчиках и приборах. — Теперь ты видишь, босс? Тебе не нужен был высеченный в камне завет. Только самоуважение, богоТворение себя, всего человечества и всего, что имеет значение для вашего родового бессмертия.

Оукс перекатился на живот и закрыл голову руками, глядя в мокрый от его слез песок.

Корабль покинул его рассудок — точно медленно вытянули раскаленный нож, оставивший по себе зияющую рану. Оукс медленно опустил руки, поднял голову. Песок скрипел под множеством подошв. Со стороны Редута тянулась длинная колонна — природники и спецклоны вперемешку. Вели их Льюис и Легата. За их спинами ветер разносил клубы дыма, поднимающиеся над горящими развалинами. Его драгоценное убежище — разрушено! Все погибло!

Гнев вновь захлестнул Оукса.

«Будь ты проклят, Корабль! Ты меня обманул!»

Вскочив, он погрозил кулаком Легате:

— Ах ты, сука!

Льюис с Легатой остановились шагах в десяти, и беженцы тоже замерли. Только одна рослая женщина-спецклон с раздутым черепом и тонкими чертами лица вышла вперед, заслонив собою Легату.

— Не вздумай больше к ней так обращаться! — рявкнула она. — Мы избрали ее кэпом! Никто не смеет оскорблять нашего кэпа!

— Да это безумие! — взвыл Оукс. — Как могут чудовищные уродцы выбирать себе кэпа?

Женщина-клон шагнула к нему.

— Ты кого назвал уродцем? Что, если наше племя умножится, а вы станете уродами среди нас?

Оукс в ужасе воззрился на нее.

— Ты и сам не больно красив, — продолжала она. — Каждый день я смотрюсь в зеркало и каждый день думаю, что не так я и страшна. А ты с каждым часом становишься все уродливей. А если я решу, что среди нас уродам не место?

Легата придержала ее за руку.

— Довольно.

В этот миг равнину накрыла тень. Все разом подняли головы. Между землей и Регой плыл Корабль — куда ниже, чем он спускался когда-либо. Ясно виднелись странные выступы, крылья аграриумов. Громада в небесах двигалась с ошеломительной неспешностью, словно сама вечность. И когда тень ее накрыла Льюиса, тот расхохотался. Почти все, кто обернулся на его смех, успели заметить, как он пропадает. Тело его превратилось в белый силуэт, растаявший без следа.

— Но почему, Корабль? — спросил вслух изумленный этим исчезновением Керро.

Ответ услышали все.

«Вам нужен был истинный дьявол, Хесус Льюис, Моя вторая половинка, — заполнил мысли радостный гром. — Настоящий дьявол всегда со Мной. А Томас оставался собственным бесом, стрекалом в собственной руке. Но теперь он знает. Люди, вы заслужили отсрочку. Вы знаете, как богоТворить».

И в тот же миг каждый ощутил, что уготовил Корабль Томасу и на какой тонкой нити висит судьба умирающего.

Томас приподнялся на локте, как ни пыталась Хали уложить его.

— Нет, Корабль, — выдавил он. — Не надо… в гибербак. Я уже дома.

— Отпусти его, Корабль, — вмешалась Легата.

— Спасите его, и он ваш! — прозвучал вызов.

Вцепившись в ускользающее сознание Томаса, Керро воззвал к Ваате, дремлющей в лазаретной палатке под скалой:

— Ваата! Помоги нам!

Разума его коснулась прежняя Аваата — ослабевшая, но не утерявшая ничего. Ваата впитала ее целиком… и сверх того. Собственная дочь виделась Керро Панилю вместилищем бессчетных эпох памяти и мудрости Авааты, но слитых с памятью человечества. Ваата потянулась к тем, кто оставался на борту Корабля, даже спящим в гибербаках, даруя им новое богоТворение, сплетая в единое целое. Сознания их вливались в общий поток… даже Оукс. И, слитые воедино, тончайшими нитями они проникли в тело Томаса, заживляя раны, восстанавливая клетки.

А потом дело было сделано, и мирно спящий Томас распростерся на носилках.

Керро судорожно вздохнул, окидывая равнину взглядом. Вместе с Томасом исцелились и все раненые. Валялись вокруг тела погибших, но среди живых не осталось ни одного увечного. И вся эта толпа молча стояла в накрывшей равнину глубокой тени.

«Легата!» — воззвал Корабль.

— Да, Господи? — откликнулась та дрожащим голосом, еще не оправившись от потрясения.

«Ты отняла Моего лучшего друга, Легата. Теперь Оукс Мой. Это справедливый обмен. Там, куда Я направлюсь, он будет нужен Мне больше, чем тебе».

Легата подняла глаза на окаймленный лучами Реги силуэт.

— Ты улетаешь?

«Я ухожу вратами Быка, Легата. Врата Быка — Мое рождение и Моя вечность».

Ей вспомнился Бычок Бикеля, это хранилище зашифрованных данных, где она нашла разгадку происхождения Оукса, полумистический компьютер, где рождалось неведомое. Сознание ее слилось с архивами Корабля, и слияние это разделили, при посредстве Вааты, все, кто стоял на кровавом поле.

А слова Корабля все лились:

— Безграничность фантазии таит в себе бесконечность ужасов. Поэты облекают свои кошмары в слова. Но сны богов обретают плоть и собственную жизнь. Их уже не сотрешь с листа. Врата Быка — моя совесть. Каждый символ в моем сознании должен пройти ими, чтобы воплотиться. Иные мои символы живут и дышат, как Хесус Льюис. Другие — поют строфами стихов.

Оукс пал на колени.

— Не забирай меня, Корабль! — взмолился он. — Я не хочу!

— Но ты нужен Мне, Морган Оукс. Я лишился Томаса, Моего любимого беса, и ты Мне нужен.

Тень Корабля начала соскальзывать с равнины в сторону утесов. И когда солнечный луч коснулся Оукса, тот сгинул — только белый силуэт мелькнул над песком.

Легата смотрела на вмятины, оставленные коленями Моргана Оукса, и по щекам ее, непрошенные, катились слезы.

Хали поднялась, не отходя от носилок, где спал ее пациент. Она чувствовала себя опустошенной и озлобленной, лишенной привычной роли.

«Так это я должна была объяснить им?» — вопросила она мысленно у проплывающей в вышине громады.

— Покажи им, Экель!

Хали гневно бросила в поток всеобщего сознания образ распятия.

— Корабль! — вскричала она. — Так было и с Иешуа? Неужели он всего лишь пылинка одного из Твоих снов?

— А какая разница, Экель? Разве оттого, что сказка — ложь, преподанный ею урок менее ценен? Случай, которому ты стала свидетелем, слишком важен, чтобы обсуждать его на уровне «было — не было». Иешуа жил. Он был воплощением совершенного добра. А как можно познать подобное добро, не испытав его противоположности?

Тень уплыла в сторону скал, а с ней уплывали вдаль последние осколки прежнего человечества — натали, сторожа гибернаторов, рабочие гидропонных садов…

— Корабль уходит, — проговорила Легата, становясь рядом с Панилем.

И при этих словах она, как и все на равнине, ощутила полыхнувшее в мозгу знание. Последний дар Корабля — его архивы, все прошлое человечества, спрессованное в одну долгую мысль, в одну живую клетку.

— Мы вышли из колыбели, — проговорил Керро. — Теперь нам идти самим.

— И сосцы более не напоят нас, — присоединилась к ним Хали.

— Но слово «одиночество» устарело навек, — заметил Керро.

— Может, так и расширяется Вселенная? — спросила Легата. — Может, это боги бегут, оставив позади дело рук своих?

— Боги задают иные вопросы, — ответил Керро. Он посмотрел Хали в глаза. — Ты стала повитухой для всех нас, когда принесла в мир Ваату и место лобное.

— Ваата пришла сама, — поправила поэта Хали, беря его за руку. — Есть силы, которым ни к чему повитуха.

— Или кэп, — добавила Легата и улыбнулась. — Но эту роль мы уже знаем, верно? — Она покачала головой. — У меня только один вопрос остался: что сделает Корабль с теми, кто остался там, на борту?

Она ткнула пальцем в исчезающую в вышине махину.

И тогда голос Корабля в последний раз наполнил мысли всех стоящих на равнине, чтобы, стихнув, навеки остаться в памяти:

«Порази меня, Святая Бездна!»

Фрэнк Герберт, Билл Рэнсом

Эффект Лазаря

Брайану, Брюсу и Пенни —

за те годы, когда они ходили на цыпочках,

покуда папа пишет.

Фрэнк Герберт

Фрэнк Герберт

Всем целителям, что облегчают наши страдания;

всем, кто кормит ближних прежде, чем требовать от них добродетели;

всем нашим друзьям — с любовью и признательностью.

Билл Рэнсом

Билл Рэнсом

Анналы утверждают, будто двойная система неспособна поддерживать жизнь. Но мы нашли жизнь здесь, на Пандоре. За исключением келпа, она была враждебной и смертоносной — но все же это была жизнь. Гнев Корабля тяготел над нами, ибо мы уничтожили келп и нарушили равновесие этого мира. Мы, немногие выжившие, зависим от бесконечного моря и от ужасных причуд двух солнц. То, что мы вообще выжили на наших хрупких клон-плотах, проклятие в той же мере, как и победа. Это — время безумия.

Из дневников Хали Экель

Дьюк почуял запах горелой плоти и паленого волоса. Он чихнул, снова чихнул и заскулил. Его единственный зрячий глаз слезился и болел, когда он попытался открыть его рукой. Его мама была вне. Слово «вне» он мог произнести, хотя не мог бы точно определить местоположение и форму этого «вне» — только знал смутно, что живет на клон-плоту, принайтованном к черному каменному утесу, единственному остатку суши Пандоры. Еще он мог выговорить «Ма» и «горит».

Запах гари усилился. Это его напугало. Дьюк раздумывал, не должен ли он что-нибудь сказать. По большей части он не говорил: мешал нос. Зато он мог высвистывать носом, и мама его понимала. Она свистела в ответ. У них было более сотни таких свистослов, понятных им обоим. Дьюк наморщил лоб. Это движение заставило его толстенький носик развернуться, и он засвистел — по началу вопросительно, чтобы узнать, нет ли ее поблизости.

«Ма? Где ты Ма?»

Он пытался уловить шлепанье босых пяток по мягкой палубе плота, которое он не спутал бы ни с каким другим.

Запах гари заполнил его нос и заставил его чихнуть. Дьюк слышал шлепанье множества ног в коридорах — столько ног ему и слышать-то не доводилось — но ни одни из них не принадлежали Ма. Раздавались крики — все сплошь слова, которых Дьюк не знал. Он сделал глубокий вдох и издал самый громкий свист, на какой был способен. Его тоненькие ребра мгновенно разболелись, а голова закружилась от резонанса.

Никто не ответил. Вход рядом с ним оставался закрытым. Никто не вынул его из-под сбившихся одеял и не прижал его к себе.

Несмотря на боль, вызванную дымом, Дьюк распялил правое веко двумя отростками правой руки и увидел, что комната погружена во мрак, освещенный лишь мерцанием тонкой биомассы коридорной стены. Мрачный оранжевый свет отбрасывал на палубу жуткие отсветы. Едкий дым нависал над ним, как облако, протягивая к его лицу маслянисто-черные щупальца. А теперь снаружи к топоту многих ног и крикам прибавились новые звуки. Он слышал, что за рдеющей стеной волокут и роняют тяжелые вещи. Ужас заставил его свернуться под одеялом в молчаливый комочек.

Дым был влажным и горьким — совсем не таким приторным, как в тот раз, когда обогреватель прожег их стенку. Он помнил обугленный проем в подтаявшей биомассе, ведущий из их комнаты в соседнюю. Он тогда просунул голову в обгорелую дырку и посвистел соседям. Но ведь теперь запах был совсем другой, да и стенка не растаяла.

К внешним звукам прибавилось бурление. Словно котелок кипел на плите — но мама ничего не варила. К тому же звук был слишком громким для варки — громче даже, чем весь остальной шум. Крики приблизились.

Дьюк отбросил одеяльце и вскрикнул, когда его босая нога коснулась палубы.

Горит!

Внезапно пол под ним качнулся, сперва назад, затем вперед. Это колебание швырнуло его лицом вниз. Горячая биомасса стен тянулась за ним, как вареные макароны. Дьюк знал, что находится на верхней палубе, но вокруг него топталось множество ног, и ему приходилось прикрывать тело и голову руками. У него не было свободной руки, чтобы открыть ею зрячий глаз. Горячая палуба обжигала его локти и коленки. У Дьюка дух захватило от внезапной резкой боли, и он издал еще один резкий свист. Кто-то споткнулся об него. Чьи-то руки подхватили его под мышки и подняли из обугленного месива, в которое обратилась палуба. Часть месива потянулась за ним, прилипнув к его голой коже. Дьюк понял, кто держит его, из-за жасминового запаха, исходившего от волос. Это была их соседка Элли, женщина с короткими неуклюжими ногами и красивым голосом.

— Дьюк, — сказала она, — пойдем поищем твою Ма.

Дьюк слышал, что с голосом у нее неладно. Когда она говорила, пересохшая глотка издавала низкие хриплые звуки.

— Ма, — сказал он. Он рукой открыл глаз и увидел ужасающее столпотворение и огонь.

Проталкиваясь сквозь толпу, Элли заметила, что он глазеет, и сбросила его руку вниз.

— Потом посмотришь, — сказала она. — А сейчас обхвати меня за шею. Крепче держись.

После этого мгновенного взгляда Дьюка, у нее не было нужды повторять приказ. Дьюк обеими руками обхватил Элли за шею и тихонько всхлипнул. Элли продолжала проталкиваться сквозь толпу. Голоса с разных сторон повторяли слова, которых Дьюк не знал. Когда Элли с Дьюком протискивалась мимо остальных, остатки биомассы срывало с его кожи. Это было больно.

Единственный взгляд на «вне» остался в памяти Дьюка неизгладимо. Огонь, идущий из-под темной воды! Он рвался из-под воды, и это его сопровождало громкое бурление, и пар в воздухе стоял такой густой, что люди казались неясными тенями на фоне рдеющего огня. Отовсюду доносились крики, и Дьюк потесней прижался к Элли. Угли взмывали над островом высоко в воздух, словно ракеты. Дьюк этого не понимал, но он слышал, как огонь крушит и уничтожает тело острова из морских глубин.

«Почему вода горит?» Эти свистослова он знал, но Элли их не поняла бы.

Плот под Элли резко качнулся, уронив ее под топочущие ноги. Дьюк упал поверх нее и не коснулся горящей палубы. Элли ругалась и кричала. Многие люди рядом с ними падали. Дьюк чувствовал, как Элли погружается в тающую биомассу палубы. Сперва женщина боролась, билась, как свежепойманная мури, которую мама однажды дала Дьюку подержать перед тем, как сварила ее. Потом Элли задвигалась медленней и глухо застонала. Дьюк, все еще обнимавший Элли за шею, почувствовал, как горячее месиво подступает к его рукам, и отдернул их. Элли завопила. Дьюк попытался оттолкнуть ее, но натиск множества тел мешал ему спастись. Он чувствовал, как волосы у него на загривке становятся дыбом. Из его носа вырвался вопросительный свист — но ответа не было.

Палуба вновь содрогнулась, и на Дьюка покатились тела. Он чувствовал прикосновения горячей плоти, местами жарко мокрой. Элли вздохнула один раз, очень глубоко. Воздух сделался другим. Люди, кричавшие: «О, нет! О, нет!» — перестали кричать. Многие вокруг Дьюка начали кашлять. Он тоже кашлял, захлебываясь густой горячей пылью.

— Ваата у меня, — прохрипел кто-то рядом. — Помогите мне. Мы должны ее спасти.

Дьюк ощутил неподвижность Элли. Она больше не стонала. Он не ощущал ее дыхания, которое подымало и опускало бы ее грудь. Дьюк открыл рот и произнес два слова, которые знал лучше всего:

— Ма. Горит. Ма. Ма.

— Кто это? — сказал кто-то совсем рядом с ним.

— Горит, Ма, — пискнул Дьюк.

Руки протянулись к нему и подняли вверх, прочь от Элли.

— Это ребенок. Он жив, — раздался чей-то голос у него над ухом.

— Неси его! — выдавил кто-то в промежутках между кашлем. — У нас Ваата.

Дьюк чувствовал, как его передают с рук на руки через проем куда-то в сумрак. Его единственный зрячий глаз различал сквозь редеющую пыль мерцание огоньков на гладких поверхностях и рукоятках. Он поразмыслил, не может ли это быть «вне», куда ушла Ма, но ее нигде не было — только множество людей, сгрудившихся в тесноте. Кто-то, стоявший прямо перед Дьюком, держал большого голого младенца. Мальчик знал, кто такие младенцы, потому что Ма иногда приносила их из «вне» и ухаживала за ними, и ворковала над ними, и разрешала Дьюку потрогать их и понянчить. Младенцы были мягкие и приятные. Это дитя было больше всех, виденных Дьюком, но он понял, что девочка — еще младенец, по пухлым чертам ее спокойного лица.

Давление воздуха поменялось, и у Дьюка заложило уши. Что-то зажужжало. Как раз когда Дьюк решил отбросить свои страхи и присоединиться к теплой близости тел, три чудовищных взрыва сотрясли и перевернули их убежище.

«Бум! Бум! Бум!» Взрывы следовали один за другим.

Люди начали выбираться из всеобщей мешанины. Чья-то нога наступила Дьюку на лицо и убралась.

— Осторожнее с малышами, — крикнул кто-то.

Сильные руки подняли Дьюка и помогли ему открыть глаз. Бледное мужское лицо уставилось на него — широкое лицо с глубоко посаженными карими глазами.

— Один у меня, — сказал мужчина. — Он не красавчик, но он жив.

— Дай-ка его сюда, — отозвалась женщина.

Дьюк почувствовал, что его крепко прижали к младенцу. Руки женщины обхватили их обоих — тело к телу, тепло к теплу. Дьюка пронизало чувство уверенности — но оно тут же исчезло, едва женщина заговорила. Он понимал ее слова! Он не знал, как ему удавалось понимать, но слова открывали свои значения по мере того, как ее голос прокатывался по его щеке, прижатой к ее груди.

— Весь остров взорвался, — сказала женщина. — Я видела это из порта.

— Сейчас мы ниже уровня моря, — ответил мужчина. — Но долго мы здесь оставаться не можем: на столько народу воздуха не хватит.

— Помолимся Утесу, — предложила женщина.

— И кораблю, — добавил мужчина.

— Утесу и Кораблю, — согласились все.

Дьюк слышал все это издали, по мере того, как понимание входило в него. Это все случилось оттого, что его плоть соприкоснулась с плотью младенца! Теперь он знал ее имя.

Ваата.

Красивое имя. Оно несло в себе знание, расцветающее в разуме Дьюка, словно бы оно всегда было там и нуждалось только в имени и прикосновении Вааты, чтобы излиться в память. Теперь он знал, что такое «вне», знал всеми своими человеческими чувствами и памятью келпа… ибо Ваата несла гены келпа в своей человеческой плоти. Он помнил бытие келпа в морской глубине, и его прикосновение к бесценному утесу. Он помнил крохотные островки, которых больше не существовало, ибо келпа не было, и ярость моря вышла из-под контроля. Память келпа и людская память содержали множество странностей, приключившихся с Пандорой ныне, когда волны свободно рыскали вдоль всей планеты — покореженного твердотелого шара, окутанного бескрайней водной оболочкой.

И где был он сам, Дьюк тоже знал: на маленькой субмарине с привязанным к ней аэростатным баллоном.

«Вне» было средоточием чудес.

И вся эта удивительная информация пришла к нему прямиком из разума Ватьи, поскольку у нее имелись гены келпа — как и у него. Как и у многих выживших на Пандоре. Гены… он и об этих волшебных закорючках тоже знал, поскольку разум Вааты был просто магическим кладезем подобных тем, он мог поведать и об истории, и о Войнах Клонов, и о гибели келпа. Дьюк ощутил прямую связь между ним и Ваатой, которая не исчезла даже тогда, когда был разорван физический контакт. Дьюк испытывал огромную благодарность и попытался ее выразить, но Ваата отказалась отвечать. Тогда он понял, что Ваата предпочитает глубинную тишь своих воспоминаний келпа. Она хотела только ждать. Она не хотела разбираться со всем тем, что обрушила на Дьюка. А она и обрушила, понял он, отрывая их от себя, словно горячее месиво от кожи. Дьюк почувствовал при этой мысли мгновенную обиду, но счастье вернулось к нему незамедлительно. Он был хранилищем стольких чудес!

Осознание.

«Это по моей части», подумал он. «Я должен осознавать за нас обоих. Я — хранилище, врата Быка, которые только Ваата может открыть».

В то время были на земле исполины.[17]

Бытие, христианская Книга мертвых.

22 бунратти, 468.

Почему я веду этот дневник? Странное хобби для Верховного судьи, Председателя Комитета по Жизненным Формам. Надеюсь ли я, что будущие историки соткут пышное полотно из нитей моих скромных писаний? Мне так и видится, как мои записки много лет спустя находит кто-нибудь вроде Кея Теджа — кто-то с умом, забитым предубеждениями, мешающими воспринять что-либо новое. Не уничтожит ли этот грядущий Тедж мои записи, поскольку они противоречат его собственным теориям? Полагаю, такое случалось и с историками прошлого. Иначе почему Корабль заставил нас начать сызнова?

О, я верю в Корабль. Свидетельствую здесь и сейчас, что Уорд Киль верует в Корабль. Корабль — Господь наш, и Корабль привел нас на Пандору. Вечная дилемма — тонуть или плыть, причем в буквальном смысле. Ну… почти в буквальном. Мы, островитяне, по большей части дрейфуем. Это морской народ плавает.

Что за великолепная отборочная площадка для человечества эта Пандора, и до чего же удачно названа! Ни клочка суши не осталось над море, где прежде господствовал келп. Благородное некогда создание, разумное, ведомое всем прочим созданиям, как Аваата, ныне всего лишь келп, зеленый, плотный и безмолвный. Наши предки уничтожили Аваату и унаследовали всепланетное море.

Случалось ли людям совершать подобное прежде? Случалось ли нам убивать существа, помогающие обуздывать нашу собственную смертность? Мне отчего-то сдается, что да. Почему еще Корабль стал бы содержать на орбите, вне достижимости для нас, анабиозные камеры? Наша капеллан-психиатр разделяет мои подозрения. Как она говорит, «нет ничего нового под солнцами».

И почему это символы Корабля всегда принимали форму глаза внутри пирамиды?

Я начал эти записки просто как отчет о моем участии в Комитете, который решает, какой именно новой жизни будет дозволено существовать — а, возможно, и размножаться. Мы, мутанты, с глубоким почтением относимся к тем вариациям, которые биоинженерия этого гениального психа, Хесуса Льюиса, запустила в человеческую популяцию. Из тех неполных записей, которые находятся в нашем распоряжении, ясно, что определение «человек» было прежде гораздо более узким. Варианты мутаций, которые мы теперь принимаем, лишнего взгляда не кинув, когда-то служили причиной изгнания, а то и смерти. Как член Комитета, призванный судить жизнь, я всегда задаю себе один и тот же вопрос, на который и стараюсь ответить в меру моего скромного разумения: «Поможет ли это дитя, эта новая жизнь, всем нам выжить?» И если есть хоть малейший шанс, что оно внесет свой вклад в дело выживания того, что мы зовем человеческим обществом, я голосую за то, чтобы дозволить ему жить. Не раз и не два я бывал вознагражден тем скрытым в никчемной форме гением, тем разумом в увечном теле, который оказывался благодеянием для нас всех. Я знаю, что прав, принимая подобные решения.

Но мои записки становятся слишком уж отвлеченными. Решительно, в глубине души я философ. Мне важно знать не только «что», но и «почему».

За долгие поколения, сменившиеся с той ужасной ночи, когда последний из настоящих, а не созданных нами из плавучей биомассы, островов Пандоры взорвался расплавленной лавой, мы развили странную социальную двойственность, которая, по моему убеждению, может погубить нас всех. Мы, островитяне, дрейфующие в своих органических городах по воле волн, верим, что создали идеальное общество. Мы заботимся друг о друге, о той внутренней сущности ближнего, что скрыта у него под кожей — неважно, какого цвета или формы. Но почему же тогда мы так настойчиво говорим «мы» и «они»? Или это наш врожденный порок? Не разразится ли он насилием против отверженных нами?

А островитяне отвергают, это отрицать нельзя. Наши шутки выдают нас. Шутки над морянами. Мы зовем их мокрицами. Или куколками. А они кличут нас — муть. Мерзкое словечко, как его ни произноси.

Мы завидуем морянам. Именно так. Именно это я и написал. Завидуем. Им принадлежит вся свобода морских глубин. Их механизация рассчитана на относительно стабильную, традиционную форму человеческого тела. Немногие островитяне подходят под критерии для среднего класса — они либо занимают место среди верхушки для гениев, либо располагаются на самом дне трущоб морского народа. Но даже и в этих случаях, те островитяне, что перебираются к ним под воду, обречены на островитянские сообщества… по сути, гетто. И все же рай, по мысли островитянина — это сделаться «куколкой».

Моряне, морской народ покоряют море, чтобы выжить. Их жизненное пространство зависит от определенной стабильности. Исторически, я должен признать, человечество всегда предпочитало стабильную твердую почву под ногами, наличие воздуха для дыхания (хотя воздух у них удручающе влажный) и надежные твердые предметы вокруг себя. Мокрицы могут иной раз создать искусственно руку или ногу, но ведь и это в истории вида дело обычное. Наружность морян до тех пор считается человеческой, пока можно обнаружить сходство с прототипом. Это мы и сами видели. Да вот взять хотя бы Войны Клонов. Наш прямой предок писал об этом. Хесус Льюис сотворил это с нами. От видимых свидетельств инакости никуда не денешься.

Но я писал о морянах. Они объявили своей миссией восстановление келпа. Но обретет ли келп сознание? Келп вновь обитает в море. Я уже видел эффект этого на своем веку и надеюсь, что мы пережили последнюю водяную стену. Засим, конечно, последует суша. Но как же связано это с тем, что я считаю сущностью морского народа?

Возрождая келп, они надеются контролировать море. Вот в этом вся сущность морян: контролировать.

Островитяне дрейфуют, подчиняясь волнам, ветрам и течениям. Мокрицы будут контролировать эти силы — и нас заодно.

Островитяне склоняются перед тем, что может оказаться мудрее, мощнее их. Они привыкли к переменам, но устали от них. Моряне борются с определенным типом перемен — и они устали от борьбы.

А теперь я подхожу к тому, что сотворил с нами Корабль. Я думаю, что природа вселенной такова, что жизнь может встретиться с силой, которая может ее одолеть, если жизнь не сумеет склониться. Морян такая сила сломит. Островитяне склоняются — и дрейфуют себе. Я полагаю, мы можем оказаться лучше приспособленными для выживания.

Мы несем бремя первородного греха в телах и на лицах наших.

Симона Роксэк, капеллан-психиатр.

Холодный удар волны вдоль борта разбудил Квитса Твиспа окончательно. Он зевнул и раскинул свои длиннющие руки, перепутанные на штурвале. Квитс утер лицо рукавом. Еще не совсем рассвело, заметил он. Первые тонкие перышки рассвета щекотали черное брюхо горизонта. Грозовые облака не сгущались в поднебесье, и две его криксы, топорща лоснящиеся перья, довольно бубнили. Квитс потер руки, чтобы разогнать застоявшуюся кровь, и потянулся на дно лодки-скорлупки за тюбиком с густым жидким белковым концентратом.

«Бе-э…»

Он высосал остаток из тюбика и скривился. Концентрат был лишен как вкуса, так и запаха, но Квитс все равно скривился.

Уж если его сделали съедобным, подумалось Квитсу, могли бы сделать его и повкуснее. «По крайней мере, вернувшись, мы поедим настоящей пищи». Тяжелая работа по установке и забрасыванию рыболовных сетей доводила его аппетит до таких чудовищных размеров, что концентраты могли скорей растравить, нежели удовлетворить его.

Серый океан зевнул во все стороны. Ни следа рвачей или другой какой угрозы. Редкие крупные волны заплескивали за фальшборт, но органическая помпа вполне с этим справлялась. Квитс повернулся и посмотрел на гирлянду пузырьков — след от погружения их невода. Должно быть, он нес тяжелую ношу. У Твиспа прямо слюнки потекли, когда он представил себе тысячу килограммов сциллы — сцилла вареная, сцилла жареная, сцилла печеная под сливочным соусом и горячие рулетики…

— Квитс, мы еще не прибыли? — Голос у Бретта был ломким на подростковый лад. А уж чего стоит его мощная светлая шевелюра, торчащая кверху — какой контраст с черной шерстью, покрывающей голову самого Твиспа. Бретт Нортон был высок для своих шестнадцати лет, а копна волос делала его с виду еще выше. Первый рыболовецкий сезон уже начал наращивать мясо на его узкий костяк.

Твисп медленно вдохнул воздух сквозь зубы — отчасти для того, чтобы прийти в себя от неожиданности, отчасти чтоб сосредоточиться.

— Нет еще, — ответил он. — Дрейф правильный. Мы доберемся до острова сразу после рассвета. Ты бы перекусил.

Малыш скорчил рожу и полез в сумку за своим тюбиком. Твисп смотрел, как он вытирает упаковку начисто, открывает ее и высасывает громадными глотками препротивную бурую жидкость.

— М-мм…

Бретт крепко зажмурил свои серые глаза и содрогнулся.

Твисп ухмыльнулся. «Пора бы мне перестать думать о нем, как о малыше». Шестнадцать лет — никак уж не малыш; а сезон, проведенный с сетями, сделал его взгляд тверже, а руки — крепче.

Твисп часто дивился, почему Бретт избрал для себя жизнь рыбака. Бретт был достаточно близок по форме тела к морскому народу, чтобы уйти к ним в глубину и жить припеваючи.

«Это он из-за своих глаз», подумал Твисп. «Но ведь такую мелочь мало кто и заметит.»

Глаза у Бретта были велики, хотя и не избыточно. Такие глаза могли хорошо видеть в почти полной темноте, что оказалось очень полезным при круглосуточной ловле.

«Такого мокрицам не след бы упускать», подумал Твисп. «Использовать людей — это по их части».

Внезапный рывок сети сбил их с ног, и они оба покатились к фальшборту. И снова — рывок.

— Бретт! — заорал Твисп. — Тащи резак, пока я буду вытаскивать.

— Но мы не можем вытянуть сеть, — растерялся мальчишка, — нам надо приотпустить…

— В сети — морянин! Мокрица утонет, если мы его не вытащим! — Твисп уже вытравливал тяжеленную сеть, перебирая руками. Мускулы его сверхдлинных рук едва не разрывали кожу усилием. Вот в такие минуты он всегда бывал благодарен за свои избыточные способности мутанта.

Бретт исчез с глаз долой — побежал управляться с электроникой. Сеть ходуном ходила из-за отчаянных рывков снизу.

«Точно, куколка!» — подумал Твисп и удвоил усилия. Он молился, чтобы ему удалось поспеть вытащить его вовремя.

«Или ее», подумалось ему. Первой куколкой, которую он увидел, запутавшейся в сетях, была женщина. Красивая. Твисп изгнал воспоминание о выжженных перекрестьях — следах сети — на ее гладкой бледной… на ее мертвой коже. Он приналег сильнее.

«Еще тридцать метров сети», сказал он сам себе. Пот разъедал глаза, боль крохотными остриями впивалась в спину.

— Квитс!

Твисп перевел взгляд с сети на Бретта и увидел его неподдельный ужас. Твисп посмотрел вслед его взгляду. То, что он увидел на расстоянии метров четырехсот, заставило его оцепенеть. Криксы разразились воплями, которые подтвердили, что Твиспу придется поверить своим глазам.

— Стая рвачей!

Он едва не прошептал это, едва не дозволил сетям выскользнуть из его мозолистых ладоней.

— Помоги мне! — заорал Твисп. Он повернулся к яростно бьющимся сетям. Уголком одного глаза он видел, как парень схватился за канат, другим неотрывно следил за неуклонно приближающимися рвачами.

«Самое малое, полдюжины», подумал Квитс. «Вот дерьмо».

— Что они сделают? — Голос Бретта вновь надломился.

Твисп знал, что малыш уже наслушался историй. Действительность была еще ужаснее. Голодные или нет, рвачи охотились. Их громадные когти и саблевидные клыки убивали из чистой жажды крови. Эти рвачи хотели добраться до куколки.

Слишком поздно Твисп вспомнил о лазерном ружье, которое держал завернутым в промасленную тряпку. Он яростно выхватил из нее оружие, но первый рвач уже врезался в сеть, и суденышко завертелось. Двое других напали с боков, смыкая фланги. Когда Твисп выхватил лазер, он почувствовал словно два тяжелых кулачных удара по сети. Когда когти и клыки рванули сеть, Твисп выпустил ее из рук. Остальная стая сомкнулась вокруг, отхватывая куски мяса и костей от кровавого месива, которое было недавно одним из морян. Один рвач куснул другого и, жаждущие убивать, рвачи развернулись к своему раненому собрату и разорвали его в клочья. Мех и зеленая желчь испятнали борт.

Не стоит тратить лазерный заряд на эту мешанину! Что за горькая мысль. Островитяне давно отказались от надежды изничтожить этих жутких тварей.

Твисп встряхнулся, вынул нож и отрезал сеть.

— Но почему?..

Не отвечая на протесты Бретта, Твисп потянулся к выключателю. Один рвач замер менее чем в метре от их борта. Он тонул медленно, колыхаясь туда-сюда, туда-сюда, словно перышко, падающее в безветренную погоду. Остальные покрутились вокруг суденышка, но отступили, ощутив удар глушителем по носу. Они растерзали оглушенного рвача, а затем умчались обратно в море.

Твисп снова завернул свой лазер и упрятал его под сиденье.

Потом он отключил поле глушителя и взглянул на обрывки, бывшие их сетью.

— Почему ты обрезал сеть? — Голос Бретта был высоким, требовательным. Таким, словно парень вот-вот расплачется.

«Шок», подумал Твисп. «И потеря улова».

— Они порвали сеть, чтобы сож… чтобы добраться до него, — объяснил Твисп. — Мы бы все равно потеряли улов.

— Мы могли спасти хотя бы часть его, — пробормотал Бретт. — Треть была уже здесь, — Бретт хлопнул по палубе, и его серые глаза угрожающе уставились в неприветливое синее небо.

Твисп вздохнул. Он понимал, что выброс адреналина вызывает напряжение, которое нужно как-то разрядить.

— Нельзя включить глушилку, кода сети вытащены наполовину, — объяснил он. — Сеть должна быть или вся в воде, или вся снаружи. Во всяком разе, на этой дурацкой дешевой посудине… — Его кулак грохнул по борту.

«Я так же потрясен, как и малыш», подумал Твисп. Он глубоко вздохнул, пробежался пальцами по густым завиткам черных волос, чтобы успокоиться, и включил сигнал передатчика, предупреждающий о нападении рвачей. Это поможет им сориентироваться и успокоит Вашон.

— Потом они бы набросились на нас, — добавил Твисп. Он ущипнул пальцами бортовую ткань. — Это одинарная тонкая мембрана, два сантиметра толщиной — как полагаешь, что бы нас ожидало?

Бретт опустил глаза. Он поджал свои полные губы, потом чуть выпятил нижнюю. Потом отвел взгляд от Большого Солнца, восходящего на небосклон, чтобы присоединиться к своей сестринской звезде. Прямо под Большим Солнцем, как раз посреди горизонта, большой силуэт отбрасывал на воду оранжевые отблески.

— Дом, — тихо молвил Твисп. — Город.

Они находились в одном из близких к поверхности быстрых течений. Через час-другой они присоединятся к общей массе дрейфующего человечества.

— Круто мы влипли, — подытожил Бретт. — Мы разорены.

Твисп улыбнулся и откинулся назад, наслаждаясь солнцем.

— Верно, — признал он. — Зато живы.

Малыш хмыкнул, и Твисп закинул свои полутораметровые руки за голову. Локти торчали, словно два странных крыла, отбрасывая на воду причудливую тень. Квитс посмотрел озадаченно на свой локоть — как с ним иной раз случалось, стоило ему призадуматься об уникальности своей мутации. По большей части руки вечно путались у него под ногами — уж достать стопы кончиками пальцев он мог, не нагибаясь. Зато эти руки управлялись с сетями так ловко, будто были созданы для этого.

«А может, и были», подумалось ему. «Как знать?» Такие удобные в работе с сетями, во время сна они причиняли изрядные неудобства. Зато женщинам нравилась их сила и способность обнять целиком. Компенсация.

«Возможно, просто иллюзия безопасности», подумал он, и его ухмылка стала шире. Его жизнь была какой угодно, только не безопасной. Никто, уходящий в море, не может полагать себя в безопасности — а тот, кто может, или глуп, или мертв.

— А что Морской суд с нами сделает? — голос Бретта был тихим, еле слышным сквозь плеск волн и постоянное бормотание двух крикс.

Твисп продолжал наслаждаться дрейфом и солнечным теплом, согревающим лицо и руки. На миг он прикусил свои тонкие губы, затем ответил.

— Трудно сказать. Ты видел морянский маркер?

— Нет.

— А сейчас видишь?

Он прислушивался к тихому шороху волн и знал, что мальчик исследует горизонт. Твисп его и выбрал за его исключительные глаза. Глаза, да еще отношение к жизни.

— Ни следа, — сказал Бретт. — Должно быть, он был один.

— Непохоже, — возразил Твисп. — Моряне редко странствуют в одиночку. Конечно, случается и такое.

Твисп открыл глаза и увидел, что полуоткрытый рот Бретта выражает неприкрытый ужас. Глаза малыша округлились, словно немыслимые луны.

— А мы должны идти в суд?

— Да.

Бретт плюхнулся на палубу возле Твиспа, покачнув суденышко так сильно, что вода заплеснула через борт.

— А если мы не скажем никому? — спросил он. — Откуда они узнают?

Твисп отвернулся. Бретту предстояло многое узнать и о море, и о тех, кто в нем работает. Законов в море много, и по большей части неписаных. Для первого урока тяжеловато выходит — но чего можно ожидать от желторотого новичка? В Центре таких вещей не случалось. Жизнь там была… приятной. Для людей, населяющих внутренний круг Острова, сцилла и мури были обедом, а не живыми существами, чья жизнь оканчивалась последней яркой вспышкой в ладони рыболова.

— Морской народ за всем приглядывает, — сухо возразил Твисп. — Они узнают.

— Но рвачи, — настаивал Бретт, — они могли ведь добраться и до второго… если он вообще был.

— Ворсинки меха рвачей полые, — пояснил Твисп. — Для лучшей плавучести. Ныряльщики из них хреновые, — Твисп посмотрел на Бретта в упор и добавил: — А как насчет семьи, которая ждет этого парня дома? Вот и заткнись.

Он знал, что малыш обиделся — но какого черта! Если Бретт собирается связать свою жизнь с морем, ему следует поучиться, как на море жить. Никому не нравится подвергнуться внезапному нападению или оказаться покинутым. И никому не нравится оказаться на одной палубе с незатыкаемым треплом. К тому же Твисп уже предчувствовал близость Морского Суда и все связанные с ним неудобства, и решил, что пора бы ему начать размышлять над своими показаниями. Изловить в сеть одного из морских людей — дело серьезное, даже если это и не твоя вина.

Внушающие ужас могут стать особо опасными, когда добиваются власти. Они становятся демоничны при виде непредсказуемости окружающей их жизни. Видя силу в той же мере, как и слабость, держатся они исключительно слабости.

Изречение Корабля, из Анналов

Не считая движений операторов и их случайных реплик, в Контрольном Центре Зондирования стояла тишина. От дневного света, разлитого над поверхностью, отделенной сотней метров водной толщи и толстыми стенами комплекса, исходил покой. Однако этот покоренный простор наполнял Кея Теджа тревогой. Он знал, что все его чувства смятены необычностью Морского Народа, окружением, чуждым для большинства островитян, но сам источник беспокойства оставался скрытым для него.

«Тишина какая», подумалось ему.

О толще воды над головой Тедж не беспокоился. Этот страх он преодолел, когда отбывал службу на островитянских субмаринах. Высокомерное отношение, которое он ощущал в окружавших его Морских людях — вот подлинный источник его беспокойства! Тедж посмотрел влево — туда, где стояли остальные наблюдатели, держась подальше от единственного в их компании островитянина.

ДжиЛаар Гэллоу склонился поближе к стоящей рядом женщине, Карин Алэ.

— Почему запуск отложен? — спросил он.

— Я слышала, — ответила Алэ мягким модулированным голосом, — кто-то говорил, что это приказ капеллана-психиатра… что-то в связи с благословением.

Гэллоу кивнул, и прядь светлых волос свалилась на его правую бровь. Он откинул ее назад небрежным движением. Гэллоу был едва ли не самым красивым мужчиной, которого Тедж когда-либо видел — этакий греческий бог, если можно доверять на сей счет истории. Будучи островитянским историком, Тедж истории доверял. Золотые волосы Гэллоу ложились длинными мягкими волнами. Его темно-синие глаза требовательно взирали на все окружающее. Его ровные белые зубы искрились в улыбках, не затрагивающих ничего, кроме рта — словно он просто демонстрировал великолепные зубы как принадлежность своего великолепного лица исключительно ради блага присутствующих. Поговаривали, что он перенес операцию по удалению перепонки между пальцами рук и ног — но это могло оказаться завистливой ложью.

Тедж исподтишка изучал Алэ. Ходили слухи, что моряне высказывали Алэ просьбу спариться с Гэллоу ради красивого потомства. Лицо Алэ представляло собой изысканно пропорциональный овал с полными губами и широко расставленными голубыми глазами. Ее носик, слегка вздернутый, отличался гладкой прямой переносицей. Ее кожа, великолепно оттеняемая темно-рыжими волосами, отливала прозрачно-розовым — Тедж еще подумал, что когда долг призывает ее на поверхность, ей требуются кремы и мази, чтобы уберечь кожу от неласковых солнц.

Тедж взглянул поверх голов на большую консоль с панелями управления и большими экранами. На одном экране виден был ослепительный солнечный свет над вознесенной далеко над ними океанской поверхностью. Другие демонстрировали подводную трубу пусковой установки, где водородный зонд готовился к всплытию и вознесению в бурную атмосферу Пандоры. На заднем плане виднелись редкие заросли келпа.

Справа от Теджа плазмагласовое стекло тройной толщины также открывало вид на пусковую установку и плавающих вокруг нее морян. Одни пловцы, с ног до головы затянутые в костюмы для подводного плавания, носили кислородные трубки. У других красовалась на спине органическая рыба-дыхалка, созданная биоинженерами островитян, впервые предпринявших длительную работу под водой.

«Мы можем ее создавать — но у нас нет свободы передвижения под водой, чтобы ее использовать».

Тедж отчетливо видел, где рот рыбы-дыхалки присоединяется к сонной артерии ближайшего пловца. Он представил себе тысячи ресничек, накачивающих кислород в кровеносное русло работника. Время от времени тот выпускал отработанный углекислый газ из уголка рта вереницей всплывающих пузырьков.

«Интересно, каково это — нестесненно плыть в океане, завися от симбиотических отношений с рыбой-дыхалкой?» Мысли островитянина, полного горьких сожалений. Биоинженерия островитян превосходила таковую у морян, но все, что островитянский гений мог создать, тут же выменивалось из-за страшной нужды в выгодном бартере.

«Как и я сам хотел бы оказаться выменянным. Можно подумать, мне есть на что надеяться!»

Тедж подавил приступ зависти. Он видел собственное отражение в плазмагласе. Комитет по Жизненным Формам без малейших затруднений нарек его человеком. Он явно приближался к типу внешности морских обитателей. И все же — его тяжеловатое тело, невысокий рост, крупная голова с темно-каштановыми волосами торчком, густые брови, широкий нос, широкий рот, квадратный подбородок… все это не шло ни в какое сравнение со стандартами, воплощенными в ДжиЛааре.

Сравнение — штука болезненная. Тедж пытался себе представить, о чем думает этот высокий, исполненный презрения морянин. «И что означает это вопросительное выражение при виде меня?»

Гэллоу вновь обратил свое внимание на Алэ, коснулся ее обнаженного плеча, засмеялся каким-то ее словам.

Новая вспышка активности вокруг базы, новые огоньки света в пусковой установке, которая направит старт зонда в его пути к поверхности.

— Еще несколько минут, — произнес стоящий у консоли управляющий запуском.

Тедж вздохнул. Этот жизненный опыт обернулся совсем не так, как он ожидал… как ему мечталось.

Он усмехнулся над самим собой. «Фантазер!»

Когда он был избран островитянским наблюдателем за запуском зонда к престолу Корабля, Тедж преисполнился восторга. Первый его визит в самое сердце морянской цивилизации! Наконец-то! И фантазиями он тоже преисполнился: «Может быть… возможно, я смогу найти способ быть принятым в морской народ, смогу расстаться с нуждой и жалким существованием наверху.»

Узнав, что его сопровождающим будет Гэллоу, Тедж воспылал надеждой. ДжиЛаар Гэллоу, управляющий Морским Экраном, тот, кто мог проголосовать за прием островитянина в число морян. Но Гэллоу, похоже, избегал его. А в презрении этого человека и вовсе никаких сомнений не было.

Только Алэ проявляла теплоту и гостеприимство — но она ведь была членом морянского правительства, дипломатом, работающим с островитянами. Тедж с удивлением обнаружил, что она еще и доктор медицины. Поговаривали, что она прошла сквозь все тяготы медицинского образования в пику своему семейству с его долгими традициями службы в дипломатическом корпусе и вообще в морянском правительстве. Победу явно одержало семейство. Алэ уверенно занимала положение среди власть имущих — и власти она имела больше, чем любой другой член ее семьи. И морянское, и островитянское общество опомниться не могли от недавнего известия о том, что Алэ принадлежит главная доля в наследстве покойных Райена и Элины Ванг. И Алэ была назначена опекуном единственной дочери Вангов, Скади. Никто еще не пытался оценить стоимость владений Вангов, но старший директор «Мерман Меркантайл», вероятно, был богатейшим человеком Пандоры. Элина Ванг, последовавшая за своим супругом менее чем через год, не прожила достаточно долго, чтобы внести серьезные изменения в управление компанией. И вот, пожалуйста — Карин Алэ, красивая, могущественная и способная найти подобающие слова в любой ситуации.

«Мы рады приветствовать вас среди морян, островитянин Тедж»

Какой она казалась открытой и дружелюбной.

«А была всего лишь вежливой… дипломатичной».

Персонал возле консоли продемонстрировал еще одну вспышку активности. Экран с изображением поверхности ярко мигнул несколько раз, и прежний вид сменился лицом Симоны Роксэк, капеллана-психиатра. Задний план кадра давал понять, что говорит она из своего обиталища в центре Вашона вдали от поверхности.

— Приветствую вас во имя Корабля.

Гэллоу едва подавил фырканье.

Тедж видел, как передернулось его классических пропорций тело при виде КП. Тедж, привычный к островитянским вариациям, не обращал внимания на внешность Роксэк. Теперь же он увидел ее глазами Гэллоу. Серебристые волосы Роксэк дикой гривой вздымались над теменем ее почти идеально круглой головы. Ее красные глаза альбиноса тянулись к крохотным отросткам надбровий. Рот, едва заметный под складками серой кожи, представлял собой крохотную красную щель, под которой не было и следов подбородка. Плоть спускалась под острым углом ото рта прямо к толстой шее.

— Помолимся, — сказала КП. — Эту молитву я только что вознесла в присутствии Вааты. Я повторю ее и теперь, — она откашлялась. — Корабль, чьим всемогуществом мы были закинуты в бесконечные воды Пандоры, даруй нам избавление от Первородного Греха. Даруй нам…

Тедж отключился. Он слышал эту молитву, в той или иной ее версии, не единожды. Его сотоварищи, несомненно, тоже. Моряне со скучающим видом уставились на свои панели.

«Первородный Грех!»

Исторические исследования пошатнули веру Теджа в традиции. Он обнаружил, что моряне считали Первородным Грехом убийство разумного келпа Пандоры. Их покаяние заключалось в том, чтобы обрести келп в своих собственных генах и вновь наполнить море бесконечными джунглями ветвящихся стеблей. Теперь уже не обладающих разумом. Просто келп… под контролем морян.

С другой стороны, фанатичные БогоТворители с острова Гуэмес настаивали, что Первородный Грех есть отказ от БогоТворения. Большинство островитян, однако, соглашались с толкованием КП: Первородным Грехом стал путь биоинженерии, избранный Хесусом Льюисом, давно покойным гением, положившим начало нынешним отклонениям от стандартной человекообразности. Льюис создал Клоны и «избрал иных преображенных, дабы приуготовить их к выживанию на Пандоре».

Тедж покачал головой, слушая заунывный голос КП. «Кто наилучшим образом выживает на Пандоре?» спросил он самого себя. «Моряне. Нормальные люди».

Моряне превышали островитян числом по меньшей мере десятикратно. Простейшая функция доступного жизненного пространства. Под водой, в безопасности от причуд Пандоры, было куда больше жизненного пространства, нежели на ее бурной, опасной поверхности.

— В руки Корабля предаю вас, — возгласила КП. — Да пребудет благословение Корабля на этом дерзании. Да ведает Корабль, что мы не замышляем святотатства, вторгаясь в небеса. Да приблизит нас это деяние к Кораблю.

Лицо КП исчезло с экрана, сменившись видом базы запуска. Медленное течение сместило кабеля влево.

— Готовность — зеленый свет, — произнес управляющий запуском за консолью слева от Теджа.

Из совещания, предшествовавшего процедуре, Тедж уяснил, что слова эти означают полную готовность к запуску. Он взглянул на другой экран, передававший вид на поверхность по кабелю, идущему с гиростабилизированной платформы наверху. Белая пена вздымалась на верхушках длинных волн. Опытным глазом Тедж определил скорость ветра в сорок узлов — по меркам Пандоры тишь да гладь. Зонд будет быстро дрейфовать — но также и быстро подыматься в верхние слои атмосферы, туда, где, для разнообразия, появился просвет в облаках, и одно из солнц Пандоры заливало их верхушки расплавленным серебром.

Управляющий запуском наклонился поближе к панели, чтобы лучше видеть показания.

— Сорок секунд, — сказал он.

Тедж шагнул вперед, чтобы лучше видеть оборудование и самого управляющего запуском. Этот человек представился как Дарк Паниль — для друзей просто «Тень». Он не выражал неприятия открыто — всего лишь сожаление специалиста о том, что наблюдателей пускают в его рабочее пространство без его разрешения. Будучи мутантом-сенситивом, Тедж немедленно обнаружил, что Паниль несет в себе гены келпа — притом ему по меркам Пандоры еще повезло, ибо он не остался безволосым. Паниль носил свои длинные черные волосы заплетенными в одну косу — в семейном стиле, как сказал он в ответ на вопрос Теджа.

Внешность Паниля отчетливо соответствовала морянским нормам. Наличие в его генах келпа выдавала по большей части смуглая кожа с явственным зеленоватым оттенком. У него было узкое лицо с несколько острыми чертами, с резкими линиями скул и носа. Взгляд крупных карих глаз под прямыми бровями выдавал изрядный ум. Рот был прямым, словно на подбор бровям, и нижняя губа была полнее верхней. Глубокая ямочка сбегала вниз ото рта к узкому решительному подбородку. Тело Паниля было небольшим, с гладкими мускулами, типичными для морян, по большей части живущих под водой.

Имя Паниля заинтересовало Теджа как историка. Предки Паниля сыграли свою роль в выживании человечества во время Войн Клонов и после отбытия Корабля. Это имя было прославлено в истории.

— Пуск! — скомандовал Паниль.

Тедж бросил взгляд через стекло. Пусковая установка задралась кверху из поля зрения в зеленые воды сквозь редкую поросль келпа — темные красно-коричневые стволы с яркими, неравномерно чередующимися отблесками. Эти отблески колыхались и подмигивали, словно взволнованные чем-то. Тедж перенес свое внимание на экраны, ожидая чего-то зрелищного. Дисплей, на котором сосредоточились остальные, демонстрировал только подъем шара аэростата внутри установки. Его отмечали поочередно вспыхивающие огоньки по ее стенкам. Сморщенный мешок аэростатного баллона по мере подъема расширялся, разгладив под конец оранжевую ткань заполнившим его водородом.

— Есть! — выдохнула Алэ, когда зонд покинул жерло трубы. За его дрейфом наперерез морскому течению наблюдала камера, установленная на морянской субмарине.

— Главные мониторы — проверка, — произнес Паниль.

Большой экран в центре консоли уже не прослеживал подъем. Он переключился на камеры зонда, подвешенного под водородным мешком. Экран демонстрировал вид морского дна — тощенькие заросли келпа, каменистая поверхность. По мере того, как Тедж наблюдал, они потеряли отчетливость. Экран в верхней правой части консоли переключился на камеру гиростабилизированной платформы. Камера совершила головокружительную дугу панорамного обзора вправо, после чего уставилась на вздыбленную ветром водную ширь.

Боль в груди подсказала Теджу, что он задержал дыхание, глядя, как зонд рвется к поверхности. Тедж выдохнул и глубоко вдохнул. «Есть!» Пузырь поднялся к океанской поверхности и не лопнул. Ветер примял бок водородного мешка. Он поднимался, все быстрее и быстрее. Поверхностная камера следила за ним — этакий оранжевый цветок, плывущий в синей небесной чаше. Визоры переключились на болтающийся зонд, с которого все еще стекала вода, рассеиваемая ветром.

Тедж взглянул на центральный экран, ведущий передачу с камер самого зонда. Он демонстрировал море под ним, странно плоское; волны, из которых недавно вынырнул зонд, были едва различимы.

«И это все?» подивился Тедж.

Он чувствовал себя разочарованным. Ощутив нервную испарину, он утер свою толстую шею. Исподтишка бросил взгляд на двух морянских наблюдателей — они тихонько беседовали, едва лишний раз взглянув на экраны. А сквозь стекло было видно, что моряне уже прибирают площадку для запуска.

Горечь и зависть заполонили Теджа. Он смотрел на консоль, возле которой Паниль вполголоса отдавал указания операторам. Какие эти моряне богатые! Тедж подумал о грубых органических компьютерах, которыми довольствовались островитяне, о вони островов, о толпах и об охране жизни, вынуждающей крохоборствовать над каждым ничтожным источником энергии. Островитяне, словно нищие, принуждены были обходиться несколькими радио — и навигационными спутниковыми приемниками и сонаром. А вы только взгляните на этот контрольный пункт! На эту небрежную демонстрацию богатства. Если бы островитяне могли бы позволить себе такую роскошь, Тедж знал, что она осталась бы втайне. В обществе, где все зависело исключительно от единства всеобщих усилий, демонстрация роскоши разъединяла людей. Островитяне считали, что инструмент следует использовать. Право собственности признавалось, но инструмент, лежащий без дела, мог позаимствовать кто угодно… и когда угодно.

— А вот и шаляй-валяй, — заметил Гэллоу.

Тедж напрягся. Он знал, что моряне именовали острова «шаляй-валяй». Острова дрейфовали неуправляемо, и моряне таким образом издевались над их бесконтрольным передвижением.

— Это Вашон, — сообщила Алэ.

Тедж кивнул. Несомненно, то был его родной остров. Органическая плавучая метрополия имела четкие обводы, известные всему населению Пандоры — Вашон, самый большой из ее островов.

— Шаляй-валяй, — повторил Гэллоу. — Полагаю, они в половине случаев сами не знают, где находятся.

— Ты не очень-то вежлив с нашим гостем, ДжиЛаар, — упрекнула Алэ.

— Правда часто невежлива, — отрезал Гэллоу, продемонстрировав Теджу ничего не выражающую улыбку. — Я заметил, что островитяне частенько намечают несколько целей, поскольку их не слишком интересует их достижение.

«Он прав, будь он проклят», подумал Тедж. Привычка к дрейфу глубоко укоренилась в психике любого островитянина.

Когда Тедж смолчал, в его защиту заговорила Алэ.

— Островитяне вынуждены больше ориентироваться по ветру, больше вглядываться в горизонт. Это и не удивительно. — Она сделала в сторону Теджа вопросительный жест. — Всех людей формирует окружающая среда. Не правда ли, островитянин Тедж?

— Островитяне считают, что не менее важно, как мы доберемся до цели, чем добраться до нее вообще, — ответил Тедж. Он и сам знал, что это слабый ответ. Тедж повернулся к экранам. Два из них вели передачу с зонда. Один следил за гиростабилизированной платформой. Он показывал, что платформа уже убрана в безопасное подводное пространство. Другой экран следил за дрейфом зонда. Туша Вашона располагалась прямо под ним. Тедж сглотнул при виде родного острова. Никогда прежде он не видел его с такого ракурса.

Высотомер внизу экрана сообщал, что это вид с высоты восемь тысяч метров. Координатная сетка, нанесенная на изображение, определяла длину острова километров этак в тридцать и ненамного меньшую ширину. Вашон представлял собой гигантский дрейфующий овал с неровными краями. Тедж различил гавань с рыбацкими судами и субмаринами. Лишь немногие суда Вашона можно было разглядеть на воде.

— Каково его население? — поинтересовался Гэллоу.

— Кажется, около шестисот тысяч, — ответила Алэ.

Тедж нахмурился при мысли о том, какая скученность соответствует этому числу в сравнении с просторностью морянских жилищ. Вашон втискивал более двух тысяч человек на каждый квадратный километр… хотя пространство точнее измеряется километрами кубическими. Кубик на кубик — что вверх над водой, что вниз под ее поверхностью. А на некоторых островах поменьше размером плотность населения еще ужаснее — видеть надо тамошнюю толкотню, чтобы в нее поверить. Пространство освобождалось только тогда, когда иссякала энергия — мертвое пространство. Необитаемое. Подобно людям, умирающая биомасса гнила. Мертвый остров был гигантским плавучим скелетом. И случалось это неоднократно.

— Я бы не стерпел такой скученности, — заявил Гэллоу. — Я бы мог только убраться.

— Все не так плохо! — вспыхнул Тедж. — Мы хоть и живем в тесноте, зато помогаем друг другу.

— Уж я надеюсь! — фыркнул Гэллоу. Он повернулся к Теджу и спросил, — Каков ваш послужной список, Тедж?

Тедж уставился на него в мгновенном остолбенении. Это не островитянский вопрос. Островитяне знали послужной список их друзей и знакомых, но уважение к частной жизни не позволяло задавать подобные вопросы.

— Ваш послужной список? — настаивал Гэллоу.

Алэ положила руку на плечо Гэллоу.

— Островитяне обычно считают такие вопросы невежливыми, — напомнила она.

— Ничего страшного, — ответил Тедж. — Как только я стал достаточно взрослым, морянин Гэллоу, я работал на Стене.

— Это такая служба наблюдения, предупреждающая о появлении водяных стен, — пояснила Алэ.

— Мне знаком этот термин, — отмахнулся Гэллоу. — А потом?

— Ну… поскольку у меня хорошее зрение и хороший глазомер, я служил наблюдателем дрейфа… и на субмаринах. Потом, когда я выказал способности к навигации, меня обучили на лоцмана.

— Ах да, лоцман, — сказал Гэллоу. — Из тех, что рассчитывают местоположение острова. Не слишком точно, насколько я знаю.

— Достаточно точно, — возразил Тедж.

Гэллоу только хмыкнул.

— Правда ли, островитянин Тедж, что ваш народ считает, что моряне похитили душу келпа?

— ДжиЛаар! — воскликнула Алэ.

— Нет, пусть он ответит! — настаивал Гэллоу. — Я недавно прослышал о фундаменталистских настроениях на островах — таких, к примеру, как Гуэмес.

— Ты невыносим, ДжиЛаар! — выпалила Алэ.

— Я ненасытно любопытен, — возразил Гэллоу. — Так что вы скажете на этот счет, Тедж?

Тедж знал, что должен ответить, но когда он заговорил, собственный голос показался ему удручающе громким.

— Многие островитяне верят, что Корабль вернется, чтобы простить нас.

— И когда это будет? — поинтересовался Гэллоу.

— Когда мы достигнем Коллективного Сознания!

— А-аа, старые истории о Великом Переходе, — фыркнул Гэллоу. — И вы в это верите?

— История — мое хобби, — заметил Тедж. — Я верю, что нечто важно произошло с человеческим сознанием во время Клоновых Войн.

— Хобби? — переспросил Гэллоу.

— Должность историка для островитян не оплачивается полностью, — пояснила Алэ. — Это дополнительная работа.

— Ясно. Продолжайте, Тедж.

Тедж стиснул кулаки, стараясь подавить гнев. Гэллоу не просто важничает… он и в самом деле важная фигура… а для надежд Теджа и вовсе ключевая.

— Я не верю, что мы украли душу келпа, — произнес Тедж.

— Тем лучше для вас! — На сей раз Гэллоу улыбнулся по настоящему.

— Но я верю, — добавил Тедж, — что наши предки, возможно, с помощью келпа, уловили некоторые проблески сознания… некое мгновенное единение всех разумов всех, живущих в то время.

Гэллоу прикрыл рот ладонью странно пугливым жестом.

— Хроники согласны с этим, — признал он. — Но можем ли мы им доверять?

— Вне всяких сомнений в человеческом генофонде присутствуют гены келпа, — ответил Тедж. Он взглянул через все помещение на Паниля, который внимательно прислушивался к разговору.

— И кто знает, что может случиться, верни мы келпу разум, а? — произнес Гэллоу.

— Вроде того, — согласился Тедж.

— А что вы думаете о том, что Корабль покинул нас здесь?

— ДжиЛаар, пожалуйста! — перебила его Алэ.

— Пусть он ответит, — сказал Гэллоу. — У этого островитянина активный ум. Он может оказаться тем, кто нам нужен.

Тедж попытался сглотнуть, но в горле, как на грех, пересохло. Это что — проверка? Неужто Гэллоу испытывает его перед тем, как принять в морянское общество?

— Я надеялся… — Тедж вновь попытался сглотнуть. — Я имею в виду, раз уж я все равно здесь… я надеялся получить доступ к материалам, которые получены морянами из старого Редута. Возможно, ответ на ваш вопрос… — голос его пресекся.

Установилось неловкое молчание.

Алэ и Гэллоу обменялись загадочным взглядом.

— Как интересно, — протянул Гэллоу.

— Мне говорили, — гнул свое Тедж, — что когда вы получили базу данных Редута… то есть… — он кашлянул.

— Наши историки работают полный рабочий день, — заявил Гэллоу. — После Катастрофы все, включая материалы из Редута, подвергнуты тщательному анализу.

— И все же я хотел бы увидеть эти материалы, — повторил Тедж, мысленно выругав себя: до того жалобно звучал его голос.

— Скажите мне, Тедж, — поинтересовался Гэллоу, — каков будет ваш ответ, если из этих данных вы узнаете, что Корабль — искусственный объект, созданный человеческими существами, а вовсе никакой не Бог?

— Ересь Искусственников? — поджал губы Тедж. — Разве это не…

— Вы не ответили на мой вопрос, — заметил Гэллоу.

— Я хотел бы увидеть данные и вынести суждение самостоятельно, — ответил Тедж. Он так и замер. Ни один островитянин не поучал еще доступа к архивам Редута. Но то, на что намекнул Гэллоу… это бомба!

— Мне было бы весьма интересно услышать, что может сказать островитянский историк о материалах Редута, — заявил Гэллоу, взглянув на Алэ. — Ты видишь хоть какую-то причину отказать ему в этом, Карин?

Та пожала плечами и отвернулась; выражение ее лица Тедж не мог понять. «Отвращение?»

Гэллоу одарил Теджа оценивающей улыбкой.

— Я так понимаю, что Редут имеет для островитян мистическое значение. Но не уверен, что хочу питать их суеверия.

«Мистическое?» подумал Тедж. Когда-то суша выступала из моря. Это место было выстроено на континенте, на твердой земле, которая не дрейфовала, и оно последним подверглось Катастрофе. Мистическое? Да что Гэллоу — играет с ним, что ли?

— Я квалифицированный историк, — напомнил Тедж.

— Вы говорили о хобби, — покачал головой Гэллоу.

— Архивы Редута сохранились в неприкосновенности? — отважился задать вопрос Тедж.

— Они были запечатаны, — ответила Алэ, снова поворачиваясь к Теджу. — Наши предки устроили воздушную камеру прежде, чем прорубаться через пласталь.

— Все находилось так, как было оставлено, когда они покидали это место, — добавил Гэллоу.

— Так это правда, — выдохнул Тедж.

— Но будете ли вы поддерживать суеверия островитян? — настаивал Гэллоу.

— Я ученый, — сухо ответил Тедж. — Я не буду поддерживать ничего, кроме истины.

— Откуда столь внезапный интерес к Редуту? — спросила Алэ.

— Внезапный? — Тедж изумленно уставился на нее. — Мы всегда хотели допуска к архивам Редута. Люди, которые его оставили, являются и нашими предками.

— Если можно так сказать, — бросил Гэллоу.

Тедж почувствовал, что кровь бросилась ему в лицо. Большинство морян верило, что острова населены исключительно клонами и мутантами. Так Гэллоу и в самом деле верит в эти бредни?

— Возможно, мне следовало спросить, что возобновило интерес? — поправилась Алэ.

— Мы, знаете ли, слышали о движении обитателей Гуэмеса, — добавил Гэллоу.

Тедж кивнул. БогоТворение среди островитян переживало подъем.

— Имеются отчеты о неопознанных объектах в небе, — ответил Тедж. — Кое-кто верит, что Корабль уже вернулся к нам и прячется на орбите.

— А вы в это верите? — спросил Гэллоу.

— Это возможно, — признал Тедж. — Наверняка я знаю только, что КП занята по горло, обследуя людей, заявивших, что им было видение.

— Ну надо же! — фыркнул Гэллоу.

Тедж вновь ощутил горечь. Они играют с ним! Все это — жестокая морянская игра!

— Что тут забавного? — спросил он.

— ДжиЛаар, прекрати! — возмутилась Алэ.

— Карин, посмотри внимательно на островитянина Теджа, — произнес Гэллоу, воздев руку. — Разве он не мог бы сойти за одного из нас?

Алэ окинула Теджа быстрым взглядом и повернулась к Гэллоу.

— Ты что творишь, ДжиЛаар?

Тедж глубоко вдохнул и задержал дыхание.

— Каков был бы ваш ответ, Тедж, — поинтересовался Гэллоу после минутного изучения, — если бы я предложил бы вам вступить в морянское общество?

Тедж медленно выдохнул, вновь вдохнул.

— Я… я бы принял предложение. С благодарностью, конечно.

— Конечно, — эхом отозвался Гэллоу и улыбнулся Алэ. — Ну а поскольку Тедж будет одним из нас, нет ничего плохого в том, чтобы объяснить ему, что меня позабавило.

— На твою ответственность, ДжиЛаар, — бросила Алэ.

Движение у консоли привлекло внимание Теджа. Паниль уже не смотрел на него, но разворот его плеч продемонстрировал Теджу, что Паниль внимательно прислушивается. Спаси нас Корабль! Неужто ересь Искусственников верна? И в этом и состоит секрет морян?

— Эти видения, причинившие столько хлопот нашей обожаемой КП, — сообщил Гэллоу, — просто-напросто морянские ракеты, Тедж.

Тедж открыл рот, да так и закрыл его, не сказав ни слова.

— Корабль — не Бог и никогда им не был, — заявил Гэллоу. — Архивы Редута…

— Позволяют разные интерпретации, — вставила Алэ.

— Только дуракам! — отрезал Гэллоу. — Мы запускаем ракеты, Тедж, поскольку мы готовимся вернуть гибербаки с орбиты. Корабль — искусственный объект, созданный нашими предками. Другие объекты были оставлены на орбите, чтобы мы ими завладели.

От небрежности, с которой Гэллоу это заявил, у Теджа дух перехватило. О загадочных гибербаках — анабиозных камерах — среди островитян ходили легенды. Что могло содержаться в этих контейнерах, кружащих вокруг Пандоры? Вернуть эти контейнеры, увидеть воочию, что в них… за такое что угодно отдашь — хоть бы и веру в Божество Корабль, которую разделяло множество людей.

— Вы шокированы, — заметил Гэллоу.

— Я потрясен, — поправил его Тедж.

— Все мы воспитывались на вере в Вознесение. — Гэллоу указал вверх. — Там нас ожидает жизнь.

— Эти гибербаки, — кивнул Тедж, — наверняка содержат множество жизненных форм с… с Земли.

— Рыб, животных, растения, — подхватил Гэллоу. — И даже людей, — он ухмыльнулся. — Нормальных людей, — он махнул рукой в сторону сотрудников базы. — Таких, как мы.

Тедж с трепетом вздохнул. Да, хроники упоминали о гибербаках, где содержались люди, вообще не затронутые генетическими махинациями Хесуса Льюиса. Эти люди в камерах заснули в иной звездной системе, не подозревая о кошмарах, ожидавших их по пробуждении.

— Теперь вам известно все, — сказал Гэллоу.

— Мы и не подозревали, — ответил Тедж, откашлявшись. — То есть… КП ни словечком не обмолвилась…

— А КП ничего и не знает об этом, — пояснила Алэ. В ее голосе отчетливо слышалась предостерегающая нотка.

Тедж взглянул через плазмаглас на пусковую установку.

— Об этом она, конечно, знает, — добавила Алэ.

— Это дело благочестивое, — пояснил Гэллоу.

— Но наших ракет никто не благословлял, — подытожила Алэ.

Тедж уставился на иллюминатор. Он никогда не считал себя глубоко верующим, но эти морянские откровения его растревожили. Алэ явно сомневалась в том, как Гэллоу истолковал архивы Редута, но все же… благословение имело бы смысл… на случай, если…

— Каков будет ваш ответ, морянин Тедж? — спросил Гэллоу.

Морянин Тедж!

Тедж окинул диким взглядом Гэллоу, явно ожидавшего ответа на вопрос. Вопрос. О чем это он спрашивал? Теджу не сразу удалось припомнить слова этого человека.

— Мой ответ… да. А островитяне… я имею в виду, по поводу этих ракет… может, они все же должны быть проинформированы?

— Они? — Гэллоу расхохотался. Смех так и сотряс его прекрасное тело. — Вот видишь, Карин? Его прежние соотечественники уже «они».

Прикосновение ребенка учит рождению, и наши руки — свидетели этого урока.

Керро Паниль, из Анналов

Ваата не пробуждалась по-настоящему. Она лишь касалась краешка теней бодрствования. Воспоминания наполняли ее нейроны, словно отростки келпа. Иногда ей снились сны келпа. Частенько эти сны включали в себя дивное зрелище — дирижаблики, наполненные спорами газовые пузыри, которые умерли, когда умер изначальный келп. Когда ей снились такие сны, в ее питательную ванну стекали слезы — слезы горя по этим огромным шарам, принадлежащим небу и бороздящим его миллионы лет на крыльях вечернего бриза. Дирижаблики из ее снов крепко держали свой балластный камень двумя самыми длинными щупальцами, и Ваата ощущала утешительную твердость тесно прижатого камня.

Думы и сами были для нее подобны дирижабликам или шелковым нитям, реющим во мраке ее разума. Иногда она прикасалась к бодрствованию Дьюка, плывущего подле нее, и осознавала окружающее через его мысли. Раз за разом она заново переживала вместе с ним ту жуткую ночь, когда гравитационное смещение двух солнц Пандоры уничтожило последнее людское обиталище на хрупкой суше планеты. Дьюк постоянно позволял своим мыслям соскальзывать в это воспоминание. И Ваата, связанная с перепуганным мутантом, словно двое морян-ныряльщиков, связанных единым страховочным тросом, была вынуждена заново создавать сны, которые утешали и исцеляли страхи Дьюка.

— Дьюк спасся, — шептала она в его разуме, — Дьюка взяли в море, где Хали Экель исцелила его ожоги.

Тогда Дьюк хныкал и поскуливал. Пробудись Ваата, и она бы услышала его собственными ушами, ибо Ваата и Дьюк находились в одном помещении в Центре жизнеобеспечения Вашона. Ваата лежала, почти полностью погруженная в питательный раствор — чудовищная гора розовой и голубой плоти с явными человеческими женскими чертами. Громадные груди с гигантскими розовыми сосками вздымались из темного питательного раствора, словно две горы из коричневого моря. Дьюк дрейфовал рядышком — ее спутник, привычный отзвук в бесконечности ментального вакуума.

На протяжении поколений их питали и почитали в центральном комплексе Вашона — обители капеллана-психиатра и Комитета по Жизненным Формам. Моряне и островитяне несли караул возле этой парочки под руководством КП. То было ритуальное наблюдение, которое со временем разъедало ту почтительность, которую обитатели Пандоры еще в раннем детстве перенимали от родителей.

«Эти двое всегда были такими. Они всегда были здесь. Они — наша последняя связь с кораблем. Пока они живы, Корабль с нами. Это БогоТворение удерживает их живыми так долго.»

Хотя Дьюк иногда и приоткрывал свой глаз, пробуждаясь, и озирал караульных в угрюмом окружении живого пруда, Ваата не пробудилась ни разу. Она дышала. Ее гигантское тело в полном соответствии с генетическим наследием келпа, получало энергию из питательного раствора, омывающего ее кожу. Анализ раствора обнаруживал следы человеческих выделений — их удаляли сосущие рты слепых рыбок-поскребучек. Иногда Ваата фыркала, и ее рука подымалась из раствора, словно левиафан, поднявшийся из глубин прежде чем вновь погрузиться в бездну. Ее волосы продолжали расти, пока не простирались по всей поверхности раствора наподобие келпа, щекоча безволосую кожу Дьюка и нервируя поскребучек. Тогда КП входили и с почтением, но не без примеси алчности, обстригали волосы Вааты. Потом их мыли, разделяли на пряди для благословения, а потом продавали маленькими локончиками в качестве индульгенций. Их покупали даже моряне. Продажа Волос Вааты была основной статьей доходов КП в течение многих поколений.

Дьюк, более других людей осознающий свою связь с Ваатой, задумывался над природой этой связи, когда присутствие Вааты оставляло ему время для собственных раздумий. Иногда он говорил об этом со своими часовыми, но стоило Дьюку заговорить, и тут же начиналась суета, призывали КП и начинались прочие проявления неусыпной бдительности.

— Она меня живит, — сказал он однажды, и эти слова сделались лозунгом на коробочках с волосами Вааты.

Во время подобных бесед КП осыпали Дьюка заготовленными вопросами, то выкрикивая их, то вопрошая Дьюка тихо и почтительно.

— Ты говоришь за Ваату, Дьюк?

— Я говорю.

Только такой ответ они получали на этот вопрос. Поскольку было известно, что Дьюк — один из приблизительно сотни первоначальных мутантов, зачатых с вмешательством келпа и, таким образом, носящих в себе его гены, его иногда расспрашивали о келпе, некогда правившем ныне бескрайним морем Пандоры.

— У тебя есть память келпа, Дьюк?

— Авааты, — поправлял Дьюк. — Я — камень.

Этот ответ вызывал бесконечные споры. Аваатой келп именовал себя. Упоминание о камне оставляло теологам и схоластам простор для толкований.

— Должно быть, он имеет в виду, что сознание существует на самом дне моря, где обитает келп.

— Нет! Вспомните, келп всегда приникал к камню, подымая слоевища к солнцу. А дирижаблики использовали камень как балласт…

— Все вы ошибаетесь. Он для Вааты — ее связь с жизнью. Он — камень Вааты.

И всегда находился кто-нибудь, кто вопил насчет БогоТворения и истории далекой планеты, где некто по имени Петр давал тот же ответ, что и Дьюк.

Никогда и ничего в этих спорах не решалось — но расспросы возобновлялись всякий раз, когда Дьюк выказывал признаки бодрствования.

— Как так получается, что вы с Ваатой не умираете, Дьюк?

— Мы ждем.

— Чего вы ждете?

— Нет ответа.

Этот повторяющийся диалог спровоцировал несколько кризисов, пока в одном из поколений КП не издал приказ о том, чтобы ответы Дьюка обнародовались лишь с его, КП, дозволения. Слухов и сплетен приказ, конечно, не пресек, зато свел все, помимо официальной версии КП, к мистической ереси. Вот уже два поколения КП не повторяли этого вопроса. Текущие интересы больше сосредотачивались на келпе, распространяемом морянами по всему планетном океану Пандоры. Келп был крепок и здоров, но признаков разумности не подавал.

Там, где дрейфовали великие острова, редко когда на горизонте не виднелось маслянисто-зеленое пятно зарослей келпа. Все сходились в том, что это хорошо. Келп служил нерестилищем для рыб, и всякий видел, что рыбы по нынешним временам стало больше, хоть и поймать ее не так-то легко. Нельзя же использовать сеть в толще келпа. Сети попросту запутывались в нем и пропадали. Даже тупая рыба мури научилась прятаться в убежище келпа при приближении рыболовов.

А еще возобновлялись вопросы о Корабле. Корабле, который был Богом и покинул человечество на Пандоре.

— Почему Корабль оставил нас здесь, Дьюк?

— Спросите Корабль, — вот и все, чего можно было добиться от Дьюка в ответ.

Многие КП возносили к нему молчаливые молитвы. Но Корабль не отвечал им. Во всяком случае, голосом, который был бы им внятен.

То был тревожный вопрос. Вернется ли Корабль? Корабль, оставивший гибербаки на орбите Пандоры. На странной орбите, которой, казалось, нипочем были законы гравитации. Среди островитян и морян Пандоры встречались и такие, кто полагал, что Ваата ждет, когда гибербаки будут возвращены с орбиты — и когда это произойдет, она проснется.

Никто не сомневался, что существует связь между Ваатой и Дьюком — так почему бы не быть связи между Ваатой и жизнью, дремлющей в гибербаках?

— Как ты связан с Ваатой? — спрашивал очередной КП.

— Как ты связан со мной? — отвечал Дьюк.

Ответ трудолюбиво заносился в Книгу Дьюка и порождал новые споры. Однако было замечено, что когда задавались подобные вопросы, Ваата шевелилась. Иногда сильно, а иногда по ее обширной плоти пробегал лишь намек на движение.

— Это как страховочный трос, которым связываются вместе наши ныряльщики, — заметил как-то вдумчивый морянин. — И ты всегда можешь отыскать своего напарника.

Сознание Вааты протягивало цепочку к генетической памяти альпинистов. Они совершали восхождение, она и Дьюк. Это она ему показывала много раз. Ее воспоминания, разделенные с Дьюком, таили дивный мир вертикали, который островитяне едва ли могли себе представить и которому голографические изображения не отдавали должного. Но она не думала о себе как об одной из восходящих, да и вообще не думала о себе. Был только страховочный трос и восхождение.

Во первых, нам пришлось выработать стиль жизни, не нуждающийся в суше, во-вторых, мы сохранили всю технологию и оборудование, какие только сумели спасти. Льюис оставил нам команду биоинженеров — наше проклятие и наше самое могущественное наследие. Мы не могли позволить столь драгоценным и немногочисленным нашим детям вернуться в каменный век.

Из дневников Хали Экель

Уорд Киль со своей высокой скамьи взглянул вниз на стоящих перед ним просителей. Мужчина был высоким морянином с татуировкой преступника на лбу, винно-красной буквой «И», означающей «изгнан». Этот морянин никогда не сможет вернуться в богатые подводные края. И ему известно, что островитяне приняли его только ради его стабилизирующих генов. Однако на сей раз ничего им не удалось стабилизировать. Вероятно, морянин догадывался, каким окажется приговор. Он нервно утирался уже мокрым платком.

Его сожительница была маленькой и стройной с бледно-золотистыми волосами и маленькими впадинками на месте глаз. На ней было длинное голубое сари, и когда она ступала, Киль не слышал шагов — одно только царапанье. Она покачивалась из стороны в сторону и напевала себе под нос.

«И почему утро должно было начаться именно с этого случая», раздумывал Киль. Извращенная ирония судьбы. «Именно сегодняшнее утро!»

— Наш ребенок имеет право жить! — провозгласил морянин. Его голос громыхал на всю палату. В Комитете по Жизненным формам подобные громогласные протесты раздавались нередко, но на сей раз Киль был уверен, что весь этот пыл предназначен женщине, чтобы убедить ее, что ее спутник намерен бороться за них обоих.

Как Верховному судье Комитета, Килю слишком часто доводилось совершать смертоносный росчерк пера, открыто облекая в слова непроизносимые страхи просителей. Частенько случалось и иначе, и тогда эта палата оглашалась жизнерадостным смехом. Однако сегодня, в данном случае, смеху здесь не звучать. Киль вздохнул. Морянин, пусть даже и преступник по их законам, придавал всему делу политическую окраску. Моряне были заинтересованы в любом «нормальном» по их мнению потомстве и ревниво отслеживали любые роды наверху, если был вовлечен родитель-морянин.

— Мы крайне внимательно изучили ваше прошение, — произнес Киль. Он посмотрел направо и налево на своих коллег по Комитету. Он сидели, равнодушно глядя куда угодно — на крутой изгиб пузырчатого потолка, на мягкую живую палубу, на стопку отчетов перед ними — куда угодно, только бы не на просителей. Грязная работа была оставлена Уорду Килю.

«Если бы они только знали», подумал Киль. «Высший Комитет по Жизненным формам вынес мне свой приговор… как вынесет со временем и им». Он чувствовал глубокое сострадание стоящим перед ним просителям, но правосудие было неотвратимым.

— Комитет определил, что данный субъект. — Ни в коем случае не ребенок! — является всего лишь модифицированной гаструлой…

— Мы хотим этого ребенка! — мужчина вцепился в поручень, отделявший его от высоких скамей заседателей Комитета. Охрана насторожилась. Женщина продолжала напевать и раскачиваться — совершенно не в такт мелодии, исходившей из ее уст.

Киль перебрал лежавшую перед ним стопку отчетов и вытащил папку, пухлую от вычислений и графиков.

— У субъекта был обнаружен ген аутоиммунной реакции, — сообщил он. — Такая генетическая структура ведет к тому, что клеточное содержимое губит самое себя, разрушая собственную клеточную оболочку…

— Тогда оставьте нам этого ребенка, пока он не умрет сам! — выпалил мужчина, утирая лицо мокрым платком. — Во имя человечности, оставьте нам хоть эту малость!

— Сэр, — возразил Киль, — во имя человечности я не могу этого сделать. Мы определили, что эта структура является в случае инфицирования субъекта вирусом-переносчиком контагиозной…

— Нашего ребенка! Не субъекта! Нашего ребенка!

— Довольно! — воскликнул Киль. Охрана молча подвинулась поближе к морянину. Киль ударил в гонг, и весь шум в зале затих. — Мы клялись охранять человеческую жизнь, поддерживая жизненные формы, не являющиеся летальными отклонениями.

Отец-морянин отшатнулся, потрясенный этим ужасным обвинением. Даже его сожительница перестала покачиваться, хотя тихий напев все же исходил из ее уст.

Килю хотелось крикнуть им всем: «Я умираю, прямо здесь, перед вами, я умираю». Но он подавил этот импульс, решив, что если уж поддаваться истерике, то лучше все же сделать это дома.

— Мы облечены властью, — произнес он взамен, — принимать крайние меры, чтобы обеспечить выживание человечества в той генетической неразберихе, которую оставил нам Хесус Льюис. — Он откинулся назад и постарался унять дрожь в руках и в голосе. — Нас глубоко огорчает необходимость отказа. Уведите вашу женщину домой. Позаботьтесь о ней…

— Но я хочу…

Вновь прозвенел гонг, заставив мужчину умолкнуть.

— Пристав! — возвысил голос Киль. — Выведите этих людей. Им будет выдана обычная компенсация. Субъект уничтожить, материалы исследования сохранить в соответствии с Постановлением о Жизненных формах, подпараграф В. Перерыв.

Киль поднялся и миновал остальных заседателей, не уделив им и взгляда. Сопротивление и протесты несчастного морянина эхом отдавались в коридорах рассудка Киля.

Едва Киль оказался один в своем кабинете, он откупорил фляжечку бормотухи и налил себе порцию. Он проглотил ее, вздрогнул и задержал дыхание, когда теплая прозрачная жидкость устремилась в его кровоток. Он сидел в своем специальном кресле, закрыв глаза и опустив длинный узкий подбородок на каркас, поддерживающий вес его огромной головы.

Он никогда не мог изречь смертный приговор, как сегодня, без того, чтобы вспомнить, как он сам младенцем предстал перед Комитетом по Жизненным формам. Люди говорили, что он не может помнить этой сцены, но он помнил — и не обрывками, не кусочками, а целиком. Его память возвращалась во чрево, в спокойствие рождения в угрюмой родильной палате и к радостному пробуждению у материнской груди. И заседание Комитета он помнил. Всех волновал размер его головы и длина тонкой шеи. Сможет ли суппорт компенсировать этот вес? Он и слова понимал. Речь всплыла в нем из каких-то генетических колодцев, и хотя он не мог говорить, пока развитие речевого аппарата по мере роста не открыло путь заложенному в нем от рождения, он знал смысл этих слов.

— Этот ребенок уникален, — произнес тогдашний Верховный судья, углубившись в медицинское заключение. — Его кишечник нуждается в периодической имплантации симбиотической рыбы-прилипалы, чтобы компенсировать недостаток желчи и пищеварительных ферментов.

Тогда Верховный судья, этакий великан на огромной далекой скамье, посмотрел вниз, и взгляд его сосредоточился на ребенке в материнских объятиях.

— Ноги толстые и короткие. Ступня деформирована, пальцы ног с одним суставом, шесть больших пальцев и шесть обычных. Туловище избыточно удлиненное, талия сужена. Лицо относительно мало. — Судья откашлялся. — Для такой огромной головы. — Тут Судья взглянул на мать Киля, отметив исключительно широкий таз. Явный анатомический вопрос этого человека так и остался невысказанным.

— Несмотря на эти затруднения, данный субъект не является летальным отклонением. — Эти слова, произнесенные судьей, присутствовали в медицинском заключении. Когда сам Киль стал членом Комитета, он выудил свой собственный отчет и прочел его с пристальным любопытством.

«Лицо относительно мало». Именно эти слова и стояли в отчете, в точности те, что он запомнил. «Глаза, один карий и один голубой». Киль улыбнулся этому воспоминанию. Его глаза — «один карий и один голубой» — расположенные практически у висков, позволяли ему взглянуть едва ли не прямо назад, не поворачивая головы. Ресницы у него были длинные, загнутые. Когда он отдыхал, они затеняли его глаза. Время разместило в уголках его широкого толстогубого рта морщинки от улыбок. А его плоский нос почти в ладонь шириной рос, пока не остановился совсем рядом со ртом. Его лицо в целом, если сравнивать с другими, выглядело странно прищипленным сверху донизу, словно после долгих раздумий его приделали в самый последний момент. Но эти глаза, размещенные по краям, именно они были главным в его лице — живые, умные.

«Мне дозволили жить, поскольку я выглядел умным», подумал он.

Именно этого он и искал в представавших перед ним субъектах. Ум. Понимание. Именно это требовалось человечеству, чтобы выпутаться. Сила и прилежание также, но они были бесполезны без руководящего ими разума.

Киль закрыл глаза, и его шея нырнула еще глубже в поддерживающий каркас. Бормотуха оказывала желанное воздействие. Он никогда не прикасался к этому напитку без мысли о том, что источником его являются, как ни странно, смертоносные нервоеды, ужасавшие первопоселенцев Пандоры в те дни, когда из ее моря подымалась суша.

Первые наблюдатели называли их «ордами червей». Эти орды нападали на теплокровную жизнь, выедая все до единой нервные клетки и прокладывая себе путь к мозгу, где и откладывали свои цистообразные яйца. Даже рвачи их опасались. Но вот пришло бесконечное море, и нервоеды сделались подводными жителями, а побочным продуктом их ферментации оказалась бормотуха — успокоитель, наркотик, «напиток счастья».

Уорд огладил стаканчик и сделал еще один глоток.

Дверь за его спиной открылась, и послышались знакомые шаги — знакомый шорох одежды, знакомые запахи. Он не открыл глаза, а лишь подумал, какое это редкостное проявление доверия даже среди островитян.

«Или приглашение», подумал он.

Лукавая улыбка коснулась уголков его губ. Киль ощущал вызванное бормотухой покалывание в кончике языка и пальцев. А теперь уже и в пальцах ног.

«Не шею ли под топор подставляю?»

После вынесения смертного приговора его всегда мучило чувство вины. По крайней мере неосознанное желание кары. Ладно, все сделано так, как записано в постановлении Комитета — но ведь он не такой дурак, чтобы твердить древнее самооправдание: «Я всего лишь выполнял приказ».

— Тебе что-нибудь нужно, мистер Правосудие? — Голос принадлежал Джой Марко, его помощнице, а время от времени и возлюбленной.

— Нет, спасибо, — пробормотал он.

Она коснулась его плеча.

— Комитет хочет снова собраться в одиннадцать ноль-ноль. Мне сказать им, что ты…

— Я приду. — Киль по прежнему держал глаза закрытыми, слушая, как она собирается уходить. — Джой, — окликнул он, — ты никогда не думала, какая ирония заключается в том, что ты работаешь в Комитете — с твоим-то именем?[18]

Джой вновь подошла к нему и опустила ладонь на его левую руку. Под воздействием бормотухи Уорду казалось, что ее ладонь тает, вливаясь в него, что это не только прикосновение, а ласка, достигающая самой сердцевины его существа.

— Сегодня выдался тяжелый день, — сказала она. — Но ты ведь знаешь, как это редко случается. — Девушка, судя по всему, ждала его ответа — а когда ответа не последовало, продолжила. — Я думаю, Джой — отличное имя для такой работы. Оно напоминает мне, как сильно я хочу сделать тебя счастливым.

Киль выдавил слабую улыбку и оперся головой о каркас. Он не мог собраться с духом и поведать ей о собственном медицинском заключении — о приговоре, вынесенном ему.

— А ты и приносишь мне радость, — сказал он. — Разбуди меня в десять сорок пять.

Перед уходом она притемнила освещение.

Каркас, поддерживающий голову, начал натирать ему основание шеи там, где он опирался на кресло. Уорд просунул палец под подголовник кресла и перетянул по-другому его крепления. С правой стороны сделалось посвободней, с левой натирало только сильнее. Он вздохнул и налил себе еще глоточек бормотухи.

Когда судья поднял стройную рюмочку, мерцающий свет вспыхнул в жидкости серо-синими искрами. Она выглядела такой прохладной, такой освежающей, словно лечебная ванна в жаркий день, когда оба солнца полыхают за облаками.

И сколько тепла в этом крохотном сосуде! Уорд уставился на изгиб своих пальцев, обхвативших рюмку. Один ноготь отслоился назад, зацепившись за мантию во время переодевания. Киль знал, что когда Джой вернется, она обрежет ноготь и сделает перевязку. Он не сомневался, что она все заметила. Такие вещи частенько случались, хотя она и знала, что это не причиняет ему боли.

Внимание Киля привлекло его собственное отражение в искривленном стекле. На его кривой поверхности глаза казались еще более широко расставленными. Длинные ресницы, ниспадающие почти до щек, обратились в крохотные точки. Он уставился на стекло прямо перед собой. Нос его выглядел совершенно гигантским. Он поднес рюмку к губам, и отражение пропало.

«Неудивительно, что островитяне избегают зеркал», подумал Киль.

Но ему собственное отражение казалось увлекательным, и он частенько ловил его на блестящих поверхностях.

И ведь позволили же такому изуродованному созданию жить! Тот давний приговор прежнего Комитета всегда удивлял судью. Знали ли тогдашние заседатели, что он будет думать, страдать и любить? Он ощущал, что бесформенные зачастую комки плоти, предстающие перед Комитетом, сродни всему человечеству, если только они выказывают признаки мысли, любви и чудовищной человеческой способности испытывать боль.

Из темного коридора за дверью, а может, откуда-то из глубин его разума, донеслись мягкие обертоны великолепной установки водяных барабанов, затопившие его.

В полудреме, не то во сне, не то наяву к нему пришло утешительное сонное видение — вот он и Джой Марко откатываются на ее постель. Ее одежды падают, открывая нежную мягкость возбужденной плоти, и Киль безошибочно ощущает ответные движения своего тела — и здесь, в кресле, и там, во сне. Он знал, что сон этот — воспоминание об их самой первой близости. Его рука скользнула под ее одежды и прижала ее нежное тело к нему, поглаживая спину. А потом настал момент, когда он открыл секрет мешковатых одеяний Джой — одеяний, неспособных скрыть четкую линию бедер и талии, крепких маленьких рук. Под левой мышкой Джой находилась третья грудь. Во сне-воспоминании она нервно хихикнула, когда его рука наткнулась в своих странствиях на крохотный сосок, твердеющий под его пальцами.

«Мистер Правосудие».

Это голос Джой, но его не было в видении.

Она этого не говорила.

— Мистер Правосудие.

Рука тряхнула его за левое плечо. Он ощутил и кресло, и каркас, и боль там, где шея переходила в массивный затылок.

— Подъем, Уорд. Заседание Комитета через пятнадцать минут.

Киль моргнул. Джой стояла над ним, улыбаясь, ее рука все еще покоилась на его плече.

— Принято, — сказал он и зевнул, прикрыв рот ладонью. — Я видел тебя во сне.

Румянец заметно окрасил ее щеки.

— Надеюсь, это было что-нибудь приятное.

— Разве сон о тебе может не быть приятным? — улыбнулся Уорд.

— Лесть вас далеко заведет, мистер Правосудие. — Она похлопала его по плечу. — После заседания у тебя встреча с Карин Алэ. Ее секретарь сказал, что она приедет сюда в тринадцать тридцать. Я им говорила, что у тебя весь день расписан…

— Я встречусь с ней, — возразил Киль. Он встал, опираясь на край стола. После бормотухи у него всегда было легкое головокружение. Подумать только — медики вынесли ему смертный приговор и притом велели воздерживаться от бормотухи! «Избегайте крайностей, избегайте беспокойства…»

— Карин Алэ пользуется служебным положением, чтобы злоупотреблять твоей добротой и твоим временем.

Килю не нравилось, как подчеркнуто Джой произносит имя посла морян: «А-а-лэй». Да, нелегкое имечко для вечеринок с коктейлем в дипломатическом корпусе — но там, где дело касалось дебатов, эта женщина завоевала уважение Киля.

Он внезапно сообразил, что Джой уходит.

— Джой, — окликнул он. — Разреши мне что-нибудь приготовить для тебя дома.

Ее спина в дверном проеме выпрямилась. Когда Джой обернулась, на лице ее была улыбка.

— С удовольствием. Когда?

— В девятнадцать ноль-ноль?

Она решительно кивнула и вышла. Именно эта грациозная экономия движений так привлекала его к ней. Джой была чуть не вдвое моложе его, но мудрость ее была несоизмерима с возрастом. Он постарался припомнить, как давно у него не было постоянной любовницы.

«Двенадцать лет? Да нет, тринадцать».

Джой примирила его с этим. Ее тело, гибкое и почти безволосое, возбуждало его до такой степени, какую он считал уже позабытой.

Киль вздохнул и попытался сосредоточиться на ближайшем заседании Комитета.

«Старые грибы», подумал он, и уголок его рта невольно приподнялся в улыбке. «Но весьма занятные старые грибы».

Пятеро членов Комитета принадлежали к самым могущественным людям Вашона. Только один человек мог оспаривать главенство Киля как Верховного судьи — Симона Роксэк, капеллан-психиатр, располагающая громадной поддержкой, предназначенной, чтобы держать Комитет в узде. Симона могла вершить дела, используя влияние и уговоры; Киль мог приказать, и они вершились.

Киль осознал не без любопытства, что как ни хорошо он знает заседателей Комитета, он всегда с трудом припоминает их лица. Что ж… экая важность — лица! Важно, что за этими лицами скрывается. Он притронулся кончиком пальца к собственному носу, к своему вытянутому лбу, словно бы этот жест посредством некоей магии был способен вызвать в его памяти лица остальных четырех старых судей.

Алону, самому младшему, шестьдесят семь. Алон Маттс, ведущий биоинженер Вашона вот уже почти тридцать лет.

Теодор Карп, признанный циник их команды, весьма, по мнению Киля, подходяще поименованный. Остальные называли Карпа «человек-рыба», имея в виду и внешность его, и поведение. Вид у Карпа был и вправду рыбий. Болезненно бледная, почти прозрачная кожа покрывала его лицо и короткопалые руки. Манжеты доходили ему почти до кончиков пальцев, и руки его на первый взгляд вполне напоминали плавники. У него были широкие и полные, никогда не улыбающиеся губы. Как претендента на должность Верховного судьи его никогда никто не рассматривал всерьез.

«Недостаточно общественное животное[19]», подумал Киль. «Неважно, насколько скверно обстоят дела, но надо же иногда и улыбаться». Он покачал головой и хмыкнул. Возможно, это один из критериев Комитета при рассмотрении спорных субъектов — способность улыбаться, смеяться…

— Уорд, — послышался голос, — бьюсь об заклад, этак ты всю свою жизнь проспишь на ходу.

Обернувшись, Киль увидел позади себя двух других судей. Он что же, прошел по коридору мимо них и не заметил? Возможно.

— Каролина, — кивнул он. — Гвинн. Да, если повезет, я всю жизнь просплю на ходу. Вы пришли в себя после утреннего заседания?

Каролина Блулав повернула к нему свое безглазое лицо и вздохнула.

— Тяжелый случай, — признала она. — Однозначно ясный, но тяжелый…

— Не понимаю, зачем ты мучаешь себя этими слушаниями, Уорд, — заметила Гвинн Эрдстепп. — Ты только изводишь себя, да и все мы изводимся. Мы не обязаны заниматься подобным самоистязанием. Нельзя ли вынести эти драмы за пределы палаты?

— Они имеют право быть услышанными, и право услышать столь необратимое решение, как наше, из уст тех, кто его принял, — возразил Киль. — А иначе — кем мы станем? Власть над жизнью и смертью чудовищна, она должна иметь все ограничения, какие мы в состоянии измыслить. Подобные решения никогда не должны доставаться нам легко.

— Тогда кто же мы? — настаивала Гвинн.

— Боги, — отрезала Каролина. Она положила руку на плечо Киля и произнесла, — Проводите двух старых болтливых богинь до палаты, будьте так любезны, мистер Верховный Судья.

— Я польщен, — улыбнулся Киль. Они поковыляли по коридору. Их босые ноги еле слышно ступали по мягкому полу.

Впереди команда маляров наносила питательную краску на стены. Своими широкими кистями они наносили яркие мазки синего, желтого, зеленого. Через неделю цвет будет съеден и стены вернутся к голодной серо-коричневой окраске.

Гвинн пристроилась между Килем и Каролиной. Ее походка заставляла их ускорять шаги. Киль все время отвлекался от беседы с Каролиной на Гвинн.

— Кто-нибудь из моих коллег знает, почему мы собираемся прямо сейчас? — поинтересовался он. — Должно быть, причина очень серьезна, потому что Джой, когда сообщила мне о заседании, ни словом о ней не обмолвилась.

— Сегодняшний морянин воззвал к капеллану-психиатру, — фыркнула Гвинн. — И почему они не могут угомониться?

— Любопытно, — заметила Каролина.

Килю показалось, что это очень даже любопытно. Он полных пять лет просидел на судейской скамье прежде, чем столкнулся с апелляцией к капеллану-психиатру. Но в этом году…

— КП — просто свадебный генерал, — сказала Гвинн. — И зачем они тратят свое и наше время на…

— И ее время, — перебила Каролина. — Быть предстательницей богов — работа не из легких.

Киль тихо шел между ними, покуда их старый спор разгорался с новой силой. Он просто отключился, как привык делать много лет назад. Люди слишком заполнили его жизнь, чтобы в ней осталось место для богов. Особенно теперь — когда его жизнь, выгорающая изнутри, стала для него вдвойне драгоценной.

«Восемь случаев обращения к КП только в этом сезоне», припомнил он. «И во всех восьми замешаны моряне».

Осознание этого факта заставило его с особым интересом отнестись к встрече с Карин Алэ, которая состоится прямо после заседания.

Трое судей вошли в кабинет, предшествующий малой палате. То была комната для обсуждений — маленькая, хорошо освещенная, со стенами, уставленными книгами, пленками, голограммами и всевозможными средствами связи. Маттс и Человек-рыба уже выслушивали вступительные реплики Симоны Роксэк с большого экрана. Она, само собой, воспользовалась интеркомом Вашона. КП редко покидала свое обиталище поблизости от контейнера, обеспечивающего существование Вааты и Дьюка. Четыре выроста, наиболее выделяющихся на лице КП, покачивались в такт ее словам. Ее глазные выросты выглядели особенно оживленными.

Киль и остальные тихо заняли свои места. Киль поднял спинку кресла, чтобы уменьшить давление на шею и на каркас.

— … и более того, им не было позволено даже увидеть ребенка. Не жестокость ли это со стороны Комитета, облеченного властью заботливо относиться к нашим жизненным формам?

— Это была гаструла, Симона, — поторопился с ответом Карп. — Просто обыкновенный клеточный мешок с дыркой. Никакого толку в том, чтобы вытаскивать это создание на публичное обозрение…

— Родители этого создания как раз и составляют часть этой публики, мистер судья. И не забудьте о связи между созданием и Создателем. На случай, если вы забыли, сэр, я — капеллан-психиатр. И если у вас есть сомнения относительно моей религиозной роли, смею вас заверить, что мое образование как психиатра было весьма основательным. Когда вы отказали юной чете в возможности взглянуть на их отпрыска, вы отказали им в последнем прощании, которое могло бы помочь им оплакать его и жить дальше. А теперь пересуды, слезы и кошмарные сны выйдут за грань нормального траура.

Гвинн воспользовалась первой же паузой в речи КП.

— Это не похоже на апелляцию по спорной жизненной форме. Поскольку речь шла именно об апелляции, я вынуждена выяснить ваши намерения. Возможно ли, что вы просто пытаетесь войти в историю, подводя под апелляционный процесс политическое основание?

Выросты на лице КП дернулись, словно от удара, затем медленно вернулись в прежнее положение.

«По лицу хорошего психиатра ничего нельзя прочесть», подумал Киль. «Симона этому определению соответствует.»

Голос КП вновь приобрел свою влажную едкость.

— Я отзываю решение Верховного Судьи по данному делу.

Это пробудило Киля полностью. Спор принял странный поворот — если только это был спор. Он прокашлялся и сосредоточил все свое внимание на экране. Эти четыре выроста, казалось, ловили его взгляд и упорно обозревали его рот одновременно. Он вновь откашлялся.

— Ваше Преподобие, — произнес он, — ясно, что мы не проявили в ходе этого процесса всей возможной деликатности. И я говорю за весь Комитет, когда одобряю проявленную вами в этом вопросе мягкость. Иногда, в тяготах нашей работы, вы перестаем замечать трудности, стоящие перед другими. Ваша… за неимением лучшего слова, цензура отмечена и будет принята к руководству. Однако замечание судьи Эрдстепп правомерно. Вы нарушаете апелляционную процедуру, вынося на рассмотрение вопросы, которые, в сущности, не являются апелляцией в пользу приговоренного летального отклонения. Хотите ли вы заявить протест по данному делу?

Изображение на экране помедлило, затем еле слышно вздохнуло.

— Нет, мистер Верховный судья, не хочу. Я ознакомилась с отчетами и в данном случае поддерживаю ваше решение.

Киль услышал рядом с собой тихое ворчание Карпа и Гвинн.

— Возможно, нам следует встретиться неофициально и обсудить подобные проблемы, — предложил он. — Как вы на это смотрите, Ваше Преподобие?

— Да, — чирикнул голосок, и голова слегка наклонилась. — Да, это было бы весьма полезно. Я отдам распоряжение подготовить такую встречу. Благодарю за внимание, Комитет.

Экран погас прежде, чем Киль успел ответить. Коллеги предались обсуждению, а он просто дивился. «Какого дьявола она затевает»? Он знал, что каким-то образом это должно быть связано с морянами, и зуд между лопатками подсказал ему, что дело серьезнее, чем можно судить по разговору.

«Скоро мы узнаем, насколько оно серьезно. Если дело плохо, эта ноша обременит меня одного», подумал он.

Уорд Киль и сам изучал психиатрию, и недаром. Он решил быть предельно внимательным к каждой детали предстоящей встречи с Карин Алэ. Вмешательство КП слишком уж явно совпадало по времени с назначенной встречей — наверняка это не просто совпадение.

«Лучше бы мне отменить встречу», подумал он, «а сперва сделать несколько звонков. Встреча должна состояться в назначенное мной время, на моих условиях.»

Как жестоко со стороны Корабля оставить все, что нам нужно, кружиться у нас над головами вне нашей досягаемости, когда эта ужасная планета убивает нас одного за другим. За последнюю ночьсторону родилось шестеро, все мутанты. Выжило двое.

Из дневников Хали Экель

Ощущая через открытый люк солнечное тепло, Тедж потер шею и встряхнулся. Это было самое близкое к содроганию движение, какое он только мог позволить своему телу в присутствии Гэллоу и остальных морян из его команды.

«Гордость заставила меня принять приглашение Гэллоу», размышлял Тедж. «Гордость и любопытство — пища для эго». Ему казалось странным, что кто бы то ни было, пусть даже такой эгоцентрик, как Гэллоу, может испытывать необходимость в «личном историке». Тедж чувствовал, что ему следует быть осторожным.

Морянская субмарина выглядела вполне знакомой. Тедж уже бывал на морянских субмаринах, когда они стояли в доках Вашона. Странные это были суда, и оборудование на них жесткое и недружелюбное — все эти рукоятки, панели, мерцающие датчики. Будучи историком, Тедж знал, что эти суда не слишком отличались от тех, что были сконструированы первыми обитателями Пандоры еще до печально известной Поры Безумия, которую называли еще Ночью Огня.

— Совсем не такая, как ваши островитянские субмарины, а? — спросил Гэллоу.

— Верно, не такая, — подтвердил Тедж. — Но достаточно похожая, чтобы я сумел ею управлять.

Гэллоу приподнял бровь — словно мерку с Теджа для костюма снимал.

— Бывал я как-то раз на ваших островитянских субмаринах, — бросил Гэллоу. — Это вонючки.

Теджу пришлось признать, что биомасса, которая составляла и приводила в движение островитянские субмарины, испускала известный запах с определенно гнилостным призвуком. Питательный раствор, что поделать.

Гэллоу сидел боком к контрольной панели перед Теджем и удерживал субмарину на поверхности. Рабочее пространство было куда больше, чем Тедж видел на островитянских субмаринах. Зато ему приходилось остерегаться твердых углов. Он уже набил целую коллекцию синяков о крышки люков, подлокотники сидений и дверные ручки.

По морю гуляла длинная волна, по островитянским меркам совсем небольшая. Подумаешь, плеснет малость о борт.

Едва они успели выбраться на эту, по выражению Гэллоу, «маленькую экскурсию», как Тедж начал подозревать, что находится в опасности — в крайней опасности. Он постоянно ощущал, что эти люди убьют его, если он им не подойдет. А по каким признакам определялось, подходит ли он, ему оставалось только гадать.

Гэллоу замышлял нечто вроде революции и свержения морянского правительства, это из его беспечной болтовни сразу стало ясно. «Наше Движение», как он это называл. Гэллоу и его «Зеленые Рвачи», и его Пусковая База номер один. «Все это мое», вот как он говорил. Это было настолько безошибочно ясным, что Тедж ощутил древний страх, ведомый тем, кто осмелился записывать исторические события в то самое время, когда они творятся. Опасная это работенка.

Гэллоу и его люди проявили себя как заговорщики, которые слишком много болтают в присутствии бывшего островитянина.

«Почему они это делают?»

Не потому ведь, что они всерьез считают Теджа одним из них — тысячи мелочей указывали, что это не так. И они недостаточно его знали, чтобы доверять ему, пусть он и был личным историком Гэллоу. В этом Тедж был уверен. Ответ для человека с образованием Теджа был очевиден — зная столько исторических прецедентов, имеешь, с чем сравнивать.

«Они это делают, чтобы заманить меня.»

Прочее было столь же очевидным. Если Тедж вовлечен в авантюру Гэллоу, чем бы она ни обернулась, он навечно останется человеком Гэллоу, поскольку больше ему податься некуда. Гэллоу и впрямь желал иметь у себя на службе пленного историка — а возможно, желал и большего. Он жаждал войти в историю на своих условиях. Он сам желал стать историей. Гэллоу дал это ясно понять, когда изучал Теджа — «лучшего островитянского историка».

Тедж понимал, каким видит его Гэллоу — молодым и лишенным практического опыта. Тем, кого можно сформировать. Опять же ужасающая притягательность его призыва…

— Мы — настоящие люди, — говорил Гэллоу.

Черта за чертой, он сравнивал облик Теджа с нормой.

— Вы — один из нас, — заключил он. — Вы не муть.

Один из нас. Эти слова обладали властью… особенно над островитянином… и особенно если заговор Гэллоу преуспеет.

«Но я писатель», напомнил себе Тедж. «А не романтический персонаж приключенческой книги». История научила его тому, как опасно для писателя путать себя со своими героями… или для историка — с теми, о ком он пишет.

Субмарина дернулась, и Тедж понял, что кто-то хлопнул крышкой верхнего люка.

— Ты уверен, что смог бы управлять субмариной? — спросил Гэллоу.

— Конечно. Предназначение приборов очевидно.

— Да неужто?

— Я наблюдал за вами. На островитянских субмаринах есть похожие приборы. И у меня рейтинг мастера, Гэллоу.

— ДжиЛаар, пожалуйста, — поправил Гэллоу. Он отстегнулся от рулевого кресла, встал и отошел в сторону. — Мы ведь товарищи, Кей. К товарищам обращаются по имени.

Повинуясь жесту Гэллоу, Тедж занял сидение и осмотрел панель управления. Он указывал на приборы поочередно, называя Гэллоу их функции: «Дифферент. Балласт. Дроссель. Топливный смеситель. Контроль конверсии водорода. Инжектор. Атмосферный контроль. Все эти цифры и деления говорят сами за себя. Еще?»

— Отлично, Кей, — ответил Гэллоу. — Ты еще большее сокровище, чем я надеялся. Пристегивайся. Теперь ты наш рулевой.

Понимая, что его все глубже затягивает в паутину замыслов Гэллоу, Тедж повиновался. Тряска у него в желудке заметно усилилась.

Субмарина вновь дернулась, и Тедж щелкнул переключателем, сфокусировав сенсор внешнего люка. На экране над ним появился Цзо Дзен, а позади него испещренное шрамами лицо Галфа Накано. Эти двое были живым примером того, как обманчива внешность. Дзена Гэллоу представил как первоклассного стратега «и, конечно же, моего главного убийцу».

Тедж так и вылупился на главного убийцу, до того поразил его этот титул. Кожа у Дзена была гладкая, внешность невинная, как у школьника — до тех пор, пока не заметишь в его карих глазках жесткую враждебность. Мощные мускулы его гладкой плоти производили обманчиво впечатление мягкости, как это бывает у опытных пловцов. На шее у него красовался характерный шрам от присосок рыбы-дыхалки. Дзен был из тех морян, что предпочитали дыхалок контейнерам с воздухом — деталь любопытная.

А стоит взглянуть на Накано — великан с мощными плечами и руками толщиной с человеческий торс, с лицом изуродованным и обожженным взрывом морянской ракеты. Гэллоу уже дважды рассказывал его историю, и Тедж подозревал, что ему придется услышать ее вновь. Накано отращивал куцую курчавую бороденку на кончике своего изрезанного подбородка, в остальном же он был безволос, и шрамы от ожогов выделялись на коже головы, шеи и плеч.

— Я спас ему жизнь, — говорил Гэллоу в присутствии Накано, словно бы его тут не было. — Он сделает для меня что угодно.

Но Тедж обнаружил в Накано признаки человеческого тепла — словно руку, протянутую товарищу, чтобы уберечь его от падения. У него даже было чувство юмора.

Уж в Дзене ни тепла, ни юмора не было.

— Писатели опасны, — заявил он, когда Гэллоу объяснял функции Теджа. — Они много болтают не в свой черед.

— Писать историю, когда она творится, всегда опасно, — согласился Гэллоу. — Но никто не увидит, что пишет Тедж, пока мы не будем готовы — и в этом наше преимущество.

Тогда-то Тедж и осознал всю гибельность своего положения. Они находились в субмарине, километров этак за семьдесят от морянской базы, возле громадной заросли келпа. И Гэллоу, и Дзен отличались раздражающей привычкой говорить о Тедже, словно бы об отсутствующем.

Тедж взглянул на Гэллоу, который стоял спиной с рулевому сидению, наблюдая через плазмаглас маленьких иллюминаторов за действиями Дзена и Накано, что бы они там ни делали. Красота и изящество Гэллоу приобрели для Теджа иное значение, когда он отметил глубокий страх Гэллоу перед несчастными случаями, могущими его изуродовать. Накано был живым примером того, чего Гэллоу наиболее страшился.

Новый напев добавился к «подлинной истории» Теджа — той, которую он предпочитал по островитянской привычке держать в памяти. Большинство островитянских исторических хроник заучивалось на память как напевы, ритм помогал запоминать их естественным образом, фразу за фразой. Бумага на островах была редкостью, подверженной гниению — да и где ее хранить, чтобы контейнер ее не съел? Информация, подлежащая долгому хранению, заносилась в книги из плаза — или в память певцов. Книги из плазмагласа были прерогативой богачей и чиновников. А напев мог заучить любой.

— ДжиЛаар боится шрамов Времени, — мысленно напевал Тедж. — Время есть Возраст, а Возраст есть Время. Не смерть, но умирание.

«Если б он только знал», подумал Тедж. Он вытащил блокнот для заметок и черкнул в нем несколько невинных строк для официальной хроники Гэллоу — число, время суток, место, люди.

Дзен и Накано молча вошли в кабину. Морская вода так и стекала с них, когда они заняли место возле Теджа. Они начали проверку сенсорной аппаратуры субмарины. Оба они двигались молча, слаженно — этакие гротескные силуэты, затянутые в облегающие ныряльные костюмы с зелеными полосами. «Камуфляж», ответил Гэллоу на невысказанный вопрос Теджа, когда тот впервые их увидел.

Гэллоу с безмолвным одобрением наблюдал за ними, пока проверка не подошла к концу.

— Спускайся под воду, Тедж, — велел он. — курс триста двадцать пять градусов. Держись прямо под течением.

— Есть.

Тедж исполнил распоряжение, ощущая неиспользованные возможности судна во время выполнения маневра. Экономия энергии была для островитян второй натурой, и он выдерживал дифферент, повинуясь инстинкту не меньше, чем приборам.

— Славно, — прокомментировал Гэллоу и поглядел на Дзена. — Ну, что я тебе говорил?

Дзен не ответил, но Накано улыбнулся Теджу.

— Научи меня, как ты это делаешь, — попросил он. — Так плавно.

— Конечно.

Тедж сосредоточился на датчиках, привыкая к ним, ощущая, как малейшее колебание воды передается его рукам через панель управления. Скрытая сила этого морянского судна искушала. Тедж чувствовал, как оно отзовется на «полный вперед». Зато и топлива сожрет уйму, и водородные двигатели перегреются.

Тедж решил, что предпочитает островитянские субмарины. Их биомасса податлива, от нее исходит живое тепло. Они меньше, это верно, и подвержены любым несчастным случаям, возможным для живой плоти, но есть нечто притягательное во взаимозависимости, в жизни, полагающейся на другую жизнь. Островитяне не рассекают толщу вод. Островитянская субмарина похожа скорей на клапан, снабженный мускулами — этакая устрица безмозглая. Но ходовая пульсация у нее спокойная, бесшумная — никакого тебе гудения, лязга и металлического грохота, никакой вибрации, пронизывающей аж до зубов.

— Прибавь влажности воздуха, Кей, — приказал Гэллоу почти в самое ухо Теджу. — Ты что, высушить нас собрался?

— Смотри, — Накано показал на гигрометр над головой Теджа. — Мы предпочитаем, чтобы влажность была выше сорока процентов.

Тедж постепенно повысил влажность, раздумывая об этой морянской слабости. Если только морян не тренировали для жизни наверху — в дипломатическом корпусе или коммерческом предприятии — они от сухого воздуха страдали: потрескавшаяся кожа, легочные болезни, кровоизлияния в мягких тканях.

Гэллоу коснулся плеча Дзена.

— Задай нам курс на остров Гуэмес.

Пока Дзен изучал навигационные приборы, Тедж исподтишка приглядывался к нему. Что все это значит? Зачем им сдался Гуэмес? Это один из беднейших островов — его размеров едва-едва достаточно, чтобы поддерживать десятитысячное население чуть ли не на грани голодания. Почему им заинтересовался Гэллоу?

— Координатный вектор — пять, — сообщил Дзен. — Двести восемьдесят градусов, восемь километров. — Он нажал на кнопку. — Местонахождение. — Навигационный экран над ними засветился зелеными линиями: координатная сетка и размытое пятно в одном из квадратов.

— Разверни нас на двести восемьдесят градусов, Кей, — сказал Гэллоу. — Мы собираемся порыбачить.

«Порыбачить?», удивился Тедж. Субмарины можно приспособить для рыбной ловли, но на этой необходимого оборудования не было. И ему не понравилось, как хмыкнул Дзен в ответ на реплику Гэллоу.

— Движение делает свой шаг в историю, — заявил Гэллоу. — Наблюдай и записывай, Кей.

«Движение», подумал Тедж. Когда Гэллоу говорил о нем, в голосе всегда угадывалась заглавная буква, а то и кавычки, как если бы он уже видел это слово напечатанным в плазкниге. Едва Гэллоу упоминал «Движение», как Тедж ощущал, какие ресурсы стоят за ним, какая анонимная поддержка и политическое влияние среди власть имущих.

Повинуясь приказанию Гэллоу, Тедж вывел плоскости из пазов, проверил детекторы кругового обзора, уточнил дифферент и сосредоточился на переднем экране. Это было проделано почти автоматически. Субмарина принялась плавно погружаться, не замедляя движения вперед.

— Вектор глубины возрастает, — заявил Дзен, подсмеиваясь над Теджем. Тедж заметил его ухмылку, отраженную поверхностью экрана, и взял ее себе на заметку. Наверняка Дзен знает, как раздражает рулевого, когда поверх его головы таким манером читают вслух показания его приборов, даже дозволения не спросив. Никому не понравится выслушивать сообщения о том, что он уже и так знает.

«Воздух в кабине просто липкий от влаги», подумал Тедж. Для его легких верхнего жителя высокая влажность была удушливой. Он уменьшил содержание влаги в воздухе, надеясь, что остальные не будут возражать против тридцати пяти процентов, и лег на курс.

— Прямо по курсу, — прокомментировал Дзен, все еще ухмыляясь.

— Поиграл бы ты, Дзен, в свои собственные игрушки, — попросил Тедж. Он выровнял плоскости и зафиксировал их.

— От писателей приказов не принимаю, — отрезал Дзен.

— Ну-ну, ребята, — вмешался Гэллоу, хотя перепалка его явно позабавила.

— Книги врут, — процедил Дзен.

Накано сдвинул с одного уха наушник гидрофона.

— Активности полно, — объявил он. — Могу насчитать более тридцати рыбацких суденышек.

— Бойкое местечко, — заметил Гэллоу.

— И радиоболтовня с острова, конечно, — доложил Накано. — И музыка. Вот чего мне будет не хватать, так это островитянской музыки.

— Да что в ней хорошего? — спросил Дзен.

— Она не лирическая, но под нее можно танцевать, — объяснил Накано.

Тедж бросил на Гэллоу вопросительный взгляд.

«Накано будет не хватать островитянской музыки… что он хотел этим сказать?»

— Держись курса, — скомандовал Гэллоу.

— ДжиЛаар, — сказал Дзен, отбирая у Накано наушники, — ты говорил, что жители Гуэмеса просто тупые плавучие ублюдки. Я и не думал, что у них есть радио.

— Гуэмес потерял почти полкилометра в диаметре по сравнению с моими прошлогодними замерами, — заметил Гэллоу. — Голодает их пузырик. Они так бедны, что не могут подкормить свой остров.

— Зачем мы здесь? — спросил Тедж. — Если у них только плохонькое радио и сплошной голод, какой от них толк для Движения?

Тедж испытывал дурное предчувствие. Очень дурное предчувствие. «Они что, замазать меня пытаются? Сделать островитянина шестеркой для грязных дел?»

— Великолепная первая демонстрация, — произнес Гэллоу. — Все они традиционалисты, фанатики до мозга костей. Но в одном они проявили здравый смысл, надо отдать им должное. Когда другие острова предлагали, что пора бы переселяться под воду, Гуэмес выслал делегацию, чтобы прекратить это.

Не в этом ли секрет Гэллоу? Тедж удивился. Он что же, хочет, чтобы все островитяне жили только на поверхности?

— Традиционалисты, — повторил Гэллоу. — А это значит, что они ждут, что мы соорудим для них сушу. Они полагают, что мы их так любим, что подарим им парочку континентов. И камни возведем, и грязью пришлепнем! И келп насадим!

Трое морян расхохотались, и Тедж улыбнулся в ответ. Улыбаться ему не хотелось, но выбора у него не было.

— Все бы наладилось, если бы островитяне научились жить так, как мы, — сказал Накано.

— Все до единого? — уточнил Дзен.

Тедж чувствовал, как растет напряжение оттого, что Накано не ответил на вопрос Дзена.

— Только правильные, Галф, — помедлив, уточнил Гэллоу.

— Только правильные, — согласился Накано, но голос его звучал вяло.

— Треклятые религиозные смутьяны, — буркнул Гэллоу. — Ты видел миссионеров с Гуэмеса, Кей?

— Когда наши острова шли ближним дрейфом, — кивнул Тедж. — Для того, чтобы ходить в гости, любой повод хорош. Посещать, ходить в гости — счастливое это времечко.

— А мы всегда вытаскиваем из моря ваши лодчонки, — добавил Дзен. — И за это вы хотите, чтобы мы для вас грязь месили!

— Цзо, — укорил Гэллоу, похлопав Дзена по плечу. — Кей теперь один из нас.

— Мне не терпится найти управу на эту дурость, — заявил Дзен. — Нет никакого смысла жить иначе, как под водой. Мы уже готовы.

Тедж отметил эту реплику — и подивился ей. Он чувствовал ненависть Гэллоу к Гуэмесу… но морянин сказал, что все должны жить под водой.

«И все — так же богато, как моряне?» Эта мысль отдавала печалью. «Что мы утратим вместе с островитянским образом жизни?» Он взглянул на Гэллоу.

— Гуэмес. Мы будем?…

— Ошибкой было возводить в сан КП уроженку Гуэмеса, — произнес Гэллоу. — Жители Гуэмеса никогда не смогут разделить наши взгляды.

— Остров в прямой видимости, — доложил Дзен.

— Уменьшить ход наполовину, — распорядился Гэллоу.

Тедж подчинился. Для него снижение скорости отозвалось уменьшением сотрясающей позвоночник вибрации.

— Каково наше вертикальное расположение? — поинтересовался Гэллоу.

— Мы идем метров так на тридцать ниже их киля, — сообщил Дзен. — Вот дерьмо! Они даже наблюдателей не выставили. Глядите, ни одной лодчонки по ходу дрейфа.

— Удивительно, что они еще целы, — заметил Накано. Тедж в этой ремарке ощутил некий хитрый подтекст, но смысла его не мог вполне понять.

— Проведи нас прямо к ним под киль, Кей, — велел Гэллоу.

«Что мы здесь делаем?» Тедж хоть и подчинился приказу, но удивляться не перестал. Передний ходовой экран показывал выпяченную нижнюю оконечность Гуэмеса — пухлую красно-коричневую выпуклость пузырчатки с обвисшими голодными участками. Да, Гуэмес был в скверном состоянии. Значительные части острова голодали. Тедж вдыхал густой влажный воздух короткими быстрыми глотками. Морянская субмарина приблизилась слишком уж вплотную для простого наблюдения. А в гости таким манером не ходят.

— Опусти нас еще на пятьдесят метров, — распорядился Гэллоу.

Тедж повиновался, автоматически выверяя дифферент. Он гордился тем, что субмарина не испытывает дополнительного крена. Верхний экран, установленный на широкоугольный обзор, показывал весь остров как темную тень на светлой поверхности. Лодочки обвивали его края, словно бусины ожерелья. По прикидкам Теджа, Гуэмес занимал не больше шести километров в диаметре по уровню ватерлинии. Длинные полосы биомассы, подобно сонным видениям, колыхались в течениях, омывающих остров. Целые массы пузырчатки марали окрестные воды мертвой гнилью. На дырах красовались мембранные заплаты.

«Наверное, из прядильников».

Тедж видел рваные швы на клапане справа от него. Все указывало на то, что производство питания на Гуэмесе в упадке.

— Представляете, как это местечко воняет? — спросил Дзен.

— В жару — изумительно, — согласился Гэллоу.

— Гуэмес нуждается в помощи, — отважился молвить Тедж.

— И получит ее, — отрезал Дзен.

— Вы только взгляните на рыбу вокруг, — предложил Накано. — Бьюсь об заклад, рыбалка сейчас еще та!

Он показал на верхний экран, где гигантская рыба-поскребучка длиной почти в два метра проплывала мимо наружних сенсоров. Усики у рыбы были наполовину объедены, а единственная видимая глазница была белой и пустой.

— Тут все так прогнило, что даже дерьмоеды дохнут, — прокомментировал Дзен.

— Если остров настолько болен, бьюсь об заклад, людям там несладко, — добавил Накано.

Тедж почувствовал, что краснеет, и крепко поджал губы.

— Может, на этих лодчонках вокруг и не рыбачат, — предположил Дзен. — Может, на них попросту живут.

— Этот остров — плавучая опасность, — сказал Гэллоу. — Должно быть, там полным-полно заразы. Похоже, у них эпидемия во всех системах биомассы.

— Да кто может жить в дерьме и не болеть? — вопросил Дзен.

Тедж кивнул в ответ на собственные рассуждения. Ему казалось, он понял, зачем Гэллоу здесь.

«Он подвел субмарину так близко, чтобы убедиться, как отчаянно им нужна помощь.»

— Почему они не видят очевидного? — поинтересовался Накано, погладив край панели. — Наши субмарины не нуждаются, чтобы их обмазывали питательным раствором. Они не гниют, не окисляются. Их не тошнит… и нас от них не тошнит.

Гэллоу, не отрывая взгляда от монитора, похлопал Теджа по плечу.

— Еще на пятнадцать метров вниз, Кей. Под нами по-прежнему полно места.

Тедж подчинился и повторил тот плавный спокойный спуск, что снискал восхищенный взгляд Накано.

— Не пойму, как островитяне могут так жить, — покачал головой Дзен. — Потогонный климат, жратва эта, рвачи, болезни — да любая из возможных ошибок отправит их на дно всех скопом.

— И они сделали эту ошибку, Дзен, не так ли? — произнес Гэллоу.

— Там ничего нет, даже курсографа — только мембрана, — произнес Накано, указывая на изображение на экране.

Тедж тоже посмотрел и увидел темное пятно прядильника там, где следовало быть роговидному выросту, в котором размещался курсограф, передающий данные наблюдателям. Нет курсографа… похоже, Гуэмес лишился и системы коррекции курса. Они в ужасном состоянии! За предложенную помощь Гуэмес что угодно сделает.

— Роговидный вырост умер, — пояснил Тедж. — Они залепили это место прядильником, чтобы сохранить плавучесть.

— И долго они собирались дрейфовать, пока во что-нибудь не врежутся? — гневно процедил Накано.

— Сдается, они как помешанные молят Корабль прийти к ним на помощь, — ухмыльнулся Дзен.

— Или молят нас стабилизировать море и вернуть им их драгоценные континенты, — высказался Гэллоу. — А теперь, когда это дело на ходу, они так и плачут по высадке на построенную для них сушу. Что ж, пусть молят. Лучше бы они нас молили! — Гэллоу потянулся через плечо Теджа и щелкнул тумблером.

Взгляд Теджа метался с одного дисплея на другой — боковой, верхний, нижний… а наружу из пазов выскакивали орудия — блестящие, смертоносные.

«Так вот чем занимались Дзен и Накано снаружи», понял Тедж. Они налаживали манипуляторы и механические руки. Тедж глянул на них еще раз — вибробуры, резаки, пробойники и полукружная горелка на подвижной механической руке. Они так и сверкали в свете внешних огней.

— Что вы делаете? — спросил Тедж. Он попытался сглотнуть, но в горле у него, несмотря на влажность, пересохло.

Дзен фыркнул.

Вид его вызывал у Теджа отвращение: улыбка затрагивала лишь уголки рта, но в бездонных глазах не было и признака смеха.

— Подымай нас, Кей, — велел Гэллоу, крепко и болезненно ухватив Теджа за плечо.

Тедж огляделся по сторонам. Накано разминал могучие бицепсы, глядя на передний экран. Дзен держал маленький игольник, небрежно направляя его дуло прямо Теджу в грудь.

— Вверх, — повторил Гэллоу, для пущей доходчивости тряхнув Теджа посильней.

— Но мы же врежемся в них, — ответил Тедж. Воздух застревал у него в гортани. Осознание того, что собрался сделать Гэллоу, душило его. — У них не останется никаких шансов без острова. Те, кто не утонет сразу же, будут дрейфовать в лодках, пока не помрут с голоду!

— Без фильтрационной системы острова они помрут скорей уж от жажды, чем от голода, — возразил Гэллоу. — Они в любом случае умрут, вот увидишь. Вверх!

Дзен небрежно повел игольником и прижал левый наушник покрепче к уху.

Тедж не удостоил игольник и взгляда.

— Или рвачи до них доберутся! — возмущался он. — Или шторм!

— Заткнись, — сказал Дзен, крепче прижимая наушник. — Тут какой-то сонар… по-моему, это пульсация мембраны… — внезапно Дзен взвыл и отшвырнул наушник. Из его ноздрей потекла струйка крови.

— Вверх, черт тебя возьми! — заорал Гэллоу.

Протянувшись через плечо Теджа, Накано вывел ограничители плоскостей и продул баки. Нос субмарины задрался кверху.

Тедж действовал, как велели ему инстинкты рулевого. Он добавил двигателям мощности и постарался выровнять судно, но субмарина внезапно ожила и рванулась к днищу острова. В одно мгновение они прорвали накладные мембраны и киль. Субмарина вертелась и дрыгалась, а ее орудия под водительством Гэллоу и Накано рвали, резали и кромсали. Дзен все еще сидел согнувшись и зажимая уши обеими руками. Бесполезный игольник валялся у него на колене.

Тедж поглубже вжался в кресло, глядя с ужасом на чудовищное разрушение. Все, что он пытался сделать, только ухудшило положение. Они были под самым центром острова, там, где живут высокопоставленные островитяне, где содержится самое чувствительное оборудование и органика, самые влиятельные люди, хирургическая и прочая медицинская помощь…

Лезвия и резаки размахивали с прежним хладнокровием — их движения были видны на каждом экране, ощущались в каждом рывке субмарины. До чего жутко — столько боли и ни единого крика. Мягкая живая ткань не могла устоять перед острыми холодными лезвиями, которыми субмарина учиняла весь этот погром. Каждый рывок, каждое подергивание субмарины несли с собой новые разрушения. На экранах виднелись человеческие останки — то рука, то отсеченная голова.

— Они же люди, — простонал Тедж. — Они же люди.

Все, чему его учили о святости человеческой жизни, наполняло его протестом. И ведь моряне верят в то же самое! Как у них рука поднялась убить целый остров? Тедж понимал, что Гэллоу прикончит его при малейшем намеке на сопротивление. Единственный взгляд, брошенный на Дзена, показал, что он хотя и оглушен еще, но кровотечение прекратилось, и игольник уже в руках. Накано работал, как автомат, орудуя переключателями, покуда резаки и горелки довершали разрушение погибающего острова. Субмарина завертелась вокруг центральной оси сама по себе.

Гэллоу устроился в уголке возле Дзена, взгляд его не отрывался от экранов, на которых видно было, как плавится плоть острова под действием полукружной горелки.

— Нет никакого Корабля! — в экстазе выкрикнул Гэллоу. — Видите? Разве Корабль дозволил бы простому смертному совершить такое? — Он устремил затуманенный экзальтацией взгляд на Теджа. — Говорил я тебе! Корабль — это искусственный объект, сделанный людьми, такими, как мы. Бог! Нет никакого Бога!

Тедж пытался сказать что-нибудь, но в горле слишком пересохло.

— Веди нас вниз, Кей, — велел Гэллоу.

— Что ты творишь? — удалось выдавить Теджу.

— Бросаю вызов Кораблю, — ответил Гэллоу. — И что же, он ответил? — Дикий смех вырвался из его груди. Присоединился к нему только Дзен.

— Вниз, я сказал! — повторил Гэллоу.

Движимые страхом, мускулы Теджа — мускулы опытного рулевого — повиновались, выровняли балласт по дифференту, направили плоскости. И он подумал: «Если мы уберемся побыстрей, может, хоть часть острова спасется». Он плавно вывел субмарину через пролом, ею же и проделанный. Видимая сквозь плазмаглас иллюминаторов и на экране — везде — вода была сплошь мутной от крови, темно-серой в резком свете внешних огней субмарины.

— Задержись здесь, — скомандовал Гэллоу.

Тедж проигнорировал приказ, уставясь на окружающую бойню. Повсюду царил кровавый кошмар. Танцевальное платье для маленькой девочки, все в белых кружевах на старинный лад, проплыло мимо иллюминатора. За ним последовал обломок чьей-то кухонной плиты, портрет возлюбленной, запечатленный на памятной шкатулке: очертания улыбки, лишенной глаз. В жарких лучах прожекторов кровь струилась и бурлила, холодным серым туманом расстилаясь позади субмарины.

— Я сказал — задержись! — заорал Гэллоу.

Тедж продолжал плавный спуск. Слезы горели у него под веками.

«Только бы не заплакать», взмолился он. «Проклятье! Я не вправе сломаться перед этими… этими…» Слова, способного по достоинству назвать то, чем стали его спутники, в его памяти не отыскалось. Понимание прожигало его насквозь. Эти трое морян сделались летальными отклонениями. Их бы следовало отдать на рассмотрение Комитета. Правосудие должно свершиться.

Накано протянулся через плечо Теджа, чтобы выправить балласт и остановить спуск. Взгляд его был предупреждающим.

Тедж глянул на Накано сквозь слезы, потом перевел взгляд на Дзена. Дзен все еще держался за левое ухо, но на Теджа глядел твердо, с этакой ледяной усмешкой. Его губы безмолвно произнесли: «Погоди, я до тебя еще доберусь».

Гэллоу взглянул поверх головы Дзена на манипуляторы горелки.

— Прямо веди, — распорядился он, выводя на место поляризованный щит и убирая манипулятор.

Тедж нашарил на своем плече застежку нагрудного клапана и затянул ее. Его движения были настолько целенаправленны, что Дзен удивленно воззрился на него. Но прежде, чем Дзен успел отреагировать, Тедж высвободил плоскости, проверил и переключил контроль на верхний борт и продул балласт, открыв боковые клапаны. Субмарина завалилась на нос и устремилась вниз, вращаясь все быстрей и быстрей. Накано силой вращения отбросило назад. Дзен выронил игольник, стараясь ухватиться за поручень. Его бросило поверх Гэллоу, и их обоих заклинило позади контрольной панели. Только Тедж, пристегнутый к своему сидению, мог осмысленно двигаться.

— Придурок чертов! — завопил Гэллоу. — Ты убьешь нас!

Правой рукой методично орудуя переключателями, Тедж выключил свет в кабине и убрал все внешнее освещение кроме бортовых огней. Снаружи вокруг неяркого мерцания проблесковых огней, сгустился мрак, где плавали и тонули последние останки.

— Ты не Корабль! — орал Гэллоу. — Слышишь, ты, Тедж? Это всего лишь ты!

Тедж не обращал на него внимания.

— Тебе не выкрутиться, Тедж! — вопил Гэллоу. — Тебе все равно придется всплыть, а мы никуда не денемся.

«Он хочет знать, собираюсь ли я убить нас всех», подумал Тедж.

— Тедж, ты рехнулся! — крикнул Гэллоу.

Тедж глядел прямо перед собой, высматривая первые признаки дна. На такой скорости субмарина врежется в него, и предостережение Гэллоу исполнится. Даже пласталь и плаз не выдержат, пропахав собой дно — не на этой же скорости.

— Ты и впрямь собрался это сделать, Тедж? — Голос Накано, хотя и громкий, звучал спокойно и даже не без восхищения.

Вместо ответа Тедж уменьшил угол спуска, но скорость вращения сохранил, зная, что его натренированное равновесие прирожденного островитянина поможет ему справиться.

Накано вырвало, он кашлял и задыхался, пытаясь вдохнуть под тяжким давлением перегрузки. Вонь стояла тошнотворная.

Тедж вывел на свою консоль показания датчиков содержания газов. Верно, балласт продут углекислым газом. Его взгляд скользнул по строчкам данных. Да… отработанный воздух из кабины задувается в балластную систему… для экономии энергии.

Гэллоу, пытаясь выползти из угла вопреки перегрузке, перешел к длинным протестующим стонам.

— Не корабль… просто обыкновенный дерьмоглот… убью… нельзя доверять островитянину…

Следуя висевшей перед ним инструкции, Тедж прошелся по последовательности клапанов аварийного контроля. Незамедлительно из верхнего отсека на него выпала кислородная маска. Все остальные кислородные маски остались надежно запертыми на своих местах. Одной рукой Тедж прижал маску к лицу, а другая тем временем продолжала нагнетать углекислый газ из балластной прямо в кабину.

Дзен начал задыхаться.

— Не Корабль! — простонал Гэллоу.

Голос Накано был хриплым и прерывистым, но слова прозвучали внятно:

— Воздух! Он… собрался… удавить нас!

Правосудие не управляется случайностью; нечто столь субъективное могло бы не свершиться и вовсе.

Уорд Киль, «Дневники».

Заседание Морского Суда происходило совсем не так, как ожидал Квитс Твисп. Гибель морянина в сетях никогда не считалась приемлемым для морян «несчастным случаем», хотя бы и все свидетельства доказывали ее неизбежность. Во главу угла ставился всегда покойный и нужды его семьи. Моряне вечно напоминали, сколько островитян они спасали ежегодно, организуя поисковые и спасательные команды.

Твисп вышел из Морского Суда разрисованным коридором, почесывая в затылке. Бретт шел рядом едва ли не вприпрыжку, широко ухмыляясь.

— Вот видишь! — радовался Бретт. — Я знал, что нам не о чем было волноваться. Они сказали, что не было морянина в нашей сети — никто не пропадал, все на месте. Никого мы не утопили!

— Ухмылку убери, — посоветовал Твисп.

— Но, Квитс…

— Не перебивай! — рявкнул тот. — Я сам в сеть совался — и я видел кровь. Красную. У рвачей кровь зеленая. И потом, тебе не кажется, что слишком уж быстро нас отпустили?

— Здесь сплошь люди занятые, а мы — мелочевка. Ты же сам говорил, — Бретт примолк, затем спросил. — Ты и вправду видел кровь?

— И слишком много для пары рыбешек.

Коридор вывел их на спуск широкого третьего этажа обводного периметра, откуда сквозь иллюминаторы открывался вид на море и быстро пролетающие тучи. Служба погоды обещала ветер в пятьдесят узлов и дождь. Низкое серое небо скрывало клонящееся к горизонту солнце; второе уже закатилось.

«Дождь?»

Твисп подумал, что Служба Погоды совершила одну из своих нечастых ошибок. Все его инстинкты рыбака говорили, что ветер перед дождем должен еще усилиться. Он ожидал солнца еще до заката.

— У Морского Суда и другие дела есть, кроме как с мелочевкой возиться… — Бретт замолк, увидев горечь в глазах Твиспа. — Я хотел сказать…

— Знаю я, что ты хотел сказать! Вот теперь мы и вправду мелочевка. Потерянный улов стоил мне всего: сетей, лота, новых щитов, пищи, пульта…

Бретт задыхался, пытаясь поспеть за широким ровным шагом старшего напарника.

— Но мы можем начать все сызнова, если…

— Как? — воскликнул Твисп, взмахнув длинной рукой. — Новая оснастка мне не по средствам. Знаешь, что мне посоветовали в Собрании рыбаков? Продать лодку и вернуться на субмарину простым матросом!

Спуск расширился в длинный виадук. Не говоря ни слова, они спустились по нему на террасу второго этажа периметра, густо заполненную садами. Путаный лабиринт улочек вел к широкому ограждению, нависавшему над первым уровнем. Когда они добрались туда, в облачном покрове появился разрыв, и одно из солнц Пандоры выставило обманщиками метеорологов из Службы Погоды. Оно залило террасу приятным желтым светом.

— Квитс. — Бретт потянул Твиспа за рукав. — Тебе не придется продавать лодку, если ты возьмешь ссуду и…

— Вот где у меня эти ссуды сидят! — ответил Твисп, проведя рукой по горлу. — Я сровнял свои счета как раз, когда взял тебя на борт. Я не хочу пройти сквозь это заново! Пора прощаться с лодкой. А значит, и продавать твой контракт.

Твисп присел на выступ пузырчатки возле ограждения и загляделся на море. Скорость ветра быстро падала, как он и ожидал.

— Самая подходящая погода для рыбной ловли за долгое время, — вздохнул Бретт.

Твисп был вынужден признать его правоту.

— Почему Морской Суд отпустил нас так легко? — бормотал Твисп. — У нас в сети был морянин. Даже ты это знаешь, малыш. Странные дела творятся.

— Но нас отпустили, это главное. Я думал, ты обрадуешься.

— Повзрослей, малыш. — Твисп закрыл глаза и привалился к ограждению. Он чувствовал, как бриз плещет на его шею холодными брызгами. Солнце припекало голову. «Слишком много проблем», подумал он.

Бретт стоял прямо перед Твиспом.

— Ты мне все талдычишь, чтобы я повзрослел. По мне, сам повзрослей сначала. Если только получить ссуду и…

— Не хочешь взрослеть, малыш — тогда заткнись.

— А в сети не могла быть простая рыба-треножник? — настаивал Бретт.

— Ни-ни! Совсем по-другому сеть тянет. Там был морянин, и рвачи добрались до него. — Твисп сглотнул. — Или до нее. Похоже, что-то он затевал, — Твисп стоял недвижно и слушал, как малыш переминается с ноги на ногу.

— И поэтому ты продаешь лодку? — спросил Бретт. — Потому что мы нечаянно убили морянина, который был там, где ему быть не следовало? Ты думаешь, что теперь моряне за тебя возьмутся?

— Я не знаю, что мне думать.

Твисп открыл глаза и посмотрел на Бретта. Широченные глазища малыша сузились в щелочки, взгляд уперся в Твиспа.

— Морянские наблюдатели в Морском Суде не возражали против вердикта, — напомнил Бретт.

— Ты прав, — сказал Твисп. Он указал большим пальцем через плечо, на Морской Суд. — Они в подобных случаях обычно безжалостны. Интересно, что мы такого видели… или почти видели.

Бретт шагнул в сторону и плюхнулся на пузырчатку подле Твиспа. Некоторое время они молча слушали, как пошлепывают морские волны об ограждение.

— Я ожидал, что меня сошлют вниз, — признался Твисп. — И тебя заодно. Так обычно и бывает. Работать на семью погибшего морянина. И немногие возвращаются наверх.

— Меня бы сослали, — хмыкнул Бретт, — а вовсе не тебя. Все знают про мои глаза, про то, что я вижу в почти полной темноте. Морянам это могло бы пригодиться.

— Нос не задирай, малыш. Моряне с чертовской осторожностью пускают в свой генофонд. Ты же знаешь, они кличут нас муть. И ничего хорошего под этим не подразумевают. Мы мутанты, малыш, и вниз бы нас отправили, чтобы влезть в рабочий ныряльный костюм покойничка… и ничего больше.

— Может, они не хотят, чтобы его работа была выполнена, — предположил Бретт.

Твисп стукнул кулаком по упругой органике ограждения.

— Или же не хотят, чтобы кто-нибудь сверху прознал, в чем она заключалась.

— Но это же чушь!

Твисп не ответил. Они молча сидели, пока одинокое солнце не коснулось горизонта. Твисп оглянулся через плечо. Вдали черное небо склонялось над водой. Повсюду вода.

— Я могу снарядить нас заново, — сказал Бретт.

Пораженный Твисп уставился на него, не говоря ни слова. Бретт тоже вглядывался в горизонт. Твисп заметил, что кожа у малыша стала загорелой, как у рыбака, а не бледной, как в тот день, когда он впервые вступил на борт его лодки. Вдобавок малыш выглядел стройнее… и выше.

— Ты меня слышал? — переспросил Бретт. — Я сказал…

— Слышал. Для того, кто почти все время рыбной ловли писался и плакался, ты удивительно заинтересовал в том, чтобы вернуться на воду.

— Я не плакался о…

— Шучу, малыш, — Твисп поднял руку, чтобы прекратить спор. — Не будь таким обидчивым.

Бретт покраснел и уставился на свои ботинки.

— И где ты добудешь нам ссуду? — спросил Твисп.

— Мои родители дадут ее мне, а я — тебе.

— У твоих родителей есть деньги? — Твисп окинул малыша взглядом, понимая, что в его откровении нет ничего поразительного. Хотя за все время, что они провели вместе, Бретт и словом не обмолвился о своих родителях, а Твисп из деликатности не расспрашивал его. Островитянский этикет.

— Они живут возле Центра, — ответил Бретт. — Следующий круг сразу за лабораториями и Комитетом.

Твисп присвистнул сквозь зубы.

— И чем твои родители занимаются, чтобы отхватить жилье в Центре?

— Месивом. — Губы Бретта разъехались в кривой ухмылке. — Они сделали деньги из дерьма.

— Нортон! — расхохотался Твисп, внезапно сообразив. — Бретт Нортон! Так твое семейство — те самые Нортоны?

— Нортон, — поправил его Бретт. — Они — единая команда и зарегистрировались как один живописец.

— Дерьмописцы, — похохатывал Твисп.

— Они были первыми, — заметил Бретт. — И это питательный раствор, а не дерьмо. Это переработанные отходы.

— Так твое семейство роется в дерьме, — дразнился Твисп.

— Да прекрати ты! — возмутился Бретт. — Я думал, что с этим покончено, когда оставил школу. Повзрослей, Твисп.

— Да ладно, малыш, — засмеялся тот. — Я знаю, что такое месиво. — Он погладил выступ пузырчатки. — Это то, чем мы кормим Остров.

— Все не так просто, — сказал Бретт. — Я среди этого вырос, мне ли не знать. Это отходы от рыбной промышленности, компост от аграрной, объедки… да все, что угодно. — Он ухмыльнулся. — В том числе и дерьмо. Моя мать была первым химиком, кто рассчитал, как добавлять в питательный раствор краску, не повредив пузырчатку.

— Прости старого рыбака, — отозвался Твисп. — Мы живем среди мертвой биомассы — например, навроде мембраны на моей скорлупке. А на острове мы просто берем пакет питательной смеси, разбавляем водой и наносим на стенки каждый раз, когда они сереют.

— А ты никогда не пробовал взять цветной раствор и нарисовать свои фрески у себя на стенах? — поинтересовался Бретт.

— Пусть этим занимаются художники вроде твоей семьи, — ответил Твисп. — Я рос не так, как ты. В мое время картинок на стенках не было, разве только немного граффити. Все было порядком мрачное: коричневое или серое. Нам говорили, что краску добавлять нельзя, потому что иначе палуба, стенки и все такое прочее не сможет впитывать раствор. А ты же знаешь, если наша биомасса умрет… — Он передернул плечами. — И как твои родители на это натолкнулись?

— Да не натолкнулись они! Моя мать была химиком, а у отца были способности к дизайну. Однажды они вышли с командой маляров и сделали питающую фреску на помещении радарной. Это было перед тем, как я родился.

— Два исторических события, — пошутил Твисп. — Первая дерьмовая картина и рождение Бретта Нортона. — Он покачал головой с шутливой серьезностью. — И вдобавок постоянная работа — ведь ни одна картина дольше недели не держится.

— Они записи делают, — защищался Бретт. — Голографические и всякое такое. Кое-кто из их друзей разработал музыкальное сопровождение для галереи и для театральных постановок.

— И как ты все это бросил? — спросил Твисп. — Большие деньги, и в друзьях большие шишки…

— Не гладили тебя эти большие шишки по голове с присказкой: «А вот и наш будущий маленький художник».

— А тебе это не нравилось?

Бретт повернулся к Твиспу спиной так быстро, что тот сразу понял: малыш хочет спрятать лицо.

— Разве я плохо на тебя работал? — спросил Бретт.

— Ты хороший работник, малыш. Неопытный малость, так на то и контракт.

Бретт не ответил, и Твисп увидел, что малыш уставился на фреску внешней стены Морского суда на втором уровне. Фреска была большая, и ее сочные цвета полыхали в жестком свете заходящего солнца, сплошь омытые восхитительно алым.

— Это одна из их фресок? — спросил Твисп.

Бретт кивнул, не оборачиваясь.

Твисп снова взглянул на картину и подумал, как запросто по нынешним временам пройти мимо выкрашенной стены, палубы или ограждения и даже не обратить внимания на их цвет. Некоторые из фресок представляли собой четкий геометрический узор, отрицающий мягкую округлость, характерную для островитянского образа жизни. Знаменитые же фрески, те, что поддерживали славу Нортонов, дорогостоящие заказы, были картинами на исторические темы, уходящие в голодную серость стен, едва их успеешь закончить. Стена Морского Суда выделялась из обычного Нортоновского стиля — то была абстракция, алый этюд, полный текучего движения. В свете заката он полыхал внутренней мощью; казалось, он пытается выкипеть, вырваться из своих границ, словно рассерженное живое существо или кровавый шторм.

Солнце уже почти перевалило за горизонт, оставляя поверхность моря в сумраке. Дивная линия двойных огней промерцала поверху картины, затем солнце ушло за горизонт, оставив людей в странном послезакатном освещении Пандоры.

— Бретт, почему твои родители не выкупили твой контракт? — поинтересовался Твисп. — С твоими глазами ты, по-моему, мог бы стать отличным художником.

Темный силуэт рядом с Твиспом обернулся — мрачное пятно на более светлом фоне фрески.

— Я никогда не выставлял мой контракт на продажу, — ответил Бретт.

Твисп отвернулся, странно тронутый ответом малыша. Как будто они внезапно сделались более близкими друзьями. Невысказанные откровения словно скрепили воедино все их совместные переживания во время плавания… там, где один вынужден полагаться на другого, чтобы выжить.

«Он не хочет, чтобы я продавал его контракт», подумал Твисп. Он готов был дать себе пинка за собственную тупость. Дело ведь не только в рыбной ловле. После ученичества у Твиспа Бретт мог получить уйму предложений. Само уже это ученичество повышало стоимость его контракта. Твисп вздохнул. Нет… малыш не хочет расставаться с другом.

— У меня все еще открыт кредит в «Бубновом Тузе», — сказал Твисп. — Пошли, выпьем по чашке кофе и… еще чего-нибудь.

Твисп ждал, прислушиваясь к шороху ног Бретта в сгущающемся сумраке. Береговые огни приступили к своей ночной работе — создавать уютное освещение в период между двумя солнцами. Все началось с голубовато-зеленого свечения на верхушках волн, яркого, поскольку ночь выдалась теплая, затем оно становилось все ярче и ярче по мере того, как к нему присоединялась биомасса. Уголком глаза Твисп увидел, что Бретт быстро вытер щеки, как только зажглись огни.

— Эй, мы хорошая команда, и мы покуда не расстаемся, — сказал Твисп. — Пойдем, выпьем кофейку.

Раньше он никогда не приглашал малыша поужинать вместе в «Бубновом Тузе», хотя все рыбаки собирались именно там. Он стоял и смотрел, как подбородок Бретта обнадеживающе задирается кверху.

— С удовольствием, — отозвался Бретт.

Они молча спустились через переходы, освещенные ярко-голубой фосфоресценцией. В кафе они вошли через меховую арку, и Твисп дал Бретту пооглядеться, прежде чем указал ему на действительную достопримечательность, благодаря которой «Бубновый Туз» был известен на весь остров — стену берегового ограждения. От палубы до потолка вся она состояла из крепкого меха, мягких переливчато-белых завитков каракуля.

— Как же его кормят? — шепотом спросил Бретт.

— За стеной есть маленький закуток, его используют под склад. Питательный раствор наносят с той стороны.

Едоков и выпивох было в этот час немного, и они не обратили на вновь прибывших никакого внимания. Бретт слегка склонил голову к плечу, пытаясь все рассмотреть, не производя впечатления, что он пялится.

— А зачем этот мех? — спросил Бретт, вместе с Твиспом проходя к столикам у самой стены.

— Для звукоизоляции во время штормов, — ответил Твисп. — Это ведь совсем рядом с внешним ограждением.

Они заняли места за столиком возле стены. И стулья, и стол были из той же высушенной и натянутой на каркас мембраны, что и лодка. Бретт с легкостью устроился на стуле, и Твисп вспомнил первый день его пребывания в лодке.

— Не любишь ты мертвую мебель, — заметил Твисп.

— Просто не привык к ней, — пожал плечами Бретт.

— А рыбакам она нравится. Стоит себе и стоит, и есть не просит. Что будешь заказывать?

Твисп помахал рукой Жерару, хозяину кафе, который высунул огромную голову и плечи из-за стойки и окинул пришедших вопросительным взглядом. Завитки черных волос обрамляли его улыбающееся лицо.

— Говорят, здесь есть настоящий шоколад, — шепнул Бретт.

— Жерар может плеснуть тебе малость бормотухи, если хочешь.

— Нет… нет, спасибо.

Твисп поднял два пальца, накрыв их ладонью другой руки — здешний жест, означающий шоколад — а потом подмигнул в знак того, чтобы в его порцию добавили бормотухи. Жерар мигом просигналил, что заказ готов. Все постоянные посетители знали, в чем проблема Жерара — его ноги сливались в единую колонну с двумя беспалыми ступнями. Владелец «Бубнового Туза» восседал в морянском кресле на колесиках. Твисп поднялся и направился к бару, чтобы забрать напитки.

— Кто этот парнишка? — поинтересовался Жерар, выставляя две кружки на стойку. — Бормотуха в синей, — он постучал по ее краешку пальцем для пущей ясности.

— Мой новый контрактник, — ответил Твисп. — Бретт Нортон.

— Ах, вот как? Из центровых?

Твисп кивнул.

— Его родители — дерьмовые художники.

— И почему это известно всем, кроме меня? — вопросил Твисп.

— Потому что ты нос из сетей не высовываешь, — ответил Жерар. — Что ты собрался предпринять? — Он кивком указал на Бретта, наблюдающего за ними. — У его родни денежек хватает.

— Вот и он так говорит, — ответил Твисп, берясь за чашки, чтобы отнести их на столик. — До встречи.

— Удачной рыбалки, — ответил Жерар. Сказал он это автоматически и лишь потом нахмурился, сообразив, что брякнул рыбаку, лишившемуся сетей.

— Там посмотрим, — сказал Твисп и вернулся за столик. Он заметил, что покачивание палубы под ногами усилилось. «Похоже, шторм надвигается».

Они тихонько попивали свой шоколад, и Твисп почувствовал, что бормотуха успокаивает его. Откуда-то из-за стойки доносились звуки флейты, кто-то подыгрывал ей на водяных барабанах.

— О чем вы двое говорили? — поинтересовался Бретт.

— О тебе.

Даже в приглушенном свете кафе видно было, как Бретт покраснел.

— И что… что вы говорили?

— Похоже, все, кроме меня, знают, что ты из центровых. Поэтому ты и не любишь мертвую мебель.

— Я привык к мембране, — возразил Бретт.

— Не каждый может себе позволить биомассу… не каждый и захочет, — сказал Твисп. — Хорошую мебель задешево не прокормишь. И органические лодки не самые лучшие. Стоит им попасть в косяк рыб, и они шалеют. Субмарины специально так устроены, чтобы избежать этого.

Рот Бретта начал расползаться в улыбке.

— Знаешь, когда я впервые увидел твою лодку и узнал, что это мембрана, натянутая на каркас, я подумал, что «каркас» означает «скелет».

Оба расхохотались. Голос Твиспа из-за бормотухи звучал нетвердо. Бретт уставился на него.

— Ты напился.

— Малыш, — передразнивая Бреттову манеру говорить, заявил Твисп, — я никогда не схожу с курса. Я могу и еще бормотухи пропустить.

— Мои родители вечно этим занимались после выставок, — заметил Бретт.

— И тебе это не нравилось, — подытожил Твисп. — Малыш, я ведь не твои родители. Совсем даже нет.

Снаружи пронесся рев. Меховая стена запульсировала под его напором.

— Водяная стена! — вскричал Бретт. — Мы успеем спасти лодку? — Бретт уже вскочил, уже рвался прочь из кафе наперерез побледневшим рыболовам.

Твисп поднялся на ноги и последовал за ним, сделав Жерару знак не задраивать люк. Внешняя палуба уже опустела. Переходы были забиты народом, ломящимся в укрытия.

— Малыш! — заорал Твисп в далекую спину Бретта. — Нам не успеть! Вернись!

Бретт не обернулся.

Твисп нашел страховочный трос и, держась за него, стал пробираться вдоль ограждения. Снаружи горели огни, бросая отсветы на спешащих людей, на их искаженные лица. Люди кричали, звали друг друга. Бретт был уже на лодочном причале. Когда Твисп добрался до него, Бретт швырял оборудование в кубрик и задраивал наглухо. Ревел ветер, волны перехлестывали через край пузырчатки, превращая спокойную защищенную лагуну в бурлящий водоворот.

— Можно ее затопить, а после поднять! — крикнул Бретт.

Твисп присоединился к нему, думая, что малыш усвоил этот урок, прислушиваясь к ветеранам. Иногда этот способ срабатывал, и уж в любом случаем другого шанса спасти судно у них не было. Вдоль причала, где затонули другие лодки, покачивались оборванные концы. Твисп нашел балластные камни и потащил их к Бретту, который сбрасывал их в лодку. Пятиметровое суденышко почти погрузилось. Бретт спрыгнул, чтобы прикрыть балласт.

— Открывай клапан и прыгай! — заорал Твисп.

Бретт потянулся за новым грузом. Сильная волна ударила лодку снизу. Твисп протянул к Бретту длинную руку как раз в тот момент, когда водяная стена перевалила через ограждение и ударила тонущую лодку в борт. Вытянутые пальцы Бретта скользнули по руке Твиспа, и лодка затонула. Мимо правой руки Твиспа, задев ее с мокрым шипением, пролетел трос. Твисп ухватил его, обдирая ладони, с криком: «Бретт! Малыш!»

Но лагуна переполнилась кипящей белой яростью, и двое других рыбаков схватили его и уволокли силком, мокрого насквозь и кричащего, вдоль по переходам, и втолкнули под арку «Бубнового Туза». Жерар, сидящий в своем механическом кресле, закрыл люк перед наступающим морем.

Твисп вцепился в мягкий мех.

— Нет! Малыш еще там!

Кто-то прижал к его губам чашку с горячим питьем — почти неразбавленную бормотуху. Жидкость попала в рот, и он сглотнул. Питье смыло его в утешительную пустоту. Но она не смыла прикосновения пальцев Бретта к его собственным.

— Я почти ухватил его, — простонал Твисп.

Космос — естественная для человека среда обитания. Планета, в конце концов, всего лишь объект в космосе. Я верю, что в людях заложена естественная потребность в свободном передвижении в космосе, их подлинной среде обитания.

Раджа Томас, из Анналов

Изображение, запечатленное на маленьком листке органики, представляло собой серебряную трубку, летящую в небе. У трубки не было крыльев или каких-либо других видимых средств поддержания полета. Только лишь оранжевое свечение на одном из ее концов, бледное пламя на фоне серебра и синевы пандорианского неба. Процесс, запечатлевший изображение, был обратимым, и краски уже начали выцветать.

Уорд Киль был заворожен как красотой изображения, так и его уникальной технологией. Изображения, сделанные подобным способом, были излюбленным среди островитян видом искусства. Создавались они за счет светочувствительности некоторых организмов, способных приживаться на листке органики. Картины делали, засвечивая лист через линзу, и они восхищали как мимолетностью своего существования, так и изысканной красотой. Но этот образ, по мнению его создателя, помимо изысканной игры цвета и композиции, привлекал и своим мистическим значением.

«Был ли то сам Корабль или созданный Кораблем артефакт?»

Художник неохотно расстался со своим творением, но Киль воспользовался служебным положением, чтобы пресечь споры. Делал он это доброжелательно и неторопливо, полагаясь по большей части на проволочку времени — на длинные и запутанные предложения со множеством оговорок насчет доверия и благосостояния всех островов, на частые паузы и молчаливые кивки своей массивной головы. Оба собеседника понимали, что изображение выцветает, и вскорости от него останется плоская серая поверхность, готовая к обновлению, а потом и созданию новой картины. Наконец создатель изображения ушел, несчастный, но убежденный — тощее кривоногое создание со слишком короткими руками. Зато настоящий художник, признал Киль.

Теплый день только начинался, и Киль немного посидел в халате, наслаждаясь ветерком, который создавала домашняя система вентиляции. Джой перед уходом прибрала немного, разгладила покрывало на постели и аккуратно повесила его одежду на спинку прозрачного сидения из плаза. На столе перед ним все еще стояли остатки приготовленного ею для него завтрака — яйца крикс и мури. Киль отодвинул тарелку и палочки, выложил на стол листок со странным изображением и загляделся на него, призадумавшись. Потом он кивнул в ответ на собственные мысли и связался с шефом Внутренней Службы Безопасности острова.

— Я пришлю пару человек часа через два, — сказал тот. — Мы во всем разберемся.

— Часа через два вы ни в чем не разберетесь, — возразил Киль. — Изображение полиняет почти полностью.

Изрезанное глубокими морщинами лицо на экране нахмурилось. Шеф собрался было что-то сказать, но передумал. Он потер толстым пальцем мясистый нос и поднял глаза. Похоже, он считывал данные с экрана, для Киля скрытого.

— Мистер Верховный судья, — сказал он. — Вас хотят видеть буквально через несколько минут. Где вы будете?

— Дома. Полагаю, вы знаете, где это.

— Конечно, сэр, — покраснел шеф.

Киль выключил экран, сожалея о своих трениях со Службой Безопасности. Они его раздражали, но сегодня его реакция была вызвана мыслями о выцветающем изображении. Тревожный случай. Художник, поймавший изображение объекта в небесах, не отнес его КП. Он полагал, что это свидетельство возвращения Корабля — но отнес лист к Верховному Судье.

«И что я должен с ним делать», размышлял Киль. «Да, но ведь я тоже не понес его к КП.»

Он знал, что Симона Роксэк будет этим возмущена. Скоро он ей позвонит, но сначала… надо кое-что уладить.

Водяной барабанчик у входа прозвучал дважды.

«Что, уже Безопасность прибыла?» подивился он.

Прихватив тающий образ небесного объекта, Киль прошел в гостиную, по дороге закрыв вход на кухню. Некоторые островитяне недолюбливали тех, кто ест отдельно, кого высокое положение избавляет от шумной толкотни в общих залах.

У входа он коснулся чувствительной мембраны, и органика в ответ раздалась в стороны. За ней обнаружилась Карин Алэ, стоящая в дверном проеме. Она нервно вздрогнула при виде него, затем улыбнулась.

— Полномочный посланник Алэ, — произнес он и тут же сам подивился собственной официальности. Во время деловых обсуждений они вот уже несколько сезонов называли друг друга Карин и Уорд. Но нечто — может, ее нервная напряженность — подсказало ему, что это официальный визит.

— Простите, что явилась к вам домой без предупреждения, — сказала она. — Но нам нужно кое-что обсудить, Уорд.

Она бросила взгляд на изображение в его руке и кивнула, словно оно что-то подтверждало.

Киль посторонился, чтобы пропустить ее, и закрыл за ней дверь. Он смотрел, как Алэ придвигает стул и садится без приглашения. Как всегда, он остро сознавал ее красоту.

— Я слышала об этом, — сказала Алэ, указывая на лист с изображением у него в руках.

Он поднял листок вверх и взглянул на него.

— Вы из-за этого явились впопыхах?

Поначалу она и глазом не моргнула. Затем пожала плечами.

— Мы отслеживаем разные виды активности наверху.

— Я всегда интересовался вашей следящей системой, — заметил Киль. — Я начинаю утрачивать доверие к вам, Карин.

— Почему вы на меня нападаете, Уорд?

— Это же ракета, разве нет? — он взмахнул изображением. — Морянская ракета?

Алэ скривилась, но догадка Киля ее не удивила.

— Уорд, я хотела бы взять вас с собой вниз. Назовем это информационным визитом.

Она не ответила на его вопрос, но ее поведение само по себе уже было признанием. Что бы ни происходило, моряне желали сохранить это в секрете от островитян и религиозных сообществ. Киль кивнул.

— Вы пытаетесь добыть гибербаки? Почему КП не попросили благословить это мероприятие?

— Среди нас есть те, кто… — она пожала плечами. — Это вопрос политики морянского руководства.

— Вы хотите заполучить еще одну морянскую монополию! — обвиняюще воскликнул он.

Она смотрела на него, не отвечая.

— Как долго продлится ваш информационный визит? — спросил он.

— Возможно, неделю. — Она встала. — Может быть, и дольше.

— И какой вопрос мы будем обсуждать во время этого визита?

— Он сам по себе будет ответом на ваши вопросы.

— Значит, я должен быть готов к неопределенно долгому посещению, чья истинная цель до моего приезда остается мне неизвестной?

— Пожалуйста, верьте мне, Уорд.

— Я верю, что вы будете лояльны к морянским интересам, — ответил он. — Как и я лоялен по отношению к интересам островитян.

— Я клянусь, что вам не будет причинено никакого вреда.

Он позволил себе мрачно улыбнуться. Какая незадача для морян, если он умрет, находясь внизу! Врачи не установили точный срок смертного приговора, уже вынесенного Верховному судье Уорду Килю.

— Дайте мне пару минут, чтобы собраться и передать самые неотложные из своих обязанностей другим, — сказал Киль.

Карин расслабилась.

— Спасибо, Уорд. Вы об этом не пожалеете.

— Меня всегда занимали политические тайны, — отозвался он. Не забыть бы взять неначатый блокнот для дневника. Во время этого информационного визита ему явно будет что записывать. Слова на плазе и напевы наизусть. Это будет настоящее действие, а не спекулятивная философия.

Планетарный разум погиб вместе с келпом, а заодно с ним и зачатки человеческой совести. Может быть, именно поэтому мы и уничтожили келп?

Керро Паниль, «Собрание сочинений».

Заплетенные в толстую косу волосы Тени Паниля так и хлестали его по спине, когда он бежал по длинному коридору в помещение Текущего Контроля. Остальные моряне расступались перед ним. Они знали, в чем заключается работа Паниля. Да и слухи уже распространились: стряслась непонятная беда с крупным островом. Большая беда.

Возле шлюзовой камеры перед ТК Паниль не остановился перевести дух. Он открыл внешний люк, нырнул вовнутрь и закрыл его одной рукой в то время, как другая уже открывала внутренний люк, — решительно против всех инструкций.

Он оказался в слабо освещенном помещении ТК. Длинные ряды экранов мерцали вдоль двух стен. Необычная активность всех экранов и всего персонала показывала, что ТК по уши в кризисной ситуации. Восемь экранов, настроенные на дальний обзор, демонстрировали морское дно, усыпанное обломками пузырчатки и прочими останками острова. Поверхностные мониторы отображали толкотню лодок, переполненных уцелевшими людьми.

На мгновение Паниль остановился, чтобы осознать увиденное. Крохотное суденышко колыхалось по широкой маслянистой поверхности. Лица немногих островитян, угодивших под взгляд камеры, выражали угрюмое потрясение и безнадежность. Среди выживших было полным-полно раненых. Способные двигаться пытались остановить кровотечение из их многочисленных ран. Иные корчились и извивались от боли, вызванной высокотемпературными ожогами. Практически все суденышки дрейфовали без управления. Одно было забито мертвыми телами и частями трупов. Седовласая старуха привязана к лодке — явно чтобы не бросилась в море. Передача велась без звука, но Паниль видел, что она кричит.

— Что случилось? — спросил Паниль. — Взрыв?

— Может, на водородном заводе, но мы пока еще не уверены.

Это ответил Лонсон, дневной дублер Паниля, стоящий возле консоли, ответил, не оборачиваясь.

— Который остров? — приблизившись, спросил Паниль.

— Гуэмес, — ответил Лонсон. — Они от нас довольно далеко, но мы уже задействовали службу спасения в их районе. И, как видишь, подняли со дна сканнеры.

— Гуэмес, — повторил Паниль, припоминая последний отчет. Многие часы пути даже для самых скоростных спасательных субмарин. — И как скоро мы сможем забрать первых выживших?

— Не раньше завтрашнего утра, — сказал Лонсон.

— Проклятье! Скоростной транспорт нам нужен, а не спасательный! — воскликнул Паниль. — Ты уже сделал запрос?

— С этого и начал. Диспетчер говорит, у них нет лишних. Приоритет за Космическим Контролем, — Лонсон скорчил гримасу. — Само собой.

— Полегче, Лонсон. Спросят все равно с нас. Выясни, сможет ли первая же спасательная команда выделить людей, чтобы расспросить уцелевших.

— Боишься, что у Гуэмеса дно лопнуло? — поинтересовался Лонсон.

— Да нет, здесь что-то другое. Клянусь Кораблем, что за неразбериха! — прямой рот Паниля стянулся в тонкую линию, и он потер вмятинку на подбородке. — Предварительная оценка числа выживших есть?

— Меньше тысячи, — ответила молодая женщина, сидящая за обработкой данных компьютера.

— Согласно последней переписи, население у них около десяти тысяч, — сообщил Лонсон.

Девять тысяч погибших!

Паниль, потрясенный монументальностью задачи — собрать и разместить такое множество тел — только головой покачал. Трупы надо убрать. Они загрязняют среду обитания морян. И, находясь в воде, они способны лишь довести рвачей и прочих хищников до нового витка агрессии. Паниль вздрогнул. Мало что так тяжко для морянина, как отслеживать и собирать мертвых распухших островитян.

— Наш последний обзор, — вставил Лонсон, прокашлявшись, — показал, что Гуэмес — остров бедный, и теряет пузырчатку вдоль ватерлинии.

— Это всего не объясняет, — возразил Паниль. Он высматривал на мониторе локатора координаты места трагедии и приближающихся спасательных судов. — Слишком сильно для простого разрыва дна. Должно быть, это взрыв.

Паниль развернулся влево и пошел вдоль ряда дисплеев, глядя через плечо на их операторов. Когда он остановился и принялся их расспрашивать, операторы отвечали уклончиво.

— Этот остров не просто развалился, — заметил Паниль.

— Выглядит так, словно он был разорван в куски и обожжен, — ответил оператор. — Что там, во имя Зубов Корабля, стряслось?

— Возможно, выжившие нам скажут, — высказал предположение Паниль.

Люк за спиной Паниля зашипел, и Карин Алэ скользнула внутрь. Паниль нахмурился, увидев на темной поверхности экрана ее отражение. До чего же грязно шутит судьба! Послать Алэ за его первым отчетом! А ведь было же время, когда… было — и прошло.

Она остановилась возле Паниля и пробежала взглядом по ряду дисплеев. Паниль видел, как потрясение все сильнее искажает ее черты по мере осознания открывшейся перед нею картины.

— По нашим предварительным оценкам, — сказал он прежде, чем она успела заговорить, — нам придется подобрать по меньшей мере девять тысяч тел. А течение выносит их на одну из старейших и крупнейших плантаций келпа. Вытащить их оттуда — адова работа.

— У нас есть данные зонда из Космического Контроля, — сказала она.

Губы Паниля беззвучно произнесли: «А-га-а-а!» Карин получила их, как член дипломатического корпуса или как директор «Мерман Меркантайл»? Хотя какая разница…

— А мы не смогли получить данные с зондов, — заметил Лонсон через все помещение.

— Их придержали, — отозвалась Алэ.

— Что на них видно? — спросил Паниль.

— Гуэмес разломился вовнутрь и утонул.

— И никакого взрыва? — Паниль был этим удивлен даже больше, чем самим фактом задержки данных зонда. Такая задержка могла быть вызвана многими причинами. Но острова такого размера, как Гуэмес, на разваливаются и не тонут ни с того, ни с сего!

— Никакого взрыва, — подтвердила Алэ. — Просто какое-то происшествие в центре. Гуэмес разломился и затонул.

— Вероятно, сгнил по всем швам, — предположил оператор рядом с Панилем.

— Ни в коем случае, — возразил Паниль, указывая на экран, заполненный изображениями покалеченных жертв.

— Это могла сделать субмарина? — спросила Алэ.

Паниль промолчал, потрясенный подтекстом вопроса.

— Ну же? — настаивала Алэ.

— Могла бы, — признал Паниль. — Но каким образом подобная катастрофа…

— Не продолжай, — оборвала его Алэ. — И вообще забудь, что я об этом спрашивала.

Вне всяких сомнений, то был приказ. И угрюмое выражение лица Алэ сообщало этому приказу еще большую горечь. Паниль от этого разозлился только пуще. Что же такое было в этих скрытых данных с зонда?

— Когда мы примем первых спасенных? — спросила Алэ.

— Завтра с утра, — ответил Паниль. — Но я отдал распоряжение первым же спасательным командам начать расспросы. Мы можем получить от них…

— Им запрещается передавать свои сообщения на открытых частотах, — сказала Алэ.

— Но…

— Мы вышлем скоростной транспорт, — отрезала Алэ. Она подошла к переговорному устройству и отдала негромкий приказ, затем снова повернулась к Панилю. — Спасательные субмарины слишком медленные. Здесь нам надо действовать быстро.

— Я не знал, что у нас есть лишние скоростные транспорты.

— Я назначила новые приоритеты, — ответила Алэ. Она отступила на шаг и обратилась ко всем присутствующим. — Внимание, всем! Это случилось в очень плохое время. Я только что привезла к нам Верховного Судью. Мы заняты исключительно деликатными переговорами. Слухи и преждевременные выводы могут спровоцировать крупные неприятности. То, что вы видите и слышите, не должно выходить за пределы этого помещения. Никаких обсуждений снаружи.

Паниль услышал сдержанное ворчание. Все знали, какой властью обладает Алэ — и то, что она отдавала приказания на его территории, говорило о напряженности ситуации. Алэ была дипломатом, искушенным в затушевывании неприятностей.

— Слухи уже возникли, — сказал Паниль. — я слышал толки в коридорах по дороге сюда.

— А люди видели, как ты бежишь, — добавила Алэ.

— Мне сказали, что произошла катастрофа.

— Да… неважно. Но мы не должны подпитывать слухи.

— Разве не лучше объявить, что погиб остров, и мы подбираем уцелевших? — спросил Паниль.

— Мы готовим заявление, — тихо произнесла Алэ, подойдя к нему вплотную, — но сформулировать его надо… деликатно. Это какой-то политический кошмар… и в такое неподходящее время. С этим нужно управиться поосторожней.

Сладкий запах ароматического мыла, которым пользовалась Алэ, оживил воспоминания Паниля. Он отодвинул их в сторонку. Конечно, она права.

— КП родом с Гуэмеса, — напомнила ему Алэ.

— Это могли сделать островитяне? — спросил он.

— Возможно. Фанатизм уроженцев Гуэмеса вызывал всеобщее отвращение. Но все же…

— Если это сделала субмарина, — возразил Паниль, — то только одна из наших. На островитянских субмаринах нет для этого подходящего оборудования. Это просто рыбацкие суденышки.

— Да забудь ты про эти субмарины, — отмахнулась она. — Кто отдал бы такой чудовищный приказ? И кто бы его исполнил? — Алэ вновь повернулась к экранам; лицо ее выражало глубокую сосредоточенность.

«Она убеждена, что это субмарина», подумал Паниль. «Должно быть, данные с зонда опасно откровенны. Наверняка наша субмарина!»

Он чувствовал, что политические последствия взметнулись над ними, подобно кнуту. «Гуэмес! Нет, ну надо же!» Островитяне и моряне в значительной степени поддерживали взаимозависимость, а нынешняя катастрофа, произошедшая с Гуэмесом, грозила ее разрушить. Островитянский водород, выделяемый из морской воды органическим путем, был гораздо чище… а космическая программа нуждалась в самом чистом водороде.

Движение за плазмагласовым иллюминатором привлекло рассеявшееся внимание Паниля. Целая команда морян проплывала мимо. Их плавательные костюмы облегали их, как вторая кожа, демонстрируя работу их великолепных мускулов.

«Плавательные костюмы», подумал он.

Даже и они были потенциальной проблемой. Лучшие костюмы производились островитянами, но рынок контролировали моряне. Жалобы островитян на контроль цен имели мало веса.

Алэ, видя, что привлекло его внимание и, вероятно, разделяя его тревоги, махнула рукой в сторону новой посадки келпа, видимой через иллюминатор.

— Это только часть проблемы.

— Что?

— Келп. Без согласия островитян проект «келп» будет приостановлен, практически прикрыт.

— Зря мы развели секретность, — вздохнул Паниль. — Надо было с самого начала осведомить обо всем островитян.

— Но их не осведомили, — заметила Алэ. — А когда мы выведем на поверхность большую массу суши…

— То опасность разрыва дна для островов возрастет, — закончил Паниль. — Я знаю. Не забывай, это Текущий Контроль.

— Я рада, что ты осознаешь политическую опасность, — сказала она. — Надеюсь, ты втолкуешь это своим людям.

— Сделаю, что смогу, — ответил он, — но боюсь, поводья уже выпущены.

Алэ произнесла что-то так тихо, что даже Паниль не разобрал.

— Я не расслышал, — сказал он, придвинувшись еще ближе.

— Я сказала — чем больше келпа, тем больше рыбы. А это и островитянам на пользу.

«О да», подумал Паниль. Политические манипуляции делали его все циничнее. Слишком поздно, чтобы остановить проект «Келп» — но его можно замедлить, и осуществление морянской мечты будет отложено на долгие поколения. Это очень скверная политика. Нет… польза должна быть очевидна всем и каждому. Все сосредоточено вокруг келпа и гибербаков. Сначала вернуть гибербаки с орбиты, а там уже и с мечтателями можно разбираться. Паниль был человеком практичным и понимал, что политики должны действовать так, как требует практичность — а вот говорить по большей части о мечтах.

— Мы поступим так, как требует практичность, — пообещал он низким голосом.

— Я в тебе уверена, — ответила Алэ.

— Для этого и существует текущий контроль, — откликнулся он. — Я понимаю, почему ты мне расписываешь всю значимость келпа. Нет келпа — нет и Текущего Контроля.

— Зачем столько горечи, Тень!

Впервые с того момента, как Алэ вошла в помещение ТК, она обратилась к нему по имени — но Паниль не принял это предложение интимности.

— Там погибло более девяти тысяч человек, — тихо промолвил он. — И если это сделала одна из наших субмарин…

— Обвинение должно быть сформулировано четко, — сказала она. — Чтобы никаких сомнений, никаких вопросов…

— Вопросов о том, не островитяне ли это сделали, — подхватил он.

— Не играй со мной в такие игры, Тень. Мы оба знаем, что полным-полно морян восприняли бы уничтожение Гуэмеса как благо для всей Пандоры.

Паниль оглядел помещение ТК, пристально всматриваясь в своих людей, в то, как они сосредотачиваются на работе, делая вид, что не прислушиваются к разговору. Но они все равно слышали. К его разочарованию, даже здесь могли найтись те, кто разделял только что высказанное Алэ чувство. Но то, что до сих пор было вечерней болтовней, сплетнями и безответственными толками, приобрело новое измерение. Это осуществление было подобно нежеланной зрелости, словно в случае смерти родителей. Жестокую действительность нельзя было игнорировать. Он с испугом понял, что и ему случалось размечтаться о доброй воле, лежащей в основе человеческих взаимоотношений… до самого недавнего времени. Пробуждение рассердило его.

— Я собираюсь лично узнать, кто это сделал, — сказал он.

— Будем молиться, чтобы это оказалось несчастным случаем, — возразила Алэ.

— Ты в это не веришь, и я тоже, — он отвел взгляд от жутких свидетельств на мерцающих экранах. — Это была большая субмарина — одна из наших S-20 или еще больше. Она подплыла снизу, скрываясь под самим островом?

— В данных зонда нет ничего определенного.

— Значит, так они и сделали.

— Тень, не напрашивайся на неприятности, — предостерегла Алэ. — Я ведь как друг советую. Придержи свои подозрения при себе… и никаких сплетен за пределами этой комнаты.

— Это очень плохо для бизнеса, — заметил он. — Я понимаю твою озабоченность.

Она застыла, и ее голос холодно зазвенел.

— Я должна идти приготовить все к приему пострадавших. Мы обсудим это позже. — Она развернулась на каблуке и вышла.

«Конечно, она должна идти», подумал Паниль. Она же медик, а по такому случаю каждый медик на счету. Но она ведь не только медик. «Политика! И почему это от каждого политического кризиса так и воняет набежавшими торгашами?»

Сознание — дар Бога Вида индивидууму. Совесть — это дар Бога Личности всему виду. В совести ты найдешь форму, придаваемую сознанию, и красоту.

Керро Паниль, перевод из «Аваата», Анналы

— Она сновидит меня, — сказал Дьюк. Его голос звучно отдавался посреди теней в углу органического бассейна, который он делил с Вьятой.

Наблюдатель побежал за КП.

И вправду, Ваата увидела сны. Странные то были сны, частично исходящие из ее собственной памяти, частично из той, что она унаследовала от келпа. Память Авааты. Эта последняя включала и человеческие воспоминания, подсмотренные келпом через дирижаблики, и другие человеческие воспоминания, взявшиеся неведомо для него откуда… но содержащие смерть и боль. Были там даже воспоминания Корабля — самые странные из всех. Ничто подобное не входило в человеческий разум таким путем на протяжении поколений.

«Корабль!» подумал Дьюк.

Корабль пронзал бездну, словно игла — сложенную ткань: в одну складку вошел, в другую, дальнюю, вышел, и все это — в мгновение ока. Корабль создал однажды райскую планету и расселил на ее поверхности людей, воззвав:

— Вы должны решить, как вы будете богоТворить меня!

Корабль принес людей на Пандору, которая оказалась отнюдь не раем, а планетой, почти полностью залитой морями, чьи воды покорялись нерегулярным циклам двух солнц. Физически невозможно — когда бы Корабль этого не сотворил. И все это Дьюк видел в дрожащих вспышках снов Вьяты.

— Почему Корабль принес ко мне своих людей? — таков был вопрос Авьяты.

Ни люди, ни Корабль не отвечали. А теперь Корабль ушел, а люди остались. И новый келп, бывший прежде Аваатой, стал порослью в океане, и его сны наполняли бодрствование Дьюка.

Ваата видела нескончаемые сны.

Дьюк воспринимал ее сны, как видеопьесы, разыгранные посредством его собственных органов чувств. Он знал их источник. То, что исходило от Вьяты, имело своеобычный привкус, всегда безошибочно узнаваемый.

Она видела сны о женщине по имени Ваэла и о другой, которую звали Хали Экель. Сон о Хали тревожил Дьюка. Он чувствовал реальность его так, словно собственная плоть Дьюка шла этими путями и терзалась этими страданиями. Это Корабль тащил его сквозь время и другие измерения, чтобы он увидел нагого человека, прибитого к кресту. Дьюк знал, что это видела Хали Экель, но не мог отделить себя от ее переживаний. Почему одни зрители плюют на этого человека, а другие плачут?

Нагой человек поднял голову и воззвал: «Отче, прости их!»

Дьюк ощутил это как проклятие. Простить подобное хуже, чем требовать отмщения. Быть прощенным за такое — да это хуже любого проклятия.

КП прибыла в комнату Вааты. Даже длинные складки ее мешковатых одежд не могли скрыть красивых изгибов ее стройных бедер и полных грудей. Ее тело не соответствовало ей вдвойне — поскольку она была КП, и поскольку дух ее был заперт в тюрьме ее лица — лица уроженки Гуэмеса. Она склонилась над Дьюком, и в помещении все мгновенно затихло, кроме побулькивания систем жизнеобеспечения.

— Дьюк, — сказала КП, — что случилось?

— Это на самом деле, — произнес Дьюк голосом тревожным и напряженным. — Это было.

— Что было, Дьюк? — спросила она.

Для Дьюка голос ее звучал из дали гораздо более дальней, чем сон о Хали Экель. Он чувствовал печаль Хали, чувствовал ее плоть, в которой она волей Корабля восходила на гору жутких крестов, он чувствовал растерянность Хали.

«Почему они это сделали? Почему Корабль дозволил мне это увидеть?»

Дьюк воспринимал оба вопроса как свои собственные. Ответов у него не было.

— Что случилось, Дьюк? — снова спросила КП.

Дальний голос зудел в ушах, словно докучное насекомое. Дьюку хотелось его прихлопнуть.

— Корабль, — сказал он.

Наблюдатели так и ахнули, но КП не шелохнулась.

— Корабль возвращается? — спросила КП.

Вопрос привел Дьюка в ярость. Он хотел сосредоточиться на сне о Хали Экель. Он чувствовал, что если бы только его оставили одного, он мог бы найти ответы на свои вопросы.

— Корабль возвращается, Дьюк? — КП возвысила голос. — Ты должен ответить!

— Везде Корабль! — вскричал Дьюк.

Его крик изгнал сон о Хали Экель бесповоротно.

Дьюк был разочарован. Он подобрался так близко! Еще бы несколько секунд… и он мог постичь ответ.

Теперь же Ваата видела сон о поэте по имени Керро Паниль и юной Ваэле — той женщине из предыдущего сна. Ее лицо уплывала вместе с келпом, но плоть ее, соединенная с плотью Паниля, была жаркой, и их оргазм сотряс Дьюка, смывая все прочие ощущения.

КП повернула свои торчащие красные глазки к наблюдателям, выражение ее лица было суровым.

— Об этом нельзя никому говорить! — велела она.

Они согласно кивнули, но кое-кто уже раздумывал, с кем можно поделиться этим откровением — с одним-единственным доверенным другом или возлюбленным. Слишком оно велико, чтобы его скрыть.

Везде Корабль!

Присутствовал ли Корабль в некоем мистическом смысле в этой самой комнате?

Эта мысль посетила КП, и она задала вопрос Дьюку, пребывавшему в полуосознанной посткоитальной расслабленности.

— Везде — это везде, — пробормотал Дьюк.

Такую логику КП оспорить не могла. Она боязливо осмотрелась, вглядываясь в тени, наполнявшие комнату Вааты. Подражая ей, наблюдатели окинули окружающее вопросительным взглядом. Припомнив возглас, ради которого ее и призвали, КП спросила:

— Кто сновидит тебя?

— Ваата!

Вьята дремотно шевельнулась, и мутный питательный раствор колыхнулся вокруг ее грудей.

КП нагнулась к одному из выпуклых ушей Дьюка и заговорила так тихо, что только наиболее близко стоявшие наблюдатели могли ее расслышать, да и те не все расслышали правильно.

— Ваата пробуждается?

— Ваата сновидит меня, — простонал Дьюк.

— Ваата видит Корабль?

— Дааааа…. — он был готов сказать им что угодно, лишь бы они ушли и оставили его наедине с этими жуткими и дивными снами.

— Корабль ниспосылает нам откровение? — спросила КП.

— Уйдите! — выкрикнул Дьюк.

КП так и села.

— Это послание Корабля?

Дьюк молчал.

— Куда нам уйти? — спросила КП.

Но Дьюк был захвачен сном рождения Вааты и стенанием Ваэлы, ее матери: «Дитя мое будет спать в море».

Дьюк повторил эти слова.

КП застонала. Никогда прежде речения Дьюка не был настолько внятными.

— Дьюк, Корабль велит нам уйти под воду?

Дьюк молчал. Он видел тень Корабля, сгущающуюся на кровавой равниной, слышал голос его, от которого не укрыться.

КП повторила вопрос, почти простонала. Но знамение было явственным. Дьюк свое сказал и больше не отвечает. Медленно, неуклюже КП поднялась на ноги. Она чувствовала себя старой и усталой, гораздо старше своих тридцати пяти лет. В мыслях ее было сплошное смятение. В чем смысл этого послания? Его следует рассматривать осторожно. Мысль выражена совершенно ясно… но не может ли найтись другого объяснения?

«Мы — дети Корабля?»

Серьезный вопрос.

Она медленно перевела взгляд на потрясенных свидетелей.

— Помните мой приказ!

Они закивали, но всего через несколько часов весь Вашон так и бурлил: Корабль вернулся, Ваата пробуждается, Корабль повелел им всем уйти под воду.

К ночи шестнадцать других островов обменивались радиопосланиями, иногда зашифрованными. Моряне, подслушав часть из них, подвергли допросу своих наблюдателей в покоях Вааты и послали КП резкий запрос.

— Верно ли, что Корабль опустился на Пандору возле Вашона? Что это за болтовня насчет Корабля, повелевшего островитянам мигрировать под воду?

Для морян это было большим, нежели простой запрос — но КП Роксэк, понимая, что секретность вокруг Вааты нарушена, облеклась самым официальным достоинством и ответила столь же резко.

— Все откровения, касающиеся Вааты, требуют наиболее тщательного изучения и усердных молитв капеллана-психиатра. Когда возникнет необходимость известить вас, вас известят.

То был самый краткий из всех ее ответов морянам, но слова Дьюка ее расстроили, а тон морянского послания был если и не совсем, то почти упрекающим. Особенно оскорбительными она почла сделанные морянами выводы. Конечно, она знает, что не так-то просто переселить всех островитян под воду! Это физически невозможно — не говоря уже о том, что психологически нежелательно. И поэтому, и по многим другим причинам она считала, что слова Дьюка нуждаются в иной интерпретации. И в очередной раз подивилась мудрости предков, сочетавших сан капеллана с функциями психиатра.

Те, что бороздят моря на кораблях своих и вершат свои дела на великих водах, видят дела Господа и чудеса Его в глубинах морских.

Христианская Книга мертвых

Когда он упал с пирса, и причальный конец лодки захлестнул его левую лодыжку, Бретт понял, что его потянет под воду. Он сделал быстрый глубокий вдох еще прежде, чем ударился о водную поверхность. Его руки яростно пытались найти, за что уцепиться, и он успел почувствовать руку Твиспа, скользнувшую вдоль пальцев, но ухватить ее не успел. Лодка, словно якорь, потянула Бретта вниз, ударилась о подводный край пузырчатки и поддала его бортом, вышвырнув на середину лагуны. На какое-то мгновение Бретт подумал, что он спасен. Он вынырнул метров за десять от пирса и даже сквозь рев сирены слышал, как Твисп зовет его. Остров стремительно удалялся, и Бретт понял, что причальный конец соскочил с кабестана. Он набрал в легкие столько воздуха, сколько смог, и почувствовал, что канат на левой лодыжке тянет его обратно к острову. Затянутый им под воду, Бретт попытался освободиться, но канат захлестнуло узлом, а его веса хватило, чтобы сорвать лодку с выступа пузырчатки за пирсом. Бретт почувствовал, как натягивается канат, уволакивая его все глубже.

Сигнальная ракета окрасила поверхность воды над ним в кроваво-рыжий цвет. Поверхность была такой гладкой — недолгое спокойствие, следующее за водяной стеной. Воды катились над ним, канат на лодыжке уверенно тянул вниз, и Бретт ощутил, как его грудную клетку сдавливает все сильнее.

«Я же утону!»

Он широко распахнул глаза, удивляясь своему великолепному подводному зрению — еще лучшему, чем ночное. Вокруг преобладали темно-синие и красные оттенки. Боль в легких усилилась. Бретт задержал дыхание, не желая упускать последнюю надежду на жизнь, не желая вдохнуть воду — а вместе с ней и смерть.

«Я-то думал всегда, что меня прикончат рвачи.»

Первая струйка пузырьков сорвалась с его губ. Бретта охватила паника. Жаркая струйка мочи скользнула вдоль его паха. Обернувшись, он увидел мерцание мочи в холоде морской воды.

«Не хочу умирать!»

Его замечательное подводное зрение могло проследить пузырьки в их пути наверх, туда, к дальней поверхности, из видимой плоскости превратившейся в безнадежное воспоминание.

И в этот миг, когда юноша твердо знал, что все надежды потеряны, краем глаза он уловил, как метнулось что-то темное, словно тень перекрыла другую тень. Он повернул голову и увидел женщину, плывущую над ним. Она выглядела совершенно нагой в своем плавательном костюме. Держа что-то в руке, женщина повернулась. Внезапно канат, охватывающий его лодыжку, дернулся и ослаб.

«Морянка!»

Женщина подплыла под него, и он увидел ее глаза, открытые и белые-пребелые на темном лице. Нож в подколенные ножны она вложила еще когда направлялась к нему.

Тонкая струйка пузырьков превратилась в ручеек, вырываясь из его рта с горячим облегчением. Женщина перехватила его подмышкой и он ясно увидел, что она совсем молодая и гибкая, с великолепными мускулами, подобающими пловцам. Она заплыла поверх него, туда, где белая полоса пузырьков, означающих отчаянную нужду в кислороде, начиналась прямо над его головой. И тогда женщина прижалась к его рту своим и вдула в него дыхание жизни.

Бретт насладился им, выдохнул, и она снова подарила ему вдох. Бретт видел рыбу-дыхалку, присосавшуюся к ее шее, и знал, что она отдает ему наполовину отработанный воздух, который кровь приносит к ее легким. Островитяне слыхали об этом способе — морянском способе, который он никогда не предполагал испробовать на себе.

Она подалась назад, одной рукой увлекая юношу за собой. Он медленно выдохнул, и снова морянка дала ему вдохнуть.

Бретт увидел команду морян, работавших вдоль донного гребня, увидел покачивающиеся вблизи заросли келпа и огни, горящие на вершине утеса — маленькие сигнальные буйки.

Когда паника отступила, он разглядел, что вокруг талии его спасительницы обернут плетеный канат с отягощением. Рыба-дыхалка, спускающаяся вдоль ее шеи, была бледной, с темными венами, вздувшимися вокруг внешних жабер. Она смотрелась уродливым контрастом на гладкой темной коже молодой женщины.

Боль в легких прекратилась, но уши у Бретта болели вовсю. Он потряс головой, свободной рукой зажимая ухо. Женщина увидела его движение и сильно стиснула ему руку, чтобы привлечь внимание. Затем она зажала нос рукой и сделала вид, что сильно сморкается, указала на его нос и кивнула. Бретт так и сделал, и в его правом ухе раздалось чпок. Боль сменилась неприятным ощущением заполненности. Он сделал это снова, и левое ухо тоже перестало болеть.

Давая ему следующий вдох, она прижималась у нему чуточку подольше, и лишь затем оторвалась, широко улыбаясь. Ощущение счастья захлестнуло Бретта.

«Я жив! Жив!»

Юноша смотрел, как ровно работают ее ноги, как мощно движутся мускулы под облегающим подводным костюмом. Сигнальные огни унеслись назад.

Внезапно морянка потянула его за руку и остановилась возле блестящей металлической трубы примерно трехметровой длины. Он увидел рукоятки на трубе, нечто вроде руля и двигатели. Бретт видел это устройство на голографических картинках — морянский конек. Женщина поднесла его руку к одному из поручней и дала ему новый вдох. Бретт увидел, как она отвязывает устройство и садится на него. Морянка обернулась и взмахом руки пригласила его последовать ее примеру. Бретт так и сделал, сомкнув ноги вокруг холодного металла и ухватившись за поручень обеими руками. Она кивнула и что-то сделала с устройством. Бретт ощутил слабое жужжание между ног. Перед женщиной засиял свет, что-то змееподобное вырвалось из конька. Женщина обернулась и поднесла ко рту юноши загубник. Он увидел, что на ней тоже надет загубник, и сообразил, что морянка пытается облегчить рыбе-дыхалке ее вынужденную двойную нагрузку. Свисавшая вдоль шеи рыба, казалось, уменьшилась, похудела, и вены уже не выпирали так сильно.

Бретт стиснул зубами мундштук и крепко прижал загубник ко рту.

«Вдыхать ртом, выдыхать носом.»

Каждый островитянин, обучавшийся работе на субмаринах, проходил тренировку и с морянским спасательным оборудованием.

«Выдох, вдох.»

Его легкие наполнились чистым прохладным воздухом.

Он почувствовал рывок, а затем что-то пнуло его в лодыжку. Женщина ухватила его под колено и подтянула ближе, к самой своей спине, подняла его руки, пока они не сомкнулись крепко-накрепко на ее бедрах. Бретт никогда прежде не видел обнаженной женщины, а ее облегающий костюм не оставлял ничего на долю воображения. Пусть ситуация и не романтичная, но тело этой женщины ему понравилось страшно.

Конек подскочил, потом нырнул, и ее волосы заструились назад, закрывая собой рыбу-дыхалку и поглаживая щеки Бретта.

Юноша смотрел сквозь облако ее волос поверх ее правого плеча, чувствуя, как струится вода вокруг них. Вдали среди морских теней он видел поверх ее гладкого плеча завораживающую пляску огней — бессчетных огней — больших, маленьких, всяких. Формы начали приобретать отчетливость: стены и башни, прекрасные плоскости платформ, темные переходы и пещеры. Огни превратились в плазмагласовые окна, и Бретт понял, что спускается в морянский метрополис, в один из главных центров. Наверняка это так, раз кругом столько огней. Их кружение завораживало его, наполняя таким восторгом, на какой он и не считал себя способным. Разумная часть его говорила, что это попросту оттого, что он спасся, когда все было против него, но другая часть восхищалась чудесами, которые видели его необычные глаза.

Конек закрутился и запрыгал во встречных течениях. Бретт с трудом ухитрялся усидеть на нем, а один раз даже не удержал его ногами. Его спасительница почувствовала это и потянулась назад, чтобы помочь ему покрепче обхватить ее руками за талию. Ее ноги вытянулись назад и взяли его ноги в зацеп. Морянка скрючилась над рулем, направляя конька к распростертым под ними строениям.

Руки Бретта касались ее живота, ощущая его гладкое тепло. Собственная одежда внезапно показалась Бретту смешной, и он впервые понял, почему моряне предпочитают под водой обтягивающие костюмы, а то и полную наготу. Они надевали островитянские подводные костюмы для долгой работы в холодной воде, но для коротких заплывов или в теплом течении собственная кожа служила им не хуже. Штанины Бретта шлепали по голеням, сковывали движения, течения так и играли ими.

Теперь, приблизившись к комплексу строений, Бретт заново оценил его размеры. Верхушку ближайшей башни было и не разглядеть. Он постарался все же рассмотреть ее вершину в темноте наверху и понял, что над водой уже ночь.

«Мы не можем быть совсем уж глубоко», подумал он. «Эта башня, наверное, достигает поверхности!»

Но наверху никто не сообщал о подобном строении.

«Упаси Корабль, если в такую штуковину остров врежется!»

Света, льющегося из окон, было для Бретта достаточно, но он дивился, как его спасительница находит дорогу там, где для обычных человеческих глаз все окутано темнотой. Потом он заметил, что она ориентируется по огонькам, закрепленным прямо на дне — по череде красных и зеленых огоньков.

Наверху даже самая темная ночь не мешала ему передвигаться с легкостью, но здесь, на дне, все было ему незнакомо. Бретт вдохнул из загубника поглубже и крепко прижался к молодой женщине. Она похлопала его по руке, лежащей на ее животе, и направила конька в лабиринт извилистых каньонов. Они повернули за угол и оказались на широком, хорошо освещенном пространстве между двумя высокими зданиями. Шлюзовые камеры высовывались наружу. Множество людей сновало туда-сюда в свете огоньков, окружавших камеры. Бретт видел, как мигают огоньки, когда люки закрываются и открываются, пропуская пловцов. Его спасительница подвела конька к одному из люков. Стоящий рядом морянин принял у нее устройство. Женщина знаком велела Бретту вдохнуть поглубже. Он повиновался. Он осторожно вытянула у него изо рта загубник, отлепила свою рыбу-дыхалку и сложила их вместе со всем остальным возле люка.

Через люк они вошли в шлюзовую, где вода была быстро выкачана и заменена воздухом. Бретт обнаружил, что стоит в луже перед молодой женщиной, которая стряхнула с себя воду так, словно ее подводный костюм был намаслен.

— Меня зовут Скади Ванг, — сказала она. — А тебя?

— Бретт Нортон, — ответил он с невольным смешком. — Ты… ты спасла меня. — Его заявление было до смешного недостаточным, и он снова засмеялся.

— Сегодня было мое дежурство по спасательным работам, — ответила она. — мы всегда выставляем наблюдателей во время водяной стены, если остров близко.

Он и слыхом ни слыхивал ни о чем подобном, но мера показалась ему разумной. Жизнь драгоценна — а, с его точки зрения, все согласны с этим, даже моряне.

— Ну и мокрый же ты, — сказала она, оглядев Бретта сверху донизу. — Тебе есть кому сообщить наверх, что ты живой?

«Живой!» От этой мысли у него участилось дыхание. «Живой!»

— Да, — сказал он. — А весточку наверх послать возможно?

— Мы займемся этим, когда ты устроишься. Это обычная формальность.

Бретт заметил, что она глазеет на него ничуть не меньше, чем он на нее. Возраст Скади он определил как близкий к своему собственному — лет пятнадцать-шестнадцать. Она была небольшого роста, с маленькой грудью, с кожей смуглой, словно от загара. Скади спокойно смотрела на него своими зелеными глазищами с золотистыми искорками. Ее курносый носик придавал ей вид гамена — одного из Вашонских коридорных сирот с распахнутыми глазами. Плечи у нее были покатые, мускулистые — мускулы человека, находящегося в великолепной форме. Шрам от присосок рыбы-дыхалки на ее шее выглядел ярко-розовым на фоне темной волны ее влажных черных волос.

— Ты первый островитянин, которого я спасла, — сказала она.

— Я… — он покачал головой, обнаружив, что не знает, как и благодарить, и неуклюже закончил. — Где мы?

— Дома, — пожав плечами, ответила она. — Я здесь живу, — девушка отстегнула свой балластный пояс и перекинула его через плечо. — Пойдем, я возьму для нас сухую одежду.

Он последовал за Скади через люк. Штаны его оставляли за ним мокрый след. В длинном коридоре, куда вывел люк, было холодно — но не настолько, чтобы не обращать внимания на колыхание тела Скади Ванг, идущей впереди. Бретт прибавил шагу, чтобы не отставать. Для островитянина коридор выглядел пугающе странным — твердый пол, твердые стены, освещенные длинными флуоресцентными трубками. Серебристо-серое мерцание стен нарушалось только крышками закрытых люков, снабженных цветными значками — зелеными, желтыми, синими.

Скади Ванг остановилась возле люка с синим значком, открыла его и провела Бретта в большую комнату, уставленную вдоль стен шкафами. Середину комнаты занимали скамейки в четыре ряда. На противоположной стене тоже был люк. Скади открыла ящик, вытащила из него синее полотенце, а затем принялась рыться по другим ящикам. Оттуда она извлекла штаны и рубашку, взглянула на Бретта и протянула их ему.

— По-моему, эти будут как раз. Потом можно и переодеться. — Скади кинула на скамью перед Бреттом штаны цвета линялой зелени и подходящую по тону рубашку. Сделаны они были из какого-то незнакомого Бретту легкого материала.

Бретт вытер лицо и волосы и застыл в нерешительности, с одежды его по-прежнему капало. Ему говорили, что моряне не особо обращают внимания на наготу, но он не привык щеголять голышом… тем более в компании красивой женщины.

Она небрежно сбросила свой подводный костюм, отыскала в другом ящике светло-голубой комбинезон и села на скамью, чтобы вытереться полотенцем и одеться. Бретт стоял, вперившись в нее, не в силах перестать пялиться.

«Как я могу отблагодарить ее?» думал он. «Она так легко говорит о спасении моей жизни.» Впрочем, казалось, что она обо всем говорит легко. Юноша продолжал глазеть — и покраснел, когда под холодной мокрой тканью штанов ощутил напряжение начинающейся эрекции. Неужели здесь нет укромного уголка, где он мог бы спрятаться и переодеться? Бретт оглядел комнату. Нет и в помине.

Скади увидела, как он оглядывается по сторонам, и прикусила нижнюю губу.

— Прости, — сказала она. — Я и забыла. Говорят, что островитяне — необыкновенные скромники. Это правда?

— Да. — Он покраснел еще сильнее.

Она натянула комбинезон и быстро его застегнула.

— Я отвернусь, — обещала она. — Когда ты переоденешься, мы пойдем поедим.

Жилье Скади было того же серебристо-серого цвета, что и коридоры. Размером оно было примерно четыре метра на пять, все сплошь в прямых углах и резких выступах, чуждых для островитянина. Из стен выступали две кровати, застеленные покрывалами с красно-желтым геометрическим узором. Один конец комнаты занимала кухонная стойка, другой — шкаф. За открытым возле шкафа люком виднелась ванная с маленькой иммерсионной ванной и душем. Все было сделано из того же материала, что стены, пол и потолок. Бретт провел рукой вдоль стены и ощутил ее холодную жесткость.

Скади вытащила зеленую подушку из-под одной кровати и бросила ее на другую.

— Устраивайся, — предложила Скади. Она повернула выключатель над кухонной стойкой, и комната заполнилась странной музыкой.

Бретт опустился на кровать, ожидая, что и она будет жесткой, но кровать подалась под ним, оказавшись неожиданно упругой.

— Что это за музыка?

— Пение китов, — ответила Скади из-за стойки. — Ты о них слышал?

— Я слышал, что в гибербаках есть киты, — ответил Бретт, глядя в потолок. — Такие гигантские земные млекопитающие, которые живут в воде.

Скади движением головы указала на маленький динамик возле выключателя.

— Они так приятно поют. Когда мы вернем их из космоса, я буду рада их послушать.

Бретт, вслушиваясь в свисты, постанывания и призывы китов, ощутил их успокоительное воздействие, подобное плеску прибоя в послеполуденное время. Он не сумел сразу же ухватить смысл ее слов. Несмотря на пение китов — а может, как раз благодаря ему — комната заполнилась глубокой тишиной. Подобной тишины Бретту переживать не доводилось.

— Чем ты занимаешься наверху? — спросила Скади.

— Рыбачу.

— Это хорошо, — отозвалась она, хлопоча возле стойки. — Ты оказываешься на волне. Волны и течения — вот откуда мы черпаем нашу энергию.

— Это я слыхал, — согласился Бретт. — А ты чем занимаешься — кроме того, что людей спасаешь?

— Я вычисляю волны, — ответила Скади. — Это моя основная работа.

«Вычисляю волны?» Бретт понятия не имел, что бы это значило. Это заставило его призадуматься, как мало он знает о жизни морян. Бретт оглядел комнату. Стены были жесткими — но не холодными, тут он ошибся. Они были теплыми, совсем не такими, как в гардеробной. Да и Скади не казалась холодной. Когда они вместе шли по коридору, им повстречалось множество народу. Многие приветливо кивали им, не прекращая беседу с друзьями или коллегами. Все двигались быстро и уверенно, и коридор вовсе не был переполнен толпами людей, то и дело сталкивающихся друг с другом. Если не считать рабочих поясов, многие были обнаженными. Однако внешний шум совершенно не проникал в комнату. Какой контраст с жизнью на поверхности, где органика пропускала малейший звук! здесь же роскошь звучания и роскошь тишины располагались раздельно буквально в нескольких метрах друг от друга.

Скади что-то такое сделала, и на стенах комнаты внезапно появились текучие желтые и зеленые полосы. Пряди чего-то, напоминающего келп, увлекаемый течением — абстракция. Бретт был очарован тем, как движение цветовых пятен на стене аккомпанирует песне китов.

«И что я могу ей сказать?» раздумывал он. «Один с хорошенькой девушкой у нее дома — и ничего придумать не могу. Блистательно, Нортон! Ты просто искрометный собеседник!»

Бретт пытался понять, как долго он пробыл вместе с девушкой. Наверху он легко ориентировался во времени благодаря движению двух солнц и темному времени суток. Здесь освещение все время было одинаковым. Это сбивало с толку.

Он любовался спиной работающей Скади. Она нажала на кнопку в стене, и Бретт услышал, как она что-то тихонько говорит по морянскому трансфону. Вид трансфона потряс его глубиной технологической пропасти между островитянами и морянами. Моряне располагали этим устройством, но островитянам его на продажу не предлагали. Бретт не сомневался, что кое-кто из островитян приобрел его на черном рынке, но не понимал, какая в том для них польза — разве что если постоянно общаться с морянами. Некоторые так и делали. Команды островитянских субмарин располагали портативными устройствами, способными ловить некоторые частоты трансфона, однако делалось это не только для удобства островитян, но и для удобства морян. До чего же эти моряне со всеми своими роскошествами нос задирают!

За стойкой, где хлопотала Скади, послышалось тихое шипение пневматики. Девушка тут же повернулась, балансируя подносом, уставленным мисками и чашками. Она поставила поднос на пол между двумя кроватями и взяла себе еще одну подушку.

— Я сама редко готовлю, — сказала Скади. — На центральной кухне готовят быстрее, но я всегда добавляю свои приправы. На центральной кухне все такое пресное.

— Да? — Бретт смотрел, как Скади открывает миски, и наслаждался запахом.

— Люди уже хотят узнать про тебя, — сказала Скади. — Мне уже несколько человек позвонили. Я сказала им, чтобы обождали. Я устала и проголодалась. А ты?

— И я проголодался, — согласился Бретт, оглядывая комнату. Только две кровати. Скади ожидает, что он будет спать здесь… с ней?

Скади взяла миску и ложку.

— Отец научил меня готовить, — сообщила она.

Бретт придвинул миску и взялся за ложку. Он заметил, до чего все это было непохоже на островитянский застольный ритуал. Скади уже отправила ложку в рот. А островитяне сначала кормили гостей, и лишь потом доедали то, что те им оставили. Бретт слышал, что с морянами это не всегда срабатывало правильно — они частенько подъедали все, не оставив хозяевам ни крошки. Скади слизнула капельку супа с тыльной стороны ладони.

Бретт отхлебнул из ложки.

«Восхитительно!»

— Для тебя здесь достаточно сухой воздух? — спросила Скади.

Бретт кивнул с полным ртом супа.

— Комната у меня маленькая, но так легче поддерживать такой воздух, как мне нравится. И чистоту наводить легче. Я очень часто работаю наверху. Теперь мне удобно в сухом воздухе, а влажный в коридорах и общественных местах мне не нравится. — Скади поднесла миску к губам и осушила.

Бретт последовал ее примеру.

— А что будет со мной? — спросил он. — Когда я отправлюсь обратно наверх?

— Поговорим об этом после еды, — ответила Скади, открывая еще две миски. В них обнаружилась рыба в темном соусе, нарезанная кусочками «на один укус». Вместе с миской она вручила Бретту пару резных палочек из кости.

— После еды, — согласился Бретт и взял в рот кусочек рыбы. Рыба оказалась обжигающе, до слез пряной, но вкус во рту после нее оставался приятный.

— Такой у нас обычай, — пояснила Скади. — Еда приносит телу успокоение. Я могу сказать: «Бретт Нортон, здесь ты в полной безопасности». Но я знаю, что тут, под водой, для тебя все чужое. И ты был в опасности. Ты должен говорить со своим телом на понятном ему языке, чтобы оно пришло в себя. Еда, отдых — это и есть язык твоего тела.

Ему понравилась разумность слов девушки, и он вновь занялся рыбой, наслаждаясь ею все больше с каждым новым кусочком. Скади, как он успел заметить, в еде от него не отставала, хотя и была гораздо меньше его ростом. Бретту нравились изящные движения ее палочек в миске и возле самого рта.

«И до чего красивого рта», подумал Бретт. Ему вспомнилось, как Скади дала ему первый живительный вдох.

Скади перехватила его взгляд, и Бретт мигом уставился в миску.

— Море отнимает много энергии, много тепла, — сказала девушка. — Я надеваю плавательный костюм так редко, как только могу. Горячий душ, много горячей еды, теплая постель — все это постоянно необходимо. Ты работал на островитянских субмаринах, Бретт?

Вопрос застал его врасплох. Бретт начинал думать, что сам по себе он вовсе ей не интересен.

«Может, она просто исполняет свой долг по отношению ко мне», подумал Бретт. «Если ты спас кого-то, так и возись с ним.»

— Я рыбачу с поверхности, — сказал он, — для нанимателя по имени Твисп. Это ему я больше всего хочу послать весточку. Он странный человек, но с лодкой управляется лучше всех, кого я видел.

— Поверхность, — произнесла Скади. — Там очень опасно из-за рвачей, верно? А ты видел рвачей?

Бретт попытался сглотнуть, но в горле внезапно пересохло.

— Мы берем с собой крикс. Они предупреждают нас своим воплем. — Бретт надеялся, что девушка не заметит его заминки.

— Мы боимся ваших сетей, — сказала она. — Иногда, если видимость плохая, их не разглядеть. Моряне могут в них погибнуть.

Бретт кивнул, вспомнив дикие рывки сети, кровь и рассказы Твиспа о других морянах, нашедших свою смерть в сетях. Стоит ли ему упоминать об этом Скади? Стоит ли расспрашивать о странной реакции Морского Суда? Нет… она может не понять. Это воздвигнет барьер между ними.

Бретт понял, что Скади тоже это ощутила, потому что заговорила слишком быстро.

— А ты не предпочел бы работать на субмаринах? Я знаю, у ваших субмарин брюхо мягкое, совсем не как у наших, но…

— Я думаю… я думаю, что лучше мне остаться с Твиспом, если только он не вернется на субмарины. Как бы я хотел узнать, все ли с ним в порядке!

— Мы отдохнем, а когда проснемся, ты встретишься кое с кем из наших людей, кто может в этом помочь. Моряне странствуют повсюду. Мы пошлем сообщение. Он услышит о тебе, а ты о нем… если твое желание именно таково.

— Мое желание? — Бретт уставился на девушку, стараясь переварить услышанное. — Ты хочешь сказать, что я предпочел бы… исчезнуть?

Скади приподняла брови, что придало ей еще большее сходство с гаменом.

— Ты должен быть там, где хочешь. И тем, кем хочешь — разве не так?

— Ну, не все так просто.

— Если ты не нарушал закон, здесь, внизу, полно возможностей. Морянский мир велик. Разве ты не хотел бы остаться здесь? — Скади кашлянула, и Бретт призадумался — не собиралась ли она сказать: «Здесь, со мной?» Внезапно Скади показалась ему куда более взрослой, более опытной. Ходячие островитянские толки привели Бретта к убеждению, что моряне отличаются большей утонченностью, что они везде дома, куда бы их ни занесло — да и вообще они повидали гораздо больше, чем островитяне.

— Ты живешь здесь одна? — спросил Бретт.

— Да. Это жилье моей матери. И отец мой жил неподалеку.

— А что, морянские семьи живут раздельно?

— Мои родители… — нахмурилась Скади. — Один упрямей другого. Они не могли ужиться вместе. Я долго жила у отца, но он… он умер. — Девушка покачала головой, и Бретт понял, что воспоминания причиняют ей боль.

— Прости, — сказал он. — А мать твоя где?

— Тоже умерла. — Скади отвернулась. — Моя мать попалась в сеть меньше года тому назад. — Горло Скади, когда она снова повернулась к Бретту, дернулось судорожным глотком. — Это было тяжело… есть один такой человек, ДжиЛаар Гэллоу, они с мамой стали… любовниками. Это было после… — Голос девушки прервался, и она резко тряхнула головой.

— Прости, Скади, — промолвил Бретт. — Я не хотел вызывать у тебя тяжелые вос…

— Но я хочу говорить об этом! Здесь, внизу, мне не с кем… то есть ближайшие друзья этой темы избегают, а я… — Скади потерла левую щеку. — Ты — новый друг, и ты… слушаешь.

— Конечно, но я не понимаю, в чем тут…

— Когда отец умер, мама передала… ты понимаешь, Бретт, раз мой отец — Райан Ванг, то и состояние было не из маленьких.

«Ванг», подумал он. «Мерман Меркантайл. Меня спасла богатая наследница».

— Я… я не…

— Да ладно тебе. Гэллоу должен был стать моим отчимом. Мама передала под его контроль многое из того, что оставил отец. А потом она умерла.

— Так тебе ничего не осталось!

— Что? А, ты хочешь сказать, от отца. Нет, моя беда не в этом. Кроме того, мне назначили нового опекуна, Карин Алэ. Мой отец оставил ей… очень многое. Они были друзьями.

— Но ты сказала «беда».

— Все хотят, чтобы Карин вышла замуж за Гэллоу, а Гэллоу и сам не промах.

Бретт заметил, что Скади поджимала губы всякий раз, когда упоминала Гэллоу.

— А что неладно с этим Гэллоу? — спросил он.

— Я его боюсь, — тихо призналась Скади.

— Почему? Что он такого сделал?

— Не знаю. Но он был одним из членов команды, когда погиб мой отец… и мать тоже.

— Твоя мать… ты говорила про сеть…

— Островитянская сеть. Так мне сказали.

Бретт опустил глаза, вспомнив недавнего морянина в сети.

— У меня нет к тебе враждебности, — произнесла Скади, завидев выражение его лица. — Я же вижу, что тебе меня жаль. Моя мать знала, что сети опасны.

— Ты сказала, что Гэллоу был с твоими родителями, когда они погибли. Ты думаешь…

— Я никогда ни кем об этом раньше не говорила. Не знаю, почему я рассказала об этом тебе, но я встретила в тебе сострадание. И ты… то есть я хотела сказать…

— Я тебе обязан.

— Ох, нет! Да ничего подобного. Просто… мне нравится твое лицо… и то, как ты слушаешь.

Бретт поднял глаза, и их взгляды скрестились.

— Неужели тебе некому помочь? — спросил он. — Ты сказала, что Карин Алэ… ведь ее все знают. Разве она не может…

— Я никогда не скажу такого Алэ!

Бретт несколько мгновений разглядывал Скади. На лице ее он видел потрясение и страх. Он и раньше слыхал островитянские толки о необузданности морян. Если этим историям можно верить, насилие для морян не в диковинку. Но то, на что намекала Скади…

— Ты подозреваешь, не имеет ли Гэллоу что-то общее со смертью твоих родителей? — спросил он.

Скади молча кивнула.

— Но что навело тебя на подозрения?

— Он попросил меня подписать много бумаг, а я притворилась дурочкой и спросила совета Карин. И я не думаю, что он принес мне те самые бумаги, которые показывал ей. А она пока не сказала, что мне делать.

— А он… — Бретт прокашлялся. — Я имел в виду… ведь ты… в смысле, моряне иногда очень рано женятся.

— Ничего такого не было. Разве что он часто говорил, чтобы я поторапливалась расти. Это просто шутка. Он говорит, что устал меня дожидаться.

— А тебе сколько лет?

— Шестнадцать будет через месяц. А тебе?

— А мне через пять месяцев будет семнадцать.

Скади взглянула на его иссеченные сетями руки.

— По твоим рукам видно, что для островитянина ты много трудишься. — Она мгновенно прикрыла рот ладонью. Глаза ее расширились.

Бретт слыхивал морянские шуточки насчет островитян, которые нежатся на солнышке, покуда моряне строят подводные миры. Он нахмурился.

— Какое же я трепло, — охнула Скади. — Наконец-то нашла того, кто может стать моим другом — и оскорбила его.

— Островитяне — не лентяи, — отрезал Бретт.

Скади порывисто потянулась к нему и взяла его правую руку в свои.

— Да мне довольно было посмотреть на тебя, и я сразу поняла, что все эти россказни — вранье.

Бретт выдернул руку. Ему все равно было обидно. Скади может наговорить всяких нежностей, чтобы сгладить неловкость, но правда все равно вышла на поверхность.

«Для островитянина я много тружусь!»

Скади встала и принялась убирать тарелки с остатками еды. Объедки последовали в пневматический мусоросборник в кухонной стене и исчезли с щелчками и шипением.

Бретт уставился на мусоросборник. Наверняка его обслуживают островитяне, надежно укрытые от посторонних глаз.

— Центральная кухня, да и все это жилье, — протянул он. — Это морянам все достается легко.

— Скади повернулась к нему.

— Это островитяне так говорят? — серьезно спросила она.

Бретт почувствовал, что краснеет.

— Мне не нравятся лживые шутки, — сказала она. — Полагаю, тебе тоже.

Бретт сглотнул внезапный комок в горле. Скади такая прямодушная! Островитяне ведут себя совсем не так… но ему такое поведение нравится.

— Квитс никогда так не шутит, — выдавил он. — И я тоже.

— Этот Квитс, он что, твой отец?

Бретт внезапно подумал об отце с матерью — об их мотыльковой жизни в промежутках между напряженным малеванием новых картин. Подумал об их центровой квартире, о многих вещах, которыми они обладали и которые ценили — мебель, картины, даже кое-что морянского производства. А Квитс обладал только тем, что мог разместить в лодке. Он владел только нужным — этакая избирательность во имя выживания.

— Ты стыдишься своего отца? — спросила Скади.

— Квитс мне не отец. Он рыбак, которому принадлежит мой контракт — Квитс Твисп.

— Ах, да. У тебя ведь нет ничего своего, верно, Бретт? Я видела, как ты осматривал мою квартиру, и… — Скади пожала плечами.

— Та одежда, что была на мне, моя, — возразил Бретт. — Когда я продал свой контракт Твиспу, он взял меня в учебу и дал мне все необходимое. На лодке нет месте для бесполезного барахла.

— Этот Квитс, он грубый человек? Он плохо с тобой обращается?

— Квитс — хороший человек! И сильный. Сильнее всех, кого я знаю. У Квитса самые длинные руки, какие ты только видела, просто отличные в работе с сетями, почти с него длиной.

Плечи Скади чуть заметно передернулись.

— Ты очень привязан к этому Квитсу, — заметила она.

Бретт отвернулся. Невольное содрогание было красноречивым. В груди у него заныло от горечи измены.

— Все вы, моряне, одинаковы, — произнес он. — Островитяне не просили, чтобы их такими рождали.

— Да я на думаю о тебе, как о мутанте, — запротестовала Скади. — Любому видно, что ты нормализован.

— Вот видишь! — выпалил Бретт, глядя на нее в упор. — А что такое норма? Ну да, слыхал я эти разговоры: дескать, у островитян теперь больше «нормальных» рождений… и к тому же существует хирургия. Тебя оскорбляют длинные руки Твиспа? Так вот, он не урод. Он лучший рыбак на Пандоре, потому что он подходит для своего дела.

— Я вижу, меня многому учили неправильно, — тихо сказала Скади. — Должно быть, Квитс Твисп — хороший человек, потому что Бретт Нортон им восхищается. — Лукавая улыбка скользнула по ее губам и исчезла. — А тебя ничему не учили неправильно, Бретт?

— Меня… после того, что ты для меня сделала, я не должен был с тобой так разговаривать.

— Разве ты не спас бы меня, попадись я в твою сеть? Разве…

— Я бы прыгнул за тобой — и плевать на рвачей!

Девушка улыбнулась настолько заразительно, что Бретт неожиданно для самого себя ответил ей тем же.

— Я знаю, Бретт. Ты мне нравишься. Я от тебя узнала об островитянах то, чего не знала раньше. Ты другой, но…

Улыбка Бретта исчезла.

— Мои глаза в полном порядке! — выпалил он, полагая, что эту разницу она и имела в виду.

— Твои глаза? — Скади уставилась на него. — У тебя красивые глаза! В воде я первым делом увидела твои глаза. Они такие большие, и… прозорливые. — Скади опустила взгляд. — Мне нравятся твои глаза.

— Я… я думал…

И снова девушка взглянула на него в упор.

— Я никогда не видела двух одинаковых островитян — но ведь и моряне не все одинаковы.

— Здесь, внизу, не все так думают, — обвиняюще заявил Бретт.

— Кое-кто будет пялиться, — согласилась Скади. — А что, проявлять любопытство — это ненормально?

— Меня будут обзывать мутью, — ответил он.

— Большинство не будет.

— Квитс говорит, что слова — это пустое сотрясение воздуха, смешные закорючки на бумаге.

— Хотела бы я познакомиться с твоим Квитсом, — рассмеялась Скади. — Мне кажется, он человек мудрый.

— У него никаких горестей не было, пока он не лишился лодки.

— А тебя? О тебе он будет горевать?

— Можно послать ему сообщение? — Бретт мигом пришел в себя.

Скади нажала на кнопку трансфона и произнесла запрос в решетку динамика на стене. Ответ был слишком тихим, чтобы Бретт сумел его расслышать. Она сделала это так небрежно. Бретт подумал, что эта небрежность куда сильнее подчеркивает различие между ними, чем его огромные глаза, одаренные великолепным ночным зрением.

— Мне обещали постараться передать сообщение в Вашон, — сказала Скади, потянулась и зевнула.

Она красивая даже когда зевает, подумал Бретт. Он оглядел комнату, отметив, как близко друг к другу стоят кровати.

— Ты жила здесь вместе с матерью? — спросил он, и тут же проклял себя, увидев, как печальное выражение вновь появилось на ее лице. — Прости, Скади. Я не должен был опять напоминать тебе о ней.

— Это ничего, Бретт. Мы здесь, а она нет. Жизнь продолжается, и я делаю ее дело. — Ее губы вновь изогнулись в усмешке гамена. — И ты мой первый сожитель.

Бретт смущенно почесал кадык, не зная, какие моральные нормы управляют здесь, внизу, отношениями между полами. Как это понимать — сожитель?

— А что это за работа твоей матери, которую ты выполняешь? — спросил он, чтобы потянуть время.

— Я же говорила. Я вычисляю волны.

— Я не знаю, что это значит.

— Когда появляются новые волны или разновидности волн, я берусь за дело. Как моя мать, как ее родители до нее. В нашей семье это врожденный талант.

— Но что ты вычисляешь?

— Как волны движутся — это говорит нам о том, как движутся солнца и как Пандора реагирует на их движение.

— Да-а? Ты просто смотришь на волны, и… но ведь волна — она проходит: раз — и нету! — Бретт щелкнул пальцами.

— Мы симулируем волны в лаборатории, — пояснила Скади. — Ты ведь знаешь, само собой, про водяные стены. Некоторые из них обходят всю Пандору по нескольку раз.

— И ты можешь сказать, когда они вернутся?

— Иногда.

Бретт задумался об этом. Широта морянских познаний потрясала его.

— Ты же знаешь, мы всегда предупреждаем острова, когда можем, — добавила Скади.

Бретт кивнул.

— Чтобы вычислять волны, я должна их транслировать, — продолжала девушка. Она небрежно взъерошила волосы, отчего сделалась совсем похожей на гамена. — «Транслировать» звучит лучше, чем «вычислять», — добавила она. — И, конечно, я учу тому, что делаю.

«Конечно!» подумал он. «Наследница! Спасительница! А теперь еще и эксперт по волнам!»

— А кого ты учишь? — спросил Бретт, прикидывая, сможет ли и он научиться этому. Какую пользу это принесло бы островам!

— Келп, — ответила Скади. — Я транслирую волны для келпа.

Бретт так и обмер. Она что — шутит, издевается над невеждой-островитянином?

— Келп учится. — Завидев выражение его лица, Скади заговорила быстро-быстро. — Его можно научить контролировать течения и волны… а когда он достигнет прежней плотности, он и больше сможет. Я учу его тому, что он должен знать, чтобы выжить на Пандоре.

— Ты шутишь, да? — спросил Бретт.

— Шучу? — девушка выглядела озадаченной. — Ты разве не слышал никогда, каким был келп? Он сам кормился, регулировал газообмен в воде. А дирижаблики! Ох, как бы я хотела их увидеть! Келп так много всего знал, и он контролировал течения, да и само море. Келп все это когда-то делал.

Бретт уставился на нее. Он припомнил рассказы школьных учителей о разумном келпе — едином существе с единой индивидуальностью во всех его частях. Но это же все древняя история — из тех еще времен, когда люди обитали на твердой суше над поверхностью Пандорианского моря.

— И он снова будет это делать? — прошептал юноша.

— Он учится. Мы учим его, как создавать течения и нейтрализовывать волны.

Бретт подумал о том, какое это может иметь значение для жизни островитян — дрейф по предсказуемым течениям, на предсказуемой глубине. Можно положиться на погоду, а уж рыбалка-то… Вдруг странная мысль оттеснила все остальные. Он счел ее почти недостойной, но… как знать наверняка, что может натворить чуждый разум?

— Что с тобой? — спросила Скади, взглянув на него.

— Если можно научить келп контролировать волны, — ответил Бретт почти механически, — он наверняка будет знать, как создавать волны. Что помешает ему уничтожить нас всех?

— Келп разумен, — пренебрежительно ответила Скади. — Ему не пойдет на пользу, если он уничтожит нас или острова. Значит, он и не станет этого делать.

Она вновь подавила зевок, и Бретт вспомнил, как она говорила, что ей скоро пора на работу.

Идеи, которые она заронила в его голову, так и бурлили там, напрочь отгоняя всякую мысль о сне, невзирая на крайнее утомление. Моряне так много могут! Они так много знают!

«Келп будет думать сам». Бретту вспомнилось, как кто-то произнес эти слова в беседе с его родителями у них дома — важные персоны обсуждали важные вещи.

«Но этого не произойдет без Вааты», ответил другой. «Ваата — ключ к келпу».

Из чего проистек, насколько помнилось Бретту, возвышенный разговор, витающий в парах бормотухи, переходящий, как обычно, от спекулятивного к параноидальному и обратно.

— Я выключу свет, чтобы ты не стеснялся, — предложила Скади. Она хихикнула и уменьшила освещение от сумеречного до почти полной темноты. Бретт видел, как она, спотыкаясь, пробирается к постели.

«Ей темно», подумал он. «А мне просто не так ярко.»

— У тебя есть наверху подружка? — спросила Скади.

— Нет… вообще-то нет.

— И ты никогда не делил комнату с девушкой?

— На островах делишь все со всеми. Но чтобы двое получили комнату только для себя, наедине… это для пар, которые только-только привыкают друг к другу. Для секса. Это очень дорого.

— С ума сойти, — откликнулась девушка. Сквозь игру теней своего странного ночного видения Бретт различал ее пальцы, нервно двигающиеся по поверхности одеяла.

— Здесь внизу мы тоже селимся вместе для секса, да, но и по другим причинам тоже. Коллеги по работе, одноклассники, друзья. Я просто хотела, чтобы ты хоть одну ночь отдохнул. Завтра народу набежит, начнутся вопросы, визиты, гомон… — Но ее руки двигались в прежнем нервном ритме.

— Ты так добра ко мне, что я не знаю, как тебе и отплатить, — сказал Бретт.

— Но у нас обычай такой, — запротестовала Скади. — Если морянин тебя спас, ты можешь пользоваться всем, что ему принадлежит, пока… ну, пока не уедешь. Если я привела живое существо, я за него отвечаю.

— Как если бы я был твоим ребенком?

— Вроде того. — Скади зевнула и принялась раздеваться.

Бретт почувствовал, что не вправе подглядывать, и отвел глаза.

«Может, я должен ей сказать», подумал он. «Это же нечестно — иметь возможность видеть кого-то вот так, и не сказать.»

— Я не хотел бы вмешиваться в твою жизнь, — сказал Бретт.

Он услышал, как Скади залезла под одеяло.

— А ты и не вмешиваешься, — возразила она. — Это же одна из самых восхитительных вещей, которая со мной случалась. Ты мой друг, ты мне нравишься. Этого довольно?

Бретт сбросил одежду и залез под одеяла, натянув их по самую шею. Квитс всегда говорил, что моряне непредсказуемы. Друзья?

— Мы ведь друзья, правда? — настаивала она.

Бретт протянул ей руку через промежуток, разделяющий кровати. Сообразив, что Скади ее не видит, он взял руку девушки в свою. Она крепко стиснула пальцы; рука ее была теплой. Спустя некоторое время она вздохнула и осторожно убрала руку.

— Спать хочется, — сказала она.

— Мне тоже.

Рука девушки поднялась над постелью и нашарила на стене выключатель. Песни китов смолкли.

Бретт обнаружил, что в комнате стало изысканно тихо — он и представить себе не мог такой тишины. Он ощутил, как отдыхают его уши, а потом настораживаются… прислушиваются внезапно к… к чему? Он не знал. Однако выспаться было необходимо. Ему нужно уснуть. Рассудок убеждал его: «Родителям и Квитсу кто-нибудь сообщит». Он жив, и его родители и друзья обрадуются после недолгой печали и страхов. Во всяком разе, так он надеялся.

После нескольких нервозных мгновений Бретт сообразил, что неподвижность мешает ему уснуть. Это открытие помогло ему несколько расслабиться, вздохнуть легче. Тело его помнило легкое покачивание там, наверху, и основательно старалось обманом уверить разум, что волны под ним опускаются и подымаются по-прежнему.

— Бретт? — Окликнула Скади почти шепотом.

— Да?

— Из всех созданий в гибербаках мне больше всего по душе пришлись бы птицы, маленькие такие птицы, которые поют.

— Я слышал записи с Корабля, — сообщил Бретт сонным голосом.

— Их песни так же пронзительно прекрасны, как и у китов. И они летают.

— У нас есть голуби и криксы, — сказал Бретт.

— Криксы тупые, и они не поют, — возразила Скади.

— Но они свистят на лету, и за ними так забавно наблюдать.

Одеяло Скади зашуршало, когда она отвернулась.

— Доброй ночи, друг, — прошептала она. — Спи спокойно.

— Доброй ночи, друг, — ответил он. И тут, на грани сна, он представил себе ее чудесную улыбку.

«Что, вот так и начинается любовь?» подумал Бретт. В груди у него была тяжесть, и она никуда не исчезла, когда он погрузился в беспокойный сон.

Дитя по имени Ваата погрузилось в кататонию, когда келп и дирижаблики начали слабеть. Она пребывает в коматозном состоянии уже три года, и поскольку она несет в себе не только человеческие гены, но и гены келпа, есть надежда, что она сможет стать средством для возвращения келпу разума. Только келп может укротить это ужасное море.

Из дневников Хали Экель

Уорд Киль не то, чтобы замечал тишину — он ощущал ее всей своей кожей. В течение всей его долгой жизни обстоятельства словно сговорились удерживать его наверху, да он и сам никогда не испытывал острого желания спуститься под воду.

«Признайся в этом», говорил он сам себе. «Ты боялся из-за всех этих россказней — депривационный шок, синдром давления.»

А теперь, впервые в жизни, палуба не двигалась под его босыми ногами, до него не доносились голоса и прочие звуки, сопровождающие человеческую деятельность, не шипели органические стены, отираясь об органический потолок — ни одного из тех вездесущих звуков, к которым островитяне привыкают с малолетства. Было так тихо, что у Киля заболели уши.

В комнате, где его оставила Карин Алэ «всего на минуточку, чтобы попривыкнуть», прямо перед ним высилась стена из плазмагласа, открывающая взору подводную ширь, богатую оттенками красного, синего и линялой зелени. Тонкие переходы незнакомых оттенков приковали к себе его внимание на несколько минут полностью.

— Я буду поблизости, — обещала ему Алэ. — Позовите, если я понадоблюсь.

Моряне хорошо знали главную слабость пришельцев сверху. Мысль обо всей этой толще воды над головой вызывала у некоторых гостей и мигрантов своеобразную панику. А одиночество, даже и добровольное, островитяне переносили плохо, покуда не привыкали к нему… постепенно. Всю свою жизнь знать, что другие человеческие существа совсем рядом, по другую сторону тонкой органической стенки, практически на расстоянии шепота — это вызвало множество слепых пятне в восприятии. Ты попросту не слышал определенных вещей — любовные стоны, семейные ссоры и печали.

Не слышал, если тебя не просили услышать.

Может, Алэ для того оставила его здесь в одиночестве, чтобы он размяк? Киль не знал. Может, она подсматривает за ним с помощью какого-нибудь морянского устройства? Он был уверен, что уж Алэ, с ее медицинским образованием и долгим опытом общения с островитянами, знает о проблемах новичка.

Понаблюдав в течение нескольких лет, как Алэ исполняет свои дипломатические обязанности, Киль усвоил, что она редко делает что бы то ни было без причины. Она все планирует загодя. Киль был уверен, что у Алэ имеется хорошо продуманный мотив для того, чтобы оставить его в одиночестве в подобных обстоятельствах.

Тишина тяжко давила на него.

В мозгу его раздалось мысленное требование: «Думай, Уорд! Ведь именно в этом твоя сила!» К пущей его тревоге мысль эта прозвучала голосом его покойной матери, так резко коснувшись слуховых долей, что он оглянулся по сторонам, едва ли не опасаясь узреть призрачную фигуру, укоризненно грозящую ему пальцем.

Уорд глубоко вздохнул раз, и другой, и почувствовал, что давящая тяжесть в груди несколько ослабела. Еще один вдох, и он пришел в себя. Тишина уже не вызывала прежней боли, не сдавливала так тяжко.

За время спуска в рейсовой субмарине Алэ не задала никаких вопросов и не предоставила никаких ответов. Призадумавшись, Киль нашел это странным. Алэ славилась умением жесткими вопросами мостить дорогу собственным доводам.

Возможно ли, думал Киль, что меня просто хотели затащить вниз, чтобы освободить мою должность в Комитете? Ведь легче и безопаснее, в конце концов, пригласить судью как почетного гостя, нежели затевать похищение. Странно думать о себе как о предмете неопределенной ценности. Зато утешительно: значит, явное насилие к нему применить побоятся.

«Ну, и с чего мне это в голову взбрело?» подивился он.

Киль потянулся всем телом и прошел к кушетке, откуда можно было наблюдать подводные виды. Кушетка мягко пружинила под ним несмотря на то, что сделана она была, строго говоря, из какого-то мертвого материала. Свойственное его возрасту утомление сделало мягкое сидение еще более привлекательным. Уорд ощущал, как внутри него умирающая прилипала все еще борется за жизнь. «Избегайте беспокойства», советовали ему доктора. Если принять во внимание его образ жизни, это не иначе как шутка. Прилипала все еще производила жизненно необходимые гормоны, но Киль помнил предупреждение: «Мы можем заменить ее, но замены долго не продержатся. И по мере пересадки новых время их жизни будет все короче. Ваш организм, видите ли, их отторгает.» В желудке у Киля заныло. Киль проголодался — а это было для него хорошим признаком. Однако ничего похожего на место для приготовления пищи вблизи от него не было. И никаких переговорников или видеоэкранов. Потолок поднимался аркой от сидения к плазовой стене шести-семи метров в высоту.

«До чего вычурно!» подумал Киль. Один-единственный человек посреди такого пространства. Да комната такого размера могла бы послужить домом для большой островитянской семьи. Воздух был прохладнее, чем нравилось Килю, но он приспособился. Сумеречный свет, проходящий сквозь иллюминатор, отбрасывал на пол зеленые отсветы. Потолок ярко фосфоресцировал, затмевая собой остальное освещение. Комната располагалась недалеко от поверхности моря. Киль это понял по уровню освещенности. И все же над ним была уйма воды: миллионы тонн. От мысли о всей этой тяжести, давящей на это жилье, над верхней губой у Уорда выступил пот. Киль провел влажной ладонью по стене за сидением — теплая и твердая. Дышать стало полегче. Это же морянское жилье. Моряне ничего хрупкого не строят. Стена была из пластали. Уорд никогда не видел столько пластали сразу. Комната внезапно показалась ему крепостью. И стены были сухими, что свидетельствовало о сложной системе вентиляции. Моряне наверху нагнетали в свои жилища такую влажность, что задохнуться впору. За исключением Алэ… но она не походила ни на какое другое человеческое существо, знакомое Уорду, будь то островитянин или морянин. Он понял, что воздух в этой комнате был приспособлен для удобства островитянина. Это его подбодрило.

Киль провел рукой по кушетке и подумал о Джой, о том, как бы ей понравилось это ложе. Джой — такая гедонистка. Киль попытался представить ее себе, возлежащей на кушетке. Мечта об утешительном присутствии Джой наполнила его внезапным одиночеством. Киль подумал о самом себе. Большую часть своей жизни он прожил одиноким, вступив в несколько случайных связей. Неужто близость смерти вызвала в нем пугающую перемену? Эта мысль исполнила его отвращением. С какой стати он должен навязывать себя Джой, обременять ее печалью вечной разлуки?

«Я скоро умру.»

На мгновение Киль призадумался, кого из членов Комитета выберут взамен него Верховным Судьей. Сам он отдал бы свой голос Каролин, но из политических соображений изберут, скорей всего, Мэттса. В любом случае преемнику своему Киль не завидовал. Неблагодарная это работа. Однако до наступления последней минуты Килю есть еще над чем потрудиться. Он встал возле кушетки и выпрямился. Шея у него, как обычно, болела. Ноги разъезжались и поначалу совсем не держали его. Это было новым симптомом. Пол под ногами был из твердой пластали, и Киль испытывал благодарность за то, что пол, как и стены, подогревался. Уорд подождал, пока силы восстановятся, а потом, цепляясь за стену, добрался до двери слева. Возле двери размещались две кнопки. Уорд нажал одну и услышал, как позади кушетки опустилась панель. Он обернулся на звук, и сердце у него забилось вдвое чаще.

За панелью скрывалась фреска. Уорд так и уставился на нее. Она была пугающе реалистичной, почти как фотография. На ней были изображены сооружения на поверхности в полуразрушенном состоянии, пламя повсюду и люди, извивающиеся в щупальцах взмывающих вверх дирижабликов.

«Дирижаблики погибли вместе с келпом», подумал Киль. То ли это старая фреска, то ли художественная реконструкция истории, сделанная кем-то с развитым воображением. Киль подозревал, что первое. Богатство оттенков заката на заднем плане, подробная точность, с которой изображены дирижаблики — все выделяло центральную фигуру с пальцем, уставленным в зрителя. То была фигура обвинителя с полыхающим взглядом темных глаз.

«Я знаю это жилье», подумал Киль. «Но как так может быть?» Знание было сильнее, чем подмигивания дежа-вю. Это воспоминание было реальным. И оно подсказывало, что в этой комнате или где-то поблизости должна быть красная мандала.

«Откуда я это знаю?»

Киль внимательно изучил комнату. Кушетка, плазовый иллюминатор, фреска, голые стены, овальный люк. Никакой мандалы. Киль подошел и потрогал плазмаглас. Прохладный — единственная прохладная поверхность во всей комнате. Как странно выглядит его жестко фиксированная конструкция — на островах нет ничего подобного. И быть не может. Изгиб пузырчатки вокруг твердого плаза оборвал бы удерживающую его биомассу, и тяжелое твердое вещество во время шторма сделалось бы орудием разрушения. Дрейфогляды, мутировавшие корнеротые, в бурную погоду куда безопаснее, пусть даже они и нуждаются в корме и уходе.

Плазмаглас был невероятно прозрачным. Ничто не указывало на его плотность и толщину. Маленькие рыбки-поскребучки с могучими усами плавали снаружи, очищая его поверхность. Позади рыбок показались двое морян, влекущих груз камней и ила, и исчезли из поля зрения, завернув за поворот направо.

Киль из любопытства постучал по плазмагласу: тук-тук. Поскребучки бестревожно предавались прежнему занятию. Морские анемоны и кораллы, водоросли и губки покачивало течение. Дюжины других рыбок разноцветными смешанными стайками чистили поверхность листьев свежевыросшего келпа. Рыбы покрупнее тыкались в мягкий придонный ил, взрывая носом серые облачка. Киль видел подобные зрелища по головидео, но реальность оказалась иной. Некоторых рыбок он узнавал — созданных в лаборатории, их приносили на одобрение Комитета прежде, чем выпустить в море.

Рыбка-арлекин проплыла под поскребучками и ткнулась в плаз. Киль вспомнил тот день, когда КП благословила первых арлекинов перед тем, как выпустить их. Все равно что старого друга встретил.

Киль вновь вернулся к исследованию комнаты и своей уклончивой памяти. Почему это кажется таким чертовски знакомым? Память подсказывает, что отсутствующая мандала должна быть справа от фрески. Уорд подошел к стене и провел по ней пальцем в поисках еще одной панели с переключателями. Панели он не нашел, но стена слегка сдвинулась, и Уорд услышал щелчок. Он так и уставился на стену. Она была не из пластали, а из какого-то легкого композитного материала. Еле заметная щель проходила посреди стены. Уорд положил ладонь на поверхность стены справа от щели и толкнул. Стена скользнула в сторону, открывая проход, и Киль моментально ощутил запах еды.

Киль отодвинул стену подальше и вошел. Проход резко повернул влево, и Уорд увидел свет. Карин Алэ стояла спиной к нему в кухонном отсеке. Сильный запах крепкого чая и рыбного варева коснулся его ноздрей. Киль сделал было вдох, чтобы заговорить — и осекся, увидев красную мандалу. Вид мандалы над правым плечом Карин вызвал у Киля невольный вздох. Изображение на мандале притягивало внимание, направляя взгляд вдоль всех кругов и изгибов к центру. Из центра глядел на вселенную одинокий глаз. Неприкрытый веком, он покоился на верхушке золотой пирамиды.

«Это не может быть моими воспоминаниями», подумал он. Ужасающее переживание. Память Корабля вторглась в его разум — кто-то шел по длинному изгибающемуся коридору и фиолетовый аграриум колыхался слева от него. Он был бессилен перед наплывом видений. Келп колыхнулся перед ним где-то под водой, и стайки рыб, никогда не представленных Комитету, проплыли у него перед глазами.

Алэ обернулась и увидела отсутствующее выражение его лица, сосредоточенность, с которой он глядел на мандалу.

— С вами все в порядке? — спросила она.

Ее голос вытряхнул Киля из чужих воспоминаний. Он сделал прерывистый вдох, выдохнул.

— Я… я проголодался, — сказал он. Килю и в голову не пришло поделиться жутью только что пережитых воспоминаний. Как Алэ сможет понять, когда он и сам не понимает?

— Может, вы присядете здесь? — предложила Карин. Она указала на маленький столик, накрытый на двоих прямо в кухонном отсеке возле небольшого плаз-иллюминатора. Столик был низеньким, в морянском стиле. У Уорда колени заболели от одной мысли о сидении за ним.

— Я сама приготовила вам поесть, — объявила Алэ. Заметив выражение его лица, по-прежнему растерянное, она добавила. — Этот проход ведет из комнаты в ванную с душем. Дальше располагаются прочие удобства, если они вам нужны. И внешние люки располагаются в той же стороне.

Киль упихал ноги под столик и устроился, опираясь о столешницу локтями и руками поддерживая голову.

«Это что, сон был?» подумалось ему.

Красная мандала располагалась прямо перед ним. Он почти боялся сосредоточиться на ней еще раз.

— Вы восхищаетесь мандалой, — заметила Алэ и вновь принялась за кухонные хлопоты.

Киль, рассредоточив внимание, позволил своему взгляду заново скользнуть по мистическим путям древних линий. На сей раз ничто внутри него не отозвалось. Медленно в его мозг проникли обрывки его собственных воспоминаний, образы замигали перед глазами, запинаясь, словно звуки в горле заики, потом установились. Осознание дотянулось до одного из первых уроков истории, до головидео, показанного посреди классной комнаты. То была документальная драма для детей. Островитяне любили представление — а это оказалось увлекательным. Название Киль позабыл, но помнил, что речь шла о последних днях континентов Пандоры — на изображениях головидео они выглядели никак уж не маленькими — и гибели келпа. Тогда Киль впервые услышал, как келп назвали Аваата. А разыгрывали персонажи эту драму в командном отсеке, на фоне стены… и жуткой фрески из соседней комнаты. А рядом с фреской, когда фокус головизора сместился, он увидел красную мандалу — совсем как сегодня. Киль не хотел припоминать, как давно он видел эту драму — уж больше семидесяти лет тому назад, во всяком случае. Взамен он перенес свое внимание на Алэ.

— Это оригинальная мандала или копия? — поинтересовался он.

— Мне говорили, что оригинал. Она очень старая, старше любого другого устройства на Пандоре. Похоже, вас она очаровала.

— Я видел раньше и ее, и фреску, — ответил Киль. — Эти стены и кухонный отсек поновее будут, верно?

— Это жилище было перестроено для моего удобства, — пояснила Алэ. — Меня всегда привлекали эти комнаты. Мандала и фреска остались там, где были всегда. И о них заботятся.

— Тогда я знаю, где я, — сказал Киль. — Островитянские дети учат историю по голодрамам, и…

— Эту и я видела, — кивнула Алэ. — Да, это часть древнего Редута. Когда-то он полностью выступал из моря, и пять скал позади него, насколько я помню.

Она принесла еду на стол на подносе и составила с него миски и палочки.

— А разве большая часть Редута не была разрушена? — поинтересовался Уорд. — Вроде бы документальные голодрамы — это реставрация немногих уцелевших…

— Целые секции Редута остались невредимыми, — ответила Карин. — Автоматические люки закрылись и отсекли большую часть Редута. Мы очень тщательно ее реставрировали.

— Это впечатляет. — Киль кивнул, заново оценивая предположительную значимость Алэ. Моряне перестроили часть старого Редута для ее удобства, и она поживает себе в музее, явно иммунная к исторической ценности окружающих ее объектов и зданий. Раньше он никогда не встречался с морянами в привычной им среде, и теперь почел этот пробел в своем жизненном опыте слабостью. Киль заставил себя сбросить напряжение. Для умирающего здесь открываются определенные преимущества. Ему не надо решать, должна ли новая жизнь жить или умереть. И никаких молящих матерей и разъяренных отцов, сражающихся с ним за создания, неспособные получить «добро» от Комитета. Этот мир далек от островов.

Алэ прихлебывала свой чай. Его запах, отдающий мятой, внезапно пробудил у Киля голод. Он приступил к еде на островитянский манер, отделив для хозяйки равную порцию. Первый же кусочек рыбы убедил его в том, что перед ним вкуснейший рыбный суп, который он когда-либо едал. Это что, обычная для морян диета? Киль втихомолку ругнул свой недостаток опыта подводной жизни. Он заметил, что Алэ уже принялась за свою порцию исходящего паром супа, и в первый момент обиделся.

«Еще одно культурное различие», сообразил Уорд. Он подивился, как небольшая разница в правилах поведения за столом может требовать пояснений, чтобы избежать международного столкновения. Вопросы без ответов по-прежнему роились у него в голове. Возможно, следует испробовать более сложный подход — смесь морянской прямоты с островитянской уклончивостью.

— В этом жилище так приятно сухо, — начал он. — Но вы не нуждаетесь в обтираниях. И не мажете кожу маслом. Я всегда дивился, как вам удается выдержать наверху?

Алэ отвела от него взгляд и поднесла чашку к губам обеими руками.

«Прячется», подумал Уорд.

— Уорд, вы очень странный человек, — произнесла Карин, отняв чашку от губ. — Не этого вопроса я от вас ожидала.

— А которого вопроса вы ожидали?

— Предпочитаю обсудить мое отсутствие надобности в обтираниях. Видите ли, у нас есть жилища, акклиматизированные под условия жизни наверху. В таком я и воспитывалась. Я приспособлена под островитянские условия. И я очень легко приспосабливаюсь к здешней влажности — когда у меня возникает необходимость.

— Вас еще ребенком избрали для работы наверху? — в голосе Киля ужас мешался с недоверием.

— Я была тогда избрана для своего нынешнего поста, — поправила Карин. — Некоторые из нас были… избраны отдельно, чтобы мы могли в случае необходимости соответствовать умственным и физическим требованиям.

Киль уставился на нее, потрясенный. Он никогда не слыхал, чтобы чьей-то жизнью так хладнокровно распоряжались. Алэ не выбирала свою жизнь! А ведь, в отличие от большинства островитян, ее тело никоим образом не ограничивало ее в выборе профессии. Ему внезапно припомнилась ее привычка все планировать — запланированное заранее создание, привыкшее все планировать заранее. Алэ была… да попросту изувечена. Вероятно, он считала это обучением, но само это обучение было лишь приемлемой формой увечья.

— Но вы… вы ведь живете, как другие моряне? — спросил Уорд. — Вы соблюдаете их обычаи, плаваете, и…

— Взгляните. — Она расстегнула свою тунику на шее и опустила ее верх, приотвернувшись, чтобы показать плечи. Ее спина была гладкой и белой, как древняя кость. Там, где оканчивались лопатки, кожа была собрана в коротенькую полоску шрама, мостиком переброшенного через позвоночник. Именно там у Карин располагались отметины от присосок рыбы-дыхалки, в столь необычном месте. Смысл этого Киль уловил сразу же.

— Если следы располагались бы у вас на шее, островитяне обращали бы свое внимание на них во время важных встреч, верно? — Уорд пришло в голову, что она перенесла сложную операцию по переносу главных артерий.

— У вас красивая кожа, — добавил он. — просто стыд, что ее так изрезали.

— Это было сделано, когда я была совсем молоденькой, — возразила Алэ. — Теперь я об этом и не вспоминаю. Это… просто приспособление.

Уорд подавил желание погладить ее плечо, ее гладкую сильную спину.

«Поосторожнее, дурачина ты старый!» напомнил он себе.

Карин застегнула одежду, и лишь когда взгляды их встретились, Уорд понял, что он таращился.

— Вы очень красивая, Карин, — сказал он. — на старых голоизображениях все люди выглядят… ну, навроде вас, но вы… — Он пожал плечами, особенно остро ощущая приспособление, сдавливающее плечи и шею. — Простите старую муть, — добавил он, — но вы мне всегда представлялись идеалом.

Карин взглянула на него озадаченно.

— Я никогда раньше не слыхала, чтобы островитянин называл себя мутью. Вы так думаете о себе?

— Не всерьез. Но многие островитяне используют это слово. По большей части в шутку. Или матери, когда пытаются пристрожить малышей. Например: «Муть ты этакая, а ну, убери свои нахальные лапки отсюда!» Или так: «Если ты согласишься на эту сделку, дружище, ты просто тупая муть.» Когда это исходит из наших собственных уст, то получается не обидно. Ну, а когда так говорят моряне — это ранит глубже, чем я могу описать. Разве не так вы нас называете в своем кругу — муть?

— Может быть, особо чопорные моряне, и… ну, это вполне обычный жаргон в некоторых компаниях. Лично я не люблю этого слова. Если уж нужно провести различие, я предпочитаю «клон» или «лон», как наши предки. Возможно, мое обиталище привило мне вкус к архаичным выражениям.

— И вы никогда не называли нас мутью сами?

Ее шею и лицо залило розовым. Киль нашел реакцию Карин весьма привлекательной, но она же и подсказала ему ответ.

Алэ опустила свою гладкую смуглую руку поверх его морщинистых пальцев, покрытых старческими пятнами.

— Уорд, вы должны понимать, что если человек воспитан как дипломат… я хочу сказать, в определенном кругу…

— Попал на острова — поступай, как островитяне.

Карин убрала руку, и тыльная сторона его собственной захолодела от разочарования.

— Вроде того, — признала она и подняла чашку ко рту. Киль понимал, до какой степени этот жест является защитным. Алэ была сбита с панталыку. Он никогда не видел ее такой прежде, и не был настолько тщеславен, чтобы приписать этот эффект своей с ней беседе. Киль полагал, что Карин может обеспокоить только нечто совершенно незапланированное, нечто полностью неведомое, не имеющее дипломатического прецедента.

— Уорд, — сказала она, — я думаю, есть один пункт, по которому мы с вами всегда были согласны. — Она по-прежнему не отрывала взгляда от чашки.

— Да? — Тон Уорда был нейтральным: он не собирался оказывать Карин никакой помощи.

— Человек — это не столько строение тела, сколько состояние разума, — произнесла Карин. — Ум, сострадание… чувство юмора, необходимость делиться…

— И строить иерархии? — поинтересовался Киль.

— Полагаю, и это тоже. — Карин встретилась с ним взглядом. — Моряне очень кичатся своими телами. Мы гордимся тем, что остались близки к первоначальной норме.

— Поэтому вы мне и показали шрам у вас на спине?

— Я хотела, чтобы вы увидели, что я не совершенна.

— Что вы деформированы, как и я?

— Вы затрудняете мою задачу, Уорд.

— Вы — или ваш народ — имеете в своих мутациях роскошь выбора. Генетика, само собой, придает всему особую горечь. Ваш шрам не такой «как у меня»… а вот ваши веснушки — такие. Хотя ваши веснушки выглядят куда приятнее, чем это. — Киль пристукнул кончиком пальца по шейному суппорту. — Но я не жалуюсь, — заверил он, — я просто педантичен. Да, и что это за такая задача, которую я затрудняю? — Киль выпрямился, впервые в жизни благодарный тем годам, которые он провел на судейской скамье, и тем урокам, которые получил за это время.

Карин посмотрела ему в глаза, и он увидел на ее лице страх.

— Среди морян есть фанатики, которые хотят стереть всю… всю муть с лица планеты.

Прямота ее заявления, ее серьезный тон застали Уорда врасплох. Жизнь была драгоценной и для островитян, и для морян, свидетельства тому он сам видел в течение всей своей жизни несчетное количество раз. От мысли о преднамеренном убийстве ему, как и большинству жителей Пандоры, делалось дурно. Его собственные приговоры летальным девиантам принесли ему пожизненное одиночество, но закон требовал, чтобы кто-нибудь принимал решения касательно людей, гаструл и… и прочего… Он ни разу не выносил приговора, не сопровождавшегося острой личной агонией.

«Но стереть с лица планеты сотни и сотни тысяч…» Киль в ответ воззрился на Алэ, размышляя над ее недавним поведением — над едой, приготовленной собственноручно, над предложением разделить с ней это примечательное жилище. И над шрамом, само собой.

«Я на вашей стороне». Вот что она пыталась всем этим сказать. Киль чувствовал, что все ее действия были запланированы, но это оказалось большим, подумал он, нежели обычные дипломатические приготовления. Почему бы иначе она была так смущена? Она старалась заручиться его поддержкой для какой-то личной точки зрения. «Для какой?»

— Почему? — спросил Уорд.

Карин сделала глубокий вдох. Прямота его вопроса явно поразила ее.

— По невежеству, — ответила она.

— И в чем проявляется это невежество?

Пальцы Карин нервно постукивали по уголку ее салфетки. Ее взгляд отыскал пятнышко на поверхности стола и уже не отрывался от него.

— Я перед вами как ребенок, — произнес Киль. — Объясните же мне. «Стереть всю муть с лица планеты». Вы же знаете, как я отношусь к сохранности человеческой жизни.

— Как и я, Уорд. Поверьте мне, пожалуйста.

— Тогда объясните ребенку, и мы сможем начать с этим сражаться: почему кто бы то ни было может желать смерти стольких из нас лишь потому, что мы… экстранормальны? — Никогда еще он с такой силой не отдавал себе отчет в том, что у него нос блямбой, а глаза расставлены так широко к вискам, что всякий раз, когда он моргает, его уши улавливают их тихое влажное клик-клик.

— Это все политика, — ответила Алэ. — Обращение к низшим инстинктам дает власть. А тут еще проблемы, связанные с келпом.

— Какие проблемы с келпом? — Голос Уорда ему самому казался бесцветным, звучащим издалека и… да, испуганным. «Стереть всю муть с лица этой планеты.»

— Вы в силах пройтись? — спросила Карин, взглянув на плаз позади них.

— Туда? — Уорд бросил взгляд на подводный вид.

— Нет, — ответила Карин. — Не туда. Поверху идет водяная стена, и все наши команды сейчас восстанавливают ту часть земли, которую мы потеряли.

Киль с трудом сосредоточил взгляд на ее губах. Ему как-то не верилось, что чьи угодно губы могут так небрежно вымолвить «водяная стена».

— А острова? — Киль сглотнул. — Как велик ущерб?

— Минимальный, Уорд. Насколько нам известно, обошлось без жертв. Водяные стены и вообще вскоре могут отойти в прошлое.

— Я не понимаю.

— Эта водяная стена была слабее любого из зимних штормов, которые вы переживаете ежегодно. Мы построили заградительную цепь островков суши. Суши, подымающейся над поверхностью моря. Когда-нибудь это будут острова… настоящие острова, прочно связанные с планетой, а не болтающиеся как попало. А некоторые из них, я думаю, станут континентами.

«Суша», подумал Киль, и ему свело желудок. «Суша означает мели». Остров может пропороть себе днище на мелководье. Жуткая катастрофа, по свидетельству историков — а Карин разглагольствует о том, чтобы добровольно увеличить риск осуществления одного из тягчайших страхов островитян.

— И сколько этой выступающей из воды суши? — спросил Киль, стараясь говорить ровным голосом.

— Пока немного, но это только начало.

— Но ведь на это уйдет целая вечность…

— Много времени, Уорд, но не вечность. Мы занимаемся этим в течение поколений. А недавно нам оказали поддержку. Дело будет завершено в течение нашей жизни — разве это вас не восхищает?

— И какое это имеет отношение к келпу? — Киль ощутил необходимость сопротивления ее попыткам очаровать его.

— Келп является ключом ко всему, — заметила Карин. — Как и считали все люди — моряне и островитяне. С помощью келпа и немногих удачно расположенных искусственных барьеров, мы сможем контролировать морские течения. Все до единого.

«Контролировать», подумал Уорд. «Типично морянский подход». Сомнительно, что они смогут контролировать моря, но если они сумеют манипулировать течениями, то сумеют манипулировать и передвижением островов.

«До какой степени контролировать?» подумал он.

— Мы находимся в системе двух солнц, — напомнил Киль. — Гравитационные возмущения гарантируют водяные стены, землетрясения…

— Но не тогда, когда келп был в расцвете сил, Уорд. И его уже теперь достаточно, чтобы почувствовать разницу. Сами увидите. И течения начнут играть созидательную роль — откладывать ил — а не разрушительную.

«Разрушительную», подумал Киль. Он созерцал красоту Алэ. Да она хоть понимает значение этого слова? Технического понимания, инженерного подхода тут явно недостаточно.

Ошибаясь относительно причин его молчания, Алэ разговорилась вовсю.

— У нас есть полные записи. С самого начала. Мы можем отыграть всю реконструкцию планеты с самого начала — и гибель келпа, и все-все.

«Не все», подумал он. Киль вновь взглянул на чудесный сад за плазмагласом. Он так разросся, что дно можно было различить лишь с трудом, да и то в немногих местах. Камня и видно не было. Еще ребенком Киль отказался наблюдать за дрейфом, потому что видеть было нечего, кроме камня… и ила. Когда вода была достаточно прозрачной или мелкой, чтобы вообще хоть что-то видеть. А увидеть дно с поверхности острова — все равно, что ощутить, как ледяная рука прикасается к твоему хребту.

— И как близки эти «искусственные барьеры» к поверхности? — спросил Киль.

Карин прокашлялась, избегая его взгляда.

— В этой секции, — сообщила она, — суша уже начинает выступать над поверхностью. По моим расчетам, Вашонские наблюдатели уже увидели ее. Водяная стена пригнала их достаточно близко к…

— Вашон в области центра заглублен на сотни метров, — возмутился Киль. — Две трети населения живут ниже ватерлинии — почти полмиллиона жизней! Как вы можете так небрежно разглагольствовать об угрозе для стольких…

— Уорд! — Тон ее сделался ледяным. — Мы осознаем опасность для ваших островов и принимаем ее в расчет. Мы же не убийцы. Мы на грани полного восстановления келпа и развития континентальной массы — два проекта, которые мы воплощали в течение поколений.

— Проекты, которые не ставят вас под угрозу — каковой вы не поделились с островитянами. И мы должны быть принесены в жертву вашим…

— Никто не будет принесен в жертву!

— А как же ваши друзья, которые хотят стереть с лица Пандоры всю муть? Так вот как они собираются это осуществить? Размозжить нас о ваши барьерные стены и континенты?

— Мы знали, что вам не понять, — вздохнула Алэ. — Но вы должны отдать себе отчет в том, что острова уже достигли предела своих возможностей — а люди еще нет. Я согласна, что мы должны были поставить островитян в известность о наших планах раньше, но… — Карин пожала плечами. — мы этого не сделали. Зато делаем теперь. Моя работа в том и заключается, чтобы сказать вам, что мы должны совершить сообща, чтобы не допустить катастрофу. Моя работа в том, чтобы заручиться вашим сотрудничеством в…

— В массовом уничтожении островитян!

— Да нет же, Уорд, черт возьми! В массовом спасении островитян… и морян. Мы должны вновь выйти на поверхность, все мы.

Киль слышал в голосе Карин искренность, но не доверял. Она ведь дипломат, обученный лгать убедительно. А огромность того, что она предлагает…

Алэ взмахом руки указала на внешний сад.

— Келп, как видите, процветает. Но это всего лишь растение; он не разумен, как прежде, когда наши предки уничтожили его. Келп, который вы видите здесь, был, разумеется, реконструирован при посредстве генов, сохраняемых отдельными человеческими особями в…

— Не пытайтесь объяснять генетику Верховному Судье, — проворчал Уорд. — Знаем мы про ваш «тупой келп».

Карин вспыхнула, и Киль подивился такому проявлению эмоций. Ничего подобного он за Алэ прежде не наблюдал. Слабость для дипломата, вне всякого сомнения. Как ей удавалось скрывать это раньше… или просто ситуация оказалась слишком напряженной, чтобы взять себя в руки, как обычно? Киль решил присмотреться к ее эмоциональным проявлениям, чтобы понять ее истинные чувства.

— Называть его «тупым келпом», как школьники, едва ли правильно, — заметила Карин.

— Вы стараетесь отвлечь меня, — упрекнул ее Киль. — Как близко к вашим заградительным линиям находится Вашон в данный момент?

— Через несколько минут я возьму вас с собой и сама вам покажу, — сказала она. — Но вы должны понять…

— Нет. Я не должен понять — а под этим вы подразумеваете «принять» — гибельную опасность для такого множества людей моего народа. Такого множества людей, точка. Вы говорите о контроле. Да вы хоть представляете себе, какова энергия движения острова? Долгого, медленного маневрирования чем-то настолько большим? Этот ваш пресловутый контроль, которым вы так гордитесь, не принимает в расчет кинетической энергии…

— Да нет же, Уорд, принимает. Я ведь вас вниз не чайку попить привезла. И не поболтать. — Карин встала. — Надеюсь, вы воспользуетесь своими ногами, потому что нам предстоит много ходить.

Киль медленно встал, стараясь расслабить колени. В левой ноге при первых шагах покалывало. Возможно ли все то, о чем говорила Карин? Он не мог избежать врожденного страха всех островитян — страха смертельного столкновения с твердым дном. Белый горизонт мог означать только смерть — водяную стену или прибой, бьющийся о скалистую поверхность планеты. И ничто не сможет этого изменить.

Как моряне занимаются любовью? Всякий раз одинаково.

Островитянский анекдот

Две скорлупки, поочередно подымаясь одна над другой, колыхались на поверхности моря. Кроме них, ничего не было видно на горизонте, только серые волны — длинные катящиеся валы с белыми линиями пены на верхушках. Вашон давно уже скрылся за горизонтом, и Твисп, выдерживая свой курс благодаря постоянству ветра и инстинктивному умению рыбака ориентироваться по изменениям света, приготовился к долгому сосредоточенному ожиданию, лишь изредка бросая взгляд на радио и пеленгатор. Он всю ночь собирал снаряжение для поисков Бретта — подымал лодки, чинил пробоины, одалживал съестные припасы и снасти.

Вокруг простиралось позднее пандоранское утро. В небе ярким пятном сквозь тонкий облачный покров светило только Малое Солнце — идеальная погода для навигации. Служба наблюдения дрейфа дала ему фиксированные координаты Вашона на время появления водяной стены, и он знал, что к полудню приблизится к месту достаточно, чтобы начать обследовать море.

«Если ты сумел продержаться, малыш, я найду тебя.»

Твисп понимал всю бессмысленность своей попытки. Прошел без малого день, не говоря уже о вездесущих рвачах. А тут еще это странное морское течение, серебром одевшее верхушки волн. Оно двигалось в его направлении, за что Твисп был благодарен. Он мог отмечать его быстроту, пользуясь своим радио, которое держал включенным на частоте Вашонской спасательной службы. Он надеялся услышать известие о спасении Бретта.

Может, кто-нибудь из морян подобрал Бретта. Твисп продолжал высматривать морянские сигналы — плавучий флажок рабочей команды, быстроходный скиммер, подымающийся из глубин маслянистый след твердотелой субмарины.

Ничего не появлялось в кольце горизонта.

Он сумел каким-то чудом потихоньку выбраться из Вашона, все время опасаясь, что его остановит Служба Безопасности. Но островитяне помогают друг другу, даже если один из них и затеял дурость. Жерар собрал ему уйму съестных припасов в подарок от друзей и от «Туза Бубен». Службу безопасности проинформировали о том, что Бретт упал за борт. Угощая личными запасами вина, Жерар узнал, что родители малыша подняли крик — «ведь должен же кто-то что-то предпринять». Однако они не пришли к Твиспу. Странное дело. Задействовали только официальные каналы. Твисп подозревал, что Служба Безопасности знала о его приготовлениях к поиску и сознательно посмотрела на них сквозь пальцы — отчасти из неприязни к предпринятому семейством Нортонов нажиму, отчасти… отчасти все же потому, что островитяне помогают друг другу. Люди понимали, что он должен это сделать.

В ремонтных доках творился настоящий сумасшедший дом, когда Твисп спустился туда, чтобы посмотреть, где он может починить свою скорлупку. И несмотря на то, что работа вокруг так и кипела, рыбаки нашли время ему помочь. Бретт был единственным пропавшим без вести во время катастрофы, и все знали, что Твисп собрался предпринять.

Всю ночь люди шли к нему со снаряжением, сонаром, запасной лодкой, новым мотором, батареями, каждым своим подарком говоря: «Мы знаем. Мы сочувствуем. Я бы на твоем месте сделал то же самое.»

Под конец, уже готовый к отплытию, Твисп нетерпеливо ожидал появления Жерара. Жерар просил подождать его. Громадный человек появился в своем моторизованном кресле, и его единственная нога торчала вперед, как копье, прокладывающее ему путь. Его дочки-близняшки бежали за ним вприпрыжку, а следом двигались пятеро работников «Туза Бубен», толкая тележки с едой.

— Этого тебе хватит дней на двадцать пять — тридцать, — сказал Жерар, сбавляя ход, чтобы остановиться подле ожидающих лодок. — Я тебя знаю, Твисп. Ты не сдаешься.

Смущенное молчание охватило рыбаков, собравшихся в доках, чтобы проводить Твиспа. Жерар сказал то, что думали они все. Как долго может малыш продержаться в открытом море?

— Уорд сейчас у морян, — сказал Жерар, пока друзья загружали запасную лодку. — Они свяжутся с нами, если что-то узнают. Трудно сказать, во что это тебе обойдется.

Твисп посмотрел на свои лодки, на друзей, которые предоставили ему драгоценное снаряжение и еще более драгоценную физическую помощь. Его долг велик. А если он вернется… нет, ну он ведь и собирается вернуться-то с малышом. С долгом придется справиться. А ведь всего несколько часов назад он помышлял покончить с независимой жизнью рыбака и вернуться на субмарины. Ну… так уж все сложилось.

Близняшки Жерара подбежали к Твиспу и попросили повертеть их. Лодки стояли почти готовые к отплытию, и странное промедление охватило всех… включая Твиспа. Он вытянул руки, чтобы каждая из девчонок могла ухватиться покрепче, а потом закружился — быстро, еще быстрее — широко кружа девчонок вдоль толпы расступившихся зрителей. Девочки верещали, дрыгая ногами в горизонт. Твисп остановился весь потный, голова у него кружилась. Обе девочки аккуратно уселись на пирс; глаза их от недавнего кружения еще разбегались.

— Возвращайся, слышишь? — сказал Жерар. — Мои девчонки нас не простят, если ты не вернешься.

Твисп думал об этом странно молчаливом отплытии, прокладывая курс по направлению ветра вдоль щеки, оттенкам света и быстрому шипению течения под днищем лодки. Старая аксиома рыболовов утешала его в его одиночестве: надежда — твой лучший друг.

Он чувствовал, как запасная лодка задевает борт на гребнях волн. Фоновый шум радио дополнял плеск волн. Твисп взглянул наверх, на тент. Только статическая антенна высовывалась кверху. Новый мотор уверенно гудел почти прямо под ногами. Его батареи еще не начали менять цвет, но все равно Твисп за ними приглядывал. Если только антенна не поймает молнию, их придется кормить еще до наступления ночи.

Серый облачный покров впереди пошел складками. Вскоре должен начаться дождь. Твисп развернул чистую мембрану, подаренную одним из рыбаков, и расстелил ее над открытым кокпитом, оставив углубление для сбора питьевой воды. Определитель курса выключился, когда Твисп сделал окончательную прокладку. Он сделал поправку на пять градусов с небольшим, а затем поспешил под укрытие, чувствуя приближение неизбежного дождя и проклиная его, ибо это уменьшит ему обзор. Но он должен был оставаться сухим.

«Я никогда не падаю духом, пока я сухой.»

И все же он упал духом. Есть ли у него хоть малейшая надежда найти малыша? Или это один из тех бесполезных жестов, которые человек совершает, чтобы потом на душе не было тяжко?

«Или мне просто незачем больше жить…»

Твисп выбросил это из головы как не подлежащее обсуждению. Чтобы занять себя чем-нибудь и отогнать сомнения прочь, он взял сигнальный конец с колокольчиками и наживил на него куски фонарной рыбки, ярок блестящие в воде. Он закинул их осторожно и для проверки слегка дернул. Звяканье колокольчиков успокоило его.

«Как раз то, что надо», подумал он. «Набросать дохлой рыбы и приманить рвачей.» Хотя рвачи и предпочитали живое кровавое мясо, они бросались, когда голодны, на все, что движется.

«Совсем как люди.»

Пристроив курсомер под правой мышкой, Твисп попытался расслабиться. По прежнему никаких сообщений по радио от спасательных служб. Твисп протянул руку и переключил радио на частоту популярных передач, угодив посреди музыкальной программы.

Еще один подарок, эхолот с сонаром и запасом памяти данных о глубинных промерах, располагался между ступнями Твиспа. Он установил прибор на уточнение данных, сверил их с полученными по радио и кивнул собственным мыслям.

«Достаточно близко.»

Вашон дрейфовал с более или менее постоянной скоростью в семь узлов. Его лодочка надежно проделывала двенадцать. Довольно большая скорость для рыбной ловли.

Музыкальная программа прервалась для сообщение о Верховном судье Киле. От Комитета покуда ни словечка — зато обозреватели уверяют, что его беспрецедентно скоропалительное путешествие вниз «может иметь огромное значение для Вашона и других островов.»

«Какое значение?» подивился Твисп.

Киль, конечно, важная персона, но Твисп затруднился бы в распространении его важности за пределы Вашона. Однако, хотя в островных сообществах время от времени подымался ропот по поводу приговоров, со времени избрания Киля настоящие беспорядки случались редко, да и те были уже давно. Верный признак того, что он человек мудрый.

Почему-то высказаться по поводу миссии Киля предложили КП, и это пробудило любопытство Твиспа. Какое отношение имеет старая религия БогоТворения к поездке Верховного судьи? Твисп всегда уделял как политике, так и религии лишь самое мимолетное внимание. Они хороши, чтобы поболтать о них за едой в «Бубновом Тузе» — но Твисп никогда не мог понять, что заставляет людей пускаться в страстные споры об «истинной цели Корабля».

Да кто, черт возьми, может знать, какова была истинная цель Корабля? Может, и не было никакой цели!

Зато для старой религии оказалось возможным набрать среди островитян новую силу. В общении между морянами и островитянами эта тема не затрагивалась. И без того уже довольно расхождений между образом жизни наверху и внизу — что давало дипломатам тему для споров о «функциональных способностях», характерных для расслоенного населения Пандоры. Островитяне претендовали на первенство в агрикультуре, производстве текстиля и метеорологии. Моряне бахвалились тем, что их тела лучше приспособлены к возвращению на сушу.

«Дурацкие споры!» Твисп всегда замечал, что любая толпа, будь то островитяне или моряне, становится тем глупее, чем больше человек к ней прибавляется. «Если люди сумеют справится с этим, они справятся с чем угодно», подумал он.

Твисп чувствовал, что затевается нечто значительное. Здесь, в открытом море, он ощущал себя вдали от всего этого. Здесь нет никакого Корабля. Никакой КП. Никаких религиозных фанатиков — всего лишь один умудренный агностик.

Был ли Корабль Богом? А кому какое, к черту, дело? Корабль покинул их насовсем, а это единственное, что имеет значение.

Длинная перекатная волна с легкостью подняла его лодку на высоту, почти вдвое превосходящую остальные волны. Твисп выглянул с этой временной вышки и увидел нечто темное, колыхающееся на поверхности воды далеко впереди. Что бы это ни было, оно находилось в серебристой струе прежнего течения, которое добавляло ему скорости. Он внимательно глядел вперед, пока не подобрался к непонятному пятну гораздо ближе, и тогда сообразил, что это несколько предметов, сбитых волной вместе. Спустя несколько минут он понял, что это за предметы.

«Рвачи!»

Однако криксы помалкивали. Твисп взглянул на них, когда протянул руку к переключателю поля, готовый включить мощность, как только стая нападет. Ни один из рвачей не шевельнулся.

«Странное дело», подумал Квитс. «Никогда не видал спокойных рвачей.»

Он поднял голову, отодвигая край прикрытия над кокпитом, и выглянул. Когда судно приблизилось к стае, Твисп насчитал в ней семерых взрослых рвачей, помимо молодняка, сгрудившегося в центре. Они покачивались на волнах вместе, как темные обрывки пузырчатки.

«Дохлые», сообразил Твисп. «Целая стая рвачей, и все дохлые. Что их убило?»

Твисп слегка расслабился, однако руку с переключателя не убрал… на всякий случай. Но рвачи не притворялись, чтобы подманить его поближе, они были мертвыми. Они соединились в защитный круг. Каждый из взрослых цеплялся лапой за лапу соседа с обеих сторон. Они составили круг передними лапами и клыками наружу, собрав молодняк вовнутрь.

Твисп направил судно вокруг, приглядываясь к рвачам. Как долго они мертвы? Он испытывал искушение задержаться и ободрать хотя бы одного. За шкуры рвачей всегда отлично платили. Но это отнимет драгоценное время, а добыча лишит его части пространства.

«Да и вонять будет.»

Он покружил еще ближе. На таком расстоянии ему было видно, благодаря чему рвачи так быстро приспособились к жизни в воде. Полые шерстинки — миллионы воздушных клеток, которые стали эффективным устройством для поддержания тела на плаву, когда море накрыло сушу Пандоры. Предания гласили, что рвачи когда-то боялись воды, и в те времена полые шерстинки спасали их от ночного холода и дневной жары в пустынных скалах. Благодаря этим полым шерстинкам из шкуры рвачей получались прекрасные одеяла — легкие и теплые. Твисп вновь испытал искушение ободрать парочку рвачей. Они были в недурном состоянии. Однако тогда придется выкинуть за борт часть спасательного оборудования. Чем он может пожертвовать?

Один из рвачей располагал капюшоном, который плавал вокруг его уродливой кожистой головы, как черная мантия. Эксперты говорили, что это атавистическая черта. Большинство рвачей утратили капюшоны в море, превратившись в стройные машины для убийства с саблевидными клыками и острыми, как нож, когтями, достигавшими у крупных экземпляров до пятнадцати сантиметров в длину.

Приподняв угол покрытия, Квитс потыкал в оснащенного капюшоном рвача гарпуном, приподняв его достаточно, чтобы различить, что снизу его тело было обожжено. Глубокая четкая линия вдоль живота. Тело животного еще не окоченело, значит, рвач мертв не более нескольких часов. Самое большее, полдня. Твисп втащил обратно гарпун и заново закрепил покрытие.

«Ожоги?» Твисп был удивлен. Что могло застать врасплох и убить целую стаю — да еще снизу?

Покрутив курсомер, Твисп избрал направление вдоль серебристого течения, сверяясь с компасом и сигналом из Вашона. По радио все еще передавали популярную музыку. Вскоре загадочные рвачи скрылись за горизонтом.

Облака слегка рассеялись, а дождь так и не начался. Твисп выверял курс по просветам в облаках, неверным показаниям компаса и постоянным порывам ветра вдоль прозрачного покрытия над головой. Ветер собрал его параллельными дорожками, хорошо указывавшими ему направление.

Мысли Твиспа вернулись к рвачам. Он был убежден, что это моряне убили их снизу — но каким образом? Возможно, команда морянской субмарины. Если это пример применения морянского оружия, то островитяне перед ним полностью беззащитны.

«Да, но с чего я взял, что моряне могут на нас напасть?»

Может, между морянами и островитянами и есть расхождения, но войны отошли в область древнейшей истории, о них известны лишь записи, сохранившиеся со времен Войны Клонов. И моряне, как известно, прилагают много усилий, чтобы спасать жизнь островитянам.

Но вся планета становится для тебя укрытием, если ты живешь под водой. И моряне хотят заполучить Ваату, это уж точно. Постоянно таскаются наверх с прошениями перевести ее «в более удобное и безопасное место обитания под водой».

— Ваата — ключ к разуму келпа, — говорили моряне. Они говорили это так часто, что слова эти превратились в общее место, но КП была склонна с ними соглашаться. Лично Твисп никогда не верил всему подряд, что говорила КП, но держал это при себе.

По мнению Твиспа, все это было борьбой за власть. Ваата, которая жила себе и жила вместе со своим сотоварищем Дьюком, была для Пандоры тем, что наиболее точно можно назвать «живая святыня». И можно было измыслить какое угодно объяснение того, почему она лежит и не отзывается.

— Она ждет возвращения Корабля, — говорили некоторые.

Но у Твиспа был приятель-техник, которого КП иногда вызывала осмотреть и подправить питающую ванну, в которой обитали Ваата и Дьюк. Техник поднял на смех эти толки.

— Она ничего не делает, кроме как живет, — сказал техник. — И я готов держать пари, что она даже в этом не отдает себе отчета.

— Но в ней есть гены келпа? — спросил его Твисп.

— Конечно. Мы провели тесты, когда всякие там религиозные придурки и морянские наблюдатели отвернулись. Ты же знаешь, для этого надо взять всего несколько клеток. КП удавилась бы. У Вааты есть гены келпа, за это я ручаюсь.

— Так моряне могут оказаться правы относительно нее.

— А кто, мать-перемать, может это знать? — ухмыльнулся техник. — У многих из нас они есть. И все мы притом разные. Может быть, она и получила правильный набор. Или же Хесус Льюис, как уверяет КП, и впрямь сам Сатана. А Пандора — любимое детище Сатаны.

Откровения техника мало изменили основу мировоззрения Твиспа.

«Это все связано с политикой. А вся политика связана с собственностью.»

В последнее время все сводилось к плате за лицензию, формулярам и поддержке правильной политической группировки. Если у тебя был свой человечек внутри, чтобы посодействовать — все шло прекрасно, и твоя собственность обходилась тебе не слишком дорого. Если же нет — и думать забудь. Враждебность, зависть, ревность — вот что на самом деле управляло Пандорой. И еще страх. Твисп навидался этого страха на лицах морян при виде особенно сильно измененных островитян. Людей, которых даже сам Твисп иногда мысленно называл мутью. Страх на грани паники, отвращения, омерзения. Это были чувства, под которыми, как ему хорошо было известно, тоже крылась политика. «Корабль всемогущий», — говорило неприкрытое выражение лиц морян, — «не приведи меня или кого-либо из моих близких заполучить такое тело».

Сигнал прервал мрачные размышления Твиспа. Сонар сообщал, что глубина здесь немногим менее сотни метров. Твисп оглядел морской простор. В серебристое течение с обеих сторон вливались другие. Он чувствовал, как течение бурлит под днищем. Воду вокруг него усеяла плавучая органика — по большей части обрывки келпа, коротенькие кусочки костей. Наверняка это кости крикс, иначе они бы потонули.

«Сотня метров», подумал он. Довольно мелко. Вашон в центре имеет такую глубину. Моряне предпочитают строить там, где большую часть времени мелоководно, вспомнилось ему. Может быть, это морянская область? Твисп огляделся в поисках признаков этого: плавучих флажков, следа субмарины, рассекающего поверхность или поднимающегося из глубины ила. Вокруг было только море и течение, мерно увлекающее лодку. И множество обрывков келпа вдоль течения. Может, это одно из тех мест, где моряне заново высаживают эту штуковину. Келп обнаружил, что в многочисленных спорах насчет келпа придерживается морянской стороны. Больше келпа — больше укрытий и корма для рыб. Места для разведения мальков. А больше рыбы — это больше пищи и для островитян, и для морян. И в более предсказуемых местах.

Глубомер показал постоянную глубину дна девяносто метров. Моряне предпочитали мелководье не без причин. Легче вести торговлю наверху, когда у островов хороший обзор. Опять же истории о том, как моряне стараются возвести над поверхностью моря новую сушу. Может, здесь морянский наблюдательный пост или торговая зона, и они смогут сказать ему хоть словечко — а вдруг они сумели спасти малыша. Кроме того, немногое, что он знал о морянах, пробуждало его любопытство, и возможность встречи с ними волновала его сама по себе.

Твисп начал сочинять историю — этакий вымысел, в котором моряне спасли Бретта. Он зачерпнул горсть келпа и сообразил, что грезит наяву о том, как Бретт был спасен прекрасной девицею и они влюбились друг в друга где-то там, под водой.

«К черту! Это надо прекратить!», подумал Твисп. Греза рассеялась. Однако кусочки ее упорно возвращались, и Квитсу пришлось резко их отбросить.

Одно дело — надежда, подумал он. И совсем другое дело — грезы. Другое… и опасное.

Возможно, это и наилучший век для веры, но это определенно не век веры.

Фланнери О’Коннор, выдержки из писем, из Корабельных архивов

Наблюдавшие за Ваатой в тот день могли бы сказать, что ее волосы ожили, вцепились в ее голову и плечи. По мере того, как возбуждение Вааты возрастало, ее вздрагивания перешли в прогрессирующие судороги. Толстые пряди волос змеились вокруг нее, осторожно оплетая ее тело зародышевой оболочкой.

Судороги смягчились, а затем и прекратились через две минуты двенадцать секунд. Спустя еще четыре минуты и двадцать четыре секунды ее волосяные щупальца вновь сделались волосами. Они распростерлись позади Вааты толстым широким веером. В этой позе Ваату, напряженную, ригидную, лицезрели три смены наблюдателей подряд.

КП не была первой, кто нашел связь между волнением в ванне и погружением Гуэмеса, не была она и последней. Зато она оказалась единственной, кто не был этим удивлен.

«Только не теперь!» подумала она — словно бы она могла найти удобное время для смерти тысяч людей. Вот почему ей нужен был Гэллоу. Это было тем, что она могла пережить, раз уж это сделано, но не тем, что она могла сделать сама. И ничто не умаляло ужасов, которые она вынужденно навоображала себе, когда Ваала лежала, корчась, в своей ванне.

«И чтобы все обнаружилось из-за ее волос!» От одной этой мысли каждый тонюсенький стебелек на плечах и шее КП вставал дыбом.

При первых же внезапных движениях Вааты Дьюк застыл, дернулся, после чего быстро и глубоко впал в шоковое состояние. Единственным его внятным возгласом был визг-скороговорка: «Ма!»

Наблюдатели-медтехники, как моряне, так и островитяне, склонились над краем ванны.

— Да что с ним стряслось? — спросила молоденькая секретарша. Отсутствие у нее подбородка возмещалось крючковатым носом — и все же ее нельзя было назвать некрасивой. КП обратила внимание на ее широкие зеленые глаза и белые ресницы, которые подрагивали, когда она говорила.

Роксэк указала на датчики водруженного над ванной монитора.

— Ускоренное сердцебиение, возбуждение, поверхностное дыхание, постоянно падающее кровяное давление — шок. К нему ничто не прикасалось, а данные исключают удар или внутреннее кровотечение. — КП откашлялась. — Психогенный шок, — заключила она. — Что-то напугало его до полусмерти.

Насильственное отвержение прошлого — это способ труса отказаться от неприятного знания.

Из Анналов

Кратковременные дожди вокруг Твиспа сменились теплым ветром, разогнавшим облака прямо над головой. Малое Солнце вершило свой путь к горизонту. Твисп проверил, сколько дождевой воды набралось — почти четыре литра. Он снял покрытие с кокпита, свернул его и запихал туда, откуда его будет легко быстро извлечь, если погода вновь переменится.

Лишь самое недолгое время Квитс думал о той грезе, в которой Бретт представился ему вместе с красавицей-морянкой. Что за чушь! Морянам нужны нормальные дети. Бретт внизу найдет одно лишь разочарование. При первом же взгляде на его большие глаза родители станут рулить своих дочурок куда подальше от него. Пусть рождения среди островитян и стабилизируются, пусть все больше рождается детей вроде Жераровых близняшек, все больше почти нормальных, таких, как Бретт, рождается с каждым годом — отношение от этого не меняется. Моряне остаются морянами, а островитяне — островитянами. Хотя островитяне и выправляются: все меньше летальных девиантов, все больше продолжительность жизни.

Прозвучал предупреждающий сигнал глубомера, раз и еще раз. Твисп взглянул на него и установил новый нижний предел. Море постепенно мелело. Всего семьдесят пять метров. При глубине пятьдесят метров он сможет различить дно. Одним из полученных в доке подарков был дрейфогляд — органический, изысканно красивый. Роговица на одном его конце могла фокусироваться в соответствии с требованиями. На другой стороне ротообразная апертура сама приспосабливалась к глазам смотрящего. Дрейфогляд мог существовать лишь погруженным большую часть времени в питательный раствор, и он непрерывно рос, становясь со временем слишком большим для маленькой лодки. Обычай предписывал передавать переросток на лодку побольше. Твисп рассеянно погладил гладкую органическую трубку дрейфогляда, ощутив ее рефлекторный ответ, и вздохнул. Что он может надеяться найти на дне, даже если оно и станет достаточно мелководным? Он убрал руку с маленького дрейфогляда и перенес внимание на то, что его окружало.

Воздух был теплым, почти приятным, и довольно влажным после дождя. Море поуспокоилось. Только бурлящее течение тянулось на километр в обе стороны от него. Странно. Твисп никогда не видал таких течений… но ведь Пандора вечно подбрасывает что-то новенькое. Постоянной здесь оставалась лишь погода: она постоянно менялась, и менялась быстро. Твисп взглянул на облака, скопившиеся на западе, отметив, как низко склонилось к горизонту Малое Солнце. Вскоре взойдет Большое Солнце — света больше, видимость меньше. Он оглянулся на голубую полоску вдоль горизонта. Да, там просвет. Темное скопление облаков на западе уходило быстрее, чем мотор даже с помощью течение мог за ним угнаться. Солнечный свет скользил по щекам Твиспа, по его рукам. Твисп устроился поудобнее у штурвала, ощущая это тепло как привет от старого друга. Словно хмурая Пандора улыбнулась его предприятию. Он знал, что находится очень близко к тому месту, где водяная стена накатила на Вашон, а теперь видимость была открытой. Он повел взглядом вдоль горизонта, выискивая темное пятнышко, которое не было бы морем.

«Я здесь, малыш.»

Взгляд его, скользнув влево, различил отчетливую линию бурунов. От этого зрелища волосы на шее у Твиспа поднялись дыбом, а по спине поползли мурашки. Он выпрямился, вперившись в горизонт.

Белая линия в море!

«Водяная стена?» Нет… она не становится ни больше, ни меньше. Просто слева и прямо по курсу белая пенистая линия становилась все отчетливей по мере его приближения. Сонар показывал пятьдесят метров. Твисп вытащил дрейфогляд из контейнера и закрепил его на борту скорлупки, глядящим концом в воду. Наклонившись к ротовой апертуре, Твисп заглянул в нее.

Даже когда глаза его приспособились, Квитс не сразу сумел понять, что же именно видит. То не были перекатывающиеся очертания глубин, которые он видел с субмарины, не был это и ломаный, сюрреалистический ландшафт опасной зоны. Дно подымалось высоко, почти под самую поверхность. Твисп оторвался от дрейфогляда и взглянул на показания сонара: двадцать метров!

Он вновь обратился к изучению дна. Оно располагалось настолько неглубоко, что Твисп мог различить изящные ступени — изогнутые террасы, покрытые зарослями келпа. Скальные заграждения и стены оберегали внешние края террас. Они выглядели искусственными… рукотворными.

«Самая сердцевина морянского келп-проекта!» подумал он.

Он видел многие сегменты проекта, но этот выглядел совершенно иначе и был, как подозревал Твисп, намного больше остальных. Морянские инженеры экспериментировали с келпом, это Квитсу было известно. Предположим, некоторые из насаждений могут жить даже на суше — если такая штука вообще может существовать. Теперь Твиспу было гораздо легче поверить в такое — если эта посадка было тому примером. Моряне и впрямь делали все то, о чем заявляли. Он видел великолепные крепления, тянущиеся под водой на километры, структуры, за которые келп мог цепляться и держаться. Другие плантации были защищены каменными стенами. Островитяне жаловались на плетеные крепления, называя их сетью, в которой запутываются рыболовные субмарины. Твисп этот довод казался сомнительным, если учесть все истории о запутавшихся в сетях морянах. Жалобы островитян не застопорили проект.

Твисп прекратил разглядывать дно и снова взглянул на пенную линию. Серебристое течение влекло его в тревожной близости к этой опасной линии. Он прикинул, что пересечет ее километров через пять. Дальний неумолчный рев сопровождал буруны.

«Может, это волны пенятся вокруг одного из креплений?» размышлял Твисп.

Обе лодки взмыли на волне, верхняя натянула канат, и справляться со штурвалом стало потрудней.

«Прибой!» понял Квитс. «Я вижу самый настоящий прибой!»

Островитяне получали сообщения об этом феномене, но достоверных среди них было мало. Ему пришло в голову, что они лишь потому не могли считаться достоверными, что прибой был редкостью. Крупный остров Эверетт, почти такой же большой, как Вашон, сообщил о том, что наблюдает прибой как раз перед тем, как море Пандоры разорвало ему дно, выбросив его на некую загадочную мель. Эверетт погиб вместе со своими обитателями, напоровшись дном, лет тридцать тому назад.

Прозвучал сигнал курсомера.

Твисп вытянул дрейфогляд, выключил предупреждающий сигнал и потянул штурвальную рукоять к самому животу. Теперь он правил наперерез изгибу большого течения, которое по прежнему сносило его к белой бурунной линии. Течение поменяло характер. Оно перекатывалось и извивалось вдоль поверхности, разворачиваясь волнами. В нем ощущалась некая решительность, целенаправленность, будто оно было живым существом, безжалостно сметающим все на своем пути. Твисп всего-навсего хотел выбраться из него. Никогда он не ощущал подобной силы. Он добавил мотору еще сотню оборотов. И все же риск спалить мотор стоил того — из течения нужно было выбраться.

Лодки дергались на волнах, заставляя Твиспа сражаться со штурвалом. А затем внезапно он вышел на свободное пространство. Белая линия прибоя все еще пролегала слишком близко, но теперь Твисп мог ее миновать. Он еще прибавил оборотов, запуская мотор на полную мощность. Серебристая линия течения делалась все уже и уже, оставаясь за кормой. Она изгибалась, заходя за прибой, и пропадала из виду.

«А что, если малыш угодил сюда?» подумал Твисп. «Бретт может быть где угодно.»

Он склонился над приборами, сверился с сигналом из Вашона и приготовился сообщить о местоположении опасного участка. Приемник мигнул красным — сигнал еще одного острова. Твисп опознал его как Игл — небольшой остров, находящийся от него к северо-западу, почти на границе связи, слишком далеко, чтобы можно было узнать расстояние и запросить перекрестную проверку координат. Глубомер не содержал в своих запасах памяти ни одного подобного промера. Однако точный расчет, ориентировка по солнцу и позывные Вашона помогли ему определить, что серебристое течение увлекло его, самое малое, километров на десять к западу от намеченного курса. Течение несло его быстро, но в результате он так и не сэкономил время, пытаясь достичь места, где водяная стена накатила на Вашон.

Квитс набрал данные о своем местоположении, включил автоматический передатчик и активировал его. Теперь сигнал будет сообщать всем, кто слышит: «опасная мель в этом направлении!»

Затем он оглядел поверхность воды, затеняя глаза ладонью. Никаких признаков присутствия морян — ни буйков, ни флажков. Как есть ничего. Ужасающее течение выглядело не более чем серебряной нитью, прошившей поверхность моря. Твисп считал показания курсомера и приготовился к часу с лишним прилежных точных расчетов. Тем временем ему предстояло вернуться к своему пристальному ожиданию, вывести из которого его могло что угодно необычное.

Раздалось громогласное бурлящее шипение и лязг, внезапно перекрывшее тихую пульсацию мотора и плеск волн о его суденышко.

Твисп едва успел развернуться, чтобы увидеть, как морянская субмарина выпрыгнула из воды носом кверху и вновь завалилась набок. Ее твердые металлические стенки отблескивали золотом и зеленью. Квитс увидел мельком, как ее внешние манипуляторы, все сплошь в активированном состоянии, дергались и корчились, как конечности у припадочного. Субмарина грохнулась без малого в сотне метров от него, подняв сильную волну, которая подкатилась под днище и высоко подняла лодку Твиспа. Он сражался со штурвалом, пока субмарина заваливалась в сторону, а затем снова выпрямилась.

Без лишних размышлений Твисп выжал рукоять штурвала до отказа, разворачиваясь, чтобы поспешить на помощь. Субмарины таких штук не проделывают. Должно быть, команда расшиблась до полусмерти — еще бы ей не расшибиться внутри этого металлического морянского чуда. Команда была в беде.

Пока он приближался, люк субмарины откинулся. Наружу вылез человек, одетый только в зеленые подштанники. Люк уже заливало, субмарина погружалась носом вниз. Волна смыла незнакомца в море. Он поплыл вслепую, мощными крупными гребками, которые удаляли его от избранного Твиспом направления. Позади него субмарина погрузилась, икнув напоследок громадным пузырем.

Твисп переложил курс, чтобы перехватить пловца. Соединив громадные ладони возле рта рупором, Твисп прокричал: «Сюда плыви! Ко мне!»

Пловец не сменил направления.

Твисп широко развернулся и, проходя мимо незнакомца, заглушил мотор и протянул пловцу руку.

Когда на него упала тень лодки, пловец оглянулся и посмотрел испуганно на Твиспа, завидев протянутую руку.

— Добро пожаловать на борт, — произнес Твисп. К слову сказать, то было традиционным островитянским приветствием, не содержащим даже намека на расспросы типа: «Ну и что ты тут, во имя Корабля, делаешь?»

Пловец ухватил Твиспа за руку, и Твисп втянул его вовнутрь, едва не зачерпнув воды, когда бедолага неуклюже цеплялся за борт. Твисп втащил его на самую середину и вернулся к штурвалу.

Пловец минуту постоял там, оглядываясь по сторонам, а тем временем с него натекала лужа. Его голая грудь и лицо были бледными, но не настолько, как у большинства морян.

«Может, это морянин, который подолгу живет наверху?» подивился Твисп. «И что с ним, черт возьми, приключилось?»

Пловец был на вид старше, чем Бретт, но моложе, чем сам Твисп. Его зеленые подштанники совсем потемнели от морской воды.

Твисп взглянул туда, где только что была субмарина. Одни лишь перекаты волны указывали, куда она погрузилась.

— Проблемы? — спросил Твисп, вновь на островитянский лад — эдакое краткое вступление, подразумевающее «какую помощь я могу тебе оказать?»

Незнакомец сел, а потом и лег на спину, прижимаясь лопатками к палубе, и сделал несколько глубоких судорожных вдохов.

«Приходит в себя после шока», решил Твисп, разглядывая его. Незнакомец был невысоким и коренастым, с крупной головой.

«Островитянин?» гадал Твисп. Он так прямо и спросил в надежде, что прямота вопроса приведет незнакомца в чувство.

Незнакомец не сказал ни слова, только вздрогнул.

Ну, хоть какая-то реакция. Твисп некоторое время разглядывал пришельца из моря: темно-коричневые волосы ниспадают на широкий лоб. Карие глаза смотрят на Твиспа прямо из-под густых бровей. Нос у незнакомца широкий, рот широкий, подбородок квадратный. И плечи у него были широкие. Руки, оснащенные мощными бицепсами, сужались в изящные предплечья и стройные запястья. Кисти рук выглядели мягкими, но кончики пальцев были посбитыми до блеска. Твисп видел такие пальцы у людей, проводящих много времени за клавиатурой.

— Ты не думаешь рассказать мне, что случилось? — спросил Твисп, большим пальцем указывая назад, туда, где затонула субмарина.

— Я сбежал, — ответил незнакомец высоким тенором.

— Люк был все еще открыт во время погружения, — добавил Твисп. То было всего лишь замечание вслух — и принимай его, как хочешь.

— Остальная часть субмарины задраена, — ответил незнакомец. — Затопит только технический отсек.

— Это морянская субмарина, — сказал Твисп; еще одно замечание.

Незнакомец оторвался от палубы и сел.

— Нам лучше бы убраться отсюда, — сказал он.

— Мы останемся, пока я буду искать здесь своего друга, — отрезал Твисп. — Его смыло в море недавней водяной стеной. — Он откашлялся. — Ты не хочешь сказать мне, как тебя зовут?

— Кей Тедж.

Твиспу показалось, что он слышал раньше это имя, вот только не может вспомнить, где. А теперь, глядя на Теджа, Твисп припоминал, что вроде бы видел это лицо и раньше… в переходах Вашона, может быть… словом, где-то.

— Мы с тобой не знакомы? — спросил Твисп.

— А тебя как зовут? — поинтересовался Тедж.

— Твисп. Квитс Твисп.

— Не припомню, чтобы нас знакомили, — ответил Тедж. Он снова окинул испуганным взглядом поверхность моря вокруг лодки.

— Ты не сказал, откуда ты сбежал, — сказал Твисп. Еще одно замечание.

— От людей, которые… нам всем будет лучше, если они помрут. Дьявольщина! Я должен был убить их, но не смог себя заставить.

Твисп от потрясения потерял дар речи. Что, все моряне так запросто разглагольствуют об убийстве?

— Но ведь ты отправил их на дно с затопленным техотсеком? — наконец выговорил он.

— И вдобавок в обмороке! Но это же моряне. Они выкарабкаются, как только очнутся. Поскорей! Нам надо убираться отсюда.

— Может, ты не расслышал меня, Кей. Я разыскиваю друга, которого смыло с Вашона.

— Если твой друг жив, он там внизу, в безопасности. Кроме тебя, на поверхности никого нет в окружности километров двадцати. Поверь мне. Я искал. Я потому и вышел, что увидел тебя.

Твисп оглянулся на дальнюю белую линию прибоя.

— Это тоже на поверхности.

— Барьер? Да, но больше нет ничего. Никакой морянской базы, ничего совсем.

Твисп призадумался на минуту: как именно Тедж сказал «морянской». «С ужасом? С отвращением?»

— Я знаю, где тут поисково-спасательная база, — сообщил Тедж. — Мы доберемся до нее до завтрашнего утра. Если твой друг жив… — он смолк.

«Говорит почти как островитянин, поступает совсем как морянин», подумал Твисп. «Проклятье! Где я его все-таки видел?»

— Ты назвал это барьером, — сказал Твисп, глядя на дальний прибой.

— Моряне собираются возвести сушу над поверхностью моря. Это ее часть.

Твисп усваивал услышанное, не давая себе труда верить или не верить. Если это правда, это потрясающе — но сейчас время жарить совсем другую рыбку.

— Значит, ты затопил субмарину и сбежал от людей, которым лучше бы помереть.

Твисп и вполовину не поверил истории Теджа. Морское гостеприимство велит выслушать — но ничто не велит соглашаться.

Тедж обвел окружающее возбужденным взглядом. Второе солнце стояло высоко, но в это время года оно садится быстро, и вскоре их накроет ночьсторона. Твисп был голоден и раздражен.

— У тебя не найдется полотенца и одеял? — спросил Тедж. — Я себе всю задницу застудил!

— Полотенце и одеяла в свертке на корме у тебя за спиной, — сказал Твисп с излишней резкостью оттого, что сам не догадался позаботиться об госте. — Ты увидел меня и вылез в надежде, что я тебя спасу — добавил Твисп, когда Тедж обернулся и нашел сверток.

Тедж, вытиравший волосы, вынырнул из полотенца.

— Если бы я еще немного продержал их под углекислым газом, это бы их убило. Я не смог.

— Не скажешь ли, кто они такие?

— Люди, которые поубивают нас, не отрываясь от завтрака, и при этом крошки не уронят!

Тедж сказал это так, что у Твиспа желудок свело. Тедж верил в то, что говорил.

— Боюсь, у тебя нету курсопрокладчика, — сказал Тедж с некоторым высокомерием.

Твисп усилием воли сдержался и откинул покрытие с прибора, стоявшего у его ног. Он особенно гордился своим относительным компенсатором дрейфа. Стрелка компаса на его верхушке показывала, что они значительно сбились с курса.

Тедж пригнулся, чтобы взглянуть.

— Морянский компас точнее, — сказал он, — но и этот сойдет.

— Между островами — не точнее, — поправил его Твисп. — Острова дрейфуют, и фиксированных точек для его ориентирования нет.

Тедж склонился над прибором и заработал его переключателями с такой уверенностью, что Твисп понял: ему пользоваться этим устройством не впервой. Красная стрелка переместилась к новому объекту.

— Этот курс приведет нас сюда, — сказал Тедж и покачал головой. — Иногда я дивлюсь, как мы вообще можем хоть что-то найти без морянских инструментов.

«Мы?» подивился Твисп.

— Полагаю, ты островитянин, — обвиняюще произнес Твисп, еле сдерживая гнев. — Отсталый мы народ, верно?

Тедж встал и вернулся на прежнее место возле кормы.

— Лучше поработай как следует полотенцем, — посоветовал Твисп. — Ты совсем промеж ушей не протер!

Тедж проигнорировал его выпад и сел, привалясь спиной к корме.

Твисп добавил мотору мощности и двинулся по курсу, указанному стрелкой. «С тем же успехом я мог бы плыть к спасательной базе! Черт бы побрал этого Теджа!» Может, он один из тех съехавших вниз островитян, которые становятся большими морянами, чем сами моряне?

— Может, ты мне расскажешь, что случилось на этой субмарине? — потребовал Твисп. — Раз уж я в этом участвую, я хочу знать, во что ты меня втравил.

Тедж с мрачным выражением лица вновь улегся на палубу. Помолчав, он начал описывать свою вылазку вместе с Гэллоу. Когда он добрался в своем рассказе до Гуэмеса, Твисп перебил его.

— Ты был за штурвалом?

— Клянусь, я не знал, что он собирается сделать.

— Продолжай. Что произошло дальше?

Тедж продолжил рассказ о том, что произошло после затопления Гуэмеса. Все это время Твисп глядел на него с каменным лицом. Один раз Твисп пошарил за штурвалом, чтобы нащупать там лазерное ружье — настоящее морянское лазерное ружье, которое обошлось ему в целый улов мури. Холодное прикосновение оружия некоторым образом успокоило его смятенный рассудок. Он не мог не спрашивать себя: «А что, если Тедж все врет?»

Когда Тедж закончил, Твисп подумал немного прежде, чем задать вопрос.

— Ты привязал команду к сидениям, включая этого самого Гэллоу, и отправил их на дно. Почем ты знаешь, что не убил их?

— Они достаточно свободно привязаны, чтобы освободиться, когда придут в себя.

— Думаю, я бы… — Твисп резко тряхнул головой. — Думаю, ты понимаешь, что имеется только твое слово против их слова, а за пультом управления сидел ты?

Тедж зарылся лицом в одеяло, укрывающее его колени. Плечи его затряслись, и лишь несколько мгновений спустя Твисп понял, что рыдает.

Для Твиспа то было верхом доверия между двумя людьми. У него больше не оставалось сомнений в правдивости рассказанного.

Тедж поднял залитое слезами лицо и взглянул на Твиспа.

— Ты всего не знаешь. Ты не знаешь, каким круглым дураком я оказался. Дураком — и орудием!

А вот теперь все вышло наружу — и как книжник-островитянин всегда хотел быть морянином, и как Гэллоу поймал его на крючок этой мечты, завлекая неповинного островитянина в компрометирующее положение.

— Почему ты не отвел субмарину назад, на спасательную базу? — спросил Твисп.

— Слишком далеко. И потом, откуда мне знать, кто за них, а кто против? Это же тайная организация, даже от большинства морян тайная. Я увидел тебя, и… я должен был убраться от них, убраться с этой субмарины.

«Истеричный мальчишка!» подумал Твисп.

— Моряне не порадуются тому, как ты разгромил их субмарину, — сказал он вслух.

Короткий взрыв горького смеха сотряс Теджа.

— Моряне ничего не потеряют! Они величайшие мусорщики всех времен. Если что на дно упало, к ним попало.

— История занимательная, Кей, — кивнул Твисп. — А теперь я расскажу тебе, что случилось. Насчет Гуэмеса я всему верю, и я…

— Это правда!

— И я рад бы не верить тебе, но не могу. А еще я верю, что тебя втянул Гэллоу. Но я не думаю, что ты так невинен, как представляешься.

— Клянусь тебе, я не знал, что он задумал!

— Ладно, Кей. Верю. И верю, что ты увидел меня на мониторе субмарины. И что вылез, чтобы я тебя спас.

Тедж вздрогнул. Твисп кивнул.

— Ты плыл в сторону от меня, чтобы я наверняка последовал за тобой вместо того, чтобы попытаться достичь субмарины. Ты хотел сойти за морянина, чтобы я отвез тебя на эту базу, и собирался использовать свою осведомленность о разрушении Гуэмеса, чтобы обеспечить себе местечко среди морян наверняка. Ты собирался променять свои сведения на…

— Не собирался я! Клянусь!

— Не клянись, — предостерег Твисп. — Корабль слышит.

Тедж начал было говорить, передумал и умолк. Религиозный блеф обычно срабатывал с островитянами, даже если они и объявляли себя неверующими.

— Чем ты занимался наверху? — спросил Твисп. — На каком острове?

— Игл. Я был… историком и… и техником.

— Ты бывал на Вашоне?

— Пару раз.

— Похоже, тогда-то я тебя и видел. Я редко забываю лица. Историк, значит? Постоянно в помещении. Вот почему ты такой бледный.

— Ты хоть представляешь, — спросил Тедж, — какие исторические документы остались у морян? Моряне сами понятия не имеют, что они в их распоряжении. И о том, какие они ценные.

— Вот Гэллоу и решил, что ты окажешься таким же ценным свидетелем, записывающим его деяния?

— Так он мне сказал.

— Делать историю — не то же самое, что писать ее. Полагаю, это ты уже заметил.

— Кораблю ведомо, что да!

— Ага. Влипли мы с тобой, Тедж. Выбрасывать тебя за борт я не собираюсь. Но меня твоя история не устраивает, понимаешь? Вот если база окажется там, где ты сказал… вот тогда и посмотрим.

— База там, — повторил Тедж. — Ее вышка выступает из воды настолько, что километров за пятьдесят видать.

— Конечно, — согласился Твисп. — А до тех пор сиди на корме, а я останусь у штурвала. И не пытайся уйти оттуда. Ясно?

Тедж молча зарылся лицом в одеяло. Но по сотрясению его тела и судорожным всхлипам Твиспу было ясно, что он все расслышал.

Что самое трудное, когда любовничаешь с мутью? Найти ухо.

Морянская шутка

Следуя за Алэ со скоростью, болезненной для его старых слабых ног, Уорд Киль шагнул в люк, помеченный красным кругом, и оказался в комнате, переполненной бурной деятельностью. Там было множество экранов — и при каждом по технику — по меньшей мере дюжина контрольных панелей с переключателями и надписями в морянском стиле. Индикаторы с буквенными и цифровыми обозначениями подмигивали ему. Киль насчитал десяток больших видеоэкранов, демонстрирующих подводные и надводные виды. И все это размещалось в пространстве, ненамного большем, чем жилище Алэ.

«И никакой толкотни», подумал Уорд.

Совсем как островитяне, эти моряне наловчились использовать ограниченное пространство — хотя Киль и отметил, что помещение, ограниченное по морянским меркам, островитяне назвали бы просторным.

Алэ провела его вдоль панелей и экранов, познакомив со всеми. Каждый сотрудник во время знакомства подымал взгляд, коротко кивал и возвращался к работе. По взглядам, которыми они награждали Алэ, Киль мог сказать, что его присутствие в этой комнате для некоторых морян особо неприятно.

Карин подвела гостя к самой большой панели, расположенной на низком столике, чтобы удобнее обозревать все помещение. Молодого человека за панелью Алэ окликнула «Тень», но отрекомендовала его Дарком Панилем. Фамилию эту Киль вспомнил — несомненно, потомок поэта и историка из первопоселенцев. Над высокими скулами Паниля требовательно горели его темные глаза. Его рот лишь минимально отклонился от прямой линии, когда он откликался на приветствие.

— Что это за место? — спросил Киль.

— Текущий Контроль, — ответила Алэ. — Сейчас вы узнаете все подробности. Сейчас люди заняты срочной работой. Мы не имеем права им мешать. Видите, вон там оранжевые огоньки мигают? Это срочные вызовы поисковых и спасательных команд, которые сейчас на дежурстве.

— Поисковых и спасательных? — переспросил Киль. — Кто-то из ваших людей попал в беду?

— Нет, — ответила она, сжав зубы, — из ваших.

Киль попридержал язык. Он скользил взглядом вдоль всей комнаты по напряженным лицам, изучал каждый экран, какофонию, созданную двумя дюжинами рук техников, барабанящих по клавиатурам. Есть отчего растеряться. Не начало ли это угрозы, о которой упоминала Алэ? Киль с трудом хранил молчание… но ведь Алэ сказала «поисковых и спасательных»? Самое время наблюдать и запоминать.

Сразу же после того, как медики вынесли ему свой смертный приговор, Киль ощутил, что живет в пустоте, которую отчаянно нужно заполнить. Он чувствовал, что даже его долгая служба в Комитете по Жизненным формам сделалась чем-то пустопорожним. Должно же быть что-то большее… то, что станет достойным итогом его жизни, покажет, как он любил свой народ. Он хотел послать весть по всем переходам, гласящую: «Вот как я вас любил». Возможно, ключ к этой необходимости обретался в этой комнате.

— Тень, — прошептала Алэ судье на ухо, — так его друзья зовут, это более приятное имя, чем Дарк — наш самый способный координатор. На его счету очень много спасенных островитян, упавших в море.

Она что, надеялась впечатлить его опекой над жизнями островитян?

— Я и не знал, что дело ведется так формализованно, — тихим сухим голосом произнес Киль.

— А вы полагали, что мы оставляем все на волю случая? — поинтересовалась она, и Киль расслышал короткое презрительное фырканье. — Мы всегда наблюдаем за островитянами во время шторма или водяной стены.

Киль ощутил при этом известии эмоциональный укол. Его гордость была затронута.

— Почему вы делаете это скрытно от нас? — спросил он.

— Полагаете, островитянская гордость перенесет столь пристальное наблюдение? — спросила Алэ. — Вы забываете, Уорд, что я подолгу живу наверху. Вы и так считаете, что мы умышляем против вас. А что ваши люди сказали бы обо всем этом? — Жестом руки она обвела контрольные панели, видеоэкраны, приглушенно побрякивающие принтеры.

— По вашему, островитяне — параноики, — сказал Киль. Он был вынужден признаться себе, что предназначение этой комнаты ранит его гордость. Вашонская служба безопасности также не будет в восторге от такого пристального наблюдения. И возможно, их страхи обоснованны. Киль напомнил себе, что видит только то, что ему показывают.

Большой экран справа демонстрировал массивную часть острова.

— Похоже на Вашон, — заметил он. — Я узнаю его обводы.

Алэ тронула Паниля за плечо, и Киль подивился тому, насколько собственническим было это прикосновение. Паниль оторвался от клавиатуры.

— Мы не помешали? — спросила Карин.

— Покороче.

— Ты не мог бы успокоить страхи судьи Киля? Он узнал свой остров вон там, — Карин кивком указала на экран справа. — дай нам местоположение острова относительно ближайшей водяной стены.

Паниль повернулся к своей панели и набрал код, повернул переключатель и считал данные с тонкой темной полоски наверху панели. Маленький экран наверху показывал уже не повторение надводного вида, а окружающий ландшафт. На квадратике в нижнем правом углу экрана помаргивало «V-200».

— Видимость двести метров, — заметила Алэ. — Совсем неплохо.

— Вашон находится примерно в четырех километрах от нашего подводного барьера эйч-а-девять и движется параллельно стене, — сообщил Паниль. Приблизительно через час мы начнем отводить его в сторону. Водяная стена находится на двухкилометровом расстоянии. Нам придется немного поманеврировать, но опасаться нечего. Все под контролем.

Киль, услышав такие цифры, едва подавил вскрик.

— Что значит — «опасаться нечего»? — спросил он молодого человека, совладав со своим гневом.

— У нас все под контролем… — ответил Паниль.

— Молодой человек, при отклонении такой массы, как Вашон, — покачал головой Киль, — мы рады, если нам удается стабилизировать базовое местоположение при контактах с другими островами. А разминуться с опасностью в двух километрах невозможно.

Уголки рта Паниля приподнялись вверх в напряженной улыбке — в той всезнающей улыбке, которую Киль всегда терпеть не мог. Он видывал эту улыбку на лицах недорослей-начетчиков, полагающих, что старики просто глупы.

— Вам, островитянам, келп не помогает, — отозвался Паниль. — А нам помогает. Поэтому мы здесь, и у нас нет времени на вашу островитянскую паранойю.

— Тень! — предупреждающе прозвенел голос Алэ.

— Прошу прощения. — Паниль вновь склонился над своими приборами. — Но келп дает нам возможность контроля, который удерживал Вашон вдали от реальной опасности на протяжении нескольких последних лет. И другие острова тоже.

«Какое ошеломляющее заявление!» подумал Киль. Краем газа он видел, как пристально следит Алэ за каждым движением Паниля. Молодой человек кивнул чему-то, что вычитал из своих данных.

— Посмотрите сюда, — сказал он. — Ландро! — пожилая женщина в другом конце комнаты взглянула на него и кивнула. Паниль назвал ей серию букв и цифр. Женщина отбила их на своей клавиатуре, подождала, вновь нажала на клавишу, подождала. Паниль склонился над своей клавиатурой. Пальцы его быстро запорхали над нею.

— Посмотрите на экран Тени, — предложила Алэ.

Экран демонстрировал длинную полосу келпа, толстую, тянущуюся вглубь. «V-200» все еще помаргивало в угловом квадратике. Киль оценил глубину прорастания келпа вниз метров в сто. По мере того, как он наблюдал, в заросли келпа открылся боковой проход, толстые лохмы расступились и сплелись с соседними. Проход имел по меньшей мере метров тридцать в ширину.

— Келп контролирует течения, открывая для них подходящие проходы, — сказала Алэ. — Вы видите одну из самых примитивных форм кормового поведения келпа. Таким образом он улавливает холодные течения, богатые питательными веществами.

— Как вы заставляете его отвечать нужным образом? — приглушенным шепотом спросил Киль.

— Низкочастотными сигналами, — сообщила Алэ. — Мы еще не улучшили наш способ, но до этого недалеко. Это очень примитивно, если верить историческим хроникам. Мы ожидаем, что на следующей стадии развития келп включит в свой словарь визуальные образы.

— Вы хотите сказать, что разговариваете с ним?

— Приближенно. Как мать «разговаривает» с младенцем — в этом примерно роде. Мы еще не можем назвать келп разумным, он не способен покуда принимать независимые решения.

Киль начал понимать, откуда взялся всезнающий вид Паниля. Как много поколений островитян пробыли в море и даже не приблизились к подобному достижению? А что еще такого, что островитянам недостает, моряне сумели развить?

— Поскольку все это очень приближенно, мы оставляем большое пространство для ошибок, — добавила Алэ.

— Четыре километра… это безопасно? — спросил Киль.

— Два километра, — поправил Паниль — На данный момент это безопасное расстояние.

— Келп отвечает на серию сигналов, — заверила его Алэ.

«С чего бы им так вдруг распинаться перед высшим островитянским чиновником?» подумал Киль.

— Как видите, — пояснила Алэ, — мы обучаем келп в процессе использования. — Она взяла Уорда за руку, глядя на открывающийся в зарослях келпа проход.

Киль увидел, какой взгляд бросил Паниль на это дружеское рукопожатие Алэ и как отвердела линия его рта.

«Ревность?» гадал Киль. Мысль вспыхнула на мгновение, как огонек свечи на сквозняке. Возможно, это способ вывести Паниля из равновесия. Киль похлопал Алэ по руке.

— Понимаете, почему я привела вас сюда? — спросила Алэ.

Киль попробовал прокашляться, но горло оказалось судорожно сжатым. Безусловно, островитянам следует узнать об этих разработках. Он начинал понимать проблемы Алэ — морянские проблемы. Они совершили ошибку, не поделившись этой информацией. Или… или не совершили?

— Нам еще есть что осмотреть, — сказала Алэ. — Думаю, на очереди гимназия, это ближе всего. Там мы обучаем наших астронавтов.

Киль, полуотвернувшись, разглядывал экраны. Разум его лишь частично сосредоточился на словах Алэ, и он не сразу осознал услышанное? Он развернулся и столкнулся с Алэ, и лишь ее сильная хватка удержала его от падения.

— Я знаю, что вам нужны гибербаки, — сказал он.

— Корабль не оставил бы их на орбите, если бы не предназначал их нам, Уорд.

— Так вот зачем вы возводите ваши барьеры и громоздите сушу посреди моря.

— Мы можем запускать ракеты и отсюда, но это не наилучший способ, — подтвердила Карин. — Нам нужна база на твердой земле над уровнем моря.

— И что вы собираетесь делать с содержимым гибербаков?

— Если записи верны — а у нас нет никаких оснований в этом сомневаться — тогда все богатство жизненных форм в этих контейнерах вернет нас на человеческий путь — к человеческому образу развития.

— А каков он, этот человеческий образ? — спросил Уорд.

— Ну, это… Уорд, жизненные формы в этих контейнерах смогут…

— Я изучал записи. Что вы рассчитываете выиграть в условиях Пандоры посредством, скажем, макаки резус? Или питона? Какой нам толк от мангуста?

— Уорд, но есть же коровы, свиньи, цыплята…

— И киты — и чем они могут нам помочь? Смогут ли они ужиться с келпом? А ведь вы указываете на значение келпа…

— Мы ведь не узнаем, пока не попытаемся, верно?

— Как Верховный судья Комитета по жизненным формам — а ведь именно в этом качестве вы ко мне и обращаетесь, Карин Алэ — я должен напомнить вам, что рассматривал подобные вопросы и раньше.

— Корабль и наши предки принесли…

— Откуда вдруг эти религиозные порывания, Карин? Корабль и наши предки принесли хаос на Пандору. Они не продумали последствия своих действий. Посмотрите же на меня, Карин! Я — одно из этих последствий. Клоны… мутанты… не было ли целью Корабля преподать нам жестокий урок, я вас спрашиваю?

— Какой урок?

— Что есть перемены, способные нас уничтожить. Как легко вы разглагольствуете о человеческом образе жизни! Но как вы определяете, что такое «человеческий»?

— Уорд… мы оба — люди.

— Такие, как мы, Карин. Вот критерий нашего суждения. Человек — это «такой, как я». Мы печенкой чуем: это — человек, если он такой, как я.

— Вы и в Комитете так судите? — Тон Алэ был не то пренебрежительным, не то уязвленным.

— Конечно, так. Но кисть, которой я обрисовываю сходство, очень широка. А широка ли ваша кисть? К слову, вот этот презрительного вида молодой человек, который сидит перед нами — может он посмотреть на меня и сказать: «Он такой, как я»?

Паниль не поднял взгляда, но шея его заполыхала, и он еще ниже склонился над клавиатурой.

— Тень и его люди спасают жизни островитян, — заметила Алэ.

— Конечно, — откликнулся Киль, — и я благодарен. Вот только я хотел бы знать — считает он, что спасает людей или интересные низшие формы жизни? Мы живем в различной среде, Карин. И это различие среды диктует нам разные обычаи. Вот и все. Но я спрашиваю себя, почему мы, островитяне, позволяем вашим стандартам красоты управлять нами? Вот вы, к примеру, могли бы воспринять меня как возлюбленного? — Он поднял руку, чтобы предотвратить ее ответ, и увидел, что Паниль изо всех сил старается игнорировать их разговор. — Я не предлагаю себя всерьез, — вставил Киль. — Просто подумайте обо всем, что с этим связано. Подумайте, как печально, что мне вообще пришлось об этом заговорить.

— Вы самое трудное в общении, — сказала Алэ, осторожно подбирая слова и делая между ними большие промежутки… — человеческое существо… какое я только встречала.

— Вы меня поэтому и привезли сюда? Если вы сумеете убедить меня, то сумеете убедить кого угодно?

— Я не думаю об островитянах, как о мути, — произнесла она. — Вы люди, чьи жизни тоже важны и чье значение для нас всех должно быть очевидным.

— Но вы же говорили, что есть моряне, которые с этим не согласны, — напомнил Уорд.

— Большинству морян неизвестно, с какими проблемами сталкиваются островитяне. Вы должны признать, Уорд, что ваша работа по большей части неэффективна… хотя, конечно, и не по вашей вине.

«Как завуалировано», подумал Киль. «Эвфемизм, да и только.»

— Тогда в чем же наше «очевидное значение»?

— Уорд, каждый из нас решает одну и ту же общую проблему — как выжить на этой планете — несколько с другой стороны. Здесь, внизу, мы собираем компост ради метана и ради плодородной почвы, которая понадобится нам, когда нам придется высаживать растения на суше.

— Изымая энергию из жизненного цикла?

— Задерживая ее, — поправила Алэ. — Суша гораздо стабильнее, когда ее удерживают растения. Нам нужна плодородная почва.

— Метан, — пробормотал он, забыв, что собирался сказать, в свете этих новых откровений, нахлынувших на него. — Вам нужно наше производство водорода!

Ее глаза расширились от его догадливости.

— Нам нужен водород, чтобы достичь космоса, — сказала она.

— А нам он нужен для приготовления пищи, для отопления, для двигателей наших немногих механических устройств, — перечислил Уорд.

— У вас есть и метан.

— В недостаточном количестве.

— Мы выделяем водород с помощью электролиза и…

— Недостаточно эффективно, — возразил Киль. Он старался не выдавать своей гордости, но она все равно звучала в его голосе.

— Вы используете замечательные разделительные мембраны и глубоководное давление, — сказала Карин.

— Один-ноль в пользу биомассы.

— Но нельзя же всю технологию основывать на биомассе, — возразила Алэ. — Посмотрите, как она вас тормозит. Ваша технология должна поддерживать и защищать вас, служить вашему прогрессу.

— Этот спор завязался много поколений назад, — сказал Киль. — Островитяне знают, что вы думаете о биомассе.

— Но спор не завершен, — настаивала Карин. — А с гибербаками…

— Теперь вы идете к нам, — прервал ее Киль, — поскольку мы лучше управляемся с живыми тканями. — Он позволил себе слегка улыбнуться. — И я должен заметить, что вы обращаетесь к нам в случаях особо тонкой хирургии.

— Мы понимаем, что когда-то биомасса стала для вас наиболее удобным средством, чтобы выжить на поверхности, — возразила Карин. — Но времена меняются, и…

— И вы меняете их, — произнес Уорд с вызовом. Он примолк при виде отчаяния, заставившего ее крепче сжать челюсти, приметил, как ярко сверкнули ее синие глаза. — Времена всегда меняются, — промолвил он, на сей раз помягче. — Но вопрос остается прежним: «Как нам наилучшим образом приспособиться к переменам?»

— Все ваши запасы энергии уходят на то, чтобы поддерживать вашу жизнь и вашу биомассу, — выпалила Карин, не смягчившись в ответ. — Островам случается голодать. А мы не голодаем. И в течение жизни поколения мы выйдем под открытое небо на твердую сушу!

Киль пожал плечами. Пожатие было болезненным из-за устройства, поддерживающего его крупную голову. Он чувствовал, как по мере все большего утомления мышцы шеи скручиваются болезненными узлами от затылка к волосам.

— И что вы думаете о старом споре в свете этих перемен? — спросила Алэ. Ее вопрос прозвучал как вызов.

— Вы создаете барьеры, создаете берега, которые могут утопить острова, — сказал Киль. — вы делаете это для распространения морянского образа жизни. Островитяне были бы дураками, не задайся они вопросом — не делаете ли вы все это, чтобы утопить острова, а заодно и всю муть.

— Уорд. — Карин покачала головой прежде, чем продолжить. — Уорд, конец жизни на островах в том виде, в каком вы ее знаете, произойдет при нашей жизни. И это не обязательно плохо.

«Не при моей жизни», подумал он.

— Вы это понимаете? — требовательно спросила она.

— Вы хотите, чтобы я облегчил для вас эти перемены, — произнес Киль. — Сделать меня козлом отпущения, Иудой. Вы слышали об Иуде, Карин? А о козлах?

Заметная тень беспокойства показалась на ее лице.

— Я стараюсь дать вам понять, как скоро островитянам придется меняться. Это факт, и с ним придется считаться, нравится вам это или нет.

— А еще вы стараетесь заполучить наше производство водорода, — заметил Киль.

— Я стараюсь удержать вас выше нашей морянской политической грызни, — вставила она.

— Знаете ли, Карин, что-то я вам не доверяю. Я подозреваю, что вы действуете без одобрения вашего собственного народа.

— С меня довольно, — прервал Паниль. — Я предупреждал тебя, Карин, что островитянин…

— Дозволь мне управиться самой, — возразила Карин, утихомирив его движением руки. — если это и ошибка, это моя ошибка. — Она обратилась к Килю. — Вы можете поверить в возвращение гибербаков или восстановление суши? Вы можете понять значимость восстановления сознательности келпа?

«Это представление», понял Киль. Она разыгрывает его для меня. Или для Паниля.»

— С какой целью и при помощи каких средств? — спросил он, стараясь выиграть время.

— С какой целью? Мы наконец-то достигнем реальной стабильности. Все мы. Это то, что сможет объединить нас.

«Она выглядит такой спокойной, такой лощеной», подумал Киль. «Но что-то все-таки не в порядке.»

— Что для вас самое важное? — спросил он. — Келп, суша или гибербаки?

— Мои люди хотят заполучить гибербаки.

— А ваши люди — это кто?

Она оглянулась на Паниля.

— Большинство — вот кто ее люди, — сказал тот. — Вот так у нас делаются дела.

— А что самое важное для вас, Тень? — спросил Киль, глядя на него сверху вниз.

— Лично для меня? — глаза Паниля неохотно оторвались от экрана. — Келп. Без него вся эта планета — бесконечная борьба за выживание. — Он указал на экраны, от которых, как напомнил себе Киль, зависела жизнь многих островитян. — Вы видели, на что он способен, — добавил Паниль. — Вот сейчас он удерживает Вашон на глубокой воде. Это удобно. Это помогает выжить.

— Вы полагаете, это надежно?

— Да. У нас есть все, что было спасено из старого Редута после катастрофы. И мы хорошо представляем себе, что в этих гибербаках? Они могут подождать.

— Конечно, это меня тревожит, — сказал Киль, взглянув на Алэ. — Я знаю, что предположительно находится в контейнерах. А что говорят ваши записи?

— У нас есть все основания полагать, что в гибербаках содержатся земные формы растительной и животной жизни — все, что Корабль считал необходимым для колонизации. И там должно оказаться около тридцати тысяч человек — сохраняющихся до бесконечности.

Киль фыркнул при словах «есть все основания полагать». «Все-таки они не знают наверняка», подумал он. «Это выстрел вслепую». Он уставился в потолок, думая о кусках плаза и пластали, а заодно и о всей плоти, кружащей вокруг Пандоры год за годом.

— Там может оказаться все, что угодно, — произнесла Карин. — Все, что угодно.

Он знал, что эти слова продиктованы страхом.

— Вы претендуете на то, что представляете большинство морян, — сказал Киль, обвиняюще взглянув на Карин, — но в ваших действиях ощущается неуверенность.

— Есть политические тонкости… — Карин перебила сама себя. — Уорд, наш космический проект будет продолжаться вне зависимости от того, преуспею я с вами или нет.

— Преуспеете? Со мной? — Казалось, ее замысла и махинациям нет конца.

Алэ выдохнула — это прозвучало скорее как шипение, нежели как выдох.

— Если я потерплю поражение, Уорд, для островитян дело плохо. Мы хотим положить начало цивилизации, а не войне. Как же вы не понимаете! Мы предлагаем островитянам сушу для колонизации.

— А-а-хх, какова наживка! — произнес Уорд.

Киль подумал, какое воздействие на островитян окажет это предложение. Многие за него ухватятся — бедно живущие островитяне, такие, как обитатели Гуэмеса, существующие по принципу «что в море поймал, то сразу в рот и сунул». А вот Вашон — дело другое. Но в этом предложении есть и похвальба морянским богатством. Многие островитяне глубоко завидовали этим богатствам. Это все осложнит. Сложность того, что предлагала ему Алэ, начала открываться ему во всех своих переплетениях — проблема, которую предстояло решить.

— Мне нужна информация, — заявил он. — Насколько вы близки к выходу в космос?

— Тень, — окликнула Алэ.

Паниль нажал на клавиши. Экран перед ним продемонстрировал два изображения, разделенные между собой линией посредине. Слева открывался подводный вид на башню, чьи размеры Киль смог оценить лишь тогда, когда сообразил, что крохотные фигурки возле нее — не рыбки, а моряне. Вид справа показывал ту же башню, выступающей из океана, и сравнив увиденное с пропорциями не левой половине экрана, Киль понял, что эта штука торчит над поверхностью метров на пятьдесят.

— Сегодня или завтра, в зависимости от погоды, произойдет очередной запуск, — сообщила Алэ. — Проверочный, первый с человеком на борту, а вскоре после этого мы и за гибербаками сможем отправиться.

— Почему ни один из островов не наблюдал запусков? — спросил Киль.

— Мы направляем вас в сторону от них, — ответил Паниль, пожав плечами.

Киль покачал разболевшейся головой.

— Это объясняет знамения, о которых вы слышали, все эти заявления островитян, что корабль возвращается, — добавила Алэ.

— Как же вы позабавились! — взорвался Киль. — Простодушные островитяне и их примитивные суеверия! — Он яростно уставился на нее. — Вы же знаете, что кое-кто из моего народа заявляет, что ваши ракеты — это знамения того, что наступает конец света. Если бы вы только поставили в известность КП…

— Это было неправильное решение, — сказала Карин. — Мы это признаем. Вот почему вы здесь. И что мы теперь со всем этим будем делать?

Киль почесал голову. Шея страшно болела из-за поддерживающего устройства. Он чувствовал за сказанным еще и подтекст… ключом к которому был Паниль. Алэ говорила по большей части то, что и планировала сказать. Киль был не новичком в политике и понимал, что так, с ходу, никто ему не даст во всем разобраться. Алэ хотела, чтобы он узнал разные вещи — те, что она запланировала. А ему было нужно то, что от него скрывали.

— Как мы сможем смягчить для островитян эту истину? — размышлял Киль.

— У нас нет времени на островитянские философствования, — отрезала она.

Киль присвистнул.

— Это просто другой способ назвать нас лентяями. Но наше время почти целиком уходит на то, чтобы просто остаться в живых. Вы думаете, что мы не деятельны, потому что мы не строим ракет. Но это у нас нет времени. У нас нет времени на красивые фразы и замыслы…

— Прекратите! — выпалила она. — Если мы с вами не сумеем договориться, чего тогда ждать от наших народов?

Киль повернул голову, чтобы посмотреть на нее сперва одним глазом, затем другим. Он подавил улыбку. Две вещи позабавили его. Она была права, и она может терять самообладание. Киль поднял обе руки и потер шею.

Алэ мгновенно сосредоточилась, по многим прежним дипломатическим встречам осведомленная о проблемах Киля.

— Вы устали, — сказала она. — Не хотели бы вы отдохнуть, выпить чашечку кофе или чего-нибудь посущественней?

— Чашка хорошего вашонского кофе устроит меня наилучшим образом, — отозвался Уорд, сдвинув держатель налево. — А еще — снять на время со своей шеи эту проклятую штуковину. У вас, часом, не найдется собакресла?

— Биомасса тут, внизу, редкость, — ответила Алэ. — Боюсь, мы не можем обеспечить вас всем островитянским комфортом.

— Мне просто нужен массаж, — объяснил Киль. — моряне много теряют, не обзаводясь собакреслами.

— Я уверена, что мы сумеем обеспечить вам массаж, — пообещала Карин.

— У нас, внизу, куда меньше проблем со здоровьем, чем у вас наверху, — перебил Паниль. Его взгляд был вновь прикован к экранам, и говорил он, как бы не вполне осознавая собственные слова, и все же Киль не мог пропустить эту реплику мимо ушей.

— Молодой человек, — заметил он. — Я так понимаю, что вы блестящий специалист в своей области. Не давайте уверенности в своих достижениях делать вас безапелляционным в других областях. Вам еще многому предстоит выучиться.

Повернувшись, чтобы опереться на руку Алэ, он позволил увести себя в коридор, чувствуя взгляды, уставленные ему в спину. Отчего-то из-за этих взглядов у него мурашки ползли по хребту.

— Я убедила вас? — спросила Алэ.

Киль ковылял рядом с ней, ноги у него болели, голова раскалывалась от обрывков информации, которая вскоре обрушится, как ему довелось узнать, на его народ.

— Вы убедили меня в том, что моряне это сделают, — ответил Уорд. — У вас хватит и денег, и организованности, и решимости. — Он споткнулся и вновь выпрямился. — Не привык я к палубам, которые не покачиваются, — заметил он. — Жить на суше для ветерана нелегко.

— Так все и не переселятся на сушу за один раз, — возразила Карин. — Только те, кто особенно остро в этом нуждается. Мы думаем, что острова надо будет пришвартовать… или сделать плоты для такой близкой швартовки. Они будут предназначены для временного проживания, пока земледелие не наладится.

Киль призадумался на минуту.

— Вы долго над этим размышляли.

— Так и есть.

— Организовывали для островитян их жизнь и…

— Старались придумать, как всех вас спасти!

— Ой ли? — Киль расхохотался. — Распихав нас по прибрежным плотам?

— Они идеальны, — ответила Алэ, и Киль увидел в ее глазах искреннее восхищение. — А когда нужда в них минует, мы сможем дать им отмереть и использовать их на удобрения…

Киль не смог сдержать горечи.

— Вы не понимаете, Карин. Мне это ясно. Остров — это не мертвый кусок… земли. Он живой! Это наша мать! Она поддерживает нашу жизнь, и мы относимся к ней с заботливой любовью. А вы приговариваете нашу мать к участи мешка удобрений.

Некоторое время она смотрела на него в упор.

— Вы думаете, — сказала она затем, — что островитяне — единственные, кто отказывается от своего образа жизни. Те из нас, кто выйдут наверх…

— Сохранят для себя и глубины, — подхватил Киль. — Вы не перерезаете пуповину. Мы при этом переходе пострадаем куда сильнее. А вы это охотно игнорируете.

— Да не игнорирую я это, черт возьми! Вот почему вы здесь!

«Пора заканчивать перепалку», подумал он. «Пора показать ей, что я ей на самом деле не верю и не доверяю.»

— Вы скрываете от меня информацию, — обвинил он. — Я изучил вас за долгое время, Карин. Что-то кипит внутри вас, что-то важное и значительное. Вы стараетесь контролировать то, что я могу узнать, скармливаете мне избранные сведения, чтобы заручиться моим сотрудничеством. Вы…

— Уорд, я…

— Не перебивайте. Самый быстрый способ заручиться моим сотрудничеством — это откровенность. Поделитесь со мной всем. Я помогу, если это будет нужно. Но я не помогу, я буду сопротивляться, если вы по прежнему будете скрывать от меня хоть что-нибудь.

Карин остановилась у закрытого люка и окинула его рассеянным взглядом.

— Вы меня знаете, Карин, — настаивал он. — Я говорю то, что думаю. Я буду с вами бороться. Я уеду… если вы не удержите меня силой… и я буду противостоять…

— Хорошо же! — Карин яростно взглянула на него. — Удерживать вас? Я бы и помыслить не посмела. Другие могут, но я не смогу. Вы хотите откровенности? Очень хорошо. Беда уже стряслась, Уорд. Остров Гуэмес утонул.

Киль моргнул, словно это движение век могло лишить ужаса то, что она сказала.

«Целый остров утонул!»

— Итак, — рявкнул он, — ваш бесценный текущий контроль — контроль за течениями! — не сработал. Вы загнали остров в…

— Нет. — Она покачала головой, чтобы подкрепить свои слова. — Нет! Нет! Кто-то сделал это намеренно. Это не имеет ничего общего с текущим контролем. Это жестокий, порочный акт разрушения.

— Кто? — спросил он тихим от потрясения голосом.

— Мы пока не знаем. Но жертвы насчитываются тысячами, и мы все еще подбираем выживших. — Она повернулась, чтобы открыть люк. В медлительности ее движения Киль впервые увидел признаки приближения старости.

«Она все еще что-то скрывает», думал Уорд, следуя за Карин в ее обиталище.

Люди проводят жизнь в лабиринтах. Если, пройдя очередной, они не могут найти новый, они строят его себе сами. Что за страсть испытывать себя?

«Вопросы Авааты», из Анналов

Дьюк начал сыпать проклятиями, корчиться в своей питательной ванне и стучать кулачками по ее органическим стенкам, пока вдоль всего края ее не пошли синие пятна.

Наблюдатели вызвали КП.

Время было позднее, и Симона Роксэк собиралась лечь спать. Когда пришел вызов, Симона набросила на голову свое любимое одеяние, покрыв им крепкие изгибы грудей и бедер. Пурпурное достоинство наряда изгоняло даже малейший намек на женственность. Симона поспешила прочь из своего жилища по коридорам, на ходу одергивая наряд, чтобы придать ему хоть частично дневную пристойность. Она вошла в сумрачное обиталище, где вели свое существование Ваата и Дьюк. Беспокойство ее было очевидным. Опустившись на колени возле Дьюка, она заговорила.

— Я здесь, Дьюк. Это капеллан-психиатр. Чем я могу тебе помочь?

— Помочь мне? — завопил Дьюк. — Ах ты, чирей на заднице беременной свиноматки! Ты даже самой себе не можешь помочь!

Потрясенная КП поднесла руку к вуали, прикрывавшей рот. Она, конечно же, знала, что такое свиноматка — одно из созданий Корабля, самка кабана. Это она хорошо помнила.

«Беременная свиноматка?»

Симона Роксэк не смогла удержаться и не погладить стройными пальцами гладкую плоскость живота.

— Единственные свиньи находятся в гибербаках, — сказала она. Ей пришлось сосредоточиться на том, чтобы говорить достаточно громко, чтобы Дьюк мог ее услышать.

— Ты так думаешь?

— Почему ты ругаешься? — спросила КП. Она пыталась придать своему тону надлежащую почтительность.

— Ваата сновидит меня в ужасные вещи, — простонал Дьюк. — Ее волосы… они повсюду, по всему океану, и она разрывает меня на кусочки.

КП уставилась на Дьюка. Тело его виднелось мутным пятном из-под питательного раствора. Губы его искали поверхности, словно рыбьи. Он выглядел невредимым.

— Я не понимаю, — произнесла КП. — Вроде ты не поврежден.

— Я что, не говорил, что она меня сновидит? — простонал Дьюк. — Сны убивают, если ты не можешь выбраться. Я утону там. Весь до последнего кусочка утону.

— Ты не тонешь, — заверила его КП.

— Да не здесь, бабуиниха! В море!

«Бабуиниха», подумала она. Еще одно создание Корабля. Почему Дьюк вспоминает создания Корабля? Возвращаются ли они, в конце концов? Но откуда ему знать? Симона подняла взгляд и обвела им перепуганных наблюдателей, обступивших органическую ванну. Может, один из них?.. Да нет, это невозможно.

— Она не хочет слушать, — объявил Дьюк внезапно четко и неожиданно внятно. — Они говорят, а она не хочет слушать.

— Кто не хочет слушать, Дьюк? Кто эти «они»?

— Ее волосы! Ты что, не слышала, что я сказал? — Дьюк ударил слабым кулачком в стенку ванны возле КП. Она с отсутствующим видом вновь погладила свой живот.

— Создания Корабля должны быть возвращены на Пандору? — спросила Роксэк.

— Возвращайте их куда хотите, — вымолвил Дьюк. — Только не давайте ей уснить меня обратно в море.

— Ваата желает вернуться в море?

— Говорю же, она сновидит меня. Она сновидит меня прочь.

— Так сны Вааты реальны?

Дьюк отказался отвечать. Он только застонал и забился на своем краю ванны.

Роксэк вздохнула. Она смотрела через всю ванну на громаду Вааты, живущую… дышащую. Волосы Вааты, словно водоросли, колыхались на волнах, поднятых бьющимся Дьюком. Как могут волосы Вааты пребывать в океане и одновременно здесь, в Вашоне? Возможно, в снах. Может, это еще одно чудо Корабля? Волосы Ваата уже почти отросли настолько, чтобы их следовало остричь — уже около года прошло. А все эти отстриженные волосы Вааты… были ли они по прежнему неким образом связанными с ней? ничто не может быть невозможным в царствии чудес.

Но как волосы Вааты могут разговаривать?

Роксэк снова вздохнула. Беспокойное дело — работа капеллана-психиатра. Ей предъявляются чудовищные требования. Слухи об этом разнесутся не позже утра. Наблюдателей замолчать не заставишь. Слухи, искаженные сплетни. Нужно высказать какую-нибудь интерпретацию, нечто решительно, способное успокоить. Нечто подходящее, чтобы предотвратить опасные пересуды.

Она встала, скривившись от боли в левом колене.

— Следующая часть волос Вааты не будет отдана верующим, — сказала она, вглядываясь в благоговейные лица наблюдателей вокруг ванны. — Все до последней прядки должно быть отдано морю в качестве жертвоприношения.

У ее ног застонал Дьюк.

— Сука! Сука! Сука! — закричал он весьма отчетливо.

На эту реплику Роксэк отреагировала мгновенно, будучи подготовлена к ней предыдущим бормотанием Дьюка. Сука — это самка собаки. КП поняла: великие события ожидают Пандору. Ваата в снах ведет Дьюка к потрясающим переживаниям, а Дьюк призывает создания Корабля.

Вновь окинув взглядом благоговейных наблюдателей, Роксэк подробно это объяснила. Она была довольна, когда головы склонились, выражая согласие.

Все обитатели Пандоры будут свободны, когда первые дирижаблики подымутся с поверхности моря.

Лозунг морянского проекта «келп»

Пять ударов водяного барабанчика прозвучали, словно музыка, подымая Бретта вверх… вверх… вверх из недр сна, в котором он дотягивался до Скади Ванг, но так ни разу ее и не коснулся. Всякий раз он падал в глубину, подобную той, в которую погрузился, когда водяная стена смыла его с Вашона.

Бретт открыл глаза и узнал комнату Скади. Освещение было выключено, но его вбирающие малейшую частичку света глаза различили ее руку между их постелями. Рука высунулась из-под одеяла и сонно шарила по стене в поисках выключателя.

— Немного выше и правее, — посоветовал Бретт.

— Ты видишь? — В ее голосе звучало удивление. Рука ее перестала шарить и нашла выключатель. Яркий свет залил комнату. Бретт глубоко вдохнул, выдохнул и потер глаза. Свет отдавался в них болью до самых висков.

Скади выпрямилась, сидя на постели, прикрыв грудь одеялом.

— Ты видишь в темноте? — настаивала она.

— Иногда это очень удобно, — кивнул Бретт.

— Тогда твоя скромность не такая твердокаменная, как я думала.

Она выскользнула из-под покрывал и оделась в костюм в желто-зеленую вертикальную полоску. Бретт старался не смотреть, как девушка одевается, но глаза его не слушались.

— Через полчаса у меня проверка инструментов, — сообщила Скади. — А потом я выплываю на дежурство.

— А что я должен сделать насчет… ну, насчет регистрации?

— Я о тебе уже доложила. Я управлюсь через несколько часов. Гулять не ходи: можешь заблудиться.

— Мне нужен проводник?

— Друг, — поправила она и вновь быстро улыбнулась. — Если проголодаешься — еда вон там. — Девушка указала на альков в противоположном конце комнаты. — Когда я вернусь, ты зарегистрируешься. Или за тобой кого-нибудь пришлют сюда.

Бретт обвел взглядом комнату, чувствуя, как она съежится, когда Скади уйдет, и ему нечего будет делать.

— Ты плохо выспался? — спросила Скади.

— Кошмары, — ответил он. — Не привык я спать в неподвижности. Все такое… мертвое, такое тихое.

Улыбка промелькнула белизной на ее смуглом лице.

— Мне пора. Раньше уйду, раньше вернусь.

Когда люк захлопнулся за ней, тишина в маленькой комнате надавила на уши Бретта. Он посмотрел на кровать, где впала Скади.

«Я один.»

Он знал, что не сможет уснуть. Он не сможет оторвать свое внимание от легкого отпечатка, оставленного телом Скади на второй постели. До чего маленькая комната — и почему она казалась больше, пока Скади была здесь?

Сердце его внезапно забилось быстрее, и чем сильнее оно билось, тем сильнее Бретту сдавливало грудь, когда он пытался вздохнуть поглубже.

Он выскочил из постели, оделся и принялся расхаживать. Взгляд его метался по комнате туда-сюда — раковина и краны, буфет с похожими на раковины штуковинами по углам, люк перед ним… все сплошь из дорогого металла, но все такое прямоугольное, такое жесткое. Краны были сделаны в виде блестящих серебряных дельфинчиков. Бретт потрогал их и стенку позади них. Эти два металла были совершенно разными на ощупь.

В комнате не было иллюминаторов или смотровых щелей — ничего, откуда можно было бы выглянуть наружу. В стенах, покрытых волнистым, наподобие келпа, рисунком, было прорезано лишь два люка. Бретт чувствовал, что его переполняет энергия, которую некуда девать.

Он застелил постели в дневное положение и вновь зашагал по комнате. Что-то так и бурлило в нем. Грудь сдавило сильнее, и целый рой черных пятне завертелся у него перед глазами. Вокруг нет ничего, подумал он, только вода. Громкий звон наполнял его уши.

Внезапно Бретт распахнул внешний люк и выскочил в коридор. Он знал лишь одно: ему нужен воздух. Он рухнул на одно колено, задыхаясь.

Двое морян остановились подле него. Один схватил Бретта за плечо.

— Островитянин, — сказал он. В голосе его не было ничего, кроме интереса.

— Полегче, — окликнул другой. — Ты в безопасности.

— Воздуха! — прохрипел Бретт. Что-то тяжело давило ему на грудь, и сердце в сдавленной груди все убыстрялось.

— Здесь полно воздуха, сынок, — сказал тот, что держал его за плечо. — Вдохни глубоко. Прислонись ко мне спиной и вдохни глубоко.

Бретт почувствовал, как вцепившееся в него напряжение приподняло один костлявый палец, потом еще один. Позади него послышался еще один голос, властный.

— Кто оставил муть в одиночестве? — Какая-то возня, затем возглас. — Доктор! Сюда!

Бретт старался дышать быстро и глубоко, но не мог. Он слышал свист в своем сведенном судорогой горле.

— Расслабься. Дыши медленней и глубже.

— Отнесите его к иллюминатору, — велел властный голос. — Куда-нибудь, откуда можно посмотреть наружу. Обычно это помогает.

Чьи-то руки распрямили Бретта и подхватили его под мышки. Его губы и кончики пальцев покалывало, словно от электрического тока. К нему склонилось лицо, похожее на туманное пятно.

— Ты когда-нибудь бывал внизу раньше?

Губы Бретта шевельнулись в безмолвном: «Нет». Он не был уверен, что сможет идти.

— Не бойся, — сказало пятно. — Это в первый раз часто случается. С тобой будет все в порядке.

Бретт начал осознавать, что люди торопливо несут его куда-то вдоль светло-оранжевого коридора. Чья-то рука похлопала его по плечу. Покалывание отступило, черный рой перед его глазами начал блекнуть. Несущие его люди остановились, опустили его на палубу, затем усадили. В голове у него прояснилось, и Бретт увидел цепочку огоньков. Огоньки у него над головой были прикрыты пыльными футлярами. Их заслонила чья-то голова — по прикидкам Бретта, человек одних примерно лет с Твиспом, окруженный ореолом темных волос.

— Ты чувствуешь себя лучше? — спросил он.

— Я чувствую себя идиотом, — кое-как прохрипел Бретт пересохшим ртом.

Под внезапный взрыв всеобщего смеха Бретт приподнял голову и поглядел через широкий иллюминатор на море. Там низкой горизонтальной полосой пролегал келп, в его зарослях суетилось множество рыбок. Это зрелище подводной жизни сильно отличалось от того, что можно было видеть сверху через дрейфогляд.

— Все в порядке, сынок, — сказал мужчина, похлопав его по плечу. — Всякий иной раз чувствует себя идиотом. Но это лучше, чем быть идиотом, верно?

«Так мог бы сказать Твисп», подумал Бретт и улыбнулся длинноволосому морянину.

— Спасибо.

— Самое лучше для тебя, молодой человек, — сказал морянин, — это вернуться в тихую комнату. Снова попытаться побыть одному.

От одной этой мысли у Бретта вновь заколотилось сердце. Он вновь представил себя в одиночестве в этой крохотной комнатушке с металлическими стенами, а вокруг вся эта вода…

— Кто тебя привел? — спросил морянин.

— Я никому не хочу неприятностей, — заколебался Бретт.

— Неприятностей и не будет, — заверил его доктор. — Мы может отозвать того, кто тебя привел, с его дежурства, чтобы он мог облегчить тебе приспосабливание к здешней жизни.

— Скади… Скади Ванг привела меня.

— О! Так тебя уже дожидаются. Лекс, — окликнул он кого-то вне поля зрения Бретта, — вызови Скади из лаборатории. — Врач вновь обратил свое внимание на Бретта. — Спешить некуда, но тебе все же надо привыкать быть одному.

— Она уже идет, — сказал голос у Бретта за спиной.

— Многим островитянам поначалу приходится тяжело внизу. Я бы сказал, каждому, так или иначе. Некоторые приходят в себя сразу, другим на это требуется несколько недель. Ты, похоже, одолел это.

Кто-то сбоку от Бретта приподнял его подбородок и поднес к его губам сосуд с водой. Вода была холодной, с легким привкусом соли.

Бретт увидел, как Скади мчится по длинному коридору с искаженным от беспокойства личиком. Морянин помог Бретту подняться на ноги, ухватив его за плечо, а потом заторопился навстречу Скади.

— У твоего приятеля был приступ стресса, — бросил он ей на ходу, обернувшись. — Потренируй его на одиночество, пока он не научится справляться с паникой.

Скади в благодарность помахала ему вслед, а затем помогла Бретту совершить обратный путь к ее комнате.

— Я должна была остаться, — сказала Скади. — Ты мой первый спасенный, и мне казалось, что ты так хорошо справляешься…

— Мне тоже так казалось, — ответил он, — так что не расстраивайся. Кто был этот доктор?

— Тень Паниль. Я работаю в его отделении Поисково-Спасательной службы, в текущем контроле.

— А я думал, он врач, все говорили…

— А он и есть врач. У всех в ПСС есть эта квалификация. — Скади взяла его за руку. — Ты в порядке?

— Это было так глупо с моей стороны, — покраснел Бретт. — Я просто почувствовал, что мне не хватает воздуха, а когда я вышел в коридор…

— Это я виновата, — настаивала она. — Я совсем позабыла о приступах стресса, а ведь нас этому учили. Но мне казалось… ну, как будто ты всегда был здесь. Я не воспринимала тебя как новичка.

— Воздух в коридорах такой влажный, — заметил Бретт. — Прямо сплошная вода.

— Но теперь ты в порядке?

— Да. — Бретт глубоко вдохнул. — Только… ну, промок малость.

— Иногда здешний воздух такой влажный, что в нем белье полоскать впору. Некоторым островитянам приходится носить с собой контейнеры с сухим воздухом, пока они привыкнут. Если тебе уже лучше, нам бы стоило сходить зарегистрироваться. Тебя уже поджидают. — В ответ на его вопросительный взгляд она лишь пожала плечами. — Тебе ведь нужно пройти собеседование.

Он так и уставился на нее, успокоенный ее присутствием, но все же лелея в душе внезапное чувство пустоты. Островитяне были наслышаны о том, какая зарегулированная жизнь у морян — в этом отчитывайся, на то проверяйся. Он хотел было расспросить Скади об этом собеседовании, но им помешала группа морян, с грохотом волокущих оборудование — контейнеры, носилки, шланги.

— Что случилось? — крикнула Скади им вслед.

— Жертв катастрофы привезли, — проорал в ответ один из них.

Ожили громкоговорители на потолке.

— Код оранжевый! Код оранжевый! Всему дежурному персоналу проследовать по своим станциям. Это не учебная тревога. Это не учебная тревога. Очистить причальные отсеки. Очистить коридоры. Дежурные станции предназначены только для персонала. Только для персонала. Всем прочим прибыть на другие станции. Медицинским службам занять места в коридорах и травмопунктах. Код оранжевый. Это не учебная…

Все больше морян пробегало мимо них.

— Очистить коридоры! — прокричал один.

— Что случилось? — крикнула ему вслед Скади.

— Остров затонул за Мистральным барьером. Сейчас вносят уцелевших.

— Это не Вашон? — закричал Бретт.

Моряне убежали, оставив его без ответа.

Скади потянула его за руку.

— Скорей. — Она провела его в боковой коридор и втолкнула в отверстие большого люка, скользнувшего в сторону при ее прикосновении. — Мне придется оставить тебя здесь и явиться на мою станцию.

Бретт проследовал за ней через двойной люк в кафе. Вдоль стен были расставлены низенькие столики в кабинках. Другие столики располагались по всей комнате. Ряды пластальных колонн разделяли их между собой. Каждая колонна была оборудована обслуживающим лотком. За угловым столиком сидели двое, склонившись над его поверхностью друг к другу. Скади торопливо повела Бретта к этому столику. Когда они приблизились, сидящий справа стал виден отчетливо, и Бретт споткнулся. Каждый островитянин знал это лицо — эту крупную голову на удлиненной шее, поддерживаемую специальным устройством: Уорд Киль!

Скади остановилась у столика, держа Бретта за руку. Ее внимание было обращено на спутницу Киля. Бретт узнал эту рыжеволосую женщину. Он видел ее мельком в Вашоне. До того, как он повстречал Скади, Бретт считал Карин Алэ прекраснейшей из ныне живущих женщин. Он не нуждался в негромких пояснениях Скади.

— Здесь должны были оказаться работники службы регистрации, — сказала Алэ, — но они разошлись оп своим станциям.

Бретт мучительно сглотнул и посмотрел на Киля.

— Господин судья, говорят, что целый остров затонул.

— Это был Гуэмес, — холодно произнес Киль.

— Уорд, — вмешалась Алэ, взглянув на Киля, — я предлагаю вам и юному Нортону пройти в мою квартиру. Не задерживайтесь в коридорах и оставайтесь у меня, пока я с вами не свяжусь.

— Я должна идти, Бретт, — сказала Скади. — Я приду за тобой, когда все это закончится.

Алэ взяла Скади за руку, и они умчались прочь.

С болезненной медлительностью Киль выбрался из-за стола и постоял немного, позволяя ногам привыкнуть к новому положению.

Бретт прислушивался к шагам людей, мчащихся по коридору.

Киль старательно заковылял к люку.

— Пойдем, Бретт.

Когда они вышли в коридорчик, ведущий к выходу, люк перед ними зашипел, открываясь, и на Бретта пахнуло чесноком, поджаренным в оливковом масле и еще какими-то незнакомыми приправами. Мужской голос прикрикнул: «Вы, двое! Покинуть коридор!»

Бретт развернулся. В проходе люка, ведущего на кухню, стоял крепко сбитый мужчина с темно-пепельными волосами. Его довольно плоские черты лица сменили злое выражение на принужденную улыбку, едва он только отвел взгляд от Бретта и узнал Киля.

— Прошу прощения, господин судья, — извинился мужчина. — Не узнал вас спервоначалу. Но вам все равно не место в коридоре.

— Нам было велено оставить это место и дожидаться посланника Алэ у нее, — объяснил Киль.

Мужчина отступил на шаг и сделал жест в сторону кухни.

— Пройдите сюда. Вы можете занять бывшую квартиру Райана Ванга. Карин Алэ будут извещена.

Киль тронул Бретта за плечо.

— Это ближе, — сказал он.

Мужчина провел их в большую комнату с низким потолком, залитую мягким светом. Бретт не смог обнаружить источника света — казалось, он сам по себе омывает комнату нежными волнами. Толстые светло-голубые ковры ласкали босые ноги Бретта. Казалось, единственным предметом обстановки были пухлые подушки, коричневые, терракотовые и темно-синие, но Бретт, знавший морянскую привычку убирать мебель в стены, подозревал, что остальные предметы меблировки просто скрыты за занавесями.

— Вам будет здесь удобно, — заметил мужчина.

— Кого я имею удовольствие благодарить за гостеприимство? — осведомился Киль.

— Меня зовут Финн Лонфинн, — отрекомендовался мужчина. — Я был одним из слуг Райана Ванга, а теперь я присматриваю за этим жильем. А ваш юный друг, он?..

— Бретт Нортон, — ответил Бретт. — Я как раз шел на регистрацию и собеседование, когда прозвучал сигнал тревоги.

Бретт разглядывал комнату. Он никогда не видел ничего подобного. Во многих отношениях обстановка слегка напоминала островитянскую — весь металл прикрыт тканью, по большей части явно верхнего производства. Но палуба не двигалась. Только воздух тихонько пульсировал в системе вентиляции.

— У вас есть друзья из Гуэмеса? — поинтересовался Лонфинн.

— КП родом с Гуэмеса, — напомнил ему Киль.

Брови Лонфинна приподнялись, и он перевел взгляд на Бретта. Бретт почувствовал, что вынужден ответить.

— Я не думаю, что знаком с кем-нибудь с Гуэмеса. Мы не проходили ближним дрейфом со времени моего рождения.

— Лонфинн вновь обернулся к Килю.

— Я ведь про друзей спрашивал, а не про КП.

И в его голосе Бретт услышал, как захлопывается люк, отделяющий морян от островитян. Слово мутант пролегало между ними. Симона Роксэк — это муть; возможно, друг Уорд Киля, тоже мути… а может, и нет. Кто может назвать другом того, кто выглядит вот так? КП не могла быть нормальным объектом дружеских отношений. Бретт внезапно ощутил угрозу.

Киль понял, внезапно ужаснувшись, что мнение Лонфинна об очевидном превосходстве морян не так уж и безобидно. Такое отношение было обычным в среде менее образованных морян, но Киль ощутил, что и его наполняет беспокойство, вызванное внезапным внутренним пробуждением.

«Ведь я был готов согласиться с его суждением! Часть меня все время принимала, как само собой разумеющееся, то, что моряне лучше.»

Неосознанное убеждение, воспитанное долгими годами, распустилось в душе Киля, подобно ядовитому цветку, заставив его проявиться с такой стороны, которой он в себе даже и не подозревал. Осознание этого наполнило Киля гневом.

— У вас есть приятели на Гуэмесе? — настырно выспрашивал Лонфинн. — Как жаль, что кое-кто из ваших невезучих сотоварищей был изуродован или погиб. Но ведь уродство и смерть — это естественная часть вашей жизни.

— Вы говорили, что были раньше слугой, — промолвил Киль. — Вы хотите сказать, что в этой квартире никто больше не живет?

— По закону она принадлежит Скади Ванг, насколько я понимаю, — ответил Лонфинн. — Но она говорит, что жить здесь ей не хочется. Полагаю, в ближайшее время это жилье будут сдавать, а деньги перечислять на счет Скади.

Бретт изумленно воззрился на него, а затем вновь оглядел просторную квартиру — такую богатую.

Все еще потрясенный своим внутренним открытием, Киль доковылял до кучи синих подушек и опустился на них, вытянув перед собой больные ноги.

— Счастье, что Гуэмес — остров маленький, — заметил Лонфинн.

— Счастье?! — вырвалось у Бретта.

— Я имел в виду, — пожал плечами Лонфинн, — насколько ужаснее оказалась бы катастрофа, будь это один из крупных островов… да вот хотя бы Вашон.

— Мы знаем, что вы имели в виду, — со вздохом произнес Киль. — Я знаю, что моряне называют Гуэмес «гетто».

— Но… но ведь это ничего не значит, — вымолвил Лонфинн. Едва он понял, что теперь он вынужден защищаться, как в его голосе появились гневные нотки.

— Нет, это значит, что крупные острова обязаны время от времени оказывать помощь Гуэмесу — и пищевыми запасами, и медицинским оборудованием, — настаивал Киль.

— Да, с Гуэмесом не поторгуешь, — признал Лонфинн.

Бретт переводил взгляд с одного собеседника на другого, ощущая подводные течения. За их словами крылся подтекст — но Бретт подозревал, что ему требуется куда лучшее знание морян, чтобы понять, что это за подтекст. Он только ощущал за каждым из аргументов еле скрываемый гнев. Бретт знал, что некоторые островитяне обзывали Гуэмес «спасательной шлюпкой Корабля». Кличка была шутливой, но Бретт понимал ее смысл: это значило, что на Гуэмесе было полным-полно БогоТворителей — людей глубоко верующих, фундаменталистов. Неудивительно, что КП была уроженкой Гуэмеса. В устах островитян шутки по поводу Гуэмеса не звучали обидно — а вот выслушивать инсинуации Лонфинна оказалось болезненно.

Лонфинн пересек комнату, проверил люк и обернулся.

— Люк ведет из этого холла в гостевые спальни — на случай, если вы захотите отдохнуть. — Он снова обернулся к Килю. — Полагаю, эта штука у вас на шее здорово вас утомляет.

— Безусловно. — Киль потер шею. — Но я знаю, что всем нам приходится в этой жизни терпеть многие вещи, которые нас утомляют.

— Хотел бы я знать, почему морян никогда не назначали КП? — проворчал Лонфинн.

Ответил ему Бретт, припомнив одно из замечаний Твиспа как раз по этому поводу.

— Я думаю, — повторил он за Твиспом, — что у морян есть множество других дел и им попросту неинтересно.

— Неинтересно? — Лонфинн уставился на Бретта так, словно в первый раз его увидел. — Молодой человек, я не думаю, что вы достаточно квалифицированны, чтобы обсуждать политические проблемы.

— По моему, юноша скорее задал вопрос, — предположил Киль, улыбнувшись Бретту.

— Вопросы следует задавать прямо, — проворчал Лонфинн.

— И отвечать на них тоже следует прямо, — настаивал Киль. Он поглядел на Бретта. — Это вопрос постоянно дебатируется между «верными» и политическим лобби. Большинство приверженцев Корабля наверху считают, что передача поста КП морянину равносильна катастрофе. У них и без того слишком много влияния на многие аспекты нашей во всем остальном скучной жизни.

— Молодому человеку трудно понять такую сложную политическую проблему, — сказал Лонфинн с угрюмой усмешкой.

Бретт только зубами скрипнул от его покровительственного тона.

Лонфинн подошел к стене позади Киля, нажал на клавишу, и панель отъехала в сторону. За нею оказался большой иллюминатор, откуда открывался вид на подводный сад с прозрачным потолком и фонтанчиком посредине, где крохотные рыбки сновали меж нежных, ярко окрашенных растений.

— Мне пора идти, — объявил Лонфинн. — Развлекайтесь. Вот это, — он указал рукой на иллюминатор, — не даст вам почувствовать себя взаперти. Я и сам нахожу этот вид весьма отдохновительным. — Он повернулся к Бретту, помолчал и добавил. — Я прослежу, чтобы все необходимые для регистрации формуляры были присланы вам на подпись. Нечего время зря терять.

С этими словами Лонфинн отбыл через тот самый люк, откуда они вошли сюда.

— А вы заполняли эти бумаги? — Бретт взглянул на Киля. — Что они собой представляют?

— Они удовлетворяют потребность морян разложить все по полочкам с ярлычками. Твое имя, возраст, обстоятельства прибытия вниз, послужной список, возможные таланты, желаешь ли ты остаться… — Киль поколебался, откашлялся. — Твои родители, их профессии, их мутации. Степень тяжести твоих собственных мутаций.

Бретт по-прежнему молча смотрел на Верховного судью.

— Касательно ответа на твой второй вопрос, — продолжал Киль, — нет, от меня этого не потребовали. Я убежден, что здесь есть на меня длинное досье с уймой важных деталей… а заодно и всякой чепухи.

Бретт прицепился к единственной фразе Киля.

— Меня могут попросить остаться внизу?

— От тебя могут потребовать отработать стоимость твоего спасения. Внизу живет много островитян, и я собираюсь заглянуть к ним прежде, чем вернуться наверх. Я знаю, жизнь здесь может выглядеть очень привлекательной. — Он провел пальцами по мягкому ворсу ковра, словно для того, чтобы подчеркнуть сказанное.

Бретт уставился в потолок, гадая, каково это — прожить большую часть жизни здесь, вдали от обоих солнц. Конечно, люди, живущие внизу, иногда поднимаются на поверхность, но все-таки…

— Лучшие спасательные команды состоят по большей части из островитян, — добавил Киль. — Так Карин Алэ сказала.

— Я слышал, что моряне хотят, чтобы каждый платил им на свой лад, — заметил Бретт. — Но мне не потребуется много времени, чтобы отработать стоимость моего… — Он внезапно подумал о Скади. Как может он ей отплатить? Да таких денег и на свете нет.

— У морян есть много способов привлекать желательных и приемлемых островитян, — сказал Киль. — Похоже, кто-то здесь заинтересован в тебе. И все же не это должно тебя сейчас заботить больше всего. К слову сказать, у тебя есть медицинская подготовка?

— Только первая помощь и общеоздоровительный курс.

Киль сделал глубокий вдох и быстрый выдох.

— Боюсь, этого недостаточно. Гуэмес погрузился под воду уже довольно давно. Я уверен, что уцелевшим, которых сейчас размещают, потребуется более квалифицированная помощь.

Бретт попытался сглотнуть, но горло свело спазмом.

«Гуэмес, целый остров — утонул.»

— Я могу нести носилки, — выдавил он.

— Не сомневаюсь, — печально улыбнулся Киль. — А еще я не сомневаюсь, что ты не найдешь, куда их надо нести. Мы оба можем только помешать. Сейчас мы являемся именно тем, чем нас здесь называют — два островитянских уродца, от которых больше вреда, чем пользы. Нам придется сидеть и ждать.

Нам редко удается избавиться от зла, всего лишь уяснив себе его причины.

К. Г. Юнг, из Корабельных архивов

— Есть в Анналах одно проклятие, — сказал Тедж, — старое, как само человечество. Оно гласит: «Чтоб ты жил в интересное время». Кажется, это оно самое.

Вот уже некоторое время, покуда лодки пересекали полуночную сторону Пандорианского моря, Тедж рассказывал Твиспу, что он вызнал от Гэллоу и его присных. Твисп не различал Теджа. Только красная стрелка горела в скорлупке. Ничего больше не было видно — даже звезд над головой. Влажное облачное покрывало закрыло их незадолго до ночьстороны.

— Суши будет больше, чем ты можешь себе вообразить, — продолжал Тедж. — Столько суши, сколько ты сейчас вокруг себя видишь воды. Так они говорили.

— Скверно для островов, — заметил Твисп. — А все эти ракеты, которые они, по твоим словам, запускают…

— Они отлично подготовлены, — ответил Тедж. Его голос доносился из тьмы, и некоторые нотки в нем здорово не понравились Твиспу. — Все готово для спуска гибербаков. Мастерские полны оборудования.

— Мне трудновато вообразить себе сушу, — признал Твисп. — Где они первым делом начнут ее подымать?

— В том месте, которое поселенцы назвали «Колония». На картах оно выглядит как слегка изогнутый четырехугольник. Изгиб увеличивают и расширяют до овала с лагуной посредине. Перед Войнами Клонов это был настоящий город, окруженный стеной из пластали — подходящее место для начала. Где-то в этом году воду из него откачают, и первый город вознесется к небесам.

— Волны уничтожат его, — молвил Твисп.

— Нет, — возразил Тедж. — Это готовилось в течение пяти поколений. Они все продумали — и политику, и экономику, и келп… — он прервался, когда одна из крикс сонно вякнула.

Оба моряка замерли, выжидательно прислушиваясь. Нет ли поблизости стаи голодных рвачей? Но криксы молчали.

— Кошмар ей приснился, — буркнул Тедж.

— Значит, остров Гуэмес со своими религиозными фанатиками стоял на пути проекта колонизации суши, так ведь? — спросил Твисп. — Все они со своим лозунгом: «Оставайтесь-там-куда-Корабль-привел-нас»?

Тедж не ответил.

Твисп думал об откровениях этого человека. Жизнь, проведенная в своеобычном для рыбака одиночестве, сузила горизонты Твиспа. Он чувствовал себя провинциалом, неспособным понять проблемы всемирной политики и экономики. Он знал, что творится, и это было просто. Он знал, что не доверяет этому великому плану, в который Тедж был наполовину влюблен, невзирая на то, что претерпел из-за Гэллоу.

— В этом плане островитянам нет места, — заметил Твисп.

— Нет, мутантам нет места. Они будут исключены, — ответил Тедж. Голос его звучал тихо, еле слышно.

— А кому решать, кто мутант? — спросил Твисп.

Тедж долго молчал.

— Острова перенаселены, с этим я не могу спорить, — наконец сказал он. — Что бы то ни было, а в этом Гэллоу прав.

Твисп глядел в темноту туда, откуда раздавался голос Теджа. Слева виднелось пятно, чуточку более темное, чем все остальное. Оно и привлекло внимание Твиспа. Ему представлялся морянский образ жизни — их жилища, места, описанные Теджем. «Дом», подумал он. «И что за люди могут называть такое своим домом?» Все по линеечке, почти одинаковое, совсем как рой насекомых — да у него от одной этой мысли мурашки по спине бегут!

— Это место, куда ты нас направил, — поинтересовался Твисп, — что оно собой представляет? Почему оно для нас безопасно?

— «Зеленые рвачи» — организация маленькая, — ответил Тедж. — А первая База большая — да по теории вероятности наши шансы там больше, чем в любом другом близлежащем месте.

«Это безнадежно», подумал Твисп. Если моряне уже не отыскали Бретта, что еще ему остается? Море слишком велико, и несусветная глупость — пытаться установить то самое место, где водяная стена налетела на Вашон.

— Скоро рассветет, — сказал Тедж. — Мы прибудем почти сразу после рассвета.

Твисп слышал, как дождь постукивает о навес. Он взглянул на батареи, включив фонарик, и обнаружил, что они заметно посерели. Внезапно прямо за кормой ударила молния и раздался оглушительный гром. В потрясенной тишине раздался голос Теджа: «Что за черт?»

— Мы только что перезарядили батареи, — ответил Твисп. — И можем поймать еще одну молнию, если она ударит поближе. Тогда я выставлю антенну.

— Рыбья срань, — фыркнул Тедж. — Рыбаки еще большие психи, чем я думал. Странно, что вы и вообще возвращаетесь живьем.

— Стараемся — ответил Твисп. — Скажи, а как это ты так быстро заделался экспертом по морянам?

Тедж вынырнул из-под навеса.

— Как историк, я уже многое знал о них прежде, чем отправиться вниз. И потом… когда это становится вопросом выживания, учишься быстро. — Эти слова прозвучали не без хвастовства.

«Выживание», подумал Твисп. Он выключил фонарик и пожалел, что без него не может различить лицо Теджа. Парень все-таки не полный трус, это очевидно. Он работал на субмаринах, как и многие островитяне. Явно знал навигацию. Но в конце концов, многие островитяне знали ее со школы. И при всем при том Тедж жаждал подводной жизни. Если верить ему, ради имевшихся у морян исторических документов, которые они и сами-то не изучили.

Тедж был таким же, как и фанатики Гуэмеса, понял Твисп. «С идеей». Искатель потаенного знания. Тедж хотел попасть к источнику знаний — а каким путем, ему было безразлично. Опасный человек.

Твисп удвоил бдительность, улавливая каждое движение Теджа. Поверхность скорлупки уловит их… в случае, если Тедж вздумает на него наброситься.

— Лучше бы тебе поверить, что так оно и будет, — произнес Тедж. — Довольно скоро для островов не останется места.

— По радио передавали, что судья Уорд Киль отправился вниз с какой-то познавательной целью, — вспомнил Твисп. — Полагаешь, он все время был осведомлен?

Нога шаркнула по палубе: Тедж устраивался поудобнее.

— Если верить Гэллоу, они и словечка верхним не сказали.

На некоторое время оба они погрузились в молчание. Твисп сосредоточился на путеводной стрелке, на ее алом пылающем наконечнике. Как можно поверить в то, что понарассказывал Тедж? Хотя барьер в море был реален. И несомненно, что Тедж лихорадочно удирал — что-то действительно огромное и жуткое преследовало его.

А Тедж лежал, погруженный в собственные думы. «Мне должно было хватить выдержки убить их». Но то, что стояло за Гэллоу, было больше, чем сам Гэллоу. Это уж точно. Знакомая картинка для историка. Хроники Корабля сообщали о разгуле насилия, о лидерах, стремившихся разрешить проблемы человечества путем массового убийства. До безумия Гэллоу Тедж думал о подобных вещах как о чем-то отдаленном и нереальном. Теперь он знал это безумие — тварь с клыками и когтями.

Бледный рассвет осветил верхушки волн, а заодно и Твиспа, стряпавшего на маленькой жаровне, стоявшей на соседнем с ним сиденье. Тедж подумал, не согласится ли Твисп теперь, когда развиднелось, одолжить ему рубашку и штаны своего парня.

— Кофе? — спросил Твисп, заметив обращенный на него взгляд Теджа.

— Спасибо. — И затем, помолчав. — Как я мог быть таким слепым невеждой?

Твисп долго молча глядел на Теджа и лишь затем задал вопрос.

— В том, что пошел с ними — или в том, что дал им уйти?

Тедж закашлялся. Рот его наполнился горечью, едва он проглотил свой кофе.

«Мне все еще страшно», подумал он, глядя на Твиспа, который студил свой кофе, сидя возле штурвала.

— Мне в жизни не было так страшно, — сказал он.

Твисп кивнул. Признаки страха на лице Теджа читались явственно. Страх и невежество плывут по единому течению. А когда страх отступит, его место займет гнев. Пока же разум Теджа занят самоедством.

— Гордыня, вот что мной двигало, — произнес Тедж. — Я хотел написать историю Гэллоу, историю в процессе ее творения, политический фермент — влиятельное движение среди морян. И одному из их лидеров я понравился. Он знал, что я буду вкалывать. Он знал, как я буду благодарен…

— А что, если Гэллоу и его команда мертвы? — поинтересовался Твисп. — Ты разбил их субмарину, и остался единственным, кто может поведать, что случилось с Гуэмесом.

— Да говорю же тебе, я устроил так, чтобы они могли спастись!

Твисп подавил угрюмую усмешку. Гнев его начинал прорываться на поверхность.

Тедж разглядывал лицо Твиспа в сером утреннем свете. Рыбак был смуглым, как и многие островитяне, работающие на открытом воздухе. Ветер плеснул спутанные коричневые волосы Твиспа ему на глаза. Прядь волос зацепилась за двухдневную щетину, осенившую его щеки. Все в поведении этого человека — спокойные движения его глаз, линия его рта — говорили Теджу о силе и решимости. Тедж был уверен, что ни одно зеркало не отразит его глаза такими же ясными — теперь, после Гуэмесской бойни. В этой бойне Тедж встретил и свою смерть.

«Как может кто бы то ни было поверить, что я не знал, что должно произойти, пока оно не произошло? Как я сам могу в это поверить?»

— Лихо же они меня провели, — вздохнул Тедж. — Но я сам был к этому готов! Еще как готов провести самого себя.

— Многие знают, каково это, когда тебя провели, — согласился Твисп. Голос его, лишенный эмоций, звучал ровно. Этот голос позволял Теджу продолжать.

— Мне теперь в жизни не уснуть, — пробормотал Тедж.

Твисп окинул взглядом расстилающееся вокруг них море. Ему не понравилась нотка жалости к самому себе, прозвучавшая в голосе Теджа.

— А как насчет жертв с Гуэмеса? — ровным голосом спросил он. — Как насчет их снов?

Посветлело, и Тедж во все глаза смотрел на Твиспа. Хороший человек, который пытается спасти своему напарнику жизнь. Тедж закрыл глаза, но призраки Гуэмеса горели под веками.

Глаза его распахнулись.

Твисп внимательно вглядывался во что-то по правому борту.

— И где эта база, которую мы должны были увидеть с рассветом?

— Скоро покажется.

Тедж уставился в низкое небо перед ними. А когда база покажется… тогда что? Вопрос, будто путы, сдавил ему грудь. Поверят ли моряне? А даже если и поверят — будут ли они на основании этой веры действовать в защиту островитян?

Никогда не доверяй любви великого человека.

Островитянская пословица

Киль глядел с наблюдательной платформы вниз, на кошмарную сцену регулируемого ада — спасательные шлюпки побывали к маленькой причальной площадке, проходили через шлюзовые, отделявшие дальнюю стену от расстилающейся внизу площади. Это не кошмарный сон, напомнил себе Киль. Спасательные команды сновали между человеческих тел, загромождавших палубу. Команды травматологов проводили срочные операции прямо на месте, в то время как других пострадавших увозили или уносили на носилках. Мертвые — Киль и вообразить никогда не мог столько смертей — были сложены возле левой стены, словно мясо. Через длинный овальный иллюминатор видно было, как прибывающие спасательные шлюпки занимают очередь за носилками. Травматологи и там старались, не покладая рук.

За спиной у Киля Бретт страшно вскрикнул, когда обломки чьей-то нижней челюсти вывалились на палубу из мешка, который несли, чтобы поставить возле стены рядом с другими такими же мешками. Стоящая рядом с Бреттом Скади сотрясалась тихими рыданиями.

Киль оцепенел. Он начинал понимать, зачем Карин послала Скади за ним и за Бреттом. Алэ не понимала всех размеров трагедии. А осознав, захотела заручиться свидетельством островитян, что моряне делают для пострадавших все возможное.

«Она переваливает грязную работу на мертвых», подумал он.

Киль различил рыжие волосы Алэ среди медиков, трудившихся над немногими живыми. Судя по нагромождениям умерших, случайность никому не предоставляла лишних поблажек. Выжило крохотное меньшинство.

Рядом шелохнулась Скади, не отрывая взгляда от нижней палубы.

— Как их много, — шепнула она.

— Как это произошло? — требовательно спросил Бретт, стоявший по левую руку от Киля.

Киль кивнул. Да, это вопрос вопросов. Он не хотел сыпать голословными обвинениями, он хотел быть уверен.

— Как их много, — повторила Скади, на сей раз погромче.

— По последней переписи на Гуэмесе проживало примерно десять тысяч душ, — произнес Киль. Едва сорвавшись с уст, собственные слова поразили его. Душ. Учение Корабля в минуты потрясения подымалось из глубин.

Киль знал, что ему нужно увериться, использовать даваемую его положением власть, чтобы требовать ответов. Это его долг — если не перед другими, так перед собой. И первым делом как только он вернется, КП так и вцепится в него. У Роксэк все еще была родня на Гуэмесе, в этом Киль был уверен. Она будет в гневе, в жутком гневе… и она — это сила, с которой нельзя не считаться.

«Если я вернусь.»

От зрелища, открывшегося на нижней палубе, Киля мутило. Он заметил, как Скади утирает слезы. Глаза у нее были красные, распухшие. Да, она побывала внизу, в гуще этого ада, оказывая помощь в наихудшие минуты.

— Тебе вовсе не нужно оставаться здесь со мной, Скади, — обратился к ней Киль. — Если ты нужна внизу…

— Меня сняли с дежурства, — ответила она и содрогнулась, по-прежнему не в силах оторвать взгляда от жертв.

Киль также не мог оторваться от зрелища этой бойни, разделенной на зоны лентами с цветовым кодом. Команды срочной медицинской помощи склонялись над бледной плотью, поднимали пациентов на носилки.

Команда морян вошла из-под платформы, где стояли Киль, Бретт и Скади. Новоприбывшие начали рыться в мешках с телами, открывая их ради попыток идентификации. В иных мешках были только обрывки и обломки плоти и костей. Команды идентификаторов вели себя деловито, но челюсти их, насколько видел Киль, были крепко сжаты. И они были слишком бледны даже для морян. Одни запечатлевали лица и особые приметы. Другие делали заметки при помощи портативных трансляторов. Киль узнал это устройство. Алэ пыталась заинтересовать им Комитет, но Уорд увидел в нем лишь еще один способ навязать островам экономическую зависимость. «Все, что вы записываете транслятором, сортируется и сохраняется в компьютере», говорила тогда Алэ.

«Некоторые вещи лучше не записывать», подумал он.

Рядом с Килем кто-то откашлялся. Киль развернулся и обнаружил Лонфинна, возле которого обретался еще какой-то морянин. Лонфинн держал под левой мышкой плазмагласовую коробку.

— Господин судья, — возгласил Лонфинн. — Это Миллер Гастингс из службы регистрации.

По контрасту со смуглым, крепко сложенным Лонфинном Гастингс оказался высоким и темноволосым, с тяжелой нижней челюстью и неколебимым взглядом голубых глаз. Оба они были одеты в морянские костюмы из чисто серой ткани — те отглаженные и ухоженные одежды, которые Киль привычно отождествлял с наихудшими проявлениями морянского официоза.

Гастингс обратился к Бретту, стоявшему на несколько шагов в стороне.

— Нам сказали, что мы можем найти некоего Бретта Нортона здесь, наверху, — заявил Гастингс. — Есть некоторые формальности… боюсь, господин судья, это и к вам относится.

Скади у Киля за спиной шагнула и взяла Бретта за руку, что Киль и заметил боковым зрением к вящему своему удивлению. Она была явно напугана.

— Наша работа, господин судья, — вещал Гастингс, уставясь Килю в рот, — заключается в том, чтобы помочь вам приспособиться в сей трагический…

— Дерьмо! — сказал Киль.

Бретт задумался — а правильно ли он расслышал. Изумленное выражение на лице Гастингса сделало очевидным, что Верховный Судья и Председатель Комитета по Жизненным Формам действительно сказал «дерьмо». Бретт посмотрел судье в лицо. Киль одним глазом смотрел на двоих морян, а другим, как и прежде — на кровавую нижнюю палубу. Эта раздвоенность внимания сбивала с толку обоих морян. Бретт нашел ее естественной; все знали, что многие островитяне на это способны.

Гастингс предпринял было новую попытку.

— Мы знаем, что это тяжело, господин судья, но мы подготовлены к подобным ситуациям благодаря разработанным нами процедурам, которые…

— Имейте порядочность убраться, пока я не вышел из себя, — велел Киль. В голосе его не было и намека на дрожь.

Гастингс посмотрел на плазмагласовую коробку под мышкой у Лонфинна, потом на Бретта.

— Враждебность — вполне ожидаемая реакция, — заявил Гастингс. — Но чем скорее мы преодолеем этот барьер, тем скорее…

— Я же ясно сказал, — повторил Киль. — Убирайтесь. Нам нечего вам сказать.

Моряне обменялись взглядами. Выражение их лиц показало Бретту, что эти двое не имеют ни малейшего намерения убраться.

— Молодой человек должен сам говорить за себя, — ровно и даже сердечно произнес Гастингс. — Так что вы скажете, Бретт Нортон? Всего несколько формальностей.

Бретт сглотнул. Рука Скади в его руке сделалась скользкой от пота. Ее пальцы превратились в жесткие палочки, зажаты его собственными. Что Киль вытворяет? И еще, куда более важный вопрос: «Сойдет ли ему это с рук?» Киль — островитянин, влиятельный человек, тот, кем можно восхищаться. Да, но здесь не острова. Бретт расправил плечи в приступе внезапной решимости.

— Да подавитесь вы своими формальностями, — отрезал он. — Любой порядочный человек выбрал бы другое время.

Гастингс сделал медленный выдох, почти вздох. Лицо его помрачнело, он вновь попытался что-то сказать, но Киль его перебил.

— Молодой человек имеет в виду, — прокомментировал Киль, — что с вашей стороны просто бессердечно заявиться сюда со своими формальностями, когда ваши родичи складывают там, под стенкой, тела наших родичей.

Молчание сделалось напряженным. Бретт не испытывал особых семейных чувств к поднятым из глубин изувеченным мертвецам, но решил, что обоим морянам незачем об этом знать.

«Они — и мы».

Но была ведь еще и рука Скади в его руке. Бретт чувствовал, что единственный морянин, которому он может доверять, это Скади… да еще, пожалуй, тот доктор из коридора, Тень Паниль. У Паниля были ясные глаза и… и ему было не все равно.

— Мы этих людей не убивали, — заявил Гастингс. — И прошу вас отметить, господин судья, что это мы совершаем грязную работу — принести их сюда, идентифицировать мертвых, помочь живым…

— Как это благородно с вашей стороны, — подхватил Киль. — Я все ждал, когда же вы об этом заговорите. И вы, конечно же, не упомянули о вашей плате.

Оба морянина выглядели мрачными, но никак уж не смущенными.

— Кому-то придется внести плату, — заявил Гастингс. — Наверху нет соответствующих приспособлений, чтобы…

— Вот вы и подбираете трупы, — перебил Киль. — А их семьи платят вам за беспокойство. Так что кое-кто изрядно греет на этом руки.

— Никто не обязан стараться задаром, — возразил Гастингс.

Киль одним глазом взглянул на Бретта — и снова на морян.

— А когда вы спасаете живого рыбака, вы находите способ использовать и его — с пристальным контролем над его издержками, само собой.

— Мне ничего не надо! — заявила Скади, гневно полыхнув взглядом и на Киля, и на Бретта.

— Я уважаю такой подход, Скади, — отозвался Киль. — И вас я не имел в виду. Но эти ваши собратья-моряне имеют другую точку зрения. У Бретта нет ни рыболовных снастей, ни сети, ни сонара, ни даже разбитой лодки. Чем он заплатит за свою жизнь? Десять лет будет лук резать на морянской кухне?

— Право же, господин судья, — вмешался Гастингс, — я не понимаю вашего нежелания подходить к вещам проще.

— Меня заманили сюда под ложным предлогом, — ответил Киль. — Меня не выпускали из-под присмотра здешних… э-э… хозяев на время, достаточное хотя бы для плевка. — Он указал на иллюминатор перед ними. — Взгляните сюда! — его указательный палец двинулся по направлению к нижней палубе. — Эти тела разорваны, обожжены, разрезаны на куски. На Гуэмес было совершено нападение! И я полагаю, реконструкция покажет, что нападение было совершено снизу посредством твердотелой субмарины.

Впервые Гастингс выглядел так, словно вот-вот утратит самоконтроль. Глаза его сощурились, темные брови сошлись к переносице, нижняя челюсть напряглась.

— Послушайте! — прошипел он сквозь зубы. — Я делаю только то, что от меня требуют морянские законы. Насколько я могу судить…

— Уж извините, — перебил его Киль, — судить — это моя работа, и в ней я поднаторел. По мне, вы оба — пара кровососов. Я не люблю кровососов. Будьте любезны убраться.

— Поскольку вы являетесь тем, кем являетесь, — выдавил Гастингс, — я пока что вынужден с этим смириться. Что же касается этого парня…

— То у него есть я, чтобы отстаивать его интересы, — отпарировал Киль. — Здесь для ваших услуг не место и не время.

Лонфинн отступил на шаг, преспокойно загородив выход с наблюдательной платформы.

— Молодой человек должен сам отвечать за себя, — настаивал Гастингс.

— Судья сказал вам удалиться, — ответил Бретт.

— Прошу вас, — произнесла Скади, стиснув пальцы Бретта, — я сама буду нести за них ответственность. Посол Алэ сама прислала меня, чтобы привести их сюда. Ваше присутствие нежелательно.

Гастингс так посмотрел на нее, словно хотел сказать: «Большая честь для такой маленькой девчонки», но был принужден смолчать. Его указательный палец ткнул было в коробку под мышкой у Лонфинна, но тут же опустился.

— Очень хорошо, — заявил он. — Мы старались обойтись без срочных записей, но ситуация осложнилась. — Он бросил быстрый взгляд на нижнюю палубу. — Тем не менее я готов сопроводить вас в апартаменты Райана Ванга. Возможно, привести вас сюда было ошибочным решением.

— Я согласен удалиться, — отозвался Киль. — Я видел уже достаточно. — Тон его вновь был вежливым и дипломатичным.

Бретт слышал, как двусмысленно прозвучали слова Киля, и подумал: «У этого старого паука есть в запасе еще не одна сеть».

Даже и в просторном жилище Ванга Бретта не оставляла эта мысль. Он верно поступил, последовав примеру Верховного Судьи. Даже Скади была на его стороне. Почти все время, пока они шли к жилищу ее покойного отца, рука ее оставалась в руке Бретта, несмотря на неодобрительные взгляды Гастингса и Лонфинна. Ее рука создавала ощущение близости, и Бретт наслаждался им.

— Благодарю вас джентльмены, — объявил Киль, едва оказавшись в плюшевой комнате с цветными подушками. — Я уверен, что мы сможем связаться с вами, когда вы понадобитесь.

— Мы свяжемся с вами, — заявил Гастингс перед тем, как закрыть за собой люк.

Киль подошел к люку и нажал на переключатель, но ничего не произошло. Люк оставался открытым. Киль посмотрел на Скади.

— Эти двое работали на моего отца, — сказала она. — Мне они не нравятся.

Она высвободила руку из руки Бретта, подошла к темно-красной подушке и уселась на нее, уткнув подбородок в колени и обхватив ноги руками. Когда она изгибалась, желто-зеленые полоски на ее костюме изгибались вместе с нею.

— Бретт, — окликнул его Киль. — Я буду говорить впрямую, поскольку один из нас, возможно, сумеет вернуться наверх, чтобы предупредить другие острова. Мои подозрения подтверждаются на каждом шагу. Полагаю, наш островной образ жизни вскорости потонет на мелководье.

Скади огорченно взглянула на него, вздернув подбородок. Бретт утратил дар речи.

Киль глядел на Скади, думая, как же эта ее поза напоминает ему того многоногого моллюска, который, будучи потревожен, сворачивается в шар.

— Общеизвестное учение гласит, — напомнил Киль, — что жизнь на островах — явление временное. До тех пор, пока мы не вернемся на сушу.

— Но Гуэмес… — начал было Бретт и запнулся.

— Да. Гуэмес, — кинул Киль.

— Нет! — выпалила Скади. — Моряне не могли этого сделать! Мы защищаем острова!

— Я тебе верю, Скади, — отозвался Киль. Шея у него болела, но он поднял голову, будто произносил приговор в суде. — Творятся такие дела, о которых никто не знает… не знает ни наверху, ни внизу.

— Вы и правда думаете, что это сделали моряне? — спросила Скади у Киля.

— Мы должны воздержаться от вынесения приговора, пока не собраны доказательства, — ответил он. — Тем не менее я нахожу такую возможность весьма вероятной.

Скади покачала головой. Бретт понимал ее печаль и несогласие.

— Моряне бы так не сделали, — прошептала она.

— А это не морянское правительство, — возразил Киль. — Иногда правительство избирает один курс, а люди — совсем другой. Этакий политический двойной стандарт. И, вероятно, ни те, ни другие не контролируют ситуацию.

«Что это он такое говорит?» задумался Бретт.

— Как моряне, — продолжал Киль, — так и островитяне терпят лишь самый малый контроль со стороны правительства. Я — верховный Судья самого мощного ответвления правительства — того, которое решает, жить на островах новорожденному или умереть. Одним нравится называть меня Председателем, другим — Верховным Судьей. Но я не чувствую себя отправляющим правосудие.

— Я поверить не могу, что кто-то может просто уничтожить острова, — сказала Скади.

— Но кто-то бесспорно уничтожил Гуэмес, — напомнил Киль, направив печальный взгляд одного глаза на Бретта, а другим неотрывно глядя на Скади. — Как ты полагаешь, это нужно расследовать?

— Да. — она кивнула; кивок пришелся ей прямо в коленки.

— Хорошо бы иметь помощника, — заметил Киль. — С другой стороны, я не хотел бы подвергать опасности того, кто отважится мне помочь.

— А что вам нужно? — спросила Скади.

— Информация, — ответил Уорд. — Последние новости, вещаемые на морянскую аудиторию. И обзор морянских рабочих мест пригодится — в каких категориях еще есть вакансии, а какие переполнены. И нам понадобится сравнительная статистика островитянского населения, проживающего внизу.

— Я не понимаю, — призналась Скади.

— Мне говорили, что ты вычисляешь волны, — произнес Киль, поглядывая на Бретта. — А я хочу вычислить морянское общество. Мне не кажется, что мы имеем дело с традиционной морянской политикой. Я подозреваю, что морянам и самим невдомек, что управляет ими уже не традиционная политика. А ключ к отклонениям — в новостях. И в списках рабочих вакансий. Они могут оказаться ключом к существенным переменам — и к намерениям, стоящим за этими переменами.

— У моего отца в кабинете был комм, — сказала Скади. — Я уверена, что смогу через него что-нибудь выудить… хотя я и не понимаю, как вы будете все это… вычислять.

— Судьи приучены обрабатывать данные, — ответил Киль. — Я всегда гордился тем, что я — хороший судья. Дай мне эти сведения, если можешь.

— Может, нам следует повидаться с другими островитянами, живущими внизу? — предложил Бретт.

— Уже не доверяешь официальным бумагам, а? — улыбнулся Киль. — Оставим это на потом. Прямо сейчас это может оказаться небезопасным. — «Верные инстинкты у парнишки», отметил Киль.

Скади прижала пальцы к вискам и прикрыла глаза.

— Мой народ не убивает, — сказала она. — мы не такие.

Киль уставился на девушку — и внезапно подумал, как же похожи в глубине души моряне и островитяне.

«Море.»

Он никогда не задумывался подобным образом о море. Как должны были их предки приспосабливаться к нему? Море окружало их всегда — и всегда было безграничным. Нечто нескончаемое, источник жизни и смертная угроза. Для Скади и ее народа море олицетворяло собой постоянное давление, его звуки были заглушены глубинами, его течения двигались вдоль дна громадными потоками, сквозь тени к свету. Для морян мир был немым и отдаленным, зато давящим. Для островитян он был шумным, сиюминутно требовательным. Он вынуждал развивать чувство равновесия и сознательность.

Результатом оказалась островитянская алертность, которую моряне находили очаровательной. «Экзотичной». А по контрасту, моряне зачастую были осторожны и вдумчивы, и решения свои принимали так взвешенно, словно драгоценные камни гранили.

Киль переводил взгляд со Скади на Бретта и обратно. Бретт в нее по уши влюблен, это видно. Что это — привлекательность различий? Кто он для нее — некое экзотическое млекопитающее или мужчина? Киль надеялся, что за этим стоит нечто большее, нежели подростковое сексуальное влечение. Уорд не считал себя настолько наивным, чтобы полагать, будто все противоречия между островитянами и морянами могут быть уничтожены посредством барахтанья в спальне. Но род человеческий ожил в этих двоих, и Уорд ощущал его подспудную жизнь. Эта мысль обнадеживала.

— Мой отец заботился и об островитянах, и о морянах, — сказала Скади. — Именно его деньги и сделали поисково-спасательную службу тем, что она есть.

— Покажи мне его кабинет, — попросил Киль. — Я бы хотел воспользоваться его коммом.

Скади встала и подошла к боковому люку в дальнем конце комнаты.

— Сюда.

Киль, следуя за Скади, жестом попросил Бретта остаться. Может, если юная женщина не будет отвлекаться присутствием Бретта, она и думать станет более ясно — не так оборонительно, более объективно.

Когда Киль и Скади ушли, Бретт повернулся к запертому люку. Киля, его И Скади заперли подальше от тех откровений, которые им мог преподнести морянский мир. Алэ хотела, чтобы они этот мир увидели, но кое-кто оказался против. Бретт считал, что это и есть ответ на их нынешнюю изоляцию.

«Что бы сделал Квитс?» гадал он.

Бретт не думал, что Квитс так и торчал бы посреди чужой комнаты и тупо пялился на запертый люк. Бретт подошел к люку и провел пальцами по его металлической раме.

«Мне следовало расспросить Скади о системе переходов, о том, как здесь передвигаются», подумал он. Бретт ничего не мог припомнить о переходах кроме их малолюдства — малолюдства по островитянским понятиям.

— О чем ты думаешь?

Голос Скади прозвучал прямо у Бретта за спиной, и он вздрогнул. Из-за толстого ковра он не слышал, как она подошла.

— У тебя нет карты этого места? — спросил он.

— Есть где-то, — ответила Скади. — Я поищу.

— Спасибо.

Бретт по-прежнему глядел на запертый люк. И как его запирают? Ему вспомнились островитянские жилища, где простого удара ножа было довольно, чтобы пройти через тонкую органическую стенку, разделяющую большинство помещений. Только в лабораториях, в помещениях службы безопасности и в обиталище Вааты стены могли служить каким-то препятствием — впрочем, не столько стенки, сколько наличие охраны.

Скади вернулась с тонкой стопкой копировочных бумаг, на которых тонкими и толстыми линиями с пририсованными символами был начертан план этого морянского комплекса. Скади вручила стопку Бретту таким жестом, словно вручала ему часть себя. По какой-то непонятной причине Бретт нашел этот жест пронзительно трогательным.

— Мы находимся вот здесь, — сказала она, ткнув пальцами в переплетение квадратов и прямоугольников с пометкой «РВ».

Бретт изучал планы. То не были свободно расположенные в соответствии с требованиями окружающей среды жилища островитян, где прихоти органического роста делали любое жилье непохожим на другие. Острова были сплошь личностными, обжитыми, резными, расписными и раскрашенными — приспособленными к синергическим потребностям системы жизнеобеспечения и поддерживающих ее. А от схемы в руках Бретта так и несло единообразием — идентичные ряды кубриков, длинные прямые коридоры, трубы, переходы и проулки, прорезанные прямо, как солнечный луч, прорезающий клубы пыли. Ему показалось затруднительным разбираться в таком единообразии, но он принудил свой разум.

— Я спросила судью, — промолвила Скади, — не мог ли вулкан уничтожить Гуэмес.

— И что он сказал? — спросил Бретт, отрываясь от изучения схем.

— Что слишком много людей не только обожжены, но и разорваны на части. — Скади прижала ладони к глазам. — Кто мог сотворить… такое?

— В одном Киль прав, — заметил Бретт. — мы должны это выяснить как можно скорее.

Он вновь сосредоточился на стопке коллоидных карт с загадочными лабиринтами. И внезапно их простота потрясла его. Он понял, что ни один морянин не смог бы путешествовать по островам, где большинство ориентировалось только по памяти. Он принялся заучивать схемы наизусть со всеми их лифтами и транспортными переходами. Бретт закрыл глаза и уверенно прочел карту, как бы отпечатавшуюся на внутренней поверхности его век. Скади у него за спиной расхаживала по комнате. Бретт открыл глаза.

— Мы могли бы выбраться отсюда? — спросил Бретт, кивком указав на запертый люк.

— Через люк я могу нас вывести, — отозвалась Скади. — И куда ты собрался?

— Наверх.

Скади посмотрела на люк, и ее голова отрицательно качнулась из стороны в сторону.

— Когда мы откроем люк, об этом станет известно. Электронная сигнализация.

— А что с нами сделают, если мы уйдем вместе?

— Вернут нас обратно, — ответила она. — По крайности, попытаются. И шансы на их стороне. Никто не может передвигаться внизу скрытно для всех. У моего отца была эффективная организация. Поэтому он и нанимал таких людей. — Скади кивнула в сторону люка. — Мой отец заправлял очень крупным бизнесом — пищевым. Он много торговал с островитянами…

Скади отвела глаза от Бретта, затем посмотрела на него вновь и обвела жестом стены и потолок.

— Это строение принадлежало ему, все целиком. Оно высокое, как сигнальная башня. — Палец ее указал на схему. — Вот это.

Бретт слегка отодвинулся от нее. Ей принадлежала территория, сравнимая с небольшим островом. Точнее, принадлежала ее отцу. Бретт знал, что по морянским законам Скади, вероятнее всего, эту территорию унаследовала. Скади не просто работает в море, не просто волны вычисляет…

Скади, увидев в его взгляде отторжение, коснулась его руки.

— У меня своя жизнь, — напомнила она. — Как и у моей матери. Мы с отцом едва ли знали друг друга.

— Не знали друг друга? — Бретт был потрясен. Он чувствовал себя чужаком по отношению к собственным родителям, но знать он их знал. Это точно.

— Почти до самой своей смерти он жил в Гнезде — это город километров за десять отсюда, — пояснила Скади. — И за все это время я ни разу его не видела. — Она сделала глубокий вдох. — Незадолго до смерти отец как-то пришел ночью в наше жилище и говорил о чем-то с моей матерью. Не знаю, о чем они там беседовали, но она после его ухода была просто в ярости.

Бретт призадумался над тем, что она сказала. Ее отец владел и управлял огромным богатством — большей частью морянского общества. Наверху состояния, подобные владениям Райана Ванга, находились в собственности семей или даже ассоциаций, но никогда не в единоличной. Общность была законом.

— Он контролировал большую часть вашей островной промышленности, — продолжила Скади, и кровь прихлынула к ее щекам. — Почти все это он заполучил при помощи взяток. Я знаю, потому что я слышала, а когда он погиб, я использовала его комм.

— А что это за место, это самое Гнездо? — поинтересовался Бретт.

— Это город с очень большим процентом островитянского населения. Там было первое поселение после Войны Клонов. Слыхал об этом?

— Да, — отозвался Бретт. — так или иначе, а все мы произошли оттуда.

Уорд Киль, стоя в затененном коридорчике, ведущем из кабинета Райана Ванга, прислушивался к их беседе вот уже несколько минут. Он вздрогнул, подумав, не пора ли прервать разговор и потребовать от этой молодой женщины кое-каких ответов. Но горечь в ее голосе удерживала Киля.

— А эти островитяне из Гнезда работали на твоего отца? — спросил Киль.

— Некоторые — да, — ответила Скади, не отворачиваясь от Бретта. — Но ни один островитянин не занимал высокое положение, ничего даже подобного. Они находятся под контролем правительственной службы. По-моему, за это отвечает посол Алэ.

— Мне сдается, что возглавлять службу по делам островитян должен островитянин, — заметил Бретт.

— Она с моим отцом собирались пожениться, — пояснила Скади. — Политическая сделка между двумя семьями… для морян это все уже устаревшая история.

— Ваш отец и посол — это объединило бы правительственную власть и пищевую промышленность под одним одеялом, — сообразил Бретт. Озарение снизошло на него настолько быстро, что он даже напугался.

— Это все дела минувшие, — заметила Скади. — Теперь она, вероятно, выйдет за ДжиЛаара Гэллоу. — В ее словах звучала такая скрытая горечь, что Бретт утратил дар речи. Он понимал эту мрачную растерянность в глазах девушки, понимал ее подавленность оттого, что ей приходится быть пешкой в игре без правил.

В тени коридорчика Уорд Киль кивнул в ответ на собственные мысли. Он вышел из кабинета Ванга с чувством безнадежного гнева. Для опытного глаза в комме было все, что нужно — и переход контроля из одних рук в другие, и тихая и безжалостная концентрация власти, и возрастание обособленности. Термин из Анналов всплыл в его памяти: национализация. Почему это вызвало у него столь сильное чувство утраты?

«Суша будет восстановлена.»

«Начнется лучшая жизнь.»

«Вот почему Корабль даровал нам Пандору.»

«Нам — морянам — а вовсе не островитянам.»

Киль попытался сглотнуть, и горло отозвалось болью. В основе всего лежал проект «келп», и он зашел слишком далеко, чтобы его можно было приостановить или свернуть. Напротив, проект был ускорен. Оснований для этого нельзя было отрицать. Комм покойного Райана Ванга был заполнен этими основаниями: без помощи келпа два солнца будут все сильнее взламывать кору Пандоры, и постоянные землетрясения и извержения вулканов сметут все с ее лица, как много поколений назад.

Лава выстраивала криволинейные подводные платформы. Моряне воспользовались этим при выполнении проекта. Последняя водяная стена была вызвана вулканической деятельностью, а вовсе не гравитационными возмущениями морей Пандоры.

— Хотел бы я посмотреть на это Гнездо и живущих в нем островитян, — заговорил Бретт. — Возможно, туда нам и следует отправиться.

«Устами младенца…» подумал Киль.

— Нас там запросто отыщут, — покачала головой Скади. — Там Служба безопасности не то, что здесь — нагрудные значки, документы всякие…

— Тогда нам надо удрать наверх, — сказал Бретт. — Судья прав. Он хочет, чтобы мы рассказали островитянам, что здесь творится.

— А что здесь творится? — спросила Скади.

Киль выступил из тени, говоря на ходу.

— Пандора меняется — физически, политически, социально. Вот что творится. Прежняя жизнь вскоре станет невозможной — что наверху, что внизу. Я думаю, что отец Скади мечтал о великих свершениях, о преобразовании Пандоры, но кто-то перехватил его мечту и сделал ее кошмаром.

Киль остановился, глядя на двух молодых людей. Они ответили ему взглядами, исполненными потрясения.

«Могут ли они осознать происходящее?» гадал Киль.

Беззаконная алчность трудилась над захватом контроля за новой Пандорой.

Скади указала пальцем на схему в руках Бретта.

— Пусковая База и станция номер двадцать два, — сказала она. — Вот здесь! Они находятся на линии дрейфа Вашона. Конечно, до острова от них сейчас не меньше дня пути, но все же…

— Что ты предлагаешь? — спросил Киль.

— Думаю, что смогу доставить нас на двадцать вторую станцию, — ответила девушка. — Я там работала. А на станции я смогу определить точное местоположение Вашона.

Киль посмотрел на схему в руках Бретта. Приступ ностальгии нахлынул на судью. Вернуться в собственное жилье… и рядом Джой, которая может о нем позаботиться. Ему вскоре предстоит умереть — так насколько же лучше умирать в привычном окружении. Уорд подавил это чувство так же быстро, как оно возникло. Спастись? У него не хватит ни сил, ни скорости. Он может только цепляться за юную парочку. Но он видел готовность Скади и решимость, с которой Бретт взялся за дело. Им может и повезти. Острова должны узнать, что происходит.

— Вот что мы сделаем, — произнес Киль, — и вот какое послание вы должны передать…

Упорство приводит к успеху.

И Цзин, из Корабельных Архивов

Стая диких крикс пролетела за кормой, их крылья со свистом рассекали тусклый серый утренний свет. Твисп повернул голову, чтобы наблюдать за полетом птиц. Они сели на воду метров за пятьдесят от него.

Тедж от внезапного звука сел; на лице его явственно читался страх.

— Это просто криксы, — успокоил его Твисп.

— А-а, — Тедж снова откинулся, привалясь спиной на прежний лад.

— Если мы их покормим, они поплывут за нами, — сказал Твисп. — Я никогда не видел их так далеко от островов.

— Мы уже приближаемся к Базе, — сообщил Тедж.

Когда они приблизились к плывущей стае, Твисп кинул немного отбросов за борт. Птицы заторопились за подачкой. Те, что поменьше, так заработали ногами, что едва не выскакивали из воды.

Твисп решил, что его в этих птицах привлекают глаза. В их глазах присутствует нечто такое, чего он никогда не видел в глазах прочих морских созданий. В ответном взгляде крикс было нечто от мира людей.

Тедж поднялся и сел повыше, чтобы взглянуть на птиц и на горизонт за ними. «Да где же эта треклятая пусковая База запропастилась?» Движения птиц по-прежнему привлекали его взгляд. Твисп сказал, что они повинуются древнему инстинкту. Вероятно, так и есть. Инстинкт! Сколько времени нужно, чтобы вытравить инстинкт? Или чтобы развить его? И которым из этих путей движется человечество? Насколько сильно движут людьми эти скрытые силы? Вопросы истории волновали его.

— Эта невзрачная крикса — самка, — сказал Тедж, указывая на стаю. — Интересно, почему самцы настолько колоритнее?

— Должно быть, это как-то связано с выживанием, — отозвался Твисп. Он взглянул на стаю, следующую за лодкой и высматривающую новую подачку. — Да, это точно самка. — Тень набежала на его лицо. — Одно можно сказать в пользу этой курицы: она никогда не попросит хирурга сделать ее нормальной!

За его горечью Тедж расслышал обычную островитянскую историю. А в последнее время она сделалась еще более обычной: один из любовников делает операцию, чтобы выглядеть нормальным по морянским стандартам, а потом навязывает своему партнеру то же самое. А в результате — множество яростных ссор.

— Похоже, ты на этом обжегся, — заметил Тедж.

— И поджарился, и даже обуглился, — кивнул Твисп. — Должен признать, поначалу это было забавно… — после минутного колебания он добавил. — Но я надеялся, что это будет не просто забава, а что-то более прочное. — Он покачал головой.

Тедж зевнул и потянулся. Стая восприняла его движение как угрозу и рассыпалась в каскаде брызг и громогласных воплей.

Твисп смотрел на диких птиц, смотрел — но не видел их.

— Ее звали Ребекка, — сказал он. — И ей нравилось, когда я обвивал ее своими руками. Она никогда не жаловалась на их длину, пока не… — он умолк во внезапном приступе застенчивости.

— Пока она не прошла хирургическую коррекцию? — подхватил Тедж.

— Да. — Твисп сглотнул. «И почему я вдруг разговорился о Ребекке с этим чужаком? Неужели я настолько одинок?» Ей нравилось по вечерам кормить крикс с борта. Твисп наслаждался этими вечерами сильнее, чем мог выразить, и подробности всплыли в его памяти потоком, который он перекрыл, едва тот возник.

— Она тебя бросила после операции? — осведомился Тедж, уставясь на собственные руки.

— Бросила меня? Не-а, — вздохнул Твисп. — Это было бы легко пережить. Я знаю, что после операции всегда чувствовал бы себя рядом с ней этаким уродцем. Муть не может себе позволить так себя чувствовать, никогда. Вот почему те из нас, у кого мутации особенно очевидны, избегают морян. Дело в их взглядах и в том, как мы после них думаем о себе — словно наши собственные глаза так на нас смотрят из зеркала.

— А где она теперь? — спросил Тедж.

— В Вашоне, — ответил Твисп. — Полагаю, к центру поближе. Готов заложиться на большие деньги, она там, где живут богатые и власть имущие. Ее работа заключалась в психологической подготовке людей к операции — этакая живая модель того, как прекрасна будет жизнь, если избрать правильный путь.

— Она свой выбор сделала, и для нее он сработал.

— Если достаточно долго говорить о чем-то таком, оно становится манией. Она вечно говорила: «Изменить тело легко. Хороший хирург попросту знает, где резать. А вот разум изменить потруднее.» Мне сдается, она не очень-то прислушивалась к собственным словам.

Тедж посмотрел на длинные руки Твиспа, и его внезапно осенило.

Твисп проследил направление его взгляда и кивнул.

— Так и есть, — сказал он. — Она хотела, чтобы я себе руки укоротил. Она ничего так и не поняла, несмотря на всю свою психологическую лабуду. Я не боялся ножа хирурга и прочей хрени в том же роде. Просто мое тело стало бы ложью, а я не выношу лжецов.

«Он никак уж не обычный рыболов», подумал Тедж.

— В конце концов я в ней разобрался, — добавил Твисп. — Стоило ей хлебнуть лишний глоточек бормотухи, и она тут же начинала разглагольствовать о том, что мы все должны выглядеть «настолько нормально, насколько это возможно». Вроде тебя, Тедж.

— У меня никогда не было подобных мыслей.

— Потому что тебе и не надо. Ты и так готов присоединиться к морянам у них на суше на их условиях.

Тедж не нашел, что ответить. Он всегда гордился своей по-морянски нормальной наружностью. Он и без операции выглядел нормально.

Твисп ударил кулаком по борту. Это потревожило сидящих в клетке крикс, и они расселись, взволнованно распушив перья.

— Она хотела детей… от меня, — сказал Твисп. — Можешь себе представить? Подумай, что за сюрпризы обнаруживаются в детской после того, как вся эта подправленная лживая муть займется любовью. А как насчет детишек, которые подрастают и обнаруживают, что они-то муть — а вот родители у них выглядят нормально? Это не по мне! — Голос его звучал мрачно. — Ни за что!

Твисп смолк, погрузившись в собственные воспоминания.

Тедж прислушивался к пошлепыванию волн о борта лодки, к тихой возне крикс, суетящихся в своей клетке. Он гадал, сколько любовных связей разбилось вдрызг о принципы, подобные Твисповым.

— Будь проклят Хесус Льюис! — пробормотал Твисп.

Тедж кивнул сам себе. «Да, вот тогда-то проблемы и начались. Или, по крайности, были приуготованы». Историки задавались вопросом: «Что же совершил Хесус Льюис?» Тедж посмотрел на руки Твиспа — мускулистые, хорошо развитые, загорелые и вдвое более длинные, чем полагается. Выбор возлюбленного на островах все еще оставался генетической лотереей — спасибо Хесусу Льюису и его биогенетическим экспериментам.

Твисп все еще злился.

— Морянам никогда не понять, что это такое — расти островитянином! Кто-нибудь рядом всегда слаб, а то и умирает… кто-нибудь близкий. Моя сестричка была такой славной девчушкой… — Твисп покачал головой.

— Мы не произносим слова «мутация» иначе как технический термин, — подхватил Тедж. — А «уродство» — скверное слово. Ошибки — вот как мы это называем.

— Знаешь что, Тедж? Я намеренно избегаю людей с длинными руками. В нашем поколении их совсем немного. — Твисп поднял руку. — Это ошибка? Это делает ошибкой меня?

Тедж не ответил.

— Будь все проклято! — воскликнул Твисп. — Мой ученик, Бретт, вовсю переживает из-за размера своих глаз. Рыбья срань — да по его виду вообще ничего не заметно, но его в этом не убедить. Корабль всемогущий! Как он видит в темноте! Это что, ошибка?

— Это лотерея, — сказал Тедж.

Твисп скорчил гримасу.

— Не завидую я работе Комитета. Представляешь, какие гротескные и опасные формы жизни им приходится судить? Как они могут это сделать? И как они могут определить умственные отклонения? Обычно они становятся заметными только со временем.

— Но и у нас есть свои плюсы, — запротестовал Тедж. — Моряне считают, что наши ткани — самые лучшие. Ты же знаешь, какие цены платят внизу за островитянское тканье. А наша музыка, наши картины… да все наше искусство.

— Еще бы, — усмехнулся Твисп. — Слыхал я, как моряне об этом толкуют. «Как мило! Очень забавно. О! прелестно, не правда ли? Эти островитяне такие забавные».

— Такие мы и есть, — пробормотал Тедж.

Твисп просто посмотрел на него в упор. Тедж призадумался, не ляпнул ли он нечто непростительное.

Внезапно Твисп улыбнулся.

— А ты прав. Пропади все пропадом! Моряне и понятия не имеют, как развлекаться навроде нас. У нас или уж горе и отчаяние — или песни и пляски всю ночь, потому что кто-то женился, или родился, или новые барабанчики купил, или вернулся с большим уловом. У морян маловато праздников, как я слыхал. Вот ты видел, чтобы моряне праздновали?

— Никогда, — признал Тедж. Ему припомнилось, как Накано из команды Гэллоу толковал о морянской жизни.

«Работать, жениться, завести пару ребятишек, еще поработать и умереть», сказал тогда Накано. «Всех развлечений — это перерыв, чтобы кофе хлебнуть, или переезд на новую станцию».

Может, поэтому Накано и присоединился к движению Гэллоу? Драгоценное по жизни внизу развлечение, немного возбуждения. Спасение островитян. Работа по возведению барьеров. Тедж не считал, что жизнь внизу для таких, как Накано, является мрачной. Просто скучной. Их не манит интеллектуальная цель, они не ощущают даже близости горя, которая заставила бы их цепляться за радость. А наверху — наверху и шум, и краски, и очень много смеха.

— Если мы вернемся на открытую сушу, все будет по-другому, — произнес Тедж.

— Что значит «если»? Всего несколько минут назад ты уверял, что это неизбежно.

— Есть моряне, которые хотят только подводной империи. И если они…

Тедж не договорил, поскольку Твисп внезапно указал вперед и вскрикнул: «Корабль и его яйца! Это что еще такое?

Тедж обернулся и увидел почти прямо перед ними серую башню в белом кружеве прибоя у основания. Она была похожа на толстый стебель громадного небесного цветка, синего цветка, окунутого в розовый. Шторм, который несколько часов вертел их, обвел этот вид ореолом черных облаков. Башня, почти того же мрачного оттенка, что и облака, вздымалась из глубин, словно гигантский кулак.

Твисп изумленно уставился на башню. Она не была видна за пятьдесят километров, как утверждал Тедж, но выглядела она впечатляюще. Корабль! Твисп не ожидал, что она окажется настолько большой.

Там, где серое море упиралось в серое небо, облака начали приоткрываться. Разорванный горизонт расцвет двумя яркими цветками, и ни один из двоих не мог глаз оторвать от пусковой башни, находящейся в центре гигантского облачного завихрения.

— Это пусковая база, — объяснил Тедж. — Сердце морянской космической программы. Все политические фракции считают, что они должны иметь здесь своих представителей.

— Это нипочем нельзя принять по ошибке за какую-нибудь плывущую на горизонте пакость, — вымолвил Твисп. — Она совсем не движется.

— Она возвышается над водой на двадцать пять метров, — сообщил Тедж. — Моряне этим похваляются. До сих пор они устраивали только беспилотные полеты. Но дела развиваются быстро. Вот почему Гэллоу и его люди начали действовать. Моряне вскоре собираются запустить ракету с пилотом.

— А еще они контролируют течения с помощью келпа, да? — спросил Твисп. — Но как?

— Не знаю. Я видел, как они это делают, но так ничего и не понял.

Твисп перевел взгляд с башни на Теджа и обратно. Пенящийся воротник прибоя вокруг базы выглядел все шире по мере того, как лодки приближались к нему. По прикидкам Твиспа, их от базы отделяло более пяти километров, но даже с такого расстояния он видел, что прибой простирается на сотни метров в обе стороны от башни. Здесь уже были видны следы человеческой деятельности. Одно из больших морянских судов стояло на спокойной воде за линией прибоя, тогда как маленькие суденышки сновали от него к башне и обратно. Поблизости висели зонды-аэростаты — то ли для наблюдений, то ли служащие подъемниками. Лодки уже достаточно приблизились, чтобы различить морян на приливной волне, которая веером расходилась от башни.

Большое судно с водородными двигателями, торчавшими наружу, словно сетки с яйцами, привлекло внимание Твиспа. Раньше он видел такие суда только издали или в головидео. Эта штука была, самое малое, пятьдесят метров в длину и легко двигалась на спрятанных под водой гребных винтах. Широкий боковой люк был распахнут настежь, и вокруг него суетились моряне, загружая что-то вовнутрь.

Тедж сидел, опираясь на одну руку и свободно свесив другую. Голова его было повернута от Твиспа в сторону башни, и все его внимание было сосредоточено на пусковой базе и на башне. Пока моряне не выказывали признаков того, что приближающиеся лодки замечены ими, но Твисп знал, что их заметили и курс их расчислили. Если поверить Теджу и его рассказам о Гэллоу, становится совершенно ясно, зачем он направился именно сюда. Маловероятно, чтобы на базе не было никого, кроме людей Гэллоу. А к базе приковано внимание всех морян. Рассказ Теджа услышат представители всех фракций. Вот только поверят ли?

— Ты подумал о том, как здесь примут тебя и твою историю? — спросил Твисп.

— Я не думаю, что мои шансы так уж высоки где бы то ни было, — ответил Тедж. — Но лучше здесь, чем где-то еще. — Он повернулся навстречу вопросительному взгляду Твиспа. — Я думаю, что я так или иначе уже покойник. Но люди должны все узнать.

— Весьма разумно, — ответил Твисп. Он завел мотор и потянул штурвал на себя, удерживая его у самого живота, пока две лодочки разворачивались медленно вокруг своей оси. Настало время выложить перед Теджем факты такими, каким их видел Твисп после целой ночи размышлений.

— Что ты делаешь? — спросил Тедж.

Твисп сложил обе руки на штурвале и воззрился на Теджа.

— Я заявился сюда, чтобы отыскать моего подручного. Я понимаю, это с моей стороны вроде как глупо. Честно тебе скажу — я не поверил, что есть такая штука, как эта база, но я думал, что хоть что-нибудь тут есть, вот я и притащился сюда с тобой, поскольку ты сказал, что обратиться к морянам за помощью будет разумно.

— Конечно же! Кто-нибудь наверняка его уже подобрал, и…

— Но ты-то вляпался, Тедж. В дерьмо. По уши. И я тоже — просто потому, что я с тобой. А бросить тебя за борт или просто сдать морянам было бы скверно. — Квитс кивком указал на башню. — особенно если твоя история насчет Гэллоу окажется правдой.

— Если?

— А доказательства где?

Тедж попытался сглотнуть. Моряне уже подбирают мертвых и пострадавших с Гуэмеса. Это он знал наверняка. Отступать было некуда. Кто-нибудь на базе уже заметил две лодки с людьми у себя на экране. Кто-то вот-вот отправится, чтобы расспросить или отпугнуть их.

— Что же мне делать? — спросил Тедж.

— Да ты целый гребаный остров утопил, — буркнул Твисп. — И ты только теперь об этом спрашиваешь?

Тедж просто приподнял плечи и отпустил их в бесполезном пожатии.

— Гуэмес наверняка располагал маленькими лодками, и некоторые были на плаву на расстоянии видимости острова, — заметил Твисп. — Будут ведь и выжившие, и они тоже расскажут свою историю. Кто-нибудь из них мог заметить твою субмарину. Ты хоть представляешь, что именно они скажут?

Под тяжестью обвинений Твиспа Тедж так и скорчился.

— Ты управлял субмариной, — продолжал Твисп. — И тебя обвинят не только в этом. Ты это сделал, и из тебя вытянут все до малейших подробностей еще прежде, чем ты заговоришь хоть с кем-нибудь помимо морянской службы безопасности. Если служба безопасности тебя вообще выпустит.

Тедж уткнулся подбородком в колени. Он чувствовал, что его вот-вот стошнит. С громадным удивлением он услышал исходящий из его собственных уст переходящий в скуление стон: нннннннь… нннннннь… ннннннннь…

«Мне некуда бежать», думал Тедж. «Некуда, некуда.»

Твисп еще говорил с ним, но Тедж, затерявшийся в глубинах своего горя, уже не разбирал слов. Слова не могли достичь его сознания. Слова были призраками, которые преследуют его. Он не мог дольше выносить их преследование.

Шум включенного маленького лодочного мотора вытащил разум Теджа из его укрытия. Он не смел взглянуть, куда это Твисп везет их. Все «куда» были равно плохи. Кто-нибудь все равно убьет его, это всего лишь вопрос времени. Разум его погружался все глубже в море, а мускулы скручивали его в шар все туже и туже, чтобы он мог погружаться, ничего в этом море не задевая. Он слышал обращенные к нему крики, пронзительные вопли. Разум его был беззащитен перед вселенской бойней — разодранным островом, кусками растерзанной плоти. Сухие рыдания сотрясали его тело. Он ощущал, что лодка движется, но лишь едва-едва. Что-то изнутри него рвалось наружу. Чьи-то руки ухватили его за плечи, подняли и перегнули через борт. Голос произнес: «Сюда блюй. Ты же так насмерть захлебнешься.» Затем руки отпустили его, а голос выдал дополнительное замечание: «Тупой придурок!»

Кислый привкус разъедал все во рту Теджа. Он попытался заговорить, но каждый звук обдирал горло наподобие наждака. Его вырвало за борт; в носу стоял запах рвоты. Наконец он опустил руку в море и принялся плескать соленой морской водой себе в лицо. Только после этого Кей смог сесть и посмотреть на Твиспа.

— Куда же мне податься? — спросил он. — И что сказать?

— Правду, — ответил Твисп. — Пропади все пропадом. Я никогда не слышал о таких придурках, как ты, но я верю, что ты просто тупой придурок, а не убийца.

— Спасибо, — сумел выдавить Тедж.

— Знаешь, что ты сделал? — продолжил Твисп. — Ты себя пометил. Да ни на одну муть так не пялятся, как будут пялиться на тебя. И знаешь что? Я тебе ни капельки не завидую. — Твисп кивнул в сторону башни. — А вот и грузовоз выслали по наши души. Корабль всемогущий! Ну я и приплыл! Так я и знал.

Во всякий данный момент истории задачей группы преданных идее индивидов является выполнение дел, которые проницательные люди считают необходимыми, но которые никто другой не хочет выполнять.

О. Хаксли, «Двери восприятия», из Корабельных архивов

Посмотрев, как Скади открывает главную контрольную панель жилища своего отца, как она отыскивает переключатели люков и находит среди них те, что отвечают за входной люк, Бретт был готов поверить, что его подруга просто гений. Но когда он заговорил с ней об этом, она живо запротестовала.

— Большинство из нас учится этому еще в детстве. — Девушка хихикнула. — Если родители попытаются тебя запереть…

— А зачем запирать-то?

— В наказание, — ответила она. — Если мы… — она замолчала, быстро переключила рычажок и захлопнула крышку панели. — Быстрей, сюда кто-то идет. — Скади приникла к самому уху Бретта. — Я переключила аварийный люк на ручное управление, а заодно и главный люк. Аварийный люк — это маленький такой, внутри большого.

— А куда мы пойдем, когда выберемся?

— Вспомни наш план. На надо убраться прежде, чем они сообразят, что я сделала. — Скади взяла Бретта за руку и поспешно вывела его из подсобки через коридорчик прямо в холл.

Гастингс и Лонфинн уже расположились там и даже успели завести с Килем жаркий спор.

Когда Бретт и Скади вошли, Верховный судья как раз повысил голос.

— И более того, если вы попытаетесь обвинять островитян в бойне, учиненной над Гуэмесом, я буду требовать созыва следственной комиссии — такой комиссии, которая окажется вне вашего контроля!

Киль обеими руками потер веки. Глаз его, обращенный в сторону Гастингса, смотрел на того в упор. Киль обнаружил, что наслаждается невольной дрожью, которую этот человек не в силах сдержать.

— Господин судья, — воззвал Гастингс, — вы поступаете во вред как себе, так и этим двоим юным созданиям. — Он бросил беглый взгляд на Бретта и Скади, которые как раз вошли в комнату.

Киль некоторое время разглядывал Гастингса, думая, как внезапно обстановка переменилась к худшему. Двое живодеров! Уорд перевел взгляд от Гастингса к Лонфинну, отметив, как они заградили проход к наружному люку.

— А мне всегда говорили, что внизу нет опасных насекомых, — заметил Киль.

Гастингс нахмурился, но его напарник даже в лице не изменился.

— Это не предмет для шуток! — заявил Гастингс. — Посол Алэ попросила нас…

— Вот пусть она сама мне об этом и скажет!

Когда Гастингс смолчал, Киль продолжил.

— Она заманила меня вниз под ложным предлогом. Она обставила дело так, чтобы я не захватил с собой никого из моего собственного персонала. Ее доводы, даже и в таком обрывочном виде, ни в какой люк не лезут. Я вынужден заключить, что являюсь пленником. Вы будете это отрицать? — И вновь он окинул холодным взглядом двоих человек, стоящих между ним и люком.

— Вас защищают для вашего же собственного блага, — вздохнул Гастингс. — Вы значительная персона среди островитян, а сейчас имеет место кризисная ситуация…

— Защищают? От кого же?

Киль наблюдал, как Гастингс ищет, что сказать, перебирает и отбрасывает различные варианты. Несколько раз Гастингс порывался заговорить, но все же смолкал.

Киль потер затылок там, где поддерживающее устройство успело после недолгого отдыха рассадить ему кожу.

— Вы защищаете меня от тех, кто уничтожил Гуэмес? — вкрадчиво поинтересовался он.

Оба морянина обменялись загадочными взглядами. Гастингс вновь повернулся к Килю.

— Я хотел бы обойтись с вами помягче, но не могу.

— Я уже разобрался, что происходит, — сказал Киль. — столкнулись очень мощные политические группировки среди морян.

— И наверху! — выпалил Гастингс.

— Ну, как же. Два крупных козыря — Комитет и Вера. Уничтожение Гуэмеса нанесло удар по Вере. Но мое уничтожение не помешает Комитету: меня просто-напросто заменят. Гораздо эффективнее держать меня взаперти. Или, если уж меня придется ликвидировать, внимание островитян будет в достаточной степени отвлечено выборами нового судьи, чтобы моряне успели воспользоваться замешательством. Я не думаю, что могу и далее оставаться здесь. Я возвращаюсь наверх.

Гастингс и его напарник застыли.

— Боюсь, что прямо в данный момент это невозможно, — объявил Гастингс.

— Моим преемником станет Каролина Блулав, — улыбнулся Киль. — И от нее вы добьетесь не больше, чем от меня.

«Импас», [20] подумал Киль.

Пока Гастингс и Лонфинн разглядывали Уорда, в помещении воцарилось тяжелое молчание. Киль видел, что Гастингс измышляет новые доводы и отказывается от них. Ему зачем-то нужно было сотрудничество Верховного судьи — слепое сотрудничество. Он нуждался в согласии, притом не открывая Килю, с чем же тот должен согласиться. Неужели Гастингс полагал, что старый ветеран политических баталий не видит его насквозь?

Стоя почти у самого входа в комнату, Скади и Бретт прислушивались к этому разговору.

— Проход в гостиную через этот люк справа, — шепнула Скади, склонясь к самому уху Бретта. — Иди туда и открой панель переключения возле люка. Вылей стакан воды на переключатели. Это закоротит все освещение в этой секции. Я открою аварийный люк. Ты сумеешь найти его в темноте?

Бретт кивнул.

— Мы выберемся раньше, чем они сообразят, что мы удрали, — шепнула девушка.

— Но когда мы откроем аварийный люк, в проеме будет видно коридорное освещение.

— Придется поторапливаться, — кивнула Скади. — Они попытаются использовать главную панель. Они живо сообразят, что им надо воспользоваться ручным переключением.

Бретт снова кивнул.

— Следуй за мной и беги быстро, — сказала девушка.

Тем временем стоящий перед Килем Гастингс решил приоткрыть краешек своей осведомленности.

— Судья Киль, вы ошибаетесь насчет вашего преемника, — произнес он. — Им станет Симона Роксэк.

— Выбор ДжиЛаара Гэллоу? — поинтересовался Киль, предположив это на основании сведений, почерпнутых из комма покойного Райана Ванга.

Гастингс удивленно моргнул.

— Если так, его поджидает очередной сюрприз, — ввернул Киль. — КП славятся своей неподкупностью.

— Плохо же вы знаете историю, — возразил Гастингс. — Если бы не первый пандорианский КП, Морган Оукс, Хесус Льюис так бы и остался обычным техником-лаборантом.

Лицо Киля приняло торжественное выражение. Просители, обращавшиеся в суд, знали это выражение и трепетали перед ним, но Гастингс попросту стоял и выжидал.

— Вы работаете на Гэллоу, — подытожил Киль. — Конечно же, вы хотите захватить полный политический и экономический контроль над Пандорой, и действовать вы собрались через Веру. А КП знала, что ради этой цели вы собираетесь уничтожить всю ее родню на Гуэмесе?

— Вы ошибаетесь! Все совсем не так!

— А тогда как? — спросил Киль.

— Прошу вас, господин судья! Вы…

— Кто-то усвоил фундаментальную истину, — заметил Киль. — Кто контролирует запасы пищи, контролирует и людей.

— У нас кончается время на споры, — заявил Гастингс.

— Когда оно совсем кончится, стану ли я одной из жертв Гуэмеса? — поинтересовался Киль.

— На кон поставлено будущее Пандоры, — возгласил Гастингс. — Люди с правильным образом мыслей в эти тяжкие времена будут править безопасным курсом.

— И ради этого вы убьете любого, кто стоит у вас на пути, — заключил Киль.

— Мы не уничтожали Гуэмес, — произнес Гастингс, медленно выговаривая слова низким холодным голосом.

— Тогда почем вам знать, что тот, кто это сделал, не обратится против вас? — спросил Киль.

— Да кто вы такой, чтобы разглагольствовать об убийствах! — взорвался Гастингс. — Сколько тысяч вы уничтожили, прикрываясь авторитетом вашего Комитета? Может, сотен тысяч? Долгонько же вы этим занимаетесь, господин судья.

На мгновение Киль был ошеломлен этой нападкой.

— Но ведь Комитет…

— Делает то, что вы ему велите! Всемогущий Уорд Киль указал пальцем — и пришла смерть. Это всем известно! Да что значит жизнь для такого, как вы? Как я могу ожидать, что настолько чуждый разум может вникнуть в наши морянские проблемы?

Киль от этой атаки растерялся. Обвинение было болезненным. Каждым его решением руководило уважение к жизни. Летальные отклонения должны быть выполоты из генофонда!

Пока Киль стоял, гадая, что же случится дальше, Бретт подвинулся поближе к боковому люку. Лонфинн переместился так, чтобы оказаться между ним и люком. Бретт, не обращая на него внимания, свернул в коридорчик, закрыв люк за собой.

Некоторое время Бретт разглядывал комнатушку. Панель с переключателями располагалась возле люка. Она была заперта на две защелки. Инструмент, о котором ему говорила Скади — пилку для ногтей — Бретт нашел в ящичке под раковиной. Он открыл крышку, обнажив парное соединение проводов, облеченных в ярко-зеленый и ярко-синий пластик. Оголенные контакты были перед ним.

«Стакан воды», говорила Скади.

Стакан обнаружился возле раковины. Бретт наполнил его, положил одну руку на защелку люка а другой выплеснул воду на обнаженные контакты. Сине-зеленые искры озарили стену своей вспышкой, а затем весь свет погас. В ту же минуту Бретт отворил Люк и выскользнул в темноту. Гастингс орал: «Хватай Киля! Держи его!»

Бретт скользнул вдоль стены направо и возле самого люка столкнулся со Скади. Она дотронулась до его лица, потом притянула его за плечо к себе поближе. Внезапно маленький люк открылся, и она вывалилась в него, перекатившись набок. Бретт нырнул за нею следом, и Скади заперла маленький люк. Вскочив на ноги, она помчалась прочь по коридору. Бретт поднялся и последовал за ней.

Впервые в жизни Бретту довелось пробежать более ста метров за один раз. Скади изрядно его опередила, свернув в боковой проход. Бретт завернул за угол как раз вовремя, чтобы увидеть, как она исчезает в маленьком округлом люке почти у самой палубы. Девушка практически втянула его туда за собой, когда он скрючился у входа. Крышка люка захлопнулась, и Скади заперла ее в темноте. Бретт весь взмок от изнеможения. Пот разъедал ему глаза.

— Где мы? — шепотом осведомился он.

— Служебный переход к пневматической системе. Хватайся за мой пояс и держись поближе. Поначалу нам придется ползти.

Бретт ухватился за ее пояс и обнаружил, что Скади практически тащит его по низенькому, узкому коридорчику, где он отирается плечами о стенки и тот и дело стукается головой в потолок. Здесь было слишком мало света даже для него, а для Скади — Бретт был в этом уверен — здесь и вовсе царила полная темнота. Проход повернул налево, потом направо, потом через некоторое время устремился кверху. Скади остановилась и подалась назад. Она ухватила его за руку, подняла ее и положила на перекладину лестницы, которая терялась где-то вверху над ними.

— Лестница, — шепнула она. — Следуй за мной наверх.

Бретт не стал напоминать ей, что и так все видит.

— Куда мы направляемся? — спросил он.

— Наверх до самого конца. Не поскользнись. Здесь двадцать один уровень и только три площадки для отдыха.

— А что там наверху?

— Причал для грузовозов моего отца.

— Скади, ты уверена, что хочешь это сделать?

— Я ни во что не поверю без доказательств, — ответила она тихим и сдержанным голосом, — но они схватили судью и они пытались задержать нас. Это неправильно, и за это несет ответственность Алэ. По крайней мере об этом острова должны узнать.

— Верно.

Девушка начала подниматься перед ним, и кроме шороха ее одежды и шелеста их дыхания никаких других звуков не было слышно.

Бретт последовал за ней, время от времени задевая руками Скади за пятки. Подъем показался Бретту долгим, и он понимал, что Скади, движущейся в полной темноте, он должен казаться и вовсе бесконечным. Бретт сожалел, что не додумался с самого начала считать перекладины — это отвлекло бы его от мыслей о все более долгом падении на нижнюю палубу. Когда он думал об этом, у него скручивало желудок, а руки отказывались двигаться с перекладины на перекладину. Он не мог видеть ни верха, ни дна, только крепкое тело Скади перед собой. Один раз он остановился и огляделся по сторонам. Кое-как он различил трубы разного диаметра. Одна оказалась горячей на ощупь. На другой был холодный конденсат. Он оказался скользким, когда Бретт провел по нему пальцем.

«Это из-за водорослей», подумал Бретт. Он был благодарен за то, что ему попалось хоть что-то знакомое. На островах не было ни таких конструкций, ни подобной ригидности. Биомасса росла в ту сторону, куда ее рост направляли, но ведь и направлять тоже можно не до беспредельности.

На первой площадке Скади обняла его за талию и подвела к следующей лестнице. Она лишь мгновение подождала, пока он чуточку отдышится.

— Нам надо поторапливаться. Они могли догадаться, куда мы пошли.

— А они могут точно знать, где мы?

— Здесь нет сенсоров, и им неоткуда знать, что у меня есть ключ от служебного прохода.

— А где ты его раздобыла?

— У отца в столе. Нашла, когда показывала кабинет судье.

— А зачем твоему отцу этот ключ?

— Возможно, затем же, зачем и нам. На случай непредвиденного бегства.

Девушка нежно погладила Бретта по груди и отвернулась. Со вздохом она приступила к следующему этапу их восхождения.

И вновь Бретт последовал за ней.

Он спешил все сильнее и сильнее, но Скади все равно опережала его, и разрыв между ними все увеличивался. Но вот и вторая площадка… Бретт вскарабкался на нее, задыхаясь. Скади подвела его к следующей лестнице.

— Как ты можешь двигаться так быстро? — спросил он, едва смог совладать со своим дыханием.

— Я бегаю по коридорам и постоянно упражняюсь в гимнастическом зале, — ответила она. — Те из нас, кто выйдет на открытую сушу, должны быть готовы к тем требованиям, которые она предъявит к нашим телам. Там все будет не так, как в море.

— Ох, — только и смог выдавить Бретт, хотя и понимал, что такого ответа недостаточно.

— Ты достаточно отдохнул ля последнего подъема? — спросила Скади.

— Веди.

На этот раз он поспевал за ней достаточно, чтобы время от времени задевать рукой ее ноги. Он понимал, что она намеренно замедлила ход ради него, и эта мысль расстраивала его. И все же он был благодарен за то, что ему не приходится действовать на пределе сил. Бездна все еще разевала под ним свою пасть, и рухнуть туда казалось только более страшным именно оттого, что дно ее терялось во мраке. Когда он нащупал последнюю перекладину и край площадки, он остановился, обхватил руками вертикальные опоры лестницы и задышал глубокими судорожными вдохами.

— С тобой все в порядке? — Рука Скади коснулась его головы.

— Просто… пытаюсь отдышаться.

Девушка подхватила его под правую руку.

— Подымайся. Я тебе помогу. Здесь безопаснее. Здесь есть перила.

С помощью Скади Бретт переполз через край площадки. Он увидел перила и вцепился в них что есть сил, подтянувшись на несколько последних миллиметров, а потом растянулся на жесткой металлической решетке. Скади положила руку ему на спину и подняла ее лишь тогда, когда его дыхание выровнялось.

— Давай вспомним план, — предложила она и села, привалясь спиной к металлической стене.

— Давай, — согласился Бретт. Он подвинулся поближе к ней, вдыхая свежесть ее дыхания, чувствуя прикосновение ее волос к его щеке.

— Люк прямо передо мной. Это двойной люк. Гавань находится под достаточным давлением, чтобы можно было поддерживать рабочий уровень воды. Мы зайдем туда через камеру перепада. Если в ней никого не окажется, мы просто выйдем из нее и спокойно пройдем к одному из судов. Ты мой подопечный, и я тебя повсюду вожу.

— А если кто-нибудь увидит, как мы вылезаем из люка?

— Тогда мы будем смеяться и хихикать. Мы влюбленная парочка на свидании. Возможно, нам прочитают нотацию. В этом случае нам следует хотя бы изобразить раскаяние.

Бретт глянул на четкий профиль Скади.

«Умно.» И слишком похоже на правду — вот бы так оно и было.

— А где мы можем спрятаться в гавани? — спросил он.

— А мы не будем прятаться. Мы пройдем к любому из судов — к тому, на котором не будет команды. Мы удерем на судне наверх.

— Ты в самом деле можешь управлять этой штукой?

— Конечно. Я часто ходила наверх на судне-лаборатории. — Скади была серьезна до мозга костей. — Ты понимаешь, что мы собираемся сделать?

— Показывай дорогу, — отозвался Бретт.

Скади скользнула в сторонку от него. Раздался тихий скрежет металла о металл. Маленький люк распахнулся, впустив вовнутрь слабый свет. Для Бретта он оказался достаточно ярким, чтобы тот был вынужден сощуриться. Скади выскользнула в люк и протянула руку, чтобы помочь Бретту. Он последовал за ней, протискиваясь в узкое отверстие, и очутился низком прямоугольном помещении с серыми металлическими стенами. Свет проникал через иллюминатор в противоположном конце. Скади закрыла за ними люк, потом отперла следующий. Как она и обещала, они попали в узкую камеру перепада.

— А теперь, — прошептала она, беря его за руку, — я показываю тебе гавань и грузовозы на подводных крыльях.

Она вывела Бретта наружу на узкую платформу с перилами и лестницей, ведущей на палубу, расположенную тремя метрами ниже. Бретт остановился и воспротивился попытками Скади тащить его на себе и дальше. Они были под прозрачным куполом, который простирался на несколько сот метров во все стороны.

«Плаз», подумал Бретт. «Больше нечему быть. Ничто иное неспособно выдержать такое давление.» Гавань располагалась внутри этой гигантской перевернутой чашки, удерживающей море. Этакий зонтик из плазмагласа! Бретт взглянул наверх, на поверхность, до которой оставалось не более пятидесяти метров, на серебристо-молочную область с двумя пятнами света, указывающими на то, что оба солнца стоят над горизонтом.

Скади взяла его под руку.

Бретт взглянул на палубу — гигантскую металлическую решетку с пирсами, тянущуюся вдоль дальнего края этой «чашки». Пока он так любовался, грузовоз поднырнул под дальний край и поднялся во внутреннем заливе, вздымая каскады брызг. Грузовоз скользнул к свободному причалу; вой его моторов болезненно отдавался в ушах даже при такой малой скорости. Вместе с новоприбывшим Бретт насчитал шесть больших судов, выстроившихся в ряд. Вокруг них на пирсах суетились моряне — швартовали прибывшее судно, возили груз на тележках на суда и с них.

— Они такие большие, — вымолвил Бретт, вытягивая шею в сторону ближайшего грузовоза на подводных крыльях. Там кто-то уже трудился, вяло отчищая борт от налипшего на него келпа.

— Пойдем же, — произнесла Скади несколько громче, нежели того требовал разговор. — Мы с тобой поднимемся на борт. Карин хотела, чтобы ты это увидел.

Бретт сообразил, что слова эти предназначались для слуха морянина, который остановился подле них и вопросительно склонил голову. После слов Скади он улыбнулся и зашагал прочь.

Бретт позволил Скади отвести себя вниз по лестнице.

— Для транспортировки пищи используется только семидесятиметровая грузовая модель, — объясняла девушка. — Несмотря на размер, они могут развивать, самое малое, восемьдесят узлов. Тяжело груженые, конечно, меньше. Мне говорили, что при малой загрузке скорость может превышать и сто узлов.

Рука в руке с Бреттом Скади провела его к ряду грузовозов, покачивающихся на волне, мимо занятых своим делом работников, то и дело уворачиваясь от грузовых тележек. В конце пути им встретилась группа из шести работников, одетых в одинаковую белую униформу, которые толкали закрытую тележку вдоль пирса.

— Это ремонтная бригада, — объяснила Скади и обратилась к идущему впереди остальных. — С этим судном что-то не в порядке?

— Была маленькая неполадка с эжектором, мисс Ванг. — Все шестеро остановились, когда их главный заговорил со Скади. В своих белых комбинезонах они выглядели на одно лицо. Ярлычков с именами Бретт на них не приметил.

— Я могу провести туда нашего гостя, чтобы показать ему устройство? Мне оно знакомо, — произнесла она. Бретту показалось, что в ее голосе проскользнула нотка фальшивого заигрывания.

— Ну конечно, — ответил ремонтник. — Только осторожно. Только что закончилась заправка для пробного рейса. Вам придется управиться за час. После этого будет произведена новая погрузка.

— Вот и ладно, — сказала Скади, увлекая Бретта мимо ремонтной тележки. — Нам никто не помешает, и я смогу все-все тебе показать. — Она бросила через плечо вслед ремонтникам. — Спасибо.

Ремонтник помахал ей в ответ и присоединился к своим людям, толкающим тележку.

На полпути Скади шагнула на узкий трап. Бретт последовал за ней в коридор, освещенный трубками на потолке. Скади жестом велела ему обождать и выглянула обратно, в открытый люк. Затем она нажала расположенный рядом с люком переключатель. Раздалось тихое гудение, и трап втянулся. За ним с мягким шипением закрылся люк.

— Скорей! — потребовала Скади, развернулась, и вновь они побежали. Скади вела их через уйму коридорчиков, а потом по широкому переходу, и они наконец прибыли в рубку с плазмагласовыми иллюминаторами, высоко поднятую над палубой.

— Занимай второе сидение.

Сама она скользнула в одно из кресел, предназначенных для команды, заняв место перед пультом управления.

— Я покажу тебе, как управлять этой штуковиной. Это на самом-то деле просто.

Бретт наблюдал за ней, видя, как она преобразилась, едва только дотронулась до пульта. Каждое ее движение было быстрым и уверенным.

— Теперь вот эту, — сказала она, нажав на желтую кнопку.

Низкое гудение ощущалось сквозь палубу под ногами. Несколько морян, работавших на ближнем пирсе, оглянулись и посмотрели на судно.

Рука Скади вознеслась над красной кнопкой с надписью «аварийное отчаливание». Она нажала на кнопку и незамедлительно потянула на себя рычаг слева от нее, выжимая его до отказа. Судно гладко выскользнуло из дока. Моряне снаружи забегали и замахали в сторону грузовоза.

Прежде чем они успели убраться прочь, Скади принялась прокачивать балласт. Судно нырнуло под воду, резко завалившись влево. Скади вытянула утопленный в палубу рычаг. Бретт уже заметил его и подивился, чем же он управляет. Левая рука Скади передвинула свой рычаг в сторону, вновь выводя его до упора. Грузовоз поднырнул под край перевернутой плазмагласовой чашки. Бретт смотрел, как они проходят под краем, как он остается позади.

Оказавшись снаружи, Скади продула балласт, направив судно носом кверху. Бретт обернулся и увидел, как гавань все уменьшается позади. Погони пока еще не было.

Бретт был ошеломлен величиной этих судов. «Семьдесят метров. Это же десять лодок!»

— Смотри, что я делаю, — распорядилась Скади. — Может, тебе придется управлять самому.

Бретт развернулся лицом ко всем этим рычагам, переключателям, кнопкам и рукояткам.

— Водородные двигатели для подводного и верхнего плавания, — сказала она. — Система сохранения горючего уменьшает нашу скорость под водой. Вот ограничитель. — Она указала на рукояточку между ними. — Превышать ограничение скорости опасно, но в случае необходимости это можно сделать.

Она передвинула рычаг в правой руке, потянув его чуточку назад.

— Это направление, — пояснила она. — Потянуть назад для подъема, утопить снова для спуска.

Бретт кивнул.

— А здесь, — она указала на панель управления, — все подписано: подача горючего, балласта — медленнее, чем на субмаринах. Зажигание. Запас воздуха для подводного плавания. Никогда не забывай отключить его наверху. Если рубка повреждена, мы автоматически катапультируемся. Ручное катапультирование — вот эта красная кнопка в центре.

Бретт издал в ответ серию похмыкиваний и возгласов: «Ясно». Он был благодарен тому, что все кнопки и переключатели были снабжены подписями.

Скади указала вперед, на большой зачехленный экран.

— А сюда проецируется карта. Это устройство островитяне давно стараются заполучить.

— А почему нам нельзя его получить? — устройство, на которое указала Скади, было Бретту знакомо. Рыбаки частенько о нем вздыхали. Курсопрокладчик, именовали его моряне. Это устройство ориентировалось по сигналам с фиксированных морянских станций.

— Оно слишком сложное и его обслуживание дорого обходится. У вас просто нет для этого нужного оборудования.

Эти разговоры он слыхал и раньше. Островитяне в них не верили, но Скади, очевидно, верила.

— Поверхность, — объявила Скади.

Судно вырвалось на поверхность, подняв длинную волну, которая прокатилась под ними. Вода каскадом струилась по плазу.

Бретт закрыл глаза руками. Пронзительный взрыв света обратил его глаза в два пылающих угля внутри черепа. С громким стоном он уткнулся лицом в колени.

— Что-то стряслось? — спросила Скади. Она не обернулась к нему, так как была занята, выходя подводные крылья для плавания на поверхности и увеличивая скорость.

— Это мои глаза, — ответил Бретт. Он проморгался, медленно привыкая к свету. Слезы струились по его щекам. — Сейчас уже лучше.

— Хорошо, — откликнулась она. — Тебе надо смотреть, что я делаю. Лучше всего вывести грузовоз параллельно волнам, а потом, когда увеличишь скорость, свернуть перпендикулярно. Я мигом проложу курс, как только мы разгонимся. Посмотри назад, нет ли погони.

Бретт обернулся назад и посмотрел вдоль следа на волнах, внезапно осознав, насколько быстро они движутся уже сейчас. Большой грузовоз прыгал и подскакивал, затем внезапно ход его выправился, и раздалось тоненькое поскуливание водородных двигателей, возносящих судно над волнами.

— Восемьдесят пять узлов, — сообщила Скади. — За нами еще не гонятся?

— Я никого не заметил. — Бретт утер глаза. Боль почти утихла.

— Я на экранах тоже никого не вижу, — сказала девушка. — Должно быть, они сообразили, что это безнадежно. Все остальные суда в гавани хоть чем-то, да загружены. А у нас нет груза, зато есть полные баки.

Бретт посмотрел вперед и смигнул от боли, когда отраженный от воды солнечный свет брызнул ему прямо в глаза.

— Пеленгатор справа от тебя, вон та зеленая панель, — сказала Скади. — Посмотрим, сможешь ли ты поймать сигнал Вашона.

Бретт повернулся к пеленгатору. Он сразу же увидел, что это более сложная модель, чем та, на которой он учился работать у Твиспа, но все циферблаты были подписаны, и в дуге частот легко было ориентироваться. Бретт моментально поймал сигнал. Знакомый голос Вашонского диктора, вещающего на рыболовный флот, раздался из динамиков над головой.

— Всем прекрасного дня для рыбной ловли и больших уловов. Крупный косяк рыбы мури в квадранте девятнадцать. — Бретт убрал звук.

— Что такое «квадрант девятнадцать»? — спросила Скади.

— Местоположение относительно Вашона.

— Но ведь остров движется, когда дрейфует!

— Рыба тоже, а остальное не имеет значения.

Бретт склонился над датчиками, зафиксировал сигнал и отчитал координаты.

— Вот твой курс, — сказал он, указывая на пеленгатор. — Это ориентиры по солнцам или по компасу?

— По компасу.

— По допплеровскому дальномеру это пятьсот девяносто километров. Далековато!

— Семь с половиной часов пути, — ответила Скади. — Мы можем двигаться полных десять часов без остановки на дозаправку. И в дневное время можем регенерировать собственный водород из морской воды. Но если нас догонят или попытаются отрезать от заправочной станции, мы сядем на воду, как криксы.

— А они могут это сделать?

— Я уверена, что попытаются. У нас по курсу четыре станции.

— Нам понадобится еще горючее, — сказал Бретт.

— А они вдобавок будут искать нас снизу.

— Как насчет одного из малых островов?

— Я вчера видела последний график течений. Вашон к нам ближе всех остальных сотен на пять километров.

— А почему я не могу набрать аварийную частоту и сообщить в Вашон все, что нам известно? Все равно же придется посылать сообщение, — предложил Бретт.

— А что нам известно? — переспросила Скади, выправляя курс. Грузовоз слегка покачнулся, карабкаясь на одну из периодических высоких волн.

— Мы знаем, что Верховного Судью удерживают против его воли. Мы знаем, что мертвых островитян полным-полно.

— А как насчет его подозрений?

— Это его подозрения, — ответил Бретт. — Но не кажется ли тебе, что он заслуживает быть услышанным?

— Если он прав, только подумай, что начнется, если острова попытаются вернуть его силком!

— Они убьют его? — Бретт ощутил комок в горле.

— Где-то ведь есть люди, которые убивают, — ответила Скади. — Гуэмес тому доказательство.

— Посол Алэ?

— Мне сдается, Бретт, что Гастингс и Лонфинн приглядывают за ней, чтобы она не сделала чего-нибудь опасного для них. Мой отец был очень богат. Он часто предупреждал меня, что это создает опасность для всех, кто его окружает.

— Но я могу просто вызвать Вашон и сказать, что я жив и возвращаюсь, сказал Бретт и тут же покачал головой. — Нет. Для тех, кто подслушивает…

— А ведь подслушивают, — кивнула она.

— Это все равно, что выдать всю нашу историю прямо сейчас, — вздохнул он. — Что будем делать?

— Направляться на пусковую базу, — ответила она. — А вовсе не на двадцать вторую станцию.

— Но ты же сказала судье Килю…

— А если его принудят заговорить, нас будут искать не в том месте.

— Но почему именно пусковая база? — спросил он.

— Ее не контролирует ни одна группировка, — объяснила Скади. — Это часть нашей общей мечты — вернуть гибербаки с орбиты, где их оставил Корабль.

— И все-таки это морянский проект.

— Целиком морянский. Вот там мы все и расскажем. И нас услышат все. И все узнают, что вытворяет кучка людей.

Бретт уставился прямо перед собой. Он знал, что должен восторгаться их спасению. Он находился на самом большом судне, которое когда-либо видел, и оно неслось над волнами на скорости более восьмидесяти узлов — быстрее, чем ему когда-либо доводилось. Но неизвестность мучила его. Киль морянам не доверял. А Скади была морянкой. Искренна ли она с ним? И те причины, по которым она предпочла избегать радиосвязи — истинны ли они? Он взглянул на Скади. По какой другой причине она могла помочь ему сбежать?

— Я вот все думаю, — промолвила Скади. — Если никакого сообщения не было, твоя семья сходит с ума от беспокойства по тебе. И твой друг Твисп. Вызывай Вашон. Мы прорвемся. Может, все мои подозрения — просто глупость.

Он увидел, как ее горло дернулось в судорожном глотке и припомнил слезы, пролитые ею над сваленными в кучу телами островитян.

— Нет, — сказал он. — Мы поплывем на твою пусковую базу.

И снова Бретт сосредоточился на морской поверхности перед ними. Два солнца вздымали из волн теплые испарения. Когда он, будучи гораздо моложе, впервые увидел остров с борта судна, эти испарения были полны для него клубящихся образов. Длинноусые морские драконы кружились над океанской поверхностью, гигантские мури и рыбы-поскребучки. Но эти образы были всего лишь игрой отраженного от воды света в клубах испарений. Бретт ощутил тепло на своих руках и лице. Он подумал о Твиспе, о том, как он откидывается назад, привалясь к борту и подставляет теплу свою волосатую грудь.

— А где эта база? — спросил Бретт.

Скади потянулась к маленькому верньеру возле экрана и повернула его. Клавиатура с цифрами и буквами засветилась изнутри. Скади набрала сначала HF-i, затем LB-1. На экране высветилось 141.2, затем появился пучок линий, расходящихся от общего фокуса. Ярко-зеленое пятно плясало по краю широкой дуги. Скади указала на него.

— Это мы. — она показала на окончание дуги. — мы направляемся сюда курсом один-сорок один и два. — Затем она кивнула в сторону циферблата с красной стрелкой, расположенного прямо на панели перед ними. Стрелка стояла на 141.2.

— И это все?

— Все? — улыбнулась Скади. — Да вокруг всей Пандоры сотни передающих станций, целый производственный и обслуживающий комплекс — и все они работают на то, чтобы мы добрались отсюда сюда.

Бретт взглянул на экран. Линии перемещались, пока ярко-зеленое пятно не заняло место на курсе. 141.2 по-прежнему горело в левом нижнем углу экрана.

— Если нам понадобится сменить курс, он подаст звуковой сигнал и покажет новые цифры, — пояснила Скади. — Он нацелен на базу.

Бретт посмотрел на воду, на след от судна, расплескиваемый волнами, и подумал, как бы пригодилось такое устройство Вашонскому рыболовному флоту. Солнце жарко светило на него сквозь плаз, но воздух был хорошим. Свежий морской воздух поступал через систему вентиляции. Скади Ванг была рядом, и внезапно Пандора перестала казаться ему тем жестоким противником, которого Бретт себе всего представлял. Даже если это место и было смертоносным, в нем была и своя доля красоты.

Единая мера человечности определяет все попытки исправить сотворенное зло. Понять, что сотворенное есть зло — значит совершить решающий шаг.

Из дневников Раджи Томаса

Тень Паниль прикрыл мертвую муть. Он вымыл руки спиртом в тазике возле операционной каталки. Отовсюду слышалось клинк — это стальные инструменты лязгали о поднос. От нескольких групп поглощенных работой докторов и медтехников исходили односложные команды и восклицания. Паниль посмотрел через плечо на длинный ряд таких же каталок посреди комнаты; возле каждой из них было полным-полно врачей. Кровавые пятна покрывали их серую униформу, а взгляды поверх масок с каждым часом делались все более усталыми и безнадежными. Из всех уцелевших только двое избежали физических травм. Паниль напомнил себе, что травмы бывают разные. Что сотворило пережитое с их рассудком… Паниль сомневался, можно ли назвать их уцелевшими.

Муть, которого прикрыл Паниль, умер под скальпелем от недостатка крови для переливания. Медицинская служба не была подготовлена к приему такого количества истекающих кровью. Он услышал, как у него за спиной Карин Алэ сбрасывает снятые перчатки.

— Спасибо за ассистирование, — сказала она. — Жаль, что ему не удалось выжить. Он был почти спасен.

Паниль смотрел, как одна из групп вывозит каталку по направлению к послеоперационной палате. Ну хоть кому-то удалось. А один из его людей сказал, что они собрали вместе несколько рыбацких лодочек, которым удалось удрать прочь. Паниль потер глаза и тут же пожалел об этом. Их обожгло спиртом, и слезы хлынули ручьем.

Алэ взяла его за плечо и отвела к раковине возле люка. Кран у раковины был расположен высоко, так что Тень смог засунуть голову под струю воды.

— Пусть вода промоет глаза, — посоветовала Алэ. — Поморгай, это тоже поможет.

— Спасибо.

Она вручила ему полотенце.

— Расслабься, — сказала она. — Это был последний пациент.

— Как долго все это продолжалось?

— Двадцать шесть часов.

— И скольким удалось выжить?

— Не считая тех, что в шоке, человек девяносто в послеоперационной еще дышат. Несколько сот отделались легкими травмами. Не знаю. В любом случае меньше тысячи, а шестерых еще оперируют. Ты веришь тому, что нам рассказал последний пациент?

— Насчет субмарины? Учитывая обстоятельства, трудновато будет списать это на бред или галлюцинации.

— Он был в полном сознании, когда его нашли. Ты видел, что ему удалось сделать со своими ногами? Скверно, что ему не повезло выжить; он старался больше других.

— Обе ноги оторваны ниже колена — и он сумел самостоятельно остановить кровотечение, — вздохнул Паниль. — Не знаю, Карин. Похоже, я просто не хочу ему верить. Но верю.

— А как насчет его слов, что субмарина перевернулась кверху брюхом прежде, чем нырнуть? — спросила Алэ. — Может, это значит, что кто-то потерял контроль над управлением? Безусловно, ни один морянин не сделал бы такого намеренно.

— Этот пациент, — Паниль махнул рукой в сторону каталки, — утверждал, что морянская субмарина намеренно потопила их остров. Он сказал, что видел все как было, что субмарина направилась прямиком к их центру, и…

— Это была островитянская субмарина, — настаивала Карин. — Должна быть.

— Но он же сказал …

Карин глубоко вдохнула и выдохнула.

— Он ошибся, дорогой мой, — сказала она. — И чтобы избежать серьезных неприятностей, мы должны это доказать.

Они оба посторонились, когда двое медбратьев вывезли каталку с покойным через люк, ведущий в сторону морга. Карин произнесла слова, которым, по мнению Паниля, предстояло сделаться официальным заявлением морян:

— Это же муть. Их органы функционируют не вполне исправно даже в нормальных обстоятельствах.

— Ты проводишь слишком много времени в обществе Гэллоу, — отрезал Паниль.

— Но ты только посмотри, с чем нам пришлось иметь дело, — сказала она почти шепотом. Панилю это не понравилось, не понравился ему и оборот, который приняла беседа. Усталость и потрясение вызвали к жизни ту сторону натуры Карин, которую он не знал прежде.

— Недостающие конечности, лишние конечности, неправильно размещенные конечности. — Карин жестом изобразила в воздухе некую загадочную фиоритуру. — Как их медики анатомию учат, у меня в голове не укладывается. Нет, Тень, это должна оказаться островитянская субмарина. Какие-то их внутренние разборки. Да что мы можем выиграть таким образом? Ничего. Давай-ка мы с тобой пойдем выпьем. Выпьем и все забудем? Что скажешь?

— То, что он описывал, не было островитянской субмариной, — настаивал Паниль. — То, что он описал — это субмарина для работы в толще келпа, с резаками и манипуляторами.

Карин отвела его в сторонку, словно мамаша непослушного ребенка во время БогоТворения.

— Тень! Ты ерунду говоришь. Если это моряне утопили остров, зачем тогда трудиться, высылать спасательные команды? Почему бы просто не дать им умереть? Нет, мы надрывались что есть сил, чтобы спасти, кого только возможно. Хотя это и ни к чему.

— Что значит «это ни к чему»?

— Ну ты же видел их, видел, в каком они состоянии. Даже самые здоровые из них голодают. Кожа да кости. Они выглядят, как старая мебель.

— Значит, мы должны их накормить, — сказал Паниль. — Райан Ванг не для того развил крупнейшую пищевую промышленность в истории, чтобы люди умирали с голоду.

— Накормить их легче, чем хоронить, — отозвалась Алэ.

— Они же люди! — взорвался Паниль.

Быстрый взгляд Алэ метнулся от Паниля к медицинским бригадам и обратно. Губы ее дрожали, и Паниль с изумлением понял, что она еле-еле удерживает себя в руках.

— Может, этот пациент и муть, — настаивал Паниль, — но он не дурак. Он рассказал то, что видел, и сделал это абсолютно ясно.

— Я не хочу ему верить, — возразила Алэ.

— Но ты веришь. — Паниль обнял ее за плечи.

Алэ вздрогнула от его прикосновения.

— Нам надо поговорить, — сказала она. — Ты меня не проводишь до моей квартиры?

Они поехали труболетом. Голова Алэ покоилась на плече Паниля. Она слегка всхрапнула, покачнулась и прижалась еще теснее. Панилю нравилось ощущение того, как тепло ее тела просачивается в его собственное. Когда их кабинка начала поворачивать, он покрепче ухватил Алэ, чтобы движение кабинки не разбудило ее, а сам тем временем задумался. Карин хотела поговорить. А может, и убедить? И как же она будет его убеждать? Может, собственным телом?

Паниль решил, что эта мысль недостойна его. Он ее отмел.

«Двадцать шесть часов в операционной», подумал он. Вскоре Алэ предстоит столкнуться с политикой, которая потрудней хирургии. Он уже заметил, какими темными кругами бессонные ночи обвели прекрасные глаза Алэ. По крайней мере за одно Паниль был благодарен этим часам в операционной: они вновь разбудили в Алэ врача — ту часть ее личности, которая за время ее короткой связи с Райаном Вангом превратилась едва ли не в привидение. Хотя она оставалась бодрствующей и готовой ко всему во все время Гуэмесского кошмара, Алэ заснула еще прежде, чем за ними закрылся люк транспортной кабинки. И он видел, как мрачнели ее глаза над маской по мере того, как островитяне один за одним умирали под скальпелем.

— Они такие хрупкие, — сказала она. — Такие слабые!

Донорская кровь закончилась через два часа. Плазма и кислород — через шестнадцать. Ассистирующие хирурги предложили простерилизовать морскую воду и использовать ее вместо плазмы крови, но Алэ отказалась.

— Пользуйтесь знакомыми средствами, — сказала она. — Сейчас не время для экспериментов.

Рука спящей Алэ обняла Паниля за талию и притянула его поближе. Ее волосы пахли антисептиками и потом, но эта смесь запахов успокаивала его, потому что принадлежала ей. Ему нравилось, как ее волосы щекочут его голую шею. Собственные его волосы так пропитались потом, что Паниль был рад, что носит их заплетенными. Ему хотелось под душ даже больше, чем в постель. Паниль понял, что задремал, когда кабинка вздрогнула и остановилась. На панели над их головами высветилась надпись: организация и Распределение.

— Карин, — окликнул он, — мы приехали.

Она вздохнула и сильнее обняла его за талию. Паниль свободной рукой нажал на блокирующую кнопку.

— Карин?

— Я слышу, Тень. — Новый вздох. — Просто я так устала.

— Мы приехали, — повторил он. — У себя тебе будет удобнее.

Она посмотрела на него, но не шелохнулась. Глаза ее покраснели и опухли от недосыпания, но ей все же удалось улыбнуться.

— Я впервые познакомилась с тобой, — промолвила она. — Я только думала, что знаю тебя, но уж теперь-то я тебя из виду не упущу.

Он прижал палец к ее губам.

— Я сейчас отведу тебя домой. Поговорить можно и позже.

— И что заставляет тикать этого загадочного Паниля? — шепотом спросила она и поцеловала его. Это был короткий поцелуй, но крепкий и жаркий. — Ты не возражаешь, а? — спросила она.

— А как насчет Гэллоу?

— Ну, — отозвалась она, — чем скорее мы отсюда выберемся, тем скорее жизнь пойдет своим чередом.

Они расцепились друг от друга. Ему нравилось, как теплые участки на его коже приятно щекочутся. Алэ вышла из люка и протянула стройную руку, чтобы помочь ему выйти.

— Ты красивая, — сказал он, и Алэ с силой притянула его к себе и прижалась к нему. И снова он отмел свои сомнения в ней.

— Умеешь ты обращаться со словами, — сказала она.

— Это у нас в семье наследственное.

— Ты мог бы стать хирургом, — промолвила Карин. — У тебя хорошие руки. Я бы с удовольствие поисследовала твои руки подольше.

— Мне это нравится, — мурлыкнул он ей в волосы. — Я всегда хотел познакомиться с тобой поближе. Ты же знаешь.

— Должна предупредить тебя, я храплю.

— Я заметил, — отозвался он. Держась друг за друга, они ступили на палубу. — И потеешь.

— Не хами. — Она ткнула его под ребра. — Леди не потеют.

— А что это за мокрое пятно у меня на плече?

— Как неприлично, — сказала она. А потом взяла его за руку и повела по направлению к своей квартире.

— Дожидаясь, пока станет повеселей, можно и помереть, — сказала Карин, оглянувшись на Тень. — Давай не будем дожидаться.

Паниль ощутил, что двигатель его жизни только что завелся на полную мощность. Несмотря на усталость, он купался в искрах энергии, которые Карин рассыпала вокруг себя. В ее походке появился новый ритм, которого в операционной и признаков не было. Ее тело плавно и быстро двигалось по прихожей, занавешенной черными портьерами, и он не отставал ни на шаг. Когда они вошли в посольские апартаменты, они по-прежнему держались за руки.

Образ принадлежит тому, что умеет видеть форму бесформенного. Жизнь принадлежит тому, кто может говорить без слов.

Лао Цзы, из Корабельных архивов

Оба солнца стояли высоко на темно-синем небе, подымая с поверхности воды теплые испарения. Чувствительные глаза Бретта, защищенные солнечными очками, которые отыскала для него Скади в одно из ящиков в рубке, оглядывали море. Грузовоз несся над волнами со скоростью, которая опьяняла его. Бретт восхищался тем, как быстро все его чувства приспособились к этой скорости. Ощущение свободы, того, что им удалось спастись, успокаивало его. Погоня не сможет двигаться так же быстро. Опасность могла ждать их только впереди, там, где испарения искривляли линию горизонта. Или, как выражался Твисп, «в будущем».

Когда Бретт совсем еще мальчиком впервые стоял с матерью на краю Вашона, водяные испарения населяли длинноусые драконы. Сегодня солнце грело его руки и лицо, словно впервые, просвечивая сквозь иллюминатор прямо на панель управления. Солнца зажигали золотые искры в черных волосах Скади. И никаких драконов.

Скади склонилась над пультом, озирая и море, и показания приборов, и экран над головой. Ее рот стянулся в резкую прямую линию, лишь тогда смягчавшуюся, когда девушка поглядывала на Бретта.

Широкая полоса келпа темной тенью тянулась через воду по правому борту. Скади направила судно вдоль келпа, выводя его на свободную воду. Бретт углядел внутри келпа зеленое яйцевидное образование. В самом центре овала зеленый цвет был ярким, как солнечные лучи. Чем дальше от центра, тем сильнее зелень темнела, пока не выцветала до желтого, а по краям так даже коричневого.

— Внешние края отмирают, — пояснила Скади, перехватив его взгляд, — а потом подворачиваются вовнутрь и укрепляют собой все слоевище.

Некоторое время они плыли молча.

Внезапно Скади, к вящему испугу Бретта, заглушила мотор. Огромное судно остановилось, взбрыкнув на волне.

Бретт бросил на Скади перепуганный взгляд, но она была совершенно спокойна.

— Заводи, — скомандовала Скади.

— Что?!

— Заводи, — повторила она со спокойной настойчивостью. — А вдруг я буду ранена?

Бретт занял свое кресло и посмотрел на пульт управления. Под экраном в самом центре панели располагались четыре переключателя с подписью «старт».

Он прочитал инструкцию и нажал на кнопку с подписью «зажигание». Послышалось жаркое шипение водородных двигателей.

Скади улыбнулась.

Следуя инструкции, Бретт посмотрел на экран. Крохотный контур судна обвел зеленое пятнышко на экране. Из него протянулась красная линия. Бретт нажал на кнопку, подписанную «вперед» и слегка добавил скорости, крепко держа управление свободной рукой. Он чувствовал, что у него вспотели ладони. Судно начало приподниматься на волнах.

— Приподыми, — напомнила ему Скади.

Он слегка повернул штурвал и добавил еще немного скорости. Судно плавным движением приподнялось из воды, и Бретт снова добавил газу. На спидометре замигали числа, после чего он замер на отметке 72. Зеленое пятно следовало по красной линии.

— Отлично, — воскликнула Скади. — А теперь давай я. Главное, не забывай следовать инструкциям.

Скади увеличила скорость. В кабине стало свежее, когда в нее ворвался внешний морской воздух.

Бретт разглядывал горизонт, насколько его отсюда было видно — урок Твиспа, который он усвоил почти бессознательно. Это был привычный для него пейзаж, вид, знакомый ему с раннего детства — открытое море с длинными волнами, там и сям с полосами келпа, серебристыми течениями и гребнями пены. Во всем этом был ритм, дававший ему удовлетворение. Все разнообразие становилось единством внутри него, как и в море все делалось единым. Солнца двигались раздельно, но и они встречались прежде, чем закатиться за горизонт. Волны сливались одна с другой и говорили о том, чего не увидишь глазами. Все было единым. Он попытался поговорить об этом со Скади.

— Солнца поступают так из-за своих эллиптических орбит, — ответила она. — А про волны я знаю. Все, что с ними связано, говорит нам о себе.

— Эллиптических? — переспросил Бретт.

— Мать мне говорила, что когда она была совсем молодой, солнца встречались в полдень.

Бретт нашел эти сведения интересными, но сообразил, что Скади его не поняла. Или не захотела обсуждать эту тему.

— Должно быть, ты многое узнала от матери.

— Она разбиралась во всем, кроме мужчин, — ответила Скади. — По крайней мере, так она сама говорила.

— Она злилась на твоего отца?

— Да. Или на других мужчин с малых станций.

— А что такое эти станции?

— Такие места, где нас мало, где мы тяжело работаем и ведем совсем другой образ жизни. Когда я бываю в городе или даже на пусковой базе, я всегда чувствую, что я другая. Я говорю по другому. Меня на этот счет предупреждали.

— Предупреждали? — Бретт ощутил намек на какие-то дикие нравы в морянской среде.

— Моя мать говорила, что если я буду в городе говорить так, как на станции, я не смогу слиться с общим фоном. Люди будут воспринимать меня как чужака — а это опасно.

— Опасно? — переспросил Бретт. — Видеть мир с другой точки зрения?

— Иногда. — Скади взглянула на Бретта. — надо сливаться с фоном. Ты выглядишь, как все, но я по твоему выговору сразу поняла, что ты островитянин.

Скади пытается предупредить меня, подумал он.

«Или научить.»

Он уже заметил, что говорила она совсем иначе, нежели дома. Дело было не столько в выборе слов, сколько в том, как она их произносила. Теперь в ней ощущалась некая новая уверенность. И еще большая прямота.

Бретт посмотрел на быстро мчащийся вдоль борта океан. Он размышлял об этом морянском единообразии, об этом морянском обществе, которое усматривало опасность в произношении. Словно встречные волны, течения в морянском обществе образовывали завихрения. Интерференция, вот как это явление называют физики; это он помнил.

Легкость, с которой Скади управляла громадным грузовозом, кое-что говорила Бретту о ее прошлом. Ей довольно было взглянуть на экран, а затем на море, чтобы сразу во всем разобраться. Она избегала зарослей келпа и уверенным курсом вела судно к загадочной пусковой базе.

— Здесь все больше дикого келпа, — заметил Бретт. — И никакие моряне за ним не ухаживают.

— Пандора когда-то принадлежала келпу, — откликнулась Скади. — А теперь келп растет и распространяется с экспоненциальной скоростью. Ты понимаешь, что это значит?

— Что чем больше келпа, тем быстрее он распространяется и растет, — ответил Бретт.

— Это больше похоже на взрыв, — добавила Скади. — Или на момент кристаллизации в пересыщенном растворе. Стоит добавить крохотный кристаллик, и весь раствор выпадет в осадок огромным кристаллом. Именно так и произойдет с келпом. А пока он учится самостоятельно заботиться о себе.

— Я знаю, что написано в исторических хрониках. — Бретт покачал головой. — Но все же… разумное растение?

Скади отмахнулась от его недоверчивости.

— Если КП права — если все они были правы — то ключом к келпу является Ваата. Она — тот кристалл, который стимулирует его разумность. Или душу.

— Ваата, — прошептал он с детским восторгом. Он не БогоТворил, но уважал человеческое существо, которое пережило столько поколений. Ни одному морянину покуда не удалось этого проделать. Неужели Скади верит во всю дребедень капеллана-психиатра?

Бретт спросил ее об этом.

— Я только знаю, какие выводы я могу сделать, — пожала плечами Скади. — Я видела, как келп учится. Он действительно разумен, хотя пока и в малой степени. А разум не требует волшебства — только времени и жизни. У Вааты есть гены келпа, это тоже факт.

— Твисп говорит, что в прошлый раз пробуждение заняло у келпа миллионы лет. Как же мы можем знать…

— Мы помогли ему. Остальное зависит от него.

— А что у Вааты с этим общего?

— Я точно не знаю. Подозреваю, что она — нечто вроде катализатора. Последнее естественное звено, ведущее к предшественникам келпа. Тень говорит, что Ваата на самом-то деле в коме. Что она впала в кому, когда келп умер. Вероятно, из-за шока.

— А как насчет Дьюка? Или любого из нас — включая морян — кто несет в себе гены келпа? почему мы не можем стать этим катализатором?

— Ни один человек не содержит в себе всех генов келпа — такое существо было бы келпом, а не человеком, — ответила она. — И у каждого эти гены могут быть в совершенно различных комбинациях.

— Дьюк говорит, что Ваата сновидит его.

— Некоторые особо религиозные типы говорят, что Ваата всех нас видит во сне, — сказала Скади и фыркнула. — Но мы с тобой были пленниками и удрали, и это факт, а не сон. — Она одарила юношу жарким взглядом. — Мы с тобой — отличная команда.

Бретт покраснел и кивнул.

— Когда мы доберемся до пусковой базы? — спросил он.

— Еще до ночьстороны, — ответила она.

Бретт подумал о предстоящем испытании. Пусковая база — это значительное место со множеством людей. И среди этих людей могут оказаться те, кто намеренно уничтожил Гуэмес. Его островитянский акцент может навлечь на него опасность. Он повернулся к Скади и попытался заговорить с ней на эту тему как бы между прочим. Он не хотел ссориться с нею или пугать ее. Однако немедленно стало ясно, что Скади думала о том же самом.

— В красном ящике около главного люка, — сказала она, — лежат ныряльные костюмы и спецпакеты. Около пусковой базы вода холодная.

— Переохлаждение убивает, — процитировал он. Эти два слова, написанные на красном ящике желтыми буквами, напомнили ему о самых ранних уроках выживания. Островитяне учили своих детей тому, что холодная вода опасна, едва ли не раньше, чем ходить. Похоже, моряне усваивали тот же самый урок, хотя Твисп и утверждал, что моряне лучше переносят холод.

— Поищи там костюмы подходящего для нас размера, — сказала девушка. — Если нам придется прыгать за борт… — она не окончила фразу, понимая, что и не нужно.

Вид стопки серых костюмов для подводного плавания вызвал улыбку на лице Бретта. Органические костюмы островитянского производства и конструкции представляли собой ту область, в которой островитяне имели преимущество над морянами. Он выбрал пакеты с надписью «малый» и «средний» размеры и вскрыл пакеты, чтобы активировать костюмы. Он взял два оранжевых спецпакета и затолкал их под кресла в рубке.

— А что это за спецпакеты? — поинтересовался он.

— Аварийный набор, — пояснила Скади. — Непотопляемый плотик, нож, веревки, болеутоляющее. Там есть даже гранаты с репеллентом против рвачей.

— А тебе приходилось использовать эти гранаты?

— Нет. Но матери однажды пришлось. Один из членов ее команды так и не сумел спастись.

Бретт содрогнулся. Рвачи редко подбирались близко к островам, но рыбаки, случалось, пропадали — а еще были всякие истории о детях, которых рвачи утаскивали прямо с края острова. Внезапно океанская ширь вокруг их судна утратила свою нежную теплоту, свою защищающую привычность. Бретт тряхнул головой, чтобы привести мысли в порядок. Ведь они с Твиспом жили в этом океане на крохотной лодке-скорлупке. Во имя Корабля! Не может же это судно оказаться уязвимее, чем скорлупка. Да, но у них нет крикс, и если им придется прыгнуть в воду в ныряльных костюмах… смогут ли собственные органы чувств предупредить их об опасности вовремя? Рвачи передвигаются с ослепительной быстротой.

Два солнца заметно приблизились друг к другу в предвосхищении своего закатного свидания. Бретт глядел вперед, стараясь высмотреть их пункт назначения. Он знал, что его страх перед рвачами был сущей глупостью, над которой он когда-нибудь сам посмеется…

Что-то, прыгающее по волнам впереди, приковало к себе все его внимание?

— Что это? — спросил он, указывая на это пятно.

— По-моему, лодка, — ответила Скади.

— Нет, — протянул он, — что бы это ни было, там два предмета.

— Две лодки?

Быстроходное судно приближало их к спорному объекту с ошеломляющей скоростью.

— Две лодки, — произнес Бретт еле слышно.

— Одна ведет другую на буксире, — добавила Скади, направив судно к ним.

Бретт вскочил и перегнулся через пульт управления, всматриваясь в лодки. Он махнул Скади рукой ладонью вниз: «Глуши ход!» Она уменьшил скорость, и Бретт ухватился за пульт, чтобы удержать равновесие, когда судно качнуло на волне.

— Это Квитс! — заорал Бретт, указывая на человека за штурвалом. — Корабль и его зубы — да это же Квитс!

Скади выключила один двигатель и завернула судно против к лодкам с подветренной стороны. Бретт распахнул иллюминатор и высунулся наружу, чтобы крикнуть, благо до лодок было не больше пятидесяти метров: «Твисп! Квитс!»

Твисп встал и прикрыл глаза ладонью, как козырьком; его длинная рука неуклюже свешивалась вдоль тела.

— Малыш!

— Идешь с полным трюмом? — прокричал ему Бретт традиционное рыбацкое приветствие.

Твисп стоял у штурвала, пока лодку мотало из стороны в сторону, воздев руки кверху и сложив их высоко над головой.

— Ты живой! — орал он. — Ты живой!

Бретт спрыгнул обратно в рубку.

— Скади, подведи нас поближе.

— Значит, это и есть Квитс Твисп, — сказала она. Она вновь завела двигатель, медленно подавая судно вперед. Оно обогнуло лодки по широкой дуге и подошло к передней лодке, открыв боковой люк, когда лодки достаточно приблизились.

Твисп схватил причальный конец и меньше через минуту уже был в рубке. Его длинные руки обхватили Бретта, а огромные кулаки замолотили парня по спине.

— Я знал, что найду тебя! — Твисп отодвинул Бретта на всю длину своих вытянутых рук и обвел широким жестом судно, Скади, его одежду и темные очки. — Что все это значит?

— Это очень долгая история, — ответил Бретт. — Мы направляемся на морянскую пусковую базу. Ты что-нибудь слышал…

Твисп опустил руку и мигом отрезвел.

— Мы там были, — ответил он. — По крайней мере, настолько близко, что разницы никакой. — Он обернулся, указывая на другого пассажира скорлупки. — Этот кусок планктона зовут Кей Тедж. Я пытался доставить его на пусковую базу по очень неприятному делу.

— Пытался? — переспросила Скади. — А что случилось?

— Кто эта жемчужинка? — спросил Твисп, протягивая руку. — Меня зовут Квитс Твисп.

— Скади Ванг, — сказала девушка в один голос с Бреттом, и оба засмеялись.

Твисп изумленно уставился на нее. Так это и есть юная и прекрасная морянская спасительница, которая представилась ему в грезах? Да нет же! Глупости это все.

— Так вот, Скади Ванг, — заявил Твисп. — Нас не захотели выслушать на пусковой базе — нас и вообще туда не пустили. — Твисп поджал губы. — Прогнали нас с судна еще большего, чем это. И велели держаться подальше. Мы так и сделали. — Он оглядел рубку. — А вы оба что тут делаете? И где команда?

— Мы и есть команда, — ответил Бретт.

Бретт объяснил, почему они направлялись на базу, что произошло с ними, с Верховным судьей и с политической обстановкой. Тедж вошел в рубку как раз когда Бретт заканчивал свой рассказ. Его слова явно возымели эффект: Тедж побледнел и задышал короткими толчками.

— Они нас опередили, — выдавил Тедж. — Я так и знал. — Он уставился на Скади. — Ванг, — промолвил он. — Вы — дочь Райана Ванга.

— Что с ним творится? — спросил у Твиспа готовый вспылить Бретт.

— Совесть у него нечиста, — ответил Твисп и тоже взглянул на Скади. — Это верно? Ты дочка Райана Ванга?

— Да.

— Я же говорил тебе! — взвыл Тедж.

— Ох, да заткнись! — оборвал его Твисп. — Райан Ванг помер, а я устал выслушивать твою лабуду. — Он повернулся к Бретту и Скади. — Малыш сказал, что ты спасла ему жизнь. Это верно?

— Да, — ответила Скади со свойственным ей легким пожатием плеч. Ее глаза не отрывались от панели управления.

— Есть еще что-нибудь, о чем мы должны бы узнать?

— Я… я так не думаю, — ответила она.

Твисп поймал взгляд Бретта и решил вывалить все скверные новости разом.

— Этот кусок наживки для рвачей, — сказал он, пальцем указывая на Теджа, — управлял субмариной, которая потопила Гуэмес. Уверяет, что понятия не имел, что они задумали, пока субмарина не вгрызлась острову в брюхо. Говорит, что его обвел вокруг пальца морянский командир, парень по имени Гэллоу.

— Гэллоу, — прошептала Скади.

— Ты его знаешь? — спросил Бретт.

— Я его видела много раз. С моим отцом и Карин Алэ, часто…

— Я же тебе говорил! — опередил ее Тедж, тыкая Твиспу в ребра. Твисп схватил его запястье, неожиданно резко вывернул и только потом отпустил.

— А я тебе говорил заткнуться, — сказал Твисп. Бретт и Скади повернулись к Теджу.

— Почему вы так на меня смотрите? — спросил Тедж. — Твисп вам все расскажет… я не мог их остановить… — он смолк, потому что Бретт и Скади по-прежнему неотрывно смотрели на него.

— Они тебе не доверяют, — сказал Твисп. — И я тоже. Но если Скади доставит тебя в целости и сохранности на пусковую базу, может, это окажется только на руку Гэллоу. Если он такой манипулятор, его людишки ползают по всей политической арене. Ты можешь просто исчезнуть, Тедж. — Твисп потер затылок и тихо сказал. — Нам придется опередить их. Потом времени не будет. Мы с Бреттом можем взять лодки и вернуться в Вашон.

— Нет, — настойчиво возразил Бретт. — Я останусь со Скади вместе.

— Мне надо отправиться на базу самой, — предложила Скади. — Когда они увидят меня в одиночестве, то поймут, что мы разделились, и что другие все равно все узнают.

— Нет! — повторил Бретт и крепче обнял ее за плечи. — Мы ведь команда. Мы будем держаться друг друга.

Твисп взглянул на Бретта, и выражение его лица смягчилось.

— Так вот куда ветер дует?

— Именно туда он и дует, — ответил Бретт, крепко держа Скади за плечи. — Я знаю, ты можешь приказать мне отправиться с тобой. Я все еще твой ученик. Но я не послушаюсь.

— Тогда я лучше не буду ничего приказывать, — мягко сказал Твисп и улыбнулся, чтобы его слова не прозвучали слишком жестко.

— Так что мы будем делать? — спросил Бретт.

Тедж заговорил так неожиданно, что все вздрогнули.

— Давайте я возьму грузовоз и сам поплыву на базу. Я мог бы…

— Ты мог бы пошептаться с дружками и сообщить им, где они могут перехватить две медленные лодочки, — сказал Твисп.

Тедж побледнел еще сильнее.

— Да говорю же вам, я не …

— Ты сейчас неизвестная величина, — отрезал Твисп. — Вот кто ты такой. Если твоя история правдива, ты еще тупее, чем кажешься. Но в любом случае мы не можем доверять тебе — по крайней мере доверить тебе наши жизни.

— Тогда я вернусь туда в лодке, — сказал Тедж.

— И тебя опять прогонят. Только на этот раз еще дальше. — Твисп повернулся к Бретту и Скади. — Вы двое твердо решили держаться вместе?

Бретт кивнул, Скади тоже.

— Тогда мы с Теджем возьмем лодки, — решил Твисп. — Нам лучше разделиться, я в этом уверен, но нам нельзя терять связь друг с другом. Мы включим наш передатчик. Ты помнишь частоту, малыш?

— Да, но…

— Должен же быть на этом чудовище портативный пеленгатор, — заявил Твисп, оглядывая рубку.

— Маленький портативный пеленгатор есть во всех аварийных пакетах, — вмешалась Скади, ногой указав под сидения.

Твисп нагнулся, осмотрел оранжевый пакет и выпрямился.

— Держишь их поблизости, а?

— На случай необходимости, — ответила она.

— Тогда я предлагаю нам следовать за вами на лодках, — заключил Твисп. — Если вам придется прыгать за борт, вы сможете нас отыскать. Или мы вас.

— Если живы останутся, — буркнул Тедж.

Твисп некоторое время разглядывал Бретта. Достаточно ли малыш возмужал, чтобы принимать решения? Но нельзя же опозорить Бретта перед молодой женщиной. Скади и Бретт и в самом деле команда. И спаянная такой крепкой связью, с которой ему не тягаться. Малыш сам принял такое решение — а, по мнению Твиспа, именно это и делал его взрослым мужчиной.

— Мы уже доказали, что хорошо можем действовать совместно, — сказал Бретт, поглаживая плечо Скади. — Мы ведь добрались досюда. То, что мы собираемся сделать, может оказаться еще опаснее, но ты же сам всегда говорил, Квитс, что жизнь никому не дает гарантий.

Твисп ухмыльнулся. «Собираемся сделать…» Малыш принял решение, а девушка согласилась. Вот так-то.

— Отлично, напарник, — произнес Твисп. — никаких колебаний и никаких сожалений. — Он повернулся к Теджу. — Понял, Тедж? Мы остаемся позади.

— Как долго вы можете продержаться? — спросил Бретт.

— Рассчитывай, самое малое, дней на двадцать, если тебе нужно.

— Через двадцать дней может не остаться ни одного острова, нуждающегося в спасении, — покачал головой Бретт. — Нам придется действовать побыстрее.

Твисп взял два аварийных пакета и увел стенающего Теджа обратно в лодку.

Скади обвила рукой талию Бретта и прижала его к себе.

— Нам нужно надеть подводные костюмы сейчас, — сказала она. — Потом мы можем и не успеть.

Она вытащила свой костюм из-под кресла и бросила его поперек сидения. Бретт сделал то же самое. На сей раз ему не было неприятно раздеваться, и он подумал, что это оттого, что он нагляделся на морян, плавающих нагишом в одном только поясе с прицепленными к нему инструментами. А может, оттого, что сам удирал из гавани в рубахе нараспашку. У Бретта возникло чувство безопасности от того, что он как единое целое облечен в собственную кожу. Да и Скади никак особенно не реагировала. Это ему понравилось. И ему понравилось, что она не поддразнивала его за скромность. Он начинал привыкать к морянской повседневной наготе — но только начинал. Когда Скади стянула рубашку через голову, он не отрывал взгляда от каждого колыхания ее крепких грудей, и понимал, что отвести взгляд будет трудновато. Он хотел всегда вот так на нее смотреть. Двумя легкими движениями ног она сбросила обувь, а следом на палубу упали штаны. У нее была очень маленькая полоску волос — курчавых, шелковистых, завлекательных.

Внезапно он сообразил, что она стоит перед ним, склонив голову набок. Двигалась она плавно, не запрещая ему смотреть, а только давая знать, что она понимает, чем он занят.

— У тебя такое красивое тело, — сказал он. — Я не собирался подглядывать…

— У тебя тоже красивое, — ответила она и, положив руку ему на грудь, прижалась к ней ладонью. — Мне просто захотелось дотронуться до тебя, — сказала она.

— Да, — ответил он, поскольку не знал, а что еще можно тут сказать. Он опустил левую руку ей на плечо, ощутив его силу и тепло и нежную упругость ее кожи. Его вторая рука потянулась к ее плечам, и тут она поцеловала его. Бретт надеялся, что ей это понравилось не меньше, чем ему. Это был нежный, жаркий, задыхающийся поцелуй. Когда Скади склонилась к нему, ее груди прижались к его коже, и он ощущал крохотные твердые выпуклости сосков. Бретт почувствовал, как его возбуждает прикосновение ее бедра, ее такого сильного и красивого бедра. Она погладила его плечи, потом обвила его шею обеими руками и крепко поцеловала, кончиком языка дотрагиваясь до его собственного. Судно внезапно колыхнулось, и они оба с хохотом повалились на палубу.

— Как грациозно, — заметил Бретт.

— И холодно.

Скади была права. Твисп и Тедж отбыли с заходом солнц. В воздухе уже носилась прохлада. Бретту мешала не жесткость палубы, а прикосновение холодного металла к разгоряченной коже. Когда они сели, он услышал, как их вспотевшие тела отделяются друг от друга со странным звуком. С этим же звуком приятель обдирал его обгоревшую на солнце кожу, когда он был еще ребенком.

Бретт хотел обниматься со Скади целую вечность, но Скади уже пыталась встать, невзирая на неожиданные покачивания судна. Бретт взял ее за руку и помог ей подняться, но руку не отпустил.

— Уже почти стемнело, — сказал он. — Это не помешает нам найти базу? Я хотел сказать, под водой всегда намного темнее.

— Я знаю дорогу, — ответила девушка. — И у тебя есть ночное зрение, ты будешь видеть за нас обоих. А теперь нам пора…

На этот раз он сам поцеловал ее. Она прижалась к нему на мгновение, такая нежная, ласковая, но затем снова отодвинулась. Скади все еще держала его за руку, но во взгляде ее была неуверенность, которую Бретт истолковал как страх.

— Что? — спросил он.

— Если мы останемся здесь, мы… ну, мы сделаем то, что нам хочется.

У Бретта пересохло в горле, и он понял, что не сможет заговорить, не закашлявшись. Он промолчал, желая выслушать ее. Юноша не очень разбирался в том, что им обоим хотелось сделать, а если она даст ему парочку намеков, то он будет только рад. Он не хотел разочаровывать Скади и понятия не имел, чего она от него ожидает. Что еще важнее, он не знал, насколько девушка сама была опытна в таких делах, а сейчас это было очень важно выяснить.

Скади сжала его руку.

— Ты мне нравишься, — сказала она. — Ты мне ужасно нравишься. Если мне кто-то и нравится настолько, чтобы… чтобы вступить в такую близость, так это ты. Но ведь надо думать и насчет детей.

Бретт покраснел, но не от смущения, а от злости на самого себя — за то, что не подумал об очевидном, не осознал, что зачать ребенка можно и с одного раза — а он тоже еще не был к этому готов.

— Моей матери тоже было шестнадцать, — продолжала Скади. — Она все время занималась мной и не имела ни капли свободы. Она не знала, что это такое — свободно перемещаться, как другие. Она старалась изо всех сил, и я очень многое почерпнула от нее. Но с другими детьми я не виделась, разве что случайно.

— Получается, что она лишилась взрослой жизни, а ты — детства?

— Да Сожалеть об этом не стоит. Это единственная жизнь, которая мне знакома, и она была хорошей. А теперь, когда я встретила тебя, она стала вдвое лучше. Но я не хочу повторить материнский пример. Ни за что.

Он кивнул, взял Скади за руку и снова поцеловал. На сей раз они не соприкоснулись грудью, но их руки крепко держались друг за друга, и Бретт ощутил облегчение.

— Ты не сердишься? — спросила она.

— По-моему, я и вообще не смогу на тебя разозлиться, — ответил он. — И кроме того, впереди у нас много времени, чтобы получше узнать друг друга. И я хочу быть рядом, когда ты скажешь «да».

…самосознание порой имеет природу достигнутой цели, результата, того, что совершается постепенно и переживается мучительно.

К. Г. Юнг, из Корабельных архивов

Ваате снилось, что в ее волосы заползло нечто. Оно щекотало затылок, хотя у него и не было ножек, и пристроилось возле ее правого уха. Тварь была черной, скользкой и жесткой, как насекомое.

Ваата слышала крики боли во сне, как и во многих других снах прежде, и перебросила их Дьюку, где они приняли более осознанный характер. Теперь Ваата узнала в некоторых голосах обрывки других снов. Она часто бывала в этой бездне. Там была Скади Ванг — и тварь, заползшая в волосы Вааты, разинула кровожадные жвалы при звуках ее голоса.

Дьюк понимал, что Ваате эта тварь не нравится. Она корчилась и трясла головой, чтобы избавиться от насекомого. А тварь вцепилась крепко, захватила жвалами волосы и принялась выкусывать их по одному. Ваата издала низкий глубокий стон, почти кашель. Она выловила мокрого жучка из волос и раздавила его.

Обломки просыпались из ее пальцев; послышалось несколько приглушенных вскриков. Дьюк внезапно ощутил, что это приснившееся насекомое может оказаться и всамделишным. Он на мгновение ощутил исходящие от него мысли — перепуганные человеческие мысли. Ваата поудобнее устроилась и принялась менять этот сон на другой, более приятный. Как всегда, она перенеслась в самые первые дни долины, которую ее народ называл «Гнездо». Через пару мгновений она затерялась в густой растительности этого священного места, где она была рождена. Это было наилучшим, что могла даровать суша Пандоры — а теперь это место погребено на сотню метров вглубь беспокойного моря. Но во сне все может быть и иначе — а география снов была единственной ведомой Ваате. Она думала о том, как хорошо опять ходить, и не позволяла себе вспомнить, что это ведь только сон. Но Дьюк знал — он слышал те жуткие предсмертные мысли, и сны Вааты сделались для него не теми, что прежде.

Неопределенность выбора — наша возможность быть благословенными.

У. Х. Оден, из Корабельных архивов

За тот исчезающе краткий миг, когда последние лучи заката опускаются за горизонт, словно в море затушили горящий факел, Бретт увидел пусковую башню. Ее серая туша, словно мост, протянулась от моря до облака. Бретт указал в ее сторону.

— Это она?

Скади нагнулась вперед, всматриваясь в угасающие сумерки.

— Я ее не вижу, — ответила девушка, — но приборы показывают, что до нее еще километров двадцать.

— Мы промешкали с Твиспом и этим типом, Теджем. Что ты о нем скажешь?

— О твоем Твиспе?

— Нет, о втором.

— У нас среди морян такие случаются, — фыркнула она.

— Тебе он тоже не понравился.

— Он нытик, а возможно, и убийца, — ответила Скади. — Нелегко испытывать симпатию к такому человеку.

— А что ты думаешь о его рассказе? — спросил Бретт.

— Не знаю, — ответила она. — А что, если он все это совершил сам, добровольно, а команда выбросила его за борт? Мы не можем верить или не верить ему — мы услышали так мало, и все притом из его собственных уст.

Грузовоз скользнул вдоль ложа келпа, слегка замедлив ход, когда острые края подводных крыльев резанули густые заросли.

— Я не разглядела этот келп, — ахнула Скади. — Освещение слабое… какая же я неуклюжая!

— Это повредит судну? — осведомился Бретт.

— Нет, — покачала головой девушка, — это я повредила келпу. В будущем нам придется отказаться от таких судов.

— Повредила келпу? — удивился Бретт. — Как можно повредить растению?

— Келп не просто растение, — возразила она. — Это разумное существо на стадии развития… ну, это трудно объяснить. Ты бы решил, что я рехнулась, как этот Тедж, расскажи я тебе все, что знаю о келпе.

Скади уменьшила ход. Шипящий рев стих, и судно соскользнуло с очередной волны, закачавшись на воде. Двигатели издавали тихое мурлыканье.

— Для нас опаснее прибыть на базу ночью, — сказала Скади. Алые огоньки на пульте управления включились автоматически, когда стемнело, и теперь, когда она взглянула на Бретта, красные отсветы лежали на его лице.

— Нам лучше подождать здесь до деньстороны? — спросил он.

— Мы можем погрузиться и пересидеть на дне, — предложила Скади. — Здесь всего-то шестьдесят фатомов.

Бретт промолчал.

— Тебе бы не хотелось погружаться? — спросила она.

Бретт пожал плечами.

— Здесь слишком глубоко, чтобы стать на якорь, — заметила Скади. — Но если мы будем следить за дрейфом, можно и обойтись. Здесь нам ничто не может повредить.

— А рвачи?

— Они не смогут проникнуть внутрь.

— Тогда давай отключим двигатель и будем дрейфовать. Келп не даст нам уплыть далеко. Я согласен с тобой, и думаю, что нам и правда не стоит появляться там ночью. Нам нужно, чтобы нас все увидели, узнали, кто мы такие и зачем явились сюда.

Скади совершенно заглушила мурлыкающие двигатели, и во внезапной тишине они оба услышали плеск волн о борт и слабое поскрипывание.

— Я забыл, далеко еще до базы? — переспросил Бретт, вглядываясь сквозь сумрак в силуэт башни.

— По меньшей мере двадцать километров.

Бретт, привыкший определять расстояние по высоте Вашона над уровнем горизонта, присвистнул.

— Тогда эта штуковина здорово длинная. Странно, что островитяне не замечали ее раньше.

— По-моему, мы контролируем течения так, чтобы направлять острова подальше от этого места.

— Контролируете течения, — пробормотал он. — Ну да, конечно, — затем он произнес. — Как ты думаешь, нас заметили?

Скади нажала на кнопку посреди пульта, и из динамика над головой раздалась череда пощелкиваний и писка. Бретт уже слышал эти звуки несколько раз, пока они пересекали океан.

— За нами никто не следит, — объявила Скади. — Если бы нас зацепили, раздался бы вой. Хотя они все равно могут и знать, что мы здесь. Тогда это попросту значит, что за нами не ведут наблюдения.

Бретт нагнулся поближе к нажатой Скади кнопке и прочитал надпись под ней: «Проверка на С-луч».

— Автоматика, — пояснила Скади. — Начинает выть, если нас цепляют следящим лучом.

Грузовоз неожиданно качнуло на волне. Бретт, привычный к палубам острова и лодки, ходящим ходуном, первым восстановил равновесие. Скади пришлось ухватиться за его руку.

— Келп, — сказал Бретт.

— Наверное. Нам бы следовало… — она издала испуганный вскрик, смолкла и уставилась за спину Бретта в боковой люк.

Бретт обернулся и увидел там морянина, с которого ручьем текла вода, чей костюм и лицо были размалеваны зеленым самым диковинным образом. Он держал лазерный пистолет наизготовку. За его спиной в проходе стоял другой морянин.

— Гэллоу, — шепотом прошелестела Скади Бретту на ухо. — А позади него Накано.

Бретт так изумился умению, с которым моряне подкрались так близко незамеченными, что потерял дар речи. Он лишь старался вникнуть в то, что прошептала ему Скади. Так вот он каков, этот морянин, которого Тедж обвиняет в потоплении Гуэмеса! Высокий, равномерно мускулистый, облаченный в подводный костюм, облегающий его, как вторая кожа. «Только почему он размалеван зеленым?» Бретт просто диву давался. Он не мог оторвать взгляд от дула лазерного пистолета.

— Малышка Скади Ванг, — хохотнул морянин. — Вот уж это удача так удача. Последнее время удача нас не баловала, а, Накано?

— Нас не удача спасла, когда этот тупой островитянин нас затопил, — буркнул Накано.

— Как же, как же, — согласился Гэллоу. — Твоя сверхчеловеческая сила порвала путы, пленившие нас. Разумеется. — Он оглядел рубку. — Где команда? Нам нужен ваш доктор.

Бретт, к которому Гэллоу и обратился, ответил на его вопросительный взгляд молчанием, думая, что реплики, которыми обменялись оба морянина, вроде бы подтверждают странную историю Теджа.

— Ваш доктор! — настаивал Гэллоу.

— У нас его нет, — ответил Бретт, сам поразившись силе собственного голоса.

Гэллоу, уловив островной акцент, презрительно воззрился на Скади.

— Кто этот мутик?

— Э… это друг, — ответила Скади. — Бретт Нортон.

Гэллоу в слабом красном свете оглядел Бретта, затем вновь повернулся к Скади.

— Он выглядит почти нормально, но все же он муть. Тебе будет являться гневный призрак твоего папочки! — бросил он через плечо. — Погляди сам, Накано.

Накано повернулся и исчез в коридоре, и за спиной Гэллоу прозвучало удаляющееся пошлепывание мокрых подошв.

— Пусто, — объявил он, вернувшись спустя недолгое время.

— Только наша парочка, — прокомментировал Гэллоу. — Выбрались на пикник на таком большом судне. Как мило.

— Зачем вам доктор? — спросила Скади.

— Да у нас полным-полно вопросов, верно? — съязвил Гэллоу.

— По крайней мере мы заполучили грузовоз, — заметил второй морянин.

— Это точно, Накано, — согласился Гэллоу.

Накано протиснулся мимо Гэллоу в рубку, и Бретт смог разглядеть его целиком. Он был огромен, плечи у него были толщиной с туловище иного человека. Его исполосованное шрамами лицо напугало Бретта.

Гэллоу подошел к сидениям возле пульта и склонился над ним, чтобы посмотреть а показания приборов.

— Мы наблюдали за вашим приближением, — заявил он, обернулся и язвительно посмотрел на Скади. — Сначала вы ужасно спешили, а потом вдруг остановились. Очень интересный поступок для находящихся на пустом грузовозе. Так чем вы занимались?

Скади посмотрела на Бретта, и он покраснел.

— Ну надо же, — измывался Гэллоу. — Любовные гнездышки год от года становятся все изысканнее. Да, да.

— Отвратительно, — расхохотался Накано и прищелкнул языком.

— Этот грузовоз объявлен в розыск, Скади Ванг, — сообщил Гэллоу. Он посерьезнел настолько быстро, что Бретта это не могло не встревожить. — Вы украли его. Что скажешь, Накано? Похоже, зеленые рвачи изловили разбойную парочку.

Бретт взглянул на причудливые зеленые костюмы обоих морян. Зеленые пятна, кляксы и линии красовались не только на их костюмах, но и на их лицах.

— Зеленые рвачи? — переспросила Скади.

— Мы — Зеленые Рвачи! — возгласил Гэллоу. — Эти костюмы — отличная маскировка под водой, особенно в зарослях келпа. А мы много времени проводим с келпом, да, Накано?

— Нам следовало отдаться келпу, — хмыкнув, сказал Накано, — и пусть бы он нас заполучил. Мы…

Гэллоу небрежным жестом заставил его замолчать.

— Мы укрепили наш форпост одной субмариной и горсточкой людей. Жаль тратить такие таланты на келп.

Бретт понял, что Гэллоу принадлежит к той породе людей, которым нравится слушать собственную болтовню — более того, им нравится слушать собственное хвастовство.

— С одной субмариной и с этим грузовозом, — заявил Гэллоу, взмахнув рукой, — мы сможем добиться того, чтобы никогда не появилось никакой суши. Вовсе незачем отвечать за представление и участвовать в нем. Нужно просто его испортить для его участников. И людишки живо приплывут ко мне сами.

Скади глубоко вздохнула едва ли не с облегчением.

— Карин — одна из вас? — спросила она.

— Она… наша страховка, — сказал Гэллоу, сощурясь, и едва не встретившись со Скади взглядом.

— Наш депозитный сейф, — выпалил Накано, и оба они захохотали, громко, как обычно смеются над грубой шуткой.

По глубокому вздоху Скади Бретт понял, что болтовня Гэллоу и впрямь принесла ей облегчение. Может, она успокоила сомнения девушки относительно соучастия ее отца в делишках Гэллоу?

— Так как же насчет доктора?

Темнота сгустилась над океаном, и рубка была освещена лишь алыми огоньками и светящимися на панели датчиками. Жутковатый красный свет заливал пространство между двумя морянами. Они стояли возле пульта, склонив головы друг к другу и шептались, не обращая внимания на Скади и Бретта. Бретт глаз не отрывал от люка, через который они вошли. Смогут ли они со Скади прорваться через него к главному люку? Да, но Гуэмес был уничтожен субмариной. Эти моряне сюда не с пусковой базы явились. Их субмарина где-то неподалеку, возможно, прямо под грузовозом. И им нужен доктор.

— Я думаю, что мы нужны вам, — заявил Бретт.

— Думаешь? — спросил Гэллоу, покровительственно взглянув на него. — Муть не думает.

— У вас есть раненый, которому нужен доктор, — напомнил Бретт. — Как вы рассчитываете получить помощь?

— Умненький какой мутик, — прокомментировал Гэллоу.

— И у вас не хватит сил ворваться на пусковую базу и похитить доктора оттуда, — продолжал Бретт. — Но вы можете обменять нас на доктора.

— Обменять мы можем дочь Райана Ванга, — поправил Гэллоу. — А ты просто кусок наживки для рвачей.

— Если вы причините вред Бретту, я откажусь сотрудничать, — заявила Скади.

— Сотрудничать? — фыркнул Гэллоу. — Да кому тут нужно сотрудничество?

— Вам, — сказал Бретт.

— Накано вас на мелкие кусочки разорвет, если я прикажу, — произнес Гэллоу. — Вот и все сотрудничество.

Бретт примолк, разглядывая двоих морян, освещенных красными огоньками. Почему они медлят? Они сказали, что им нужен врач. Твисп всегда говорил, что с людьми, которые пыжатся и хвастаются, нужно всегда спрашивать себя, что стоит за их словами. Гэллоу подходил под описание полностью. Накано же представлял собой нечто другое — опасная неизвестная величина. Твисп любил испытывать подобных людей ошеломляющими вопросами или заявлениями.

— Вам нужен не какой попало доктор, — заявил Бретт. — Вам нужен совершенно определенный доктор.

Оба морянина испуганно воззрились на Бретта.

— И как это понять? — пробормотал Гэллоу. Его улыбка, сверкнувшая в полутьме кабины, ничуть не обезоружила Бретта.

«Нервничают», подумал Бретт. «Приглядываются.» Он знал, что моряне боятся, что среди островитян-мутантов есть и телепаты, и сыграл на этом страхе.

— Ты думаешь? — начал было Накано.

— Нет! — предупреждающе воскликнул Гэллоу.

Бретт уловил на лице Гэллоу легкое замешательство, которое совершенно не проявилось в его голосе. Этот человек владел своим голосом в совершенстве. Это было его орудие манипуляции, равно как и улыбка наизготовку.

— Тот, другой грузовоз скоро прибудет, — сказал Накано.

«Определенный грузовоз с определенным доктором и определенным грузом», подумал Бретт. Он взглянул на Скади. Ее усталое лицо было для него отчетливо различимо в полусумраке рубки.

— Мы нужны вам не для обмена, а для диверсии, — произнес Бретт. Он прижал пальцы к вискам, подавляя возбужденную улыбку.

Гэллоу приподнял одну бровь — темную полоску в зелени камуфляжа.

— Мне это не нравится, — заявил Накано. В голосе громадного морянина звучал страх.

— Просто он кое до чего додумался, — отрезал Гэллоу. — Вот и все. Посмотри на него. Выглядит почти нормально. Может, у него все-таки есть мозги.

— Да, но он верно сказал…

— Прекрати, Накано! — Гэллоу обернулся к Бретту. — Почему ты решил, что вы нужны нам для диверсии?

Бретт опустил руки и позволил себе улыбнуться.

— Это же проще простого. Вы не знали, что мы на судне одни. Снаружи уже темно, и все, что вы увидели — это силуэт грузовоза. Точка.

— Умно муть рассуждает, — вставил Гэллоу. — Может, для тебя еще есть надежда.

— Вам пришлось подойти поближе и посмотреть на табличку с номерными знаками, и только тогда вы поняли, что это судно, объявленное в розыск.

— Продолжай, — кивнул Гэллоу.

— Вы надеялись, что это другое судно, совершенно конкретное, — сказал Бретт. — А на нем должны быть люди из Службы безопасности. Вы заявились вооруженными и готовыми к их присутствию.

Накано расслабился с явным облегчением. Очевидно, подробные рассуждения успокоили его страх перед телепатией.

— Интересно, — признал Гэллоу. — Еще что-нибудь скажешь?

— Вот теперь мы и ждем того, второго судна, — продолжил Бретт. — А зачем бы вам еще тратить на нас время? Если Служба безопасности ворвется на судно, чтобы захватить меня и Скади, вам предоставится шанс.

— Шанс для чего? — по тону Гэллоу было ясно, что он наслаждается происходящим. Накано снова помрачнел.

— Вы хотите заполучить кого-то определенного с того судна, — заключил Бретт. — Доктора. И вам нужен груз. А теперь вы получили возможность захапать не только это, но и два целехоньких грузовоза. И вам не придется разрушать второй грузовоз, чтобы остановить его только потому, что у вас нет ничего, кроме субмарины.

— Знаешь, я мог бы тебя использовать, — признал Гэллоу. — Не хочешь к нам присоединиться?

— Да я лучше в дерьме утоплюсь, — не раздумывая, выпалил Бретт.

Лицо Гэллоу напряглось, тело закаменело. Накано фыркнул. Мало-помалу лицо Гэллоу вновь сделалось прежней вежливой маской. Но в глазах его полыхал сумасшедший огонек, и его алый отблеск заставил Бретта пожалеть, что он и вообще раскрыл рот.

Скади рванулась прочь от Бретта к пульту управления с таким видом, словно она до смерти боялась последствий его заявления.

Накано пододвинулся поближе к Гэллоу и что-то зашептал ему на ухо — а пока шептал, пнул Скади в руку, которая уже протянулась к рукояти эжектора между сидениями.

Скади отскочила, вскрикнув от боли, и прижала руку к груди.

Бретт шагнул было к Накано, но громадный морянин предупреждающе поднял руку.

— Полегче, парень, — сказал он. — Я ее просто стукнул. Ничего не сломано.

— Она полезла к эжектору, — сказал Гэллоу с искренним удивлением в голосе. Он взглянул на Скади. Оба морянина стояли в полосе света, отделявшей рубку от коридора.

— Нас бы на кусочки разнесло, если бы он рванул, — заметил Накано. — Гадость какая.

— Вся в Райана Ванга, — сказал Гэллоу.

— Теперь видите, зачем вам нужно наше сотрудничество, — ввернул Бретт.

— Нам нужно связать вас и рты позатыкать, — рявкнул Гэллоу.

— И что будет, когда то, второе судно, приблизится для досмотра? — поинтересовался Бретт. — Они будут очень осторожны, если не увидят нас. Один-два сотрудника службы безопасности поднимутся на борт, но остальные останутся на месте.

— Сделку предлагаешь, муть? — осведомился Гэллоу.

— Да.

— Что ж, послушаем.

— Скади остается со мной там, где нас будет видно. Мы ведем себя так, будто у нас на судне поломка. Тогда они ничего не заподозрят.

— А потом?

— Вы доставляете нас на станцию, откуда мы сможем вернуться к нашему народу.

— Звучит разумно, Накано? — спросил Гэллоу.

Накано хмыкнул.

— По рукам, муть, — сказал Гэллоу. — Ты меня забавляешь.

Бретт удивился тому, как неискренне это прозвучало. Неужели этот человек не понимает, что его намерения видны насквозь? Намалеванная улыбка не может скрывать ложь бесконечно.

— Выгляни наружу, — обратился Гэллоу к Накано. — Проверь, все ли в порядке.

Накано вышел через люк и вернулся только через несколько минут, а Гэллоу тем временем напевал что-то себе под нос, то и дело кивая. Выражение его лица было исполнено самодовольством. Скади пододвинулась к Бретту, все еще потирая запястье.

— С тобой все в порядке? — спросил Бретт.

— Просто синяк.

— Размяк Накано, — заявил Гэллоу. — Придержал пинок. Он же может вам глотку раздавить запросто! — Гэллоу прищелкнул пальцами, чтобы продемонстрировать, как именно.

Вернулся Накано, снова весь мокрый.

— Мы находимся внутри келпа, и он держит нас основательно. Субмарина находится в стабильном положении прямо под нами, и в тени грузовоза ее никто не обнаружит, пока не станет слишком поздно.

— Отлично, — заявил Гэллоу. — Так, а куда мы устроим этих двоих, пока не настанет время для их спектакля? — он призадумался на мгновение. — Мы выключим свет в рубке и запустим их в открытый коридор. Тогда их будет хорошо видно.

— А мы спрячемся за люком, — добавил Накано. — Поняли, детки?

— Поняли, — ответила Скади, когда Бретт промолчал.

— Мы побежим вперед и выключим свет, — предложил Бретт. — Тогда сотрудники безопасности точно поднимутся на борт.

— Хорошо! — одобрил Гэллоу. — Очень хорошо.

«Он в восторге от звуков собственного голоса», подумал Бретт. Он взял Скади за руку как можно осторожнее, чтобы не задеть запястье.

— Пойдем выключим свет и вернемся в к главному люку.

— Накано, проводи наших гостей и проследи, чтобы их было отчетливо видно, — распорядился Гэллоу. Он подошел к пульту управления и нажал на несколько кнопок. Свет залил все помещение.

Бретт внезапно заколебался. «Открытый люк?»

— Рвачи, — промолвил он.

Скади под руку повела его по коридору к люку.

— С обычными рвачами у нас больше шансов выжить, — прошептала она.

«Выживать — это значит делать вдох за вдохом, каждый в свой черед», подумал Бретт. Это была еще одна из поговорок Твиспа. И Бретт подумал, что если им со Скади доведется это пережить, Твисп должен узнать, как им помогла его наука. Способ наблюдать за предметами и правильно на них реагировать — то, чему невозможно научить, но можно научиться.

— Поторапливайтесь, вы, оба! — распорядился Накано.

Они последовали за ним по коридору к открытому люку, край которого так и купался в лучах света. Бретт уставился на колышущие келп темные волны, ударяющиеся о борт.

— Вы двое будете ждать здесь, — сообщил Накано. — И лучше вам стоять так, чтобы вас было видно, когда я вернусь. — Он шагнул в коридор.

— Что этот тип делает в рубке? — поинтересовался Бретт.

— Вероятно, выводит из строя систему зажигания, — ответила Скади. — Они не собираются предоставить нам такой возможности удрать.

— Конечно, нет.

Она оглянулась на ящик, где Бретт отыскал аварийные пакеты.

— Если бы не субмарина под нами, я бы удрала прямо сейчас.

— А в субмарине нет никого, — заявил Бретт. — только эти двое… ну, и возможно, тот, кому нужен врач. А он ничем не сможет нам помешать.

— Почем ты знаешь?

— Да это же очевидно по тому, что они говорили и как себя вели. И вспомни, что Тедж говорил: трое их было.

— Тогда чего мы ждем?

— Чтобы они испортили зажигание, — ответил Бретт. — Нам не нужно, чтобы они на этой штуковине носились вдоль и поперек, разыскивая нас. — Он подошел к ящику, достал оттуда еще два пакета и один бросил Скади. — Как думаешь, они уже управились?

— Я… полагаю, да.

— Я тоже так считаю.

Скади вытащила канат из внешнего кармана пакета и привязала один его конец к поясу Бретта, а другой к своему.

— Держимся вместе, — напомнила она. — Ну, пошли!

Внезапно из коридора послышался рык Гэллоу.

— Эй! Вы, оба! Что вы там делаете?

— Собираемся поплавать, — ответил Бретт. Держась за руки, они прыгнули в океан.

Без сознательного признания и приятия нашего родства со всем, что нас окружает, не может состояться личность.

К. Г. Юнг, из Корабельных архивов

Слоевище келпа качнулось на волне и проехалось по борту лодки. «Прикосновение реальности», подумал Твисп. Молчаливая чернота зевнула при первых признаках рассвета. Твисп слышал, как неловко ворочается Тедж. Всю эту длинную ночь после прощания с Бреттом и Скади Тедж спал беспокойно.

«Вода сегодня какая тихая», подумал Твисп. Только легчайший ветерок овевал прохладой его левую щеку, пока лодки продвигались во все сгущающемся келпе.

Твисп задрал голову, чтобы посмотреть на звезды в проеме облаков, и отыскал знакомое стреловидное созвездие Ищейки прежде, чем они успеет сменить свое положение на небе.

«Держим курс, течение благоприятствует.»

Всегда хорошо сверять компас по звездам. Лодки держали курс к тому ничем не отличающемуся месту посреди моря, откуда они смогут свернуть кратчайшим путем на Вашон. Звуковой сигнал пеленгатора был выключен на ночь, но прибор, стоящий возле колена Твиспа, подмаргивал красным огоньком всякий раз, когда Вашон подавал сигнал. Пеленгатор был в полной исправности.

Рассвет застанет их далеко от башни — но не настолько, чтобы малыш и девушка не смогли их найти.

«Правильно ли я решил?» сам себе задал вопрос Твисп.

Этот вопрос он повторял не единожды — вслух для Теджа и безмолвно для самого себя. В том момент, когда он принимал решение, оно казалось правильным. Но сейчас, в ночи…

Неожиданные перемены в этом мире набирали силу. И кто же это тут собрался противостоять злу, которое Твисп ощущал за этими переменами? Один немолодой уже рыбак с такими длинными руками, что они ни к чему не пригодны, кроме как сети тянуть. Один нытик-интеллектуал, стыдящийся своего островитянского происхождения, возможно, способный на массовое убийство. Один малыш, только начавший становиться мужчиной, малыш, способный видеть в темноте. И девушка-морянка, наследница пищевой монополии на Пандоре. Последствия смерти Райана Ванга отзывались недобрыми предчувствиями.

В клетке у ног Твиспа зашевелились криксы. Сначала еле-еле, потому погромче, откуда-то справа из толщи келпа до слуха Твиспа донеслось мурлыканье рвача. Коснувшись пальцем кнопки включения защитного поля, он выжидал, стараясь разглядеть хоть что-нибудь в черноте, где чудовищное мурлыкание ласкало неподвижный воздух.

Мурлыкание рвача могло иметь много значений: возможно, он спит, или сыт, или учуял кровавый запах добычи… или просто-напросто доволен жизнью.

Твисп подвинулся к штурвалу, готовый в любую секунду завести мотор и рулить подальше от этого опасного звука. Свободной рукой он нашарил лазер и вытащил его из-за сидения.

Тедж захрапел.

Рвач перестал мурлыкать, затем завел мурлыкание снова, но уже тоном ниже. Услышал, что ли?

Тедж всхрапнул, перекатился и замолк. Рвач продолжал мурлыкать, но звук начал отдаляться, быстро затихая справа и позади лодок.

Дрыхнет, понадеялся Твисп. «На крикс можно полагаться.» А они и не шелохнулись вновь.

Довольное мурлыканье рвача стихло в отдалении. Твисп некоторое время еще прислушивался, ловя дальние отзвуки сквозь сонную возню Теджа. Мало-помалу Твисп заставил себя расслабиться, сообразив, что на все это время затаил дыхание. Он сильно выдохнул и снова вдохнул свежий ночной воздух. Резкий вдох царапнул его глотку.

Хотя он и не слышал рвача, напряжение в нем нарастало. Внезапно криксы полностью проснулись и принялись оправдывать свое название. Твисп щелкнул переключателем. Позади слышался безошибочный плеск чего-то мощного, возбужденный визг и похрюкивание жрущих рвачей.

«Людоеды поганые», подумал он.

— Шш-шо это? — пробормотал Тедж.

Лодка колыхнулась, когда он сел.

— Рвачи, — ответил Твисп. Он направил лазер туда, откуда доносились звуки пожирания и быстро выстрелил шесть раз подряд. Жужжащая вибрация неприятно отозвалась в его потной ладони. Тонкие пурпурные лучики заплясали в ночи. При втором выстреле рвачи с яростными воплями и скрежетом бросились врассыпную. Звуки быстро затихали. Рвачи давно приучились обращаться в бегство, заслышав жужжание и завидев пурпурные вспышки лазера.

Твисп выключил защитное поле и только-только потянулся за фонариком, когда новый звук слева привлек его внимание: хашш-хашш-хашш весел, погружающихся в заросли келпа. Твисп попытался выцелить звук фонариком, но тьма поглотила его, не дав ничего в ответ, кроме колыхания темных полос келпа на волнах.

— Эй, на лодке! Груз примете? — раздался дальний голос.

Твисп почувствовал, что сердце его заколотилось вдвое быстрее. Это же голос Бретта!

— Правьте сюда! — заорал он, размахивая фонариком, чтобы подать ориентир. — Осторожнее, рвачи близко!

— Мы видели твой лазер.

Теперь Твисп уже мог различить их плотик — этакое бесформенное, словно амеба, пятно на поверхности моря. Два весла выблеснули в свете его фонарика.

Тедж перегнулся через борт, накренив его опасно близко к воде.

— Не раскачивать лодку! — распорядился Твисп. — Слышишь, Тедж?

Тедж шарахнулся назад, но приближающееся пятно разглядывал с прежним вниманием. Весла ударялись о воду, вздымая брызги, которые цветами распускались по обе стороны непотопляемого плотика.

— Это они, — сказал Тедж. — И ничего у них не вышло, как я и говорил.

— Заткнись, — рявкнул Твисп. — Зато они хотя бы живы.

Он издал глубокий благодарный вздох. Малыш стал для него членом семьи — и вот теперь вся семья снова в сборе.

— Мамочка, вот я и дома! — воскликнул малыш, словно прочитав его мысли.

Что ж, у Бретта достаточно легко на сердце, чтобы он мог шутить. Значит, не так все и скверно. Твисп прислушивался, не приближаются ли рвачи.

Тедж посмеялся шутке — таким сухим резким смешком, что Твисп едва не вскипел от гнева. Плотик уже был на таком расстоянии, что можно было и не кричать. Твисп держал фонарик так, чтобы он высвечивал две приближающиеся фигуры, а не его собственное лицо, по которому катились слезы усталости и облегчения. По негромкому распоряжению Квитса Бретт и Скади перестали грести. Бретт бросил Твиспу конец, Твисп поймал его и потянул, словно выбирая сети с полным уловом мури, подтягивая плотик к лодке. Одна длинная рука протянулась и ухватила Бретта. Ныряльный костюм малыша был мокрым насквозь.

Криксы предупреждающе заверещали, но почти тут же смолкли. Рвачи кружили поодаль, опасаясь лазера. «И немаленькая это стая», подумал Твисп. Голод пригнал их сюда, а страх удерживал подальше отсюда.

— Нам можно подняться на борт? — спросила Скади.

— Да, — ответил Твисп и втянул Бретта в лодку, а затем осторожно помог Скади перебраться через борт. Он закрепил канат, чтобы плотик оставался пришвартованным к лодке, потом сунул фонарик под сидение. Твисп положил руку Бретт на плечо и не стал убирать ее оттуда, не желая оборвать чувство успокоения, даруемое прикосновением.

— Вас и слушать не захотели, верно? — поинтересовался Тедж. — И вам снова пришлось драпать. Что стряслось с вашим грузовозом?

— Нам нужно торопиться в Вашон? — спросил Твисп.

Бретт поднял обе руки, чтобы потребовать от них молчания.

— Я думаю, что нам следует все обсудить, — сказал он.

Бретт поведал о встрече с Гэллоу и Накано так сжато, как только мог. Это был краткий и точный отчет, который Твисп выслушал со все растущим восхищением по отношению к Бретту.

«А у него светлая голова», подумал Твисп.

— Давайте убираться отсюда! — сказал Тедж, как только Бретт закончил свой рассказ. — Это же дьяволы, а не люди! Они наверняка последовали за вами, и как только они объявятся…

— Да заткнись ты! — рявкнул Твисп. — А не хочешь, так я сам тебя заткну. — Он повернулся к Бретту и спросил уже более спокойным голосом. — А ты что думаешь? У них два грузовоза, и они могут преследовать нас…

— Они не собираются преследовать нас — пока еще не собираются, — ответил Бретт. — Им сперва надо поймать другую рыбку.

— Ты дурак! — выпалил Тедж.

— Отключите ему динамик, — попросила Скади голосом ровным и твердым, как пласталь.

— Они говорили, что ждут возможности выкрасть доктора, — продолжал Бретт. — Судя по их поведению, скорее всего, так оно и есть. Похоже, они попытались что-то сделать, но у них не вышло. Они были потрясены и пытались скрыть это от нас всей своей похвальбой.

— В этом весь Гэллоу, — пробормотал Тедж.

— И что они собираются делать, кроме как ждать доктора? — осведомился Твисп.

— Они болтались возле пусковой базы, — ответил Бретт. — А там, где дело касается Гэллоу, о совпадениях речь не заходит. По моему, они хотят заполучить гибербаки.

— Конечно, хотят, — ввернул Тедж. — Я же вам говорил.

— Он уж очень хочет их заполучить, — сказал Бретт и кивнул в ответ на свою догадку. Кружащие по орбите гибербаки были самой популярной темой для рассуждений на Пандоре. Догадки о содержимом гибербаков были основной темой для разговоров наравне с погодой.

— А как начет его угрозы помешать морянам возводить новую сушу? — спросил Твисп. — Он может это сделать, располагая всего одной субмариной и парочкой грузовозов?

— Я думаю, что Вашон в опасности, — откликнулся Бретт. — Гуэмес был гораздо меньше, но все-таки… топить острова слишком легко, чтобы Гэллоу смог от этого удержаться. Примерно тогда же, когда гибербаки будут опущены с орбиты, он попытается затопить Вашон, я в этом просто уверен.

— Он говорил что-нибудь определенное? — спросил Твисп. — может, он нашел реальный список содержимого гибербаков?

Бретт покачал головой.

— Не знаю. Нечто настолько значительное… он не мог бы удержаться и не похвастаться. Тедж, он когда-нибудь говорил тебе, что там крутится на орбите?

— У Гэллоу… ну, мания величия, — ответил Тедж. — И все, что дает ей пищу, для него реально. Однако он никогда не говорил, что знает, что там, в гибербаках; он знал только политическое значение обладания ими.

— Бретт прав насчет Гэллоу, — подтвердила Скади.

Твисп разглядел темные искры ее глаз в подымающемся рассвете.

— Гэллоу похож на многих морян — они верят, что гибербаки спасут мир, уничтожат мир, сделают нас богатыми или проклятыми до скончания веков.

— Как и многие островитяне, — добавил Бретт.

— Сплошные догадки и никаких фактов, — подытожил Твисп.

Скади переводила взгляд с Бретта на Твиспа и обратно. Как же похожа их манера говорить! Оба лаконичные, разумные — и цельные, как скала. Теперь она повнимательнее пригляделась к Бретту и увидела эту внутреннюю силу, растущую в его юном теле. Она чувствовала, какую мощь он обретет, став взрослым. Да Бретт уже и стал взрослым. Юный — но уже такой надежный. Словно опьянение при слишком быстро погружении, на нее нахлынула мысль: я хочу быть с ним всю свою жизнь.

Твисп повернулся к пульту управления, завел мотор и задал курс на Вашон. Скорлупка скользнула мимо келпа на открытую воду.

Скади глядела в разгорающийся день. Она распахнула нетерпеливым жестом шейную застежку костюма, сбросила его и развесила, чтобы просушить. Перед этим она лишь один раз глянула на Бретта с улыбкой, и он улыбнулся ей в ответ.

Твисп только раз взглянул на нее, отметив наличие небольших перепонок между пальцами ног ее во всем остальном идеального по морянским нормам тела. Не так много морян он и видел настолько близко. Он заставил себя смотреть в сторону, но успел заметить, что Тедж тоже не в силах удержаться и не пялиться на Скади. Она стояла совсем рядом с Теджем, поворачивая костюм на весу, чтобы ветерок просушил его побыстрее. Твисп видел, как глаза Теджа метнулись к волнам, к Твиспу возле штурвала, оглядели Скади с ног до головы и снова уперлись в воду.

Твисп давно знал, что моряне не склонны скромничать наподобие островитян, но относил это за счет похвальбы их прекрасными морянскими телами. Манеры Скади заставили его пересмотреть свое мнение. Моряне столь значительную часть своей жизни проводили нагишом или в подводных костюмах, что они просто должны совсем иначе относиться к телу, нежели островитяне, упрятывающие его в просторные одежды.

«Не так уж велика разница между наготой и подводным костюмом», подумал Твисп. Он видел, что Теджа волнует близость и нагота Скади. Бретт поступал, как всякий нормальный островитянин: просто отводил взгляд от Скади, не посягая им на ее личную неприкосновенность. Зато Скади не могла оторвать глаз от Бретта.

«Между ними что-то есть», решил Твисп. «Что-то очень сильное.» Он напомнил себе, что морянам случалось вступать в браки с островитянам, и иногда даже в счастливые браки.

Внимание Теджа переключилось со Скади на Бретта, и выражение его лица было для Твиспа красноречивей всяких слов. Он думал о глазах малыша.

«Он не такой нормальный, как я!» Вот что выражало лицо Теджа.

Твисп вспомнил, как он впервые увидел длиннорукого мужчину и длиннорукую женщину вместе, держащихся за руки. Твиспу пришлось долго копаться в собственных чувствах, чтобы понять, почему эта сцена вызвала в нем такое отторжение, и эти раскопки принесли серьезные плоды для размышлений.

«Такой, как я. Вот как мы определяем, что такое человек.»

Он проследил свою мысль до самых темных ее глубин и понял, откуда взялась его неприязнь к той парочке.

«Ревность.»

Он ведь всегда выбирал женщин, непохожих на себя. Когда носители одинаковых мутаций сходились, риск передать их потомству многократно увеличивался. Иногда это было генетической бомбой замедленного действия, которая взрывалась лишь во втором или третьем поколении.

«Большинство из нас не хочет передавать своим детям ничего, кроме надежды.»

Что-то схожее творилось сейчас в душе Теджа.

«Ему не нравится Бретт», подумал Твисп. «Только сам он этого покуда не понял. А когда поймет, не будет знать, почему. Он не захочет признать, что все дело в ревности, а говорить ему об этом бесполезно.»

Да любому очевидно, стоит только взглянуть на Скади, когда она смотрит на Бретта, что он для нее единственный свет в иллюминаторе.

Бретт отыскал жаровню и быстро разогрел немного рыбной тушенки.

— Скади, поесть хочешь? — спросил он, не оглядываясь на нее.

Скади, достаточно уже просушив свой костюм, влезла в него и как раз затягивала застежки.

— Да, Бретт, спасибо, — отозвалась она. — Я ужасно проголодалась.

Бретт передал ей полную миску и вопросительно посмотрел на Твиспа, но тот покачал головой. Тедж после некоторого колебания принял от Бретта миску и преувеличенно громко заговорил с Твиспом.

«Он не хочет быть ничем обязанным малышу!»

Бретт исполнил весь островитянский ритуал вежливости, связанный с едой, равно как и Тедж. Воспитание возобладало. Бретт совершил все, что полагается, прежде чем приняться за свою порцию. Рвач не сумел бы слопать ее быстрее. Потом Бретт перевернул свою миску, вымыл ее, отставил в сторону и посмотрел на Твиспа.

— Спасибо, — сказал он.

— За что? — удивился Твисп. Еда принадлежала им всем.

— За то, что научил меня смотреть и думать.

— Что, правда? — спросил Твисп. — А я полагал, что люди от рождения умеют думать.

Тедж слушал эту беседу с плохо скрываемой злостью. Он сидел, погруженный в раздумья. Все эти новости насчет Гэллоу и его команды — «Зеленые рвачи наносят удар!» Близость троицы Гэллоу-Накано-Дзен наполняла Теджа ужасом. Наверняка они собираются настигнуть беглецов! А почему бы и нет? Корабль всемилостивый, да ведь здесь дочь Райана Ванга! Что за великолепный заложник! Потом Тедж подумал о Дзене, о его блестящих бесчувственных глазах, в глубине которых таилось наслаждение болью. Тедж и вообразить себе не мог, как эта юная парочка смогла перехитрить таких, как они, хотя Гэллоу и склонен недооценивать противника. Тедж посмотрел на Скади в упор. «Корабль! Что за тело!» Тот, кто владеет ею, владеет миром — и Тедж понимал, что это не преувеличение. Ведь нет никаких сомнений, что отец ее контролировал едва ли не всю Пандору посредством своего пищевого бизнеса, а теперь, когда он помер, дело наверняка перейдет по наследству к Скади. Тедж полуприкрыл глаза, рассматриваю юную парочку.

«Гэллоу наверняка принял их за пару перепуганных подростков.»

Тедж уже понял опасность скоропалительных выводов, пробыв на лодке вместе с Твиспом. Скади наверняка врезалась по уши в мальчишку с первого взгляда… но это пройдет. Это всегда проходит. Приспешники ее отца еще живы. Они положат этому конец, едва только узнают. Стоит им только увидеть глаза этого мальчишки-мутанта.

Твисп стоял у штурвала и глядел вперед, сложив ладонь над глазами козырьком для зашиты от солнца.

— Грузовоз, — объявил он. — Направляется в сторону Вашона.

— Я же говорил! — заорал Тедж.

— Над рубкой что-то вроде оранжевой полосы, — добавил Твисп. — Это служебное судно.

— Нас ищут, — сказал Тедж, застучав зубами.

— Курс не поменяли, — добавил Твисп. — Они очень спешат.

Он потянулся к радиоприемнику и включил его.

Голос Вашонского диктора раздался на середине фразы.

— … таким образом, дальнейшая опасность для субструктуры Вашона отсутствует. Наше дно лежит на скоплении келпа невероятных размеров. Прямо сразу же к востоку от нас располагается суша. Рыбакам рекомендуется приближаться к острову по чистой воде с юго-запада. Повторяем: все нижние центровые районы эвакуированы из-за глубокой осадки. До тех пор, пока погода не переменится, Вашон находится вне опасности. Уже производятся ремонтные работы, и помощь морян обеспечена. Сводки будут передаваться ежечасно. Рекомендуем держать приемники включенными и настроенными на аварийную частоту.

— Текущий контроль не должен был допускать ничего подобного, — покачала головой Скади.

— Саботаж, — высказался Тедж. — Это дело рук Гэллоу. Я знаю.

— Суша, — пробормотал Твисп. Большие перемены начались. Он чувствовал их.

В течение всей мировой истории основной причиной человеческой смертности были люди. Здесь, на Пандоре, мы имеем возможность это изменить.

Керро Паниль, из Анналов

Голова Уорда Киля пульсировала болью в такт сердцебиению. Он приоткрыл веки, но тут же опустил их, когда яркий свет резанул по глазам. Пронзительный внутренний звон стоял у него в ушах, заглушая все остальные звуки. Уорд попытался приподнять голову, но тщетно. Его шейный суппорт был снят. Он попытался вспомнить, не сам ли он его снял. Вспомнить не удалось ничего. Он знал, что ему есть что вспомнить, но головная боль не давала сосредоточиться. Он снова попытался приподнять голову, выиграл несколько миллиметров, и вновь уронил ее, ударившись затылком о твердую жесткую поверхность. К горлу подступила тошнота. Киль быстро сделал несколько глубоких вдохов, чтобы удержаться от рвоты. Помогало слабо: воздух был густой и влажный.

«Да где же я, во имя Корабля?»

Кусочки воспоминаний замигали в его рассудке. Алэ. И еще кто-то… некий Тень Паниль. Теперь он вспомнил. Алэ поссорилась с кем-то из «Мерман Меркантайл» — одним из сотрудников покойного Райана Ванга. Алэ покончила с этой сварой, переведя Киля в… в… он не мог вспомнить. Но из апартаментов Алэ они точно вышли. Столько-то он помнил.

Его окружал тяжелый воздух… морянский воздух. Киль медленно попытался открыть левый глаз. Над ним склонился темный силуэт, окруженный ореолом света от ярких потолочных ламп.

— Он приходит в себя.

Спокойный неторопливый голос, небрежный такой. Пронзительный звон в ушах Киля начал стихать. Он попытался открыть глаза пошире. Постепенно ему удалось сфокусировать взгляд на склонившемся к нему лице: шрамы, крест-накрест пересекающие лоб и щеки, искривленный рот. Кошмарное лицо отвернулось, и Киль увидел, что вся шея ниже этих жутких шрамов вымазана зеленым.

— Не трясись над ним, Накано. Он оклемается.

Совершенно ледяной голос.

Киль уже видел это покрытое шрамами лицо, эти глубоко посаженные глаза — какое-то воспоминание было с ними связано. «Накано?» Киль чувствовал, что это лицо со шрамами и это имя должны бы пробудить очень важное воспоминание. «Ничего.»

— Мертвый он нам ни к чему, — возразил Накано. — А ты его крепко приложил этой штуковиной. Дай мне воды.

— Сам возьми. Я муть не обхаживаю.

Накано убрался из поля зрения Киля с тем, чтобы тут же вернуться и наклониться ниже с поильником и соломинкой. Рука в зеленых полосах всунула соломинку между губ Киля.

— Выпей, — сказал Накано. — тебе станет легче.

Киль припомнил, что кто-то кричал… Карин Алэ кричала на… на…

— Это просто вода, — добавил Накано и поудобнее подвинул соломинку.

Киль всасывал прохладную воду, чувствуя, как она льется в желудок, успокаивая его. Он сказал себе, что должен бы сам взяться за поильник, но руки отказывались повиноваться.

«Путы!»

Киль ощутил путы на своих руках, на груди. Значит, он был привязан. «Зачем?» Он снова глотнул воды побольше и оттолкнул соломинку языком.

Накано убрал поильник и развязал путы.

Киль пошевелил пальцами и попытался сказать «спасибо», но из горла его вырвался лишь сухой свист.

Накано что-то положил Килю на грудь, и тот увидел знакомые очертания своего шейного суппорта.

— Мы его сняли, когда ты принялся блевать и едва не захлебнулся насмерть, — сообщил Накано. — А потом не знали, как его на тебя надеть.

Киль был еще слаб, но пальцы ощущали привычное приспособление. Он завозился с замками и застежками, помещая суппорт на привычное место вокруг шеи. В двух местах прикосновение оказалось болезненным: кожа на них была содрана. Кто-то пытался стащить с него эту штуку, даже не расстегнув.

«Счастье еще, что мне шею не сломали.»

Когда приспособление оказалось на месте, сильные плечевые мышцы Киля легко справились с необходимостью поднять голову. Суппорт соскользнул в привычную позицию, и Киль сморщился от боли. Теперь он видел, что находится в маленьком прямоугольном помещении с серыми металлическими стенами.

— У вас пластырь есть? — спросил он. Собственный голос эхом отдавался у него в ушах и звучал гораздо глубже, чем Уорду помнилось. Киль опустил подбородок на руки и услышал, как кто-то роется в ящике. Стол, на котором лежал Киль, оказался гораздо ниже, чем он предполагал. Это был самый обыкновенный низенький обеденный стол в морянском стиле, стоящий в окружении таких же невысоких стульев и кушетки. Все выглядело сделанным из старого мертвого материала.

Накано вручил ему катушку пластыря и сказал, словно в ответ на незаданный вопрос:

— Мы положили тебя на стол, потому что ты начал задыхаться, а кушетка слишком мягкая.

— Спасибо.

Накано хмыкнул и сел на стул позади Киля.

Киль подметил, что в помещении было полным-полно книг и кассет. Некоторые книжные полки были битком забиты старыми книгами самого разного размера. Киль повернул голову и увидел за спиной у Накано изящный комм с тремя видеоэкранами и стопкой дисков. Комната как бы покачивалась — взад-вперед, вверх-вниз. Это было неприятное ощущение даже для того, кто привык покачиваться на волнах вместе с островом.

Киль услышал отдаленное шипение. Накано встал рядом с ним, а другой человек в размалеванном зелеными полосами подводном костюме сел рядом спиной к ним. Кажется, этот второй морянин ел.

Киль подумал о том, чтобы поесть. «Забудь об этом», посоветовал ему желудок.

«Мое лекарство!» подумал он. «Где моя аптечка?» Он ощупал свой нагрудный карман. Маленькая коробочка исчезла. Уорд пришло в голову, что это прямоугольное помещение и в самом деле движется — подымается и опускается на длинных морских волнах.

«Мы все еще на грузовозе», подумал он. А воздух густой, потому что морянам так больше нравится. Наверняка эти двое морян накачали влажности в воздух.

«Все еще на грузовозе!»

Теперь он вспомнил больше. Карин Алэ везла его грузовозом на… на Пусковую базу. Потом он вспомнил и другой грузовоз. Воспоминания обрушились на него. Все началось после наступления ночи. А теперь сквозь иллюминаторы в стенах лился свет — двойной желто-оранжевый свет обоих солнц, стоящих невысоко над горизонтом. «Утро или вечер?» Он чувствовал, как при малейшем движении снова подступает тошнота, ощущал непрерывную внутреннюю боль, вызванную его смертельной болезнью, и головную боль, сосредоточившуюся в правом виске, куда, как он понял, его и ударили.

«И здорово оглушили», подумал он.

Нападение произошло после того, как грузовоз, на котором Алэ направлялась на Пусковую базу, вдруг замедлил ход. Кто-то воскликнул: «Посмотрите сюда!»

Еще один грузовоз колыхался на волне. Все его огни, кроме бортовых, были выключены. Он плавно дрейфовал в массе келпа, а не стоял на якоре. Луч прожектора с грузовоза Алэ высветил на борту судна регистрационные номера.

— Так и есть, это они, — сказала Карин.

— Думаешь, у них неприятности?

— Можешь ручаться, что у них неприятности!

— Да нет, я имел в виду неполадки с…

— Они пережидают ночь в толще келпа. Он укрывает их от поисков снизу, и не дает уплыть слишком далеко.

— Но почему они здесь… в смысле, так близко к Пусковой базе?

— Посмотрим.

Медленно, с заглушенными двигателями, грузовоз Алэ приблизился к дрейфующему судну, пока сотрудники службы безопасности готовились ворваться на него из воды.

Киль и Алэ в рубке имели отличную возможность увидеть, что случилось дальше. Когда оба судна разделяло лишь несколько метров, четверо ныряльщиков в подводных костюмах прыгнули в воду и открыли главный люк второго грузовоза. Один за другим они вошли в этот люк и… и дальше ничего.

Тишина, которая показалась Килю бесконечной. Она окончилась резким рывком грузовоза Алэ; с кормы послышались вопли. Внезапно двое, размалеванные зелеными полосами, ворвались в рубку. Одним из нападавших был чудовищно огромный морянин со шрамами через все лицо. Киль никогда не видывал таких мускулистых рук. Оба морянина были вооружены. Впервые в жизни Киль услышал крик Алэ: «ДжиЛаар!» А потом — слепящая головная боль.

«ДжиЛаар?» Киль дал себе передышку, притворяясь, что все еще наполовину оглушен. А тем временем его энциклопедическая память листала список имен и связанных с ними описаний. «ДжиЛаар Гэллоу, идеальный морянин. Бывший подчиненный Райана Ванга. Жених Карин Алэ.» Человек за столом отодвинул миску, вытер рот и обернулся.

«Да, это он самый и есть». Киль подумал, как гротескно выглядит Гэллоу, перемазанный зеленым.

За спиной у Киля открылся люк, и в комнату вошел еще один зеленополосый морянин.

— Плохие новости, — сказал вновь пришедший. — Дзен только что умер.

— Проклятье! — взорвался Гэллоу. — Она просто не старалась спасти его, вот и все!

— Он был прямо-таки раздавлен, — возразил пришедший. — А она устала.

— Если бы мы только знали, что это было, — пробормотал Гэллоу.

— Что бы это ни было, — вставил Накано, — это же самое повредило субмарину. Еще чудо, что он и вообще вернулся.

— Не будь идиотом, — отрезал Гэллоу. — Субмарина пришла назад при помощи системы автонацеливания на обратный курс. Он ничего для этого не сделал.

— Разве что включил эту систему, — возразил Накано.

Гэллоу проигнорировал его.

— Как подвигаются ремонтные работы? — опросил он новоприбывшего.

— Очень хорошо, — ответил тот. — На борту были запчасти и приборы для Пусковой базы с пометкой «ракетное оборудование». Завтра в это же время бы будем уже на полном ходу.

— Жаль, что мы не можем так же легко заменить Цзо, — вздохнул Накано. — Он очень хорош в драке. Был.

— Да, — ответил Гэллоу, глядя не на Накано, а на другого морянина. — Возвращайся на свой пост.

Тот заколебался.

— А как же быть с Дзеном? — осведомился он.

— Что?

— С его телом.

— Зеленые рвачи после смерти становятся пищей для келпа, — возгласил Гэллоу. — Ты это знаешь. И нам необходимо узнать, что же все-таки случилось.

— Да, сэр, — морянин удалился, тихо прикрыв за собой люк.

Киль потер воротник и перед рубашки. Он ощутил слабый кисловатый запах рвоты, подтверждавший слова Накано.

«Значит, они хотят, чтобы я был живым. Нет… я им нужен живым».

Всю свою жизнь Киль исследовал слабости. Предрассудок был слабостью. Уорд дал себе слово изучить странный похоронный ритуал, упомянутый Гэллоу. Само упоминание о нем заставило всех умолкнуть. Фанатики, вот они кто. Киль видел это в выражении лица Гэллоу. Священная цель оправдывает все. Еще одна тема для исследования. Для очень опасного исследования. «Но… я же все равно умираю. Посмотрим, насколько основательно они во мне нуждаются.»

— У меня из кармана вынули маленькую коробочку, — сказал он. — В нем мои лекарства.

— Муть нуждается в таблеточках, — съязвил Гэллоу. — Поглядим, сколько ты протянешь без них.

— Скоро увидишь, — пообещал Киль. — У тебя появится еще один труп, чтобы скормить его келпу.

Киль небрежно перебросил ноги через край стола и нащупал палубу. Гэллоу и Накано обменялись испуганными взглядами. Киля это заинтересовало. В их взгляде было потрясение. Что-то он такое зацепил.

— Ты знаешь про келп? — спросил Накано.

— Конечно, — ответил Киль. — Человек моего положения… — Он не стал продолжать блеф, посчитав это излишним.

— Он нам покуда нужен живым, — распорядился Гэллоу. — Дайте мути его лекарства.

Накано пошарил в маленьком стенном ящике и вынул из него коробочку с лечебной органикой, аккуратно перевязанную.

Киль с благодарностью принял коробочку, нашел в ней горькую зеленую пилюлю и проглотил ее всухую. Его кишки свернулись узлом, и он знал, что облегчение наступит лишь спустя долгие мгновения, но само знание того, что он уже принял лекарство, снимало часть неприятных ощущений. Новая прилипала, вот что ему нужно. Но какой ему толк даже от нее? Его мятежное тело быстро расправится с новой прилипалой. Быстрее, чем с предыдущей, и с той, что была до нее. Самая первая прилипала продержалась внутри его организма тридцать шесть лет. Самая последняя — месяц.

— Всегда можно сообразить, — сказал Накано. — Тот, кого не отвлекает умирание, всегда может понять.

Киль не без труда сохранил бесстрастное выражение лица. «Что этот человек такое говорит?»

— Мы не могли сохранять это в тайне вечно, — заметил Гэллоу. — Они тоже общаются с келпом.

Накано пронзительно уставился на Киля одним из тех взглядов, от которых огромный морянин казался еще больше.

— Сколько ваших об этом знают? — спросил он.

Киль постарался беспечно пожать плечами, отчего шейный суппорт неприятно потерся о них.

— Если бы это вышло наружу, мы бы уже об этом услышали, — заключил Гэллоу. — Должно быть, только несколько высокопоставленных особ среди мути, вроде вот этого, знают все.

Киль задумчиво посматривал то на одного морянина, то на другого. Что-то важное, что следует знать о келпе. Что бы это могло быть? И это как-то связано с умиранием. С общением с келпом. Со скармливанием келпу покойников?

— Немного погодя мы выйдем наружу и прослушаем воспоминания Дзена, — сказал Гэллоу новым, непривычно задумчивым голосом. — Возможно, так мы узнаем, что с ним случилось.

— А как вы общаетесь с келпом? — как бы между прочим спросил у Киля Накано. — Он вам каждый раз отвечает?

Киль поджал губы, оттягивая ответ и тем самым выигрывая время. «Говорить с келпом?» Он вспомнил, что Алэ и Паниль рассказывали о проекте «келп», о том, как его обучают, как расселяют в толще моря, покрывающего всю Пандору.

— Нам вот нужно притрагиваться к келпу, — вызывал его на откровенность Накано.

— Конечно, — фыркнул Киль, а сам подумал: «Прослушать воспоминания Дзена?» Да что здесь творится? Эти любители насилия вдруг проявили себя, как мистики, что поразило прагматичного Киля.

Гэллоу внезапно расхохотался.

— Вы знаете о келпе не больше нашего, муть! Келп отбирает вашу память даже после смерти. Это все мы знаем, но вы-то, муть, не соображаете, что бы это значило.

«Зеленые рвачи после смерти становятся пищей для келпа», подумал Киль. «И живые каким-то образом могут прочесть их воспоминания — через посредство келпа.» Ему припомнились странные истории из старых пандоранских хроник — как рвачи разговаривали человеческими голосами, а полностью разумный келп обращался к сознанию тех, кто притрагивался к нему. Так значит, это правда! И келп, восстановленный генетически из наследственного материала, сохраненного в телах отдельных людей, восстанавливает былое умение. Интересно, Алэ об этом знает? И где она?

Гэллоу оглядел рубку и снова повернулся к Килю.

— Очень приятно смотрится эта рубка, — заметил он. — Подарок Карин Алэ от Райана Ванга — ее персональное судно. Я думаю, что оставлю его себе под командный центр.

— А где Карин? — осведомился Киль.

— Занята врачеванием, — ответил Гэллоу. — Чем ей и следует заниматься. Политика не по ней. Хотя, возможно, медицина тоже. Не слишком-то она помогла Дзену.

— Никто не мог бы спасти Цзо, — возразил Накано. — Хотел бы я знать, что его погубило. Может, Вашон разработал новое оборонительное оружие? — Накано бросил взгляд на Киля. — Что скажете, господин судья?

— Вы о чем? Оружие обороны от чего?

Гэллоу придвинулся ближе.

— Цзо и двое наших новобранцев получили простейшее задание потопить Вашон, — сказал Гэллоу. — Цзо вернулся умирающим в разбитой субмарине. Обоих новобранцев с ним не было.

На какой-то миг Киль утратил дар речи.

— Вы чудовища! — воскликнул он. — Вы собирались уничтожить тысячи и тысячи жизней…

— Что случилось с нашей субмариной? — потребовал ответа Гэллоу. — Вся передняя секция выглядит так, словно ее в кулаке раздавили.

— Вашон? — прошептал Киль.

— Да никуда он не делся, — отмахнулся Гэллоу. — Мне что, приказать Накано убедить тебя? Отвечай, когда спрашивают.

Киль сделал глубокий судорожный вдох и медленно выдохнул. Так вот почему его оставили в живых! Что бы ни случилось с субмариной, ему это было неведомо, но зато он мог кое-что предпринять. «Передняя секция раздавлена?»

— Значит, это сработало! — воскликнул Киль.

Оба морянина уставились на него.

— Что сработало? — рявкнул Гэллоу.

— Наша волоконная ловушка, — объявил Киль.

— Я так и знал! — сказал Накано.

— Расскажи-ка нам об этом устройстве! — потребовал Гэллоу.

— Я ведь не техник и не инженер, — запротестовал Киль, подняв руку. — Я не знаю, как она устроена.

— Но ты можешь рассказать нам то, что знаешь, — возразил Гэллоу. — Иначе я прикажу Накано причинить тебе боль.

Киль посмотрел на массивные руки Накано, его бугрящиеся мышцы, его бычью шею. Они совершенно не страшили его, и он знал, что и Накано это знает. Предыдущий разговор о смерти, вот что протянуло между ними эту связь.

— Все, что мне известно — это что она органическая и приводится в действие путем компрессии, — произнес Киль.

— Органическая? На нашей субмарине были резаки и горелки! — Гэллоу ему явно не поверил.

— Она вроде сети, — заявил Киль, подстегивая свое воображение. — Каждая уцелевшая часть может работать как единое целое. А когда она уже добралась до вашей защиты, где ваши резаки и горелки не могут ее достать… — Киль пожал плечами.

— Зачем вы сделали такую штуку? — спросил Гэллоу.

— Наша Служба безопасности решила, что мы безнадежно беззащитны перед нападением снизу. Нужно было что-то предпринять. И мы оказались правы. Посмотрите, что случилось с Гуэмесом. Что едва не случилось с Вашоном.

— Да, посмотрите, что случилось с Гуэмесом, — улыбаясь, повторил Гэллоу.

«Чудовища», подумал Киль.

— Должно быть, Цзо все же нанес кое-какие повреждения, — сказал Накано. — Вот Вашон и сел на мель.

Киль попытался заговорить, невзирая на боль в горле.

— Сел на мель? — хрипло спросил он.

— Сел на мель и эвакуировал весь свой центр, — сказал Гэллоу с явным отвращением. Он протянул руку и похлопал Накано по плечу. — Составь нашему гостю компанию. Я пойду и подготовлю все к разговору с келпризраком Цзо. Посмотрим, скажет ли нам муть хоть что-нибудь, что поможет нам улучшить контакт с келпом.

Киль глубоко вздохнул. Его импровизация насчет вашонского оборонительного оружия была проглочена. Она заставит этих монстров быть поосторожнее. Это даст Вашону передышку — если остров пережил посадку на мель. Килю внушал надежду тот факт, что Вашону и раньше, в далеком прошлом, случалось выживать после посадки на мель. Конечно, будут и поломки, будут и убытки. И балластные насосы работают, как сумасшедшие, чтобы поднять нижние секции острова. Тяжелое оборудование переносят на автономные плавсредства. И морян наверняка позовут на помощь.

«Моряне!» Могут ли друзья этого мерзавца оказаться среди тех, кого позовут на помощь? Чтобы поднять огромную тушу Вашона с мели, пока она снова окажется на плаву, может уйти несколько дней. А если вдруг шторм или водяная стена…

«Мне нужно сбежать», подумал Киль.» Мой народ должен узнать, что мне удалось разведать. Я им нужен».

Гэллоу шагнул к люку, задумчиво глядя на пленника и Накано. Он открыл люк и остановился на мгновение в его проеме.

— Накано, — сказал Гэллоу, — он не все нам рассказал об этом их оружии. И не рассказал, как он общается с келпом. У него полна голова ценных сведений. Если он на расскажет нам всего по доброй воле, нам придется скормить его келпу. Будем надеяться, таким путем мы вытянем из него информацию.

Накано кивнул, не глядя на Гэллоу.

Гэллоу вышел и закрыл за собой люк.

— Я не смогу вас защитить от него, если он рассердится, мистер судья, — сказал Накано. Голос его звучал спокойно, даже дружелюбно. — Лучше бы вам присесть и рассказать мне все, что вам известно. Не хотите ли еще воды? К сожалению, у нас здесь нет бормотухи, тогда бы все выглядело как-то полегче — ну, более цивилизованно.

Киль доковылял до стола, где сидел Гэллоу, и опустился на стул. Его сидение было еще теплым.

«Какая странная пара», подумал он.

Накано принес ему воды. Киль пил медленно, наслаждаясь ее прохладой.

Эти двое как будто личностями поменялись. Тут Киль сообразил, что Накано и Гэллоу играют с ним в старую игру службы безопасности — один охранник бьет пленнику морду, а другой обращается с ним по-дружески и даже притворяется иной раз, что защищает от того, первого.

— Расскажите мне об этом вашем оружии, — произнес Накано.

— Канаты толще, чем слоевище взрослого келпа, — сказал Киль. Ему вспомнились подводные виды келпа — слоевища толщиной с человеческое тело, колышущиеся в потоках течений.

— И все же горелка может их прожечь, — возразил Накано.

— Да, но волокна могут воссоединяться при соприкосновении. Разрежьте их и соедините концы, и вы не найдете, где был разрез.

— Как именно? — скорчил гримасу Накано. — Как это делается?

— Не знаю. Говорят, что с помощью волоконных крюков.

— Теперь вы понимаете, — заявил Накано, — почему муть не должна жить?

— А что мы такого сделали, кроме того, что защищались? — поинтересовался Киль. — Если бы эта субмарина не пыталась потопить наш остров, с ней бы ничего не случилось. — Говоря это, он не переставал думать о поврежденной субмарине, желая, чтобы ему предоставилась возможность рассмотреть и изучить ее. Что с ней произошло на самом деле? Раздавлена? полностью раздавлена или смята о дно?

— Расскажите, как вы общаетесь с келпом, — сменил тему Накано.

— Мы… притрагиваемся к нему.

— И?..

Киль сглотнул. Он припомнил старые истории, древние хроники, особенно те, что составлял дальний предок Тени Паниля.

— Это как грезы наяву… почти, — сказал Киль. — Слышишь всякие голоса.

Так говорилось в старинных хрониках.

— Определенные голоса? — спросил Накано.

— Иногда, — соврал Киль.

Киль пожал плечами, старательно размышляя. Никогда еще его мозг не работал так быстро, поглощая сведения, сопоставляя их. «Корабль! Вот это открытие!» Он подумал о бессчетных островитянах, схороненных в море их скорбящими родственниками. Скольких из них поглотил келп?

— Значит, келп отвечает вам не лучше, чем нам, — подытожил Накано.

— Боюсь, что нет, — согласился Киль.

— Келп себе на уме, — заметил Накано. — Я всегда это говорил.

Киль подумал о бескрайних подводных садах келпа, о лесах с гигантскими, похожими на канаты слоевищами, тянущимися сквозь толщу воды к свету обоих солнц. Он видел голоизображения морян, плывущих в зарослях келпа, их серебристые фигурки среди рыб и прочих морских обитателей. Но моряне никогда не сообщали, что келп разговаривает с ними, как с первыми обитателями Пандоры. Вероятно, он возвращается к полному осознанию. Должно быть, сознание лавиной проносится по всему морю! Моряне думали, что контролируют келп, а посредством него контролируют течения…

«А что, если…»

Киль почувствовал, что у него сердце замерло.

Морянская субмарина была раздавлена. Он представил себе, как гигантские канаты келпа захлестывают твердую поверхность субмарины. Резаки и горелки вспыхнули в его воображении. И келп начал извиваться, повсюду рассылая сигналы из чувства самосохранения. Что, если келп научился убивать?

— А где мы сейчас находимся? — спросил Киль.

— Поблизости от пусковой базы. Не беда, если вы это и узнаете — бежать вам все равно не удастся.

Киль позволил своему телу ощущать покачивания судна. Свет в иллюминаторах начинал меркнуть. «Ночьсторона?» Море было исключительно спокойным, за что Киль испытывал искреннюю благодарность. Вашон сейчас нуждается в спокойствии моря.

«Накано сказал, поблизости от пусковой базы. Насколько поблизости?» Но даже и короткий заплыв невозможен для его старого тела с головой, пристроенной на суппорт. В этом окружении Уорд ощущал себя калекой. Мутью. Немудрено, что эти чудовища презирают его.

Движение судна стало еще ровнее; свет погас. Накано щелкнул переключателем, и рубку залил мягкий желтый свет потолочных ламп.

— Мы собираемся поговорить с келпом, — сказал Накано. — Мы находимся в толще старого келпа, такого, который, скорее всего, ответит.

Киль подумал о теле, выброшенном в толщу келпа. Что бы ни случилось с Цзо, келпу теперь это известно. Как использует келп это знание?

«Я знаю, что бы я сделал с этими людьми, окажись они в моей власти», подумал Киль. «Я бы их уничтожил. Они — летальные девианты.»

Если бы двери восприятия были распахнуты, все представлялось бы человеку таким, как оно есть, во всей своей бесконечности. Ибо человек зарывается до тех пор, пока не начинает видеть окружающее лишь через узенькие щелочки в стенах своей пещеры.

Уильям Блейк, из Корабельных Архивов

Твисп размышлял, не бросить ли вторую лодку со всеми ее припасами. Тот, другой, грузовоз прошел мимо них, не сбавляя скорости, и это встревожило Твиспа.

«Мы могли бы тогда увеличить скорость еще на несколько узлов», подумал он. Его мучило, что грузовозы, уже исчезнувшие за горизонтом, могут еще до ночьстороны добраться до Вашона. Первый-то наверняка уже мог добраться. А они тут ползут на своей треклятой лодчонке!

Твисп посмеялся над собственной подавленностью. Смех принес ему облегчение, пусть даже такой же обрывистый, как обычно. Ну, сел Вашон на мель — так острову и раньше доводилось касаться дна брюхом, и в гораздо более опасную погоду. Пандора находилась сейчас в некоей спокойной фазе, все инстинкты рыбака говорили ему об этом. Возможно, это было связано с взаимозависимым движением двух солнц, с расстоянием до них — а возможно, что и с келпом. Может, келп достиг той плотности популяции, при которой он может оказывать воздействие. И уж конечно, его заросли видны повсюду на поверхности моря, а присутствие его сказывается хотя бы в увеличении числа рыбы.

И зимы в открытом море с каждым годом все мягче. Знакомое гудение мотора, приятное тепло, разлившееся под обрывками облаков и ритм покачиваний лодки, направляющейся к Вашону, напомнили Твиспу, что он доберется туда вовремя.

«А когда доберусь, то займусь историей этого Теджа.»

Не такая Вашон община, чтобы с нею не считаться. У него есть и влияние, и власть, и деньги.

«И Ваата», подумал он. «Да, у нас есть Ваата.» Твисп в новом свете увидел присутствие Вааты на своем родном острове. Она была большим, нежели просто связующим звеном между прошлым Пандоры и нынешним человечеством. Живое свидетельство мифа во плоти — вот чем была Ваата и ее спутник Дьюк.

— Нас наверняка заметили с проходящего грузовоза, — сказал Тедж. — Теперь они знают, где мы.

— Ты и правда думаешь, что на нас натравят твоих Зеленых Рвачей? — поинтересовался Твисп.

— У Гэллоу полно высокопоставленных друзей, — простонал Тедж. Он значительно взглянул на Скади, сидевшую спиной к борту и озиравшую Бретта вопросительным взглядом. Бретт лежал рядом и спал.

— Мы не знаем, что там говорят по радио, — заявил Тедж, взглянув на приемник возле колена Твиспа. Когда Твисп не ответил, Тедж закрыл глаза. Скади, во время этого обмена репликами переводившая взгляд с одного островитянина на другого, заметила, как Теджа охватило глубокое отчаяние. До чего легко этот человек сдается! Какой контраст с Бреттом.

Скади думала о том, как они вдвоем удирали от Гэллоу, как плыли и гребли, улавливая пеленгатором сигнал передатчика из лодки. Они использовали только один плотик из своих аварийных пакетов, оставив другой про запас. Даже и этот плотик они задействовали лишь оказавшись за несколько километров от грузовоза.

Поначалу пробираться сквозь заросли келпа было тяжело. Оба они, связанные канатом вместе, то и дело цеплялись за верхние побеги. Скади прокладывала дорогу, поддерживая гидростатический баланс их костюмов на таком уровне, чтобы им было легко удерживаться под самой поверхностью. Когда они высовывались, чтобы вдохнуть воздуха, то делали это всегда под прикрытием келпа, всякий раз ожидая услышать шум погони.

Однажды они услышали, как на грузовозе завели мотор, но почти сразу же и заглушили.

— Они не смеют начать нас искать прямо сейчас, — прошептал Бретт на ухо Скади под прикрытием келпа. — Для них слишком важно перехватить то, второй грузовоз.

— Из-за доктора?

— И чего-то другого, более важного, по-моему.

— Чего?

— Не знаю, — прошептал Бретт. — Давая поспешим. К рассвету нам надо быть от них подальше.

— Я боюсь наткнуться на рвачей.

— Я держу гранату под рукой. Они любят спать в келпе. Нам надо поднырнуть, чтобы потревожить их.

— Жаль, что я не могу видеть лучше.

Бретт взял ее за руку и они поплыли так бесшумно, как только могли.

Когда они до безумия медленно блуждали в зарослях келпа, странное ощущение покой овладело ими обоими. Они чувствовали себя почти неуязвимыми для рвачей — что зеленых, что обычных, черных. Касаясь келпа, они двигались под водой в стройном ритме музыки, которая не столько слышна ухом, сколько ощущается телом. Когда они вновь вынырнули, чтобы вдохнуть, мир стал иным. Чистый воздух наполнил их легкие.

Преодолевая природную застенчивость, они рассказали друг другу об этом ощущении. Сначала они представляли себе, как расскажут, а потом рассказали, и все вышло так, как им и представлялось. Они подумали, что могут плыть так целую вечность, и им ничего не причинит вреда.

Вынырнув в следующий раз, Бретт не мог избавиться от ощущения некоего присутствия.

— Там внизу что-то происходит, — прошептал он Скади прямо в ухо.

Оба они выросли на сказаниях о древнем келпе, о его мистическом влиянии, и каждый из них подозревал, что другой именно об этом и думает. И ни один из них не знал, как облечь эти мысли в слова.

Скади оглянулась на грузовоз, осевший по самые сигнальные огни. Он все еще казался слишком близким. Грузовоз выглядел так невинно, подмигивая открытым люком ночной темноте.

— Слышишь, Скади? — прошептал Бретт. — Что-то происходит с нами, когда мы там, внизу, под водой. — Когда она не ответила, он добавил. — Говорят, что пребывание под водой иногда бывает чем-то вроде наркотика.

Скади знала, что он имеет в виду. Холод и глубина могут довести тело до такого состояния, что человек и не замечает, что начинает грезить наяву, теряя рассудок. Но это не было глубинным опьянением, и в ныряльных костюмах им было тепло. Это было что-то другое, и здесь, на поверхности, осознав, что медлить им нельзя, Скади испугалась.

— Я боюсь, — прошептала она, не сводя глаз с судна.

— Мы от них уйдем, — ответил Бретт, перехватив ее взгляд. — Видишь? Они за нами не погнались.

— У них есть субмарина.

— Субмарина не может быстро двигаться через келп. Им придется прорезать себе дорогу. — Он ухватился за канат, соединяющий его с ней, и подтянул ее поближе. — Но тебя ведь не это пугает.

Скади не ответила. Она молча плыла под покровом келпа, вдыхая крепкий йодистый запах его слоевища. Тяжесть келпа ложилась ей на лоб, словно дружеская рука. Девушка знала, что им надо спешить. Деньсторона не должна застигнуть их в пределах видимости грузовоза. Касаясь рукой келпа, морянка развернулась и случайно ухватилась за побег. И тут же Скади впала в подводную эйфорию. Отовсюду веял ветер. Незнакомая морская птица время от времени кричала над волнами. Гипнотическое воздействие келпа расфокусировало, а потом сконцентрировало ее взгляд на человеческом создании — очень старом. На старой женщине. Старуха существовала в мерцающей сфере, вокруг которой ничего не было. Видение приблизилось, и Скади попыталась подавить ощущение тяжести в желудке. Монотонный плеск волн и крик птицы помогли, но видение не исчезло.

Старая, старая женщина возлежала на спине в ореоле света. Одна… и она дышала. Скади разглядела прядочку волос, растущих из родинки возле левого уха женщины. Глаза ее были закрыты. Старуха была непохожа на мутанта. Ее смуглую кожу прорезали глубокие морщины. Смуглость ее была слегка зеленоватого оттенка, словно первая патина на старой бронзе.

Внезапно женщина села. Глаза ее были по-прежнему закрыты, но она открыла рот, чтобы сказать что-то. Старые губы двигались медленно, как холодное масло. Скади смотрела на движения морщин на этом старом лице. Женщина заговорила, но не было слышно ни звука. Скади силилась расслышать, прижимаясь к морщинистым губам.

Внезапно видение исчезло, и Скади обнаружила, что кашляет, извергает из себя воду, уложенная сильными руками поперек аварийного пакета.

— Скади! — Раздался громкий шепот Бретта возле самого ее уха. — Скади! Что стряслось? Ты начала тонуть. Ты просто погрузилась под воду и…

Скади выплюнула теплую воду и судорожно вздохнула.

— Ты просто начала тонуть, — повторил Бретт. Он старался удержать ее на пакете. Она соскользнула с его поверхности и погрузилась в воду, удерживаясь за пакет одной рукой. Девушка сразу поняла, что сделал Бретт — включил гидростатичку пакета и развернул его так, чтобы он мог послужить ей опорой.

— Ты как будто вдруг заснула, — продолжал Бретт. Его беспокойство позабавило девушку, но она удержалась от смеха. Разве он еще не знает?

Бретт оглянулся на грузовоз в добром уже километре от них. Не услышали ли их там?

— Келп, — просипела Скади. Ей было пока еще больно говорить.

— Что такое? Ты в нем запуталась?

— Келп… в моем разуме, — промолвила она. И ей вспомнилось старое лицо, рот, открытый, словно туннель в чужой разум.

Медленно, запинаясь, она рассказала о случившемся.

— Нам надо убираться отсюда, — заявил Бретт. — Он может захватить твой разум.

— Он не пытался повредить мне, — возразила Скади. — Он пытался мне что-то сказать.

— Что?

— Не знаю. Может, ему просто не хватило нужных слов.

— Почем ты знаешь, что он не пытался тебе навредить? ты же чуть не утонула.

— Ты испугался, — сказала она.

— Я боялся, что ты утонешь!

— И он меня отпустил, как только ты испугался.

— Почем ты знаешь?

— Я… просто… знаю… — не дожидаясь дальнейших возражений, она перенастроила пакет, свернула его и поплыла прочь от грузовоза.

Бретт, привязанный к Скади за пояс, был принужден последовать за ней, прихватив свой пакет.

Много позже, уже на лодке вместе с Твиспом и Теджем, Скади обдумывала, не рассказать ли о событии с келпом. Стояло позднее утро. И никаких признаков Вашона на горизонте. Бретт и Тедж уснули. Еще до того, как плотик причалил к лодке, Бретт предупредил ее, чтобы она ни слова не говорила о том, что случилось в келпе Твиспу, но на сей раз она считала, что Бретт неправ.

— Да Твисп решит, что мы безмозглые, как обделанные памперсы! — настаивал Бретт. — Чтобы келп вдруг заговорил с тобой!

«Но это и вправду было», сама себе сказала Скади. Она перевела взгляд со спящего Бретта на Твиспа возле штурвала. «Келп пытался говорить со мной… и говорил!»

Бретт внезапно проснулся, стоило Скади сесть по-другому. Теперь она сидела, опершись локтями на борт. Бретт встретился с ней взглядом и мгновенно понял, о чем она думает.

«О келпе!»

Бретт сел и взглянул на пустой горизонт. Поднялся ветер, и клочки пены срывались с верхушек волн. Твисп покачивался в ритме, соответствующем и движению волн, и пульсации мотора. Длиннорукий рыбак вглядывался в волны, как всегда прежде, когда выискивал косяк рыбы. Тедж все еще спал.

Скади взглянула на Бретта в ответ.

— Интересно, заполучили ли они своего доктора? — сказал Бретт.

— Интересно, зачем он им нужен, — кивнула Скади. — Почти все у нас внизу имеют навыки медтехника.

— Тогда это что-то скверное, — заключил Бретт. — Наверняка.

Твисп сел поудобнее.

— У вас внизу много докторов, — сказал он, не глядя на них.

Бретт знал, что Квитс имел в виду. Твисп много раз говорил об этом с горечью, как и многие островитяне. Преобладание биомассы в островной технологии означало, что многие, кто мог бы избрать медицину, соблазнялись более высоким статусом и зарплатой лаборанта-биоинженера. Ирония судьбы — поддерживая здоровье острова, его жители вынуждены были ограничиваться парочкой медтехников и семейным шаманом.

Тедж сел, разбуженный их голосами, и тут же былые страхи вернулись к нему.

— Гэллоу отправит за нами субмарину!

— Мы еще до завтра будем в Вашоне! — возразил Твисп.

— Думаешь, тебе удастся удрать от Гэллоу? — вопросил Тедж.

— Ты так говоришь, будто хочешь, чтобы он нас изловил, — заметил Твисп, указывая вперед. — Мы скоро доберемся до келпа. Субмарине придется еще подумать, стоит ли туда соваться.

— Так ведь это не островитянская субмарина, — напомнил ему Тедж. — На этих есть резаки и горелки.

Он уселся, храня мрачное выражение на лице.

Бретт стоял, опираясь одной рукой о борт. Он вглядывался вперед, туда, куда показывал Твисп. Все еще никаких признаков Вашона — зато на расстоянии километра от них на воде покачивалось темное маслянистое пятно густых зарослей келпа.

«Келп.»

Он со Скади задействовал один из плотиков, еще находясь в толще келпа, в опасной близости от грузовоза. Бретт был удивлен тем, как легко плот двигался сквозь заросли. Келп не цеплялся за плотик, как за борта лодки. Плот скользил вдоль слоевища с еле слышным звуком, наподобие шепота. Но короткие весла, притороченные к рукавам костюмов, заплескивали воду на плот, а вместе с нею — обрывки келпа.

Бретт сказал сам себе мысленно: «Это случилось. Нам никто не поверит, но это случилось.»

Даже вспоминать об этом было страшновато. Он притронулся к обрывку келпа. И мгновенно услышал разговоры. Человеческие голоса наиразличнейших тембров и акцентов слились с шелестом плота. Бретт сразу понял, что это не сон и не галлюцинация. Он слышал обрывки самых настоящих разговоров.

Когда Бретт касался в ночи обрывков келпа, ему показалось, что тот сам ищет его рук, стараясь дотянуться до него с весел.

«Скади Скади Скади Бретт Бретт Бретт»

Их имена отдавались музыкой в его рассудке — странный ритм чистейшего тона, какой ему доводилось слышать, не искажаемый порывами ветра или музыкальными заглушками, которых полно в органических стенках острова.

Подул ветер и погнал плот перед собой. Скользя через келп, они пользовались весами как рулем. Скади все время сверялась с маленьким пеленгатором, который ловил сигнал передатчика Твиспа.

— Видишь? — спросила Скади, как-то раз взглянув на яркую звезду над самым горизонтом.

Бретт посмотрел на звезду — самую первую, с которой он познакомился в детстве, стоя на террасе Вашона вместе с родителями ясной теплой ночью. Тогда он называл ее «толстая звездочка».

— Малая двойная, — сказала Скади. — Она расположена очень близко к точке, откуда у нас начинается рассвет.

— Когда она стоит так низко над горизонтом, можно видеть, как гибербаки проходят вон там. — Он показал на горизонт в направлении, противоположном «толстой звездочке». — Меня этому Твисп научил.

Скади хихикнула, прижимаясь к нему поближе.

— Моя мать говорила, что когда она была совсем молодой, малая Двойная располагалась гораздо дальше к северу. Знаешь, это тоже двойная система. Оттуда мы могли бы четко увидеть оба наших солнца.

— А для них, наверное, мы сами «толстая звездочка», — предположил Бретт.

— А почему ты не хочешь говорить про келп? — помолчав, осведомилась Скади.

— А о чем тут говорить? — Бретт услышал свой голос со стороны, резкий и неестественный.

— Он звал нас по именам, — сказала Скади, осторожно снимая лист келпа с тыльной стороны ладони.

Бретт тяжело сглотнул. Во рту у него пересохло.

— Звал, — настаивала она. — Я много раз касалась его рукой. И видела образы — как по головидео или во сне. Это символы, и когда я о них думаю, то узнаю новое.

— Ты имеешь в виду, что хотела бы притронуться к нему даже после того, как он тебя едва не утопил?

— Ты ошибаешься насчет келпа, — возразила Скади. — Мне и раньше случалось с ним говорить, когда я работала в море. Я многому научилась от келпа…

— По-моему, ты говорила, что обучаешь келп.

— Но и келп мне тоже помогает. Поэтому я так удачно вычисляю волны. А сейчас келп учит слова.

— и что он тебе говорит?

— Мое имя и твое имя. — Он опустила руку в воду и коснулась большого побега. — Он говорит, что ты любишь меня, Бретт.

— Бред какой!

— Что — то, что ты любишь меня?

— Нет… что он знает. Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Значит, это правда.

— Скади… — Бретт сглотнул. — Но ведь это бросается в глаза, верно?

— Не беспокойся, — кивнула Скади. — Я тоже тебя люблю.

Бретт почувствовал, как кровь жарко прихлынула к его щекам.

— И келп тоже это знает, — добавила она.

Позже, глядя из лодки, как расстояние от нее до новых зарослей все уменьшается, он все вспоминал слова Скади, вновь и вновь перекатывая их в памяти: «Келп знает… келп знает…» Эти слова в памяти приливали и отступали, словно волна, качающая лодку.

«Он звал нас по именам», подумал Бретт. Но признание этого факта ничего не меняло. «Он мог звать нас и для того, чтобы сожрать на обед. «

Мысли Бретта вернулись к словам Скади, произнесенным еще на плоту: «Мне нравится, как наши тела радуются друг другу.»

Очень практичная женщина. Не склонная поддаваться зову пола, когда это может осложнить жизнь. Но, однако, она без колебаний призналась, что хочет его, а предвкушение тоже штука неплохая. Бретт ощутил ее притягательность, взглянув, как она сидит, опираясь на локти.

— Мы внутри келпа, — сказала девушка, опустив руку за борт. Бретт хотел бы объяснить остальным, что она делает, но побоялся, что их сочтут сумасшедшими.

— Вы только посмотрите! — воскликнул Твисп, указывая вперед.

Бретт встал и посмотрел. В келпе открылась широкая полоса чистой воды, он раздавался все дальше и дальше в стороны, открывая проход. Бретт ощутил, как забурлила вода, когда лодки рванулись вперед.

— Это течение идет в нужную нам сторону, — вымолвил потрясенный Твисп.

— Морянский текущий контроль! — выпалил Тедж. — Вот видите! Они уже знают, где мы. Они хотят нас куда-то затащить.

— Верно, — кивнул Твисп. — прямиком к Вашону.

Скади выпрямилась и вынула руку из воды. Она нагнулась вперед и подвинулась, заколыхав лодку.

— Не крени! — рявкнул Твисп.

— Келп, — сказала, поколебавшись, Скади. — Это он нам помогает. Никакой это не текущий контроль.

— Откуда ты знаешь? — спросил Твисп.

— Это… келп со мной разговаривает.

«Вот она и сказала», подумал Бретт.

Тедж громко фыркнул от смеха.

Твисп, однако, внимательно посмотрел на нее.

— Расскажи-ка поподробнее, — попросил он.

— Я давно уже обмениваюсь образами с келпом, — ответила она. — По крайней мере с первого раза уже года три прошло. А теперь он говорит слова у меня в голове. И у Бретта тоже. Келп звал нас по именам.

Твисп посмотрел на Бретта.

— Похоже на то, — подтвердил тот, откашлявшись.

— Наши предки утверждали, что келп разумен, — произнес Твисп. — Даже Хесус Льюис это говорил. «Келп — это коллективный разум». Ты ведь историк, Тедж, ты должен это знать.

— Наши предки наговорили гору вздора!

— Но никогда без причины, — возразил Твисп, кивнув в сторону дорожки через келп. — Объясни-ка это.

— Текущий контроль. Девушка ошибается.

— Опусти руку через борт, — посоветовала Скади. — Дотронься до келпа, когда мы будем проплывать мимо.

— Как же, — съязвил Тедж. — Высунь руку как вкусную наживку. Мало ли кого поймаешь!

Твисп просто-напросто окинул Теджа ледяным взглядом, а потом направил лодку ближе к правому краю дорожки и окунул свою длинную руку в келп. Изумленное выражение появилось на его лице — и сделалось сильнее.

— Спаси нас Корабль, — пробормотал он, но руку убирать не стал.

— В чем дело? — спросил Бретт. Он сглотнул, вспоминая свои ощущения при контакте с келпом. Посмеет ли он опустить руку за борт и возобновить этот контакт? Эта идея одновременно привлекала его и отталкивала. Он больше не сомневался в реальности ночного приключения, но не мог не задаваться вопросом относительно намерений келпа.

«Скади чуть не утонула. Это факт.»

— За нами гонится субмарина, — сказал Твисп.

Все вгляделись в воду, но на поверхности не было ни малейших признаков того, где прячется субмарина.

— Они видят нас на своем локаторе, — добавил Твисп, — и собираются нас утопить.

Скади повернулась и опустила обе руки в проплывающий мимо келп.

— Помоги нам, — прошептала она, — если только ты знаешь, что такое помощь.

Тедж сидел молчаливый, бледный и трясущийся.

— Это Гэллоу, — выдавил он. — Я же вам говорил.

Медленно и плавно канал перед ними начал затягиваться. Взамен открылся другой, слева. Течение устремилось туда, разводя лодки в стороны. Запасную лодку потянуло вправо. Твисп орудовал у штурвала, направляя лодку в новое русло.

— Проход за нами закрывается, — сказал Бретт.

— Келп помогает нам, — ответила Скади. — Это он.

Тедж открыл было рот и захлопнул его, не издав ни звука. Все обернулись туда, куда он указывал. Черный водоворот взвихрил поверхность, погрузился и исчез из виду. Келп закрыл собой всю поверхность. Громадные пузыри начали всплывать на поверхность, сияя воздушно-маслянистой радугой. Небольшие волны качнули лодку, вынудив всех четверых ухватиться за борт.

Турбуленция утихла так же внезапно, как и началась. Лодки продолжали взволнованно покачиваться. Вода переплескивала за борт. Затем и это прекратилось.

— Это был келп, — вымолвила Скади. — Она врезалась в келп, чтобы нас догнать.

Твисп кивком указал туда, где келп еще бурлил маленькими пузырьками. Он схватился за штурвал обеими руками, выводя лодку в канал, который изгибался перед ними, снова нацеливаясь на Вашон.

— Это сделал келп?

— Он заткнул порты, — объяснила Скади. — А когда на субмарине попытались продуть балласт и всплыть, келп проник в балластные порты. Когда команда попыталась выбраться, келп разорвал их и раздавил субмарину. — Она подняла руки из воды, прерывая контакт с келпом.

— Я предупреждал, что он опасен, — напомнил Бретт.

Скади испуганно кивнула.

— Он наконец-то научился убивать.

Не размывают ли воды сна наше бытие?

Гастон Башлар, «Поэтика видений», из «Справочника капеллан-психиатра»

Дьюк проснулся оттого, что его намеренно расталкивали, чтобы разбудить. Его, бывало, ворочали, вертели, растирали, пугали, брали у него кровь и укачивали в его жидкой колыбели, которую он делил с громадой Вааты, но впервые с самого детства его расталкивали. А больше всего его удивило то, что сделала это Ваата.

«Ты проснулась!» подумал он, но ответа не было. Он ощущал фокусирующий эффект ее присутствия, как никогда прежде. Ради этого он проснулся окончательно, подняв руку к лицу и открыв ею свой зрячий глаз.

То-то наблюдатели за бассейном Вааты встали на уши! Но ради того, что увидел Дьюк, открыв глаз, стоило узреть этих придурков. Один из темно-карих глаз Вааты — левый — почти прижался к его собственному. И он был открыт. Дьюк сглотнул. Он был уверен, что Ваата его видит.

— Ваата? — он попробовал окликнуть ее вслух. — Ваата?

Набежавшая толпа вздохнула разом, и Дьюк понял, что скоро через толпу протолкается КП.

Он почувствовал ветерок, коснувшийся его сознания, словно тяжелый вздох. Этот ветер нес в себе скрытые мысли. Но он их чувствовал. Нечто большое, выжидающее.

Дьюк был потрясен. Он давно привык к ментальной силе Вааты. Так она и избавлялась от потрясений — сбрасывая видения всего, что ее тревожило, в его разум. Но теперь она сбросила ему образ КП, обнаженной, пляшущей перед зеркалом. Уже некоторое время Ваата держала образ обнаженной женщины подальше от своей головы. Гнев! Ваата была переполнена гневом. Дьюк заблокировал гнев и вгляделся внутренним зрением в стройное тело капеллана-психиатра с крепкими грудями, в то, как она снова и снова выставляла свои бледные бедра перед зеркалом. В ванне было невыносимо жарко.

Любимый наряд Роксэк лежал синей кучей у ее ног. Все внутри Дьюка напряглось от прикосновения к этому видению, к живой красоте, которую КП прятала от мира.

А потом он увидел руки. Пара больших бледных рук обвила ее сзади, и Дьюк видел в зеркале, как они подхватили снизу ее груди, а она все покачивалась вперед-назад, вперед-назад. Это был мужчина, высокий мужчина, и он продолжал настойчиво ласкать ее тело, пока ее танец не замедлился и она не остановилась, дрожа, а его губы скользили по ее плечам и груди, по ее животу и этим мерцающим бедрам. Грива светлых волос мужчины, словно магнит, притягивала ее пальцы. Ее руки прижали его ближе, еще ближе, и они начали заниматься любовью — он позади нее — продолжая смотреть в зеркало.

Видение оборвалось гневной белой вспышкой, и имя Гэллоу высветилось в его сознании. То, что Дьюк увидел, вновь заглянув в глаз Вааты, была опасность.

— Опасность, — пробормотал он. — Гэллоу опасность. Симона, Симона.

Громадный глаз Вааты закрылся, и, к облегчению Дьюка, чудовищная хватка отпустила его внутренности. Он лежал, глубоко дыша, и слушал, как прибывает толпа наблюдателей, пока их высказывания и предположения не убаюкали его.

Когда КП добралась до края бассейна, не было видно ничего из тех странностей, о которых доложили наблюдатели.

Чтобы пережить безумие, охватившее Пандору мы сами были вынуждены обезуметь.

Кей Тедж, «Физиология политических свершений»

Бретт проснулся на рассвете, чувствуя под собой мерное движение лодки. Скади лежала рядом, свернувшись калачиком. Твисп сидел на обычном месте у штурвала, но лодка шла на автопилоте. Бретт видел мерцающий красный огонек пеленгатора, удерживающего их на курсе Вашона.

Скади шмыгнула носом во сне. Большой брезент укрывал их обоих от сырого ночного воздуха. Бретт сильно потянул носом и осознал, что никогда больше не сможет смириться с вонью, которая наполняла все жилища островитян. Он уже дышал профильтрованным морянским воздухом. Теперь же вонь рыбы, крепкий запах тела Твиспа, все это вместе взятое заставило Бретта поглубже призадуматься над тем, как переменилась его жизнь.

«И от меня так же пахло», подумал Бретт. «Хорошо, что Скади встретилась со мной в воде.»

Он знал, что моряне отпускают шуточки о вонючих островитянах. А островитяне, побывавшие внизу, с вожделением вспоминали чистый тамошний воздух.

Скади ничего не сказала ни повстречав Твиспа, ни даже поднявшись в лодку. Но отвращение на ее лице было очевидным. Бретт знал, что она старается скрыть это ради него, но ошибиться в ее реакции было невозможно.

Бретт ощутил вину за свое недавнее замешательство.

«Нельзя стыдиться своих друзей.»

Первые длинные лучи рассвета медленно окрасили лодку розовым.

Бретт сел прямо.

— Принимай вахту, малыш, — негромким усталым голосом окликнул его Твисп. — Мне надо вздремнуть малость.

— Верно.

Бретт ответил шепотом, чтобы не разбудить Скади. Она лежала, тесно прижавшись к нему, ее спина и бедра так идеально помещались в изгиб его тела, словно они были встроены друг в друга. Одной рукой она обнимала Бретта за пояс. Он осторожно высвободился из этих легких объятий.

«Жарковатый будет денек», подумал Бретт, глядя в безоблачное небо. Он выскользнул из-под брезента и ощутил мокрые брызги на лице и шее.

Бретт откинул прядь волос, упавшую на глаза, и ползком добрался до штурвала.

— Жарковато становится, — сказал Твисп. Бретт улыбнулся совпадению. Что и говорить, мыслили они одинаково. Он оглядел горизонт. Лодки по-прежнему скользили вдоль течения между расступившимся келпом.

— А мы не слишком медленно ползем? — спросил Бретт.

— Батареи садятся, — ответил Твисп и показал на индикатор состояния батарей, светящийся розовым. — Надо остановиться и зарядить их или поднять парус.

Бретт послюнил палец и поднял его в воздух. Ничего, кроме легкой прохлады — сплошной штиль, куда ни глянь, и только келп колышется повсюду.

— Мы довольно скоро доберемся до Вашона, — сказал Твисп. — Я поймал программу Сиберда, пока ты спал. Говорят, что все обойдется.

— По-моему, ты собирался вздремнуть, — сказал Бретт.

— Я передумал. Хочу сперва взглянуть на Вашон. К тому же я соскучился по тем временам, когда мы с тобой просто сидели и чесали языки. С того момента, как мы подобрали тебя ночью, я тут то дремал, то размышлял.

— И слушал радио, — заметил Бретт, указывая на заткнутый за корпус наушник.

— Так ведь интересно же, что расскажут, — отозвался Твисп. Он говорил тихо, внимательно поглядывая на темную фигуру спящего Теджа.

— Говорят, что все обойдется, — напомнил Бретт.

— В программе Сиберда передавали, что с Вашона видна суша, выступающая из воды. И диктор описывал черные утесы. Высокие утесы, окруженные пеной прибоя. Он сказал, что там могут жить люди.

Бретт попытался вообразить это.

Слово утес Бретт слыхивал нечасто.

— А как поднять людей и припасы на утес? — спросил Бретт. — и что будет, если море снова поднимется?

— Как я понимаю, чтобы там жить, нужно быть наполовину птицей, — согласился Твисп. — Если при этом нуждаешься в море. И пресной воды будет недоставать.

— Можно использовать аэростаты.

— И собирать дождевую воду, — размышлял вслух Твисп. — Но главная проблема в том, что они опасаются нервоедов.

Тедж вылез из-под брезента и уставился на Бретта и Твиспа.

Бретт не обратил на него внимания. «Нервоеды!» Он знал о них лишь по старинным хроникам и немногим голоизображениям из времен, предшествующих подъему моря и гибели келпа.

— Будет суша, будут и нервоеды, — добавил Твисп. — Так говорят эксперты.

— За все приходится платить, — заметил Тедж. Он прикрыл рот ладонью и широко зевнул.

Что-то изменилось в Тедже, сообразил Бретт. Когда его истории о гибели Гуэмеса поверили, Тедж превратился из подлеца в фигуру скорее трагикомическую.

«Это сам он переменился или просто мы стали воспринимать его по-другому?» задумался Бретт.

— Если я правильно расслышала, тут говорили о нервоедах? — осведомилась Скади, вылезая из-под брезента.

Бретт объяснил.

— С Вашона видели сушу? — переспросила Скади. — Настоящую сушу?

Твисп кивнул.

— Так и сказали. — он потянулся за парой переметов, волочащихся за лодкой.

Криксы моментально заплескались, обрызгав все вокруг холодной водой. В Теджа тоже угодили брызги.

— Корабль и его зубы! — задохнулся он. — Холодно!

— Зато будит как следует, — рассмеялся Твисп. — Вы только представьте се… — он смолк и склонил голову, прислушиваясь.

Остальные тоже услышали. Все повернулись в одну сторону — в ту, откуда доносилась дальняя пульсация водородных двигателей. А потом они различили белую полоску вдали от зарослей келпа.

— Грузовоз, — сказал Тедж. — Они гонятся за нами.

— Их локаторы нацелены на нас, — заметил Твисп.

— Они не идут к Вашону… они идут прямо к нам! — воскликнул Тедж.

— Возможно, он прав, — сказал Бретт.

— Бретт, — распорядился Твисп, вздернув подбородок, — вы со Скади хватайте подводные костюмы и свои пакеты и прыгайте в воду. Прячьтесь в келпе. Тедж, там на палубе старый зеленый мешок. Дай его сюда.

Бретт, быстро надевающий костюм, припомнил, что в этом мешке.

— Зачем тебе запасная сеть? — спросил он.

— Забросить ее.

— У меня нет подводного костюма, — простонал Тедж.

— А ты лезь прячься под брезентом, — велел Твисп. — Вы двое — за борт. Поскорей, Скади! Раскиньте эту сеть вдоль келпа.

После поспешных приготовлений Тедж полез под брезент и укрылся там. Бретт и Скади перекатились через борт и исчезли, утащив с собой сеть. Шум приближающегося грузовоза становился все громче.

Твисп оглянулся на звук. Грузовоз был в восьми, а то и десяти километрах от них, но приближался быстрее, чем Твисп считал возможным. Он загнал крикс в клетку и закрыл ее, затем нашел два перемета, наживил их кусками сушеной мури и забросил в воду.

«Плот!»

Он колыхался сбоку от лодки, как маяк. Твисп вытянул свою длинную руку, схватил конец и подтащил плот. Он сорвал затычку, сдул воздух как можно быстрее и затолкал плот под сидение. Бретт и Скади, как он успел увидеть, взяли что-то со второй лодки. Гарпун? Дьявольщина! Лучше бы им поторапливаться.

Твисп окинул взглядом лодку. Тедж лежал, спрятавшись под брезентом. Перемет тянулся за лодкой. Скади и Бретт спрятались под водой среди келпа. Зачем Бретту гарпун? Твисп только диву давался. Они же в безопасности, спрятанные за келпом, и даже могут всплыть, чтобы глотнуть воздуха под прикрытием его гигантских листьев.

Твисп заглушил мотор и вынул лазер из укрытия. Он спрятал его возле сидения, прикрыв полотенцем, не снимая с него руки.

— Тедж, — окликнул он. — Сиди тихо, как дохлая рыба. Если это они… ну, мы же точно не знаем. Я дам тебе отбой, если это не они. — Твисп утер рот свободной рукой. — Приближаются.

Он приветственно поднял руку, когда грузовоз обогнул келп, разбрасывая зеленые ошметки. Судно старалось миновать сеть, а значит, и тот участок, где прятались Бретт со Скади.

Твисп не получил никакого ответа на свое приветствие — только напряженные взгляды двоих, стоящих возле кокпита. Твисп увидел, что оба они размалеваны зелеными полосами. Он глубоко вдохнул, чтобы умерить сердцебиение и утихомирить дрожь в коленях.

«Будь наготове», напомнил он себе, «но не суетись».

Грузовоз описал дугу и вошел в канал между двумя полями келпа. Шум двигателей сменился негромким шипением. Сильная волна из-под грузовоза качнула лодку. Криксы принялись громко жаловаться.

Твисп снова поднял руку в приветственном жесте и махнул ею влево, указывая на сеть, волочащуюся за лодкой.

— Хорошей погоды и хорошего улова! — прокричал Твисп, когда его отделяло от судна не больше двадцати метров.

Он покрепче ухватил лазер. Волны перехлестывали через борт, окатывая его.

С субмарины, которая нависала над ним теперь уже метрах в десяти, по-прежнему не последовало никакого ответа. Боковой люк открылся, и из него показался морянин в маскировочном ныряльном костюме — сплошь в зеленых пятнах и полосах. Грузовоз скользнул мимо и остановился.

— Я думал, муть поодиночке не рыбачит, — сказал морянин, нависающий над Твиспом.

— Вы ошиблись.

— Я думал, ни один мутик не станет рыбачить вне прямой видимости острова.

— А этот рыбачит.

Морянин быстрым взглядом окинул обе лодки, следующую за ними сеть, и вновь сосредоточил взгляд на Твиспе.

— Ты закинул сеть прямо в келп, — заметил он. — так ее и лишиться недолго.

— Где келп, там и рыба, — ответил Твисп ровным спокойным голосом — он даже улыбку выдавить сумел. — А рыбаки идут туда, где хороший улов.

Твисп заметил, как под боком у грузовоза, слишком низко, чтобы морянин смог это заметить, вынырнула Скади, глотнула воздуха и погрузилась снова.

— Где твой улов?

— А вам-то что?

Морянин уставился на Твиспа в упор.

— Слушай, ты, жук-дерьмоглот, можешь не возникать. Вопросы задаю я, и я хочу услышать ответы. Если они мне понравятся, тебе оставят твою сеть, твой улов, твою лодку — а может, и твою жизнь. Понял?

Твисп молчал. Уголком глаза он увидел голову Бретта возле второго борта грузовоза. А потом руку Бретта с зажатым в ней гарпуном с запасной лодки.

«Что он собрался делать с этой штукой?» гадал Твисп. «Он пристроился слишком близко, чтобы я мог в случае необходимости включить защитное поле.»

— Ага, — протянул Твисп. — Никакого покуда улова. Только-только закинул сеть.

Бретт и Скади скрылись из виду за другим бортом грузовоза.

— Ты никого в воде не видел? — осведомился морянин.

— После водяной стены — никого.

Морянин посмотрел на дубленое обветренное лицо Твиспа.

— Ты тут болтаешься со времени водяной стены? — восхищенно спросил он.

— Ага.

— И никакого улова? — выпалил морянин уже без всякого восхищения. — Плохой же ты рыбак. Да и врун такой же плохой. Сиди и не дрыгайся, я сейчас спущусь.

Он просигналил о своих намерениях кому-то еще на грузовозе, а потом спустил с борта веревочный трап.

Движения морянина были ловкими и слаженными. Он совершал не больше движений, чем то было необходимо. Твисп это подметил и понял, что должен быть очень осторожен.

«Этот человек отлично знает свое тело», подумал Твисп. «И использует его как оружие». Трудновато будет застать его врасплох. Но Твисп хорошо знал свою силу. А еще у него есть лазер под полотенцем.

Морянин начал спускаться в лодку. Одна его нога коснулась борта, и когда он перенес вес тела на эту ногу, Твисп подался назад, словно затем, чтобы компенсировать крен. Морянин усмехнулся и снял обе руки со ступеньки трапа. Он повернулся, чтобы сделать свой последний шаг в лодку. Твисп протянул левую руку, чтобы поддержать его, а взамен того приподнял. Твисп дал ему ощутить крепость своей хватки, а потом притиснул его к борту изо всей силы. Затем одним ловким движением Твисп подобрался к нему и полностью накренил этот борт, зачерпнув воду. Морянин попытался вырваться. Твисп удвоил усилие, удерживая его. Длинная левая рука отпустила хватку и сдавила морянину шею, в то время как другая рука прижала к его виску дуло лазера.

— Не двигайся, или тебя здесь не станет, — предупредил Твисп.

— Давай же, убей меня, муть! — Морянин бросился на Твиспа.

Твисп сдавил посильнее. Мускулы, с помощью которых он одной рукой вытягивал полную сеть, так и вздулись.

— Скажи своим напарникам выти на палубу! — рявкнул Твисп.

— Он не выйдет и он тебя убьет, — прохрипел морянин. Он снова попытался вывернуться из мощной хватки. Упершись одной ногой в борт, он постарался оттолкнуть Твиспа.

Твисп поднял лазер и крепко стукнул им морянина по голове. Тот застонал и обмяк. Твисп нацелил лазер на открытый люк и начал было вставать. Ему не нравилась идея подыматься по этому трапу совершенно на виду.

В люке показался Бретт, увидел нацеленное на него дуло лазера и нырнул обратно с воплем: «Не стреляй! грузовоз в наших руках!»

— Ты ранен? — спросил Твисп, у которого при виде крови на левом боку Бретта так и сжалось внутри.

— Нет. Это не моя кровь. Но по-моему, мы убили того парня, который здесь был. Скади пытается оказать ему помощь. — Бретт содрогнулся. — Он не собирался сдаваться. Так и попер на гарпун.

— Там был только один?

— Да. Их тут всего двое и есть. Это тот грузовоз, который мы со Скади угнали.

— Тедж, — позвал Твисп. — Попрактикуйся на этом типе в завязывании узлов.

Он подтолкнул обеспамятевшего морянина поближе к нему.

Тедж выполз из-под брезента, волоча за собой веревку. Он выглядел испуганным и держался от морянина подальше.

— Знаешь его? — спросил Твисп.

— Счетчик. Работает на Гэллоу.

За спиной Бретта в люке появилась Скади, бледная, с расширенными глазами.

— Он умер, — сказала она. — Он все говорил мне, что я должна скормить его тело келпу. — Казалось, ее руки не знают, что им делать с пятнами крови.

— Этот тоже не хотел сдаваться, — Твисп взглянул на бесчувственного морянина, которому Тедж связал руки за спиной и теперь привязывал их к ногам. — Психи они. — Твисп снова повернулся к Скади. Она сунула нож с черной рукояткой, взятый из аварийного набора, обратно в набедренные ножны.

— Как вы туда пробрались? — спросил Твисп.

— А там есть с противоположной стороны люк для ныряльщиков, — объяснил Бретт. — Скади умеет его открывать. Мы подождали, пока вон тот тип не спустится в лодку и сразу вошли. Его напарник ничего и не заподозрил, пока мы не возникли у него за спиной. — Бретт говорил быстро, почти задыхаясь. — Почему он продолжал переть на меня, Твисп? Он же не мог не видеть, что у меня гарпун!

— Потому что он — дурак, — отрезал Твисп. — А ты — нет. — Он снова взглянул на Скади, потом на ее нож.

— Я не знала, не притворяется ли он, — пояснила Скади, перехватив его взгляд.

«Эта девочка может о себе позаботиться», подумал Твисп.

Тедж поднялся от связанного морянина и одобрительно посмотрел на грузовоз.

— Вот мы и разжились техникой.

Лежащий на палубе морянин пошевелился и простонал что-то.

— Малыш! — Твисп использовал тот командирский тон, который Бретт так хорошо помнил по дням их совместных рейсов.

— Сэр? — ответил он, не раздумывая.

— Ты полагаешь, мы должны перейти на грузовоз?

— Да, сэр! — просиял в широченной ухмылке Бретт. — Он быстрее, больше, маневреннее и остойчивее. Я на самом деле считаю, что нам следует подняться на грузовоз, сэр.

— Скади, мы можем загрузить на него мои лодки?

— Грузовой люк достаточно широк, — ответила она. — И лебедка имеется.

— Бретт, — скомандовал Твисп, — начинайте со Скади перетаскивать наше добро наверх. А мы с Кеем зададим парочку вопросов этому тухлому огрызку угря.

— Если хочешь им помочь, — предложил Тедж, — я и один с ним управлюсь. — Концом большого пальца он потрогал связанного морянина.

Несколько мгновений Твисп вглядывался в Теджа, отметив новые, уверенные нотки в его голосе. На лице Теджа читался гнев, и этот гнев был направлен на пленника.

— Узнай, что он здесь вынюхивал, — распорядился Твисп. — Что он вообще тут делал?

Тедж кивнул.

Твисп взял причальный конец и пришвартовал лодку к грузовозу пониже трапа. Они принялись перетаскивать груз, заодно и с запасной лодки.

Когда обе лодки опустели, Твисп остановился. Он слышал, как Бретт и Скади размещают груз на судне. За время дюжины переходов туда и обратно, необходимых, чтобы все перетащить, эти двое сталкивались друг с другом и словно ненароком отирались друг о друга телами, сколько было только возможно в пределах якобы случайности. Твиспу и посмотреть на них было приятно. Твисп подумал, что лучше любви ничего на свете нет.

Тедж сидел на пятках, сверля пленного морянина яростным взглядом.

— Вызнал что-нибудь? — спросил Твисп.

— Они захватили Верховного судью.

— Дерьмо! — выпалил Твисп. — Мы загрузим вторую лодку в трюм. Присмотри за ним покуда.

Даже при помощи лебедки поднять лодку на борт оказалось нелегко. Скади до отказа распахнула грузовой люк, и они втроем затолкали лодку в трюм и закрепили ее там.

Скади вышла на палубу, взглянула вперед и замерла.

— Лучше бы вам выйти и взглянуть на это, — сказала она, бледная, как просвеченное облаком солнце.

Твисп ринулся наружу, Бретт за ним.

Тедж возвышался над связанным морянином. Тот уже не валялся на палубе. Обнаженный пленник был подвешен за связанные за спиной руки, вздернутые кверху. Лохмотья его подводного костюма валялись разбросанными, колени пленника едва касались палубы. Тедж стоял с рыбацким ножом в руке, острием его касаясь живота пленника.

Мышцы на плечах морянина покраснели от напряжения, но тонкие поджатые губы были совсем белыми. Плечи едва удерживались в суставах. Его пенис свисал съежившимся перепуганным червяком.

— Так, — рявкнул Твисп. — Что здесь творится?

— Тебе нужна была информация, — ответил Тедж. — Я добываю информацию. Пробую некоторые новые штучки, которыми так хвалился Дзен.

Твисп оперся на край люка, пытаясь скрыть отвращение.

— Вот как? — Он старался говорить спокойно.

Когда Тедж обернулся к нему, Твисп понял, что перед ним не прежний скулящий обломок, выброшенный волнами. Этот Тедж говорил медленно и ровно. И глаз от пленника не отводил.

— Он уверяет, что келп делает их бессмертными, — сообщил Тедж. — Их после смерти сбрасывают в келп. А я ему сказал, что мы его сожжем, а пепел оставим себе на память.

— Сними его оттуда, Тедж, — велел Твисп. — Нельзя так с человеком обращаться. Давай его сюда.

Мрачное выражение появилось на лице Теджа и исчезло. Он повернулся и опустил пленника вниз. Морянин пошевелил связанными за спиной руками, восстанавливая кровообращение.

— Он утверждает, что келп сохраняет вашу личность, все ваши воспоминания, все, как есть, — добавил Тедж.

— Возможно, это правда, — прошептала Скади, подтянув Бретта к себе поближе.

Бретт только кивнул, глядя вниз, туда, где Тедж пытал пленника. Сама мысль о том, что делал Тедж, казалась ему отвратительной.

— Думаешь, Кей действительно убил и сжег бы его? — спросила Бретта Скади, чувствуя его отношение к происходящему.

Бретт сглотнул сухой комок.

— Я ведь убил гарпуном того парня на грузовозе, — честно признал он.

— Это совсем другое дело! Он собирался тебя убить. А этот был связанным и беззащитным.

— Не знаю, — сказал Бретт.

— Кей меня пугает, — промолвила Скади.

Грузовоз качнулся, потом еще раз. Что-то колыхнулось в воде под ними.

— Сеть, — прошептал Бретт. — Твисп ее обрезал.

«И это разобьет ему сердце», подумал он. «Если рыба погибает бессмысленно, это всегда разбивает ему сердце».

Их обоих прохватило прохладным ветерком, и они взглянули наверх. С севера надвигались облака, подымая легкую рябь там, где келп освободил дорожку на воде. Дорожка все еще была направлена к Вашону.

— Я думал, день будет жарким, — сказал Бретт.

— Ветер переменился, — ответил Твисп. — Пора запускать мотор. Возможно, Вашону все-таки придется туго.

Они закрепили лодку, заперли люк и присоединились к Теджу и Скади в рубке. Скади сидела за пультом, Тедж стоял рядом, сгибая и выпрямляя пальцы. В глазах его все еще горела ярость.

— Кей, — тихим голосом спросил Твисп, — ты бы и в самом деле спалил этого морянина живьем?

— Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу Гуэмес и Гэллоу. — Тедж бросил взгляд туда, где они оставили связанного морянина. — Я знаю, потом я очень сожалел бы, но… — Он пожал плечами.

— Это не ответ.

— Думаю, что да, — ответил Тедж.

— Это не сделало бы твои сны спокойнее, — заметил Твисп и кивнул Скади. — Веди эту штуку в Вашон.

Скади запустила мотор и осторожно приподняла судно над водой. Через мгновение они уже следовали по каналу, открытому для них келпом, слегка покачиваясь, когда борта задевали за его края.

Твисп жестом пригласил Теджа сесть на кресло поодаль от пульта.

— Он говорил, как удалось захватить Киля? — спросил Твисп, усаживаясь рядом с Кеем.

— Вместе со вторым грузовозом. У них было сразу два грузовоза.

— А где Гэллоу?

— Отправился на двадцать вторую станцию на первом грузовозе, — ответил Тедж. — Это ракетная станция. Он считает, что в гибербаках спрятана армия. Тот, кто их откупорит, завладеет ею. Он хочет захватить и пусковую базу, и пункт приземления, и вероятно, считает, что ему это по плечу.

— А это возможно?

— Что — армия в гибербаках? — фыркнул Тедж. — Возможно все. С тем же успехом они могут выскочить из гибербаков, стреляя направо и налево.

— А зачем ему нужен Киль?

— Для обмена. На Ваату. Ему нужна Ваата.

— Гэллоу рехнулся! — вырвалось у Бретта. — Я был в центральном нижнем секторе и видел систему жизнеобеспечения Вааты. Она огромная. Они же не смогут…

— Вырезать весь комплекс жизнеобеспечения субмариной, — перебил его Тедж. — Закрыть и отбуксировать. Еще как смогут.

— Им понадобятся врачи…

— У них уже есть врач, — возразил Тедж. — Вместе с Килем они захватили Карин Алэ. Гэллоу лупит сразу по площадям.

В рубке воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением мотора. Волны плескали в борт в самозабвенном ритме.

Твисп повернулся к Скади.

— Скади, мы можем связаться с Вашоном по радио? — спросил он.

— Но нас все услышат, — ответила она, не подымая головы.

Твисп покачал головой в тяжелой нерешительности.

Без предупреждения Тедж выхватил лазерный пистолет у Твиспа из кармана и прижал к его ребрам.

— Встать! — рявкнул Тедж.

Твисп ошеломленно повиновался.

— И двигайся очень осторожно, — добавил Тедж. — Я уже знаю, какой ты сильный.

— Что… — начал было Бретт при виде лазера в руках Теджа.

— Сидеть! — скомандовал Тедж.

Бретт плюхнулся на сидение рядом со Скади. Она оглянулась, обозрела происходящее и вернулась к прокладке курса.

— Свяжемся мы с Вашоном по радио или прибудем лично, все едино, — заявил Тедж. — Гэллоу узнает, что его секрет вышел на чистую воду. А вот сейчас у нас есть преимущество внезапности. Он думает, что это его грузовоз.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Твисп.

— Разворачивай грузовоз, Скади, — распорядился Тедж. — Мы нанесем визит Гэллоу. Зря я не убил его, когда мог.

Не называйте меня ее отцом. Я был не более чем инструментом для зачатия Вааты. Понятия «отец» и «дочь» здесь неприменимы. Ваата родилась чем-то большим, нежели простая сумма нашей наследственности. Я предупреждаю будущих сыновей и дочерей: Ваата не столько ваша сестра, сколько наша общая мать.

Из семейного архива Керро Паниля

Тень Паниль стоял в помещении текущего контроля и думал о том, что повстречал женщину своей жизни. Он верил, что от Карин Алэ у них может родиться только нормальное морянское потомство.

Работа вокруг так и кипела: кроме рутинных процедур, следовало заняться еще и запланированным запуском, да вдобавок ситуация «код желтый» — Вашон сел на мель.

— Слишком много человек слишком долго работают слишком много, — пробормотал Паниль сам себе. Импульсы от келпа поступали в Текущий контроль, сигналы от сенсоров дрейфа сияли кобальтово-синим. Данные с аэростатов выводились на экран номер шесть.

«Вот уж куда меня нипочем не заманишь», подумал он. Транспортные аэростаты передвигались там, где нестабильные течения, да и вообще непредвиденное, было делом обычным. Воздух куда опаснее, чем вода.

«Внизу безопаснее», подумал Тень. Безопасность приобрела в его глазах новую привлекательность. Он хотел жить, чтобы как можно большую часть жизни провести с этой женщиной.

«А где Карин прямо сейчас?» Он сообразил, что постоянно задает себе этот вопрос с минуты их расставания. Сейчас Карин должна быть на пусковой базе. Панилю не нравилось думать о разделяющем их расстоянии… расстояние пожирало время, а после минувшей ночи он не хотел проводить и малой частички времени без нее.

Голова у него болела и кружилась от усталости, и все же сон не приходил. Всякий раз, когда веки его опускались, перед глазами вставало видение пострадавших с Гуэмеса, лежащих на полу. Разодранная плоть, кровь, стоны и жалобы преследовали его, словно призраки, даже в деловой суете Текущего контроля.

Карин тоже исчерпала всю свою энергию. До ее жилища они дошли, почти не разговаривая, осознавая лишь необходимость быть вместе, лишь то, что после соприкосновения с таким множество смертей сами-то они живы. Они вышли из труболета, держась за руки. Паниль изо всех сил старался сдерживаться, уверенный, что разъярится до белого каления, стоит ему только позволить себе расслабиться. Все его внутренности сводила судорога.

Свет, исходящий из иллюминаторов, ложился на их пути в ритме, причудливо совпадавшем с ритмом их шагов, что довело Паниля до состояния почти гипнотического. Он чувствовал, что плывет поверх их с Карин голов, наблюдая, как они покачиваются на ходу. Вдобавок его руки… они были такими нежными, эти его руки, усталые до мозга костей — и щека Карин касалась его плеча. Ее мускулы двигались с волшебной плавностью, и Тень более не подозревал, что она может попытаться управлять им посредством своего тела.

А в ее квартире Паниль увидел через иллюминаторы совсем другой подводный ландшафт — этакий сад с мерно покачивающимися листьями. Толстая спиральная колонна келпа подымалась кверху, скручиваясь и раскручиваясь.

Здесь не было никаких смертей. Никаких следов Гуэмесской катастрофы.

Можно было различить и Голубой Риф с его бледно-голубыми актиниями, которые открывались и закрывались, как маленькие рты. Крохотные креветки сновали туда-сюда ярко-оранжевыми вспышками, собирая корм с подножия актиний. Карин повела Паниля в спальню.

Они не колебались. Карин встала на цыпочки и прижалась губами к его губам. Ее глаза смотрели прямо в глаза ему, и он увидел себя, отраженным в ее черных зрачках. Ее руки прижались к его груди, потом скользнули к шее и распустили ему волосы. Пальцы у нее были сильными и уверенными. «Пальцы хирурга», подумал Тень. Его черные волосы рассыпались по плечам. Руки Паниля спустились от плеч Карин к застежкам ее одежды, раскрывая их одну за одной.

Они раздевали друг друга медленно, молча. Когда Карин сбросила белье, искорки света заплясали в полыхающем рыжем треугольничке ее волос. Ее соски прижались к его груди, словно щенячьи носики.

«Мы решили жить», подумал он.

Образ Карин Алэ, словно мантра, уничтожил всякое сомнение относительно этого мира. В памяти не осталось ничего — только они двое и их тела, идеально дополняющие друг друга.

Когда они начали было засыпать, Карин перепугала и Паниля, и себя внезапным вскриком. Она прижалась к нему, как дитя.

— Скверные сны, — прошептала она.

— Скверная реальность хуже.

— Но сны реальны, пока ты внутри них, — возразила она. — Хотя, знаешь, каждый раз, когда я думаю о нас, все дурное отступает. Мы исцеляем друг друга.

Ее слова и прикосновение ее тела мгновенно возбудили Паниля. Карин вздохнула, одним плавным движением накатилась на него сверху и погрузила его глубоко в себя. Ее груди колыхались взад и вперед, поглаживая его по ребрам. Его дыхание стало ее дыханием, и она выкрикнула его имя, когда рухнула, задыхаясь, рядом с ним.

Паниль нежно обнял ее, погладил ее спину.

— Карин, — сказал он.

— М-мм?

— Мне просто нравится произносить твое имя.

Он вспоминал об этом, стоя на вахте в помещении Текущего контроля, и почти беззвучно произносил ее имя. Это помогало.

Люк главного входа распахнулся с резким шипением — это значило, что вошедший не стал дожидаться, пока закроется внешний люк. Удивленный Паниль начал было оборачиваться — и ощутил, что к спине его прижат твердый металл. Взгляд искоса продемонстрировал, что это был лазер. Паниль знал того, кто держал лазер — Галф Накано, человек Гэллоу. Массивное тело Накано отодвинулось от люка, толкая Паниля перед собой. За Накано последовали еще трое морян, все в ныряльных костюмах, все вооруженные, все смертельно серьезные.

— Как это понять? — спросил Паниль.

— Ш-шш, — прошипел Накано и просигналил остальным, затем рявкнул. — Так, ладно! Всем встать!

Паниль глядел, как остальные трое агрессоров быстро и точно занимают позиции, равноудаленные от центра комнаты. Один из операторов запротестовал, и рухнул на палубу от сильного удара. Паниль начал говорить, но Накано огромной ладонью зажал ему рот.

— Оставайся в живых, Паниль. Так оно лучше будет.

Трое ворвавшихся перевели свои лазеры на режим коротких очередей и принялись громить помещение Текущего контроля. Таял и лопался плазмаглас, обгорали пульты. Крохотные черные обрывки винила так и взлетали в воздух. Все было проделано с леденящей решимостью. Меньше чем за минуту разгром завершился, и Паниль знал, что потребуется не меньше года, чтобы заменить этот… этот мозг.

Он был вне себя, но это разрушение потрясло его. Его ассистенты жались к стене, в их глазах были потрясение и ужас.

Одна женщина склонилась над лежащим оператором, утирая ему лицо полой блузы.

— Мы захватили Карин Алэ, — сообщил Накано. — Мне сказали, что тебя это заинтересует.

Паниль ощутил, что у него перехватило дыхание.

— Твое сотрудничество обеспечит ее безопасность, — продолжал Накано. — Ты отправишься с нами, на носилках, как пострадавший, которого мы перевозим к врачу.

— А куда мы направляемся?

— Не твое дело. Ты только скажи, будешь ли ты вести себя смирно.

Паниль сглотнул и кивнул.

— Мы заблокируем люк, когда уйдем, — сказал Накано. — Все будут в безопасности. Когда придет следующая смена, они вас выпустят.

Один из морян выступил вперед.

— Накано, — шепнул он у Паниля над ухом, — Гэллоу сказал, что мы должны…

— Заткнись! — велел Накано. — Я здесь, а он — нет. Следующая смена заявится не раньше, чем через четыре часа.

По кивку Накано двое из его людей втащили через люк носилки. Паниля уложили на носилки и привязали. Вокруг него подоткнули одеяло.

— Это был срочный вызов врача, — распорядился Накано. — Мы спешим — но не бежим. Через все люки несите его головой вперед. Паниль, закрой глаза. Ты без сознания, и я хочу, чтобы так оно и выглядело — а не то так оно и на самом деле будет.

— Я понял.

— Мы ведь не хотим, чтобы с леди случилась какая-нибудь неприятность.

Эта мысль преследовала Паниля, пока его волокли через люки и коридоры.

«Зачем я им?» Паниль не мог себе представить, чтобы он был настолько нужен Гэллоу.

Они остановились у транспортного труболета, и Накано набрал аварийный код. Следующая кабинка труболета остановилась, и с полдюжины любопытных лиц уставились на лежащего на носилках Паниля.

— Карантин! — коротко рявкнул Накано. — Всем выйти. Не приближайтесь.

— А что с ним? — спросила женщина, широко обходя носилки.

— Подцепил что-то новенькое от мути, — сказал Накано. — Мы его эвакуируем. Эта кабина будет простерилизована.

Кабина быстро опустела, и Паниля внесли внутрь. Двери с шипением закрылись, и Накано фыркнул.

— Теперь любой чих, любая болячка, любая ломота — и к докторам помчатся толпами.

— Зачем такая суматоха? — спросил Паниль. — И зачем разносить Текущий контроль?

— Теперь, когда с Гуэмесом разобрались, возобновляется работа по запуску. А как скорая помощь мы доберемся быстро и без остановок. А остальное… производственный секрет.

— Да что у нас общего с запуском?

— Все, — отрезал Накано. — Мы направляемся на станцию двадцать два — пункт посадки гибербаков.

Паниль ощутил адреналиновый выброс. Гибербаки!

— А я там зачем? — осведомился он.

— Мы устраиваем новый текущий контроль. Ты его и возглавишь.

— Я думал, ты слишком умен, чтобы попасться на удочку Гэллоу, — заметил Паниль.

Улыбка на тяжелом лице Накано появлялась медленно.

— Мы собираемся освободить сотни, а возможно, и тысячи людей, заточенных в гибербаках. Мы собираемся отворить тюрьму, в которой они томились тысячелетиями.

Паниль, привязанный к носилкам, только и мог, что перевести взгляд с Накано на остальных троих заговорщиков. На всех трех лицах красовались одинаковые блаженные улыбки.

— Людей из гибербаков? — переспросил Паниль.

— Генетически чистых — настоящих людей, — кивнул Накано.

— Да ты же не знаешь, что в этих гибербаках, — возразил Паниль. — И никто не знает.

— Гэллоу знает, — сказал Накано, и в его голосе прозвучала твердая убежденность — такой тон указывал на необходимость веры.

Панель транспортной капсулы ожила, и записанный за пленку мужской голос затянул: «Аэростатная База Браво, заправка».

Зашипев, открылся люк. Носилки с Панилем подняли и вытащили на грузовую платформу с тяжелыми плазовым панелям на потолке.

Паниль видел ровно столько, сколько можно увидеть из-под неплотно прикрытых век.

«Аэростаты?» удивился он. «Но ведь они сказали…» И тут его осенила догадка — его собираются доставить на станцию по воздуху!

Он едва не открыл глаза, но успел удержаться. Если он сейчас все испортит, это не приблизит его к Карин.

Носилки покачивались в такт шагам, и Паниль слышал, как Накано разъясняет где-то впереди: «Скорая помощь, освободите дорогу».

Паниль сквозь прищуренные глаза рассмотрел внутренность гондолы аэростата — сплюснутую сферу метров десяти в диаметре. Она почти вся была сделана из плаза, с серым покрытием поверх оранжевого баллона. Тень ощутил, что взволновал и испуган одновременно, и совсем ничего не понимает в этой лихорадочной деятельности. Он услышал звук закрывающегося люка, а затем невозмутимый голос Накано.

— Мы прорвались. Можешь расслабиться, Паниль. Все в ажуре.

Паниля отвязали от носилок, и он сел.

— Старт через две минуты, — доложил пилот.

Паниль посмотрел на оранжевый баллон, представлявший собой мешанину складок, которые длинными полосами свешивались поверх плаза пилоткой кабины. По мере того, как они будут подниматься по пусковой установке, водород начнет поступать в баллон и заполнять его. Посмотрев направо и налево, он увидел два водородных двигателя, которые будут направлять их в воздухе.

Стон кабелей наполнил кабину.

— Всем пристегнуться, — скомандовал пилот. — наверху сегодня неспокойно.

Ореол белого света засиял вокруг баллона над ними.

Кабина дернулась, и Паниль взглянул влево; у него моментально закружилась голова, так как ему показалось, что гондола стоит на месте, а пусковая установка движется вниз, убыстряясь все сильнее.

Вой внезапно смолк, и Паниль услышал шорох баллона о стенки установки. Затем он вырвался из установки, и свет залил кабину. Паниль услышал чей-то вскрик, и вот они уже вынырнули из-под воды в серый облачный день, покачиваясь под все увеличивающимся баллоном. Двигатели тихо взвыли, и зажигание сработало. Покачивание гондолы уменьшилось. Почти сразу же аэростат влетел в бурю с ливнем.

— К сожалению, мы не увидим запуск ракеты из-за погоды, — сказал пилот. Он щелкнул переключателем, и маленький экран на пульте управления перед ним засветился. — Однако мы можем посмотреть официальный выпуск.

Паниль не видел экрана со своего места, а звук пилот не включил. Гондола неслась через шторм, оставшиеся еще складки баллона то и дело висли на ней. Гондола резко закачалась, и пилот попытался восстановить контроль над полетом. Его поспешные действия не возымели почти никакого эффекта. Паниль не без злорадства отметил, что на сей раз лица морян позеленели не от камуфляжной раскраски.

— Что происходит? — раздался женский голос у Паниля за спиной. Этот голос он не мог спутать ни с каким другим. Он застыл, затем медленно повернулся и посмотрел за спины похитителям. Карин. Она сидела возле входного люка, где ее спрятали от него, когда вносили носилки. Лицо ее было очень бледным, глаза казались парой темных теней, и она избегала его взгляда.

Паниль ощутил сосущую пустоту внутри.

— Карин, — позвал он.

Она не ответила.

Гондола продолжала дергаться и раскачиваться.

— Что происходит, пилот? — встревоженно спросил Накано.

Пилот показал на дисплей с правой стороны пульта управления. Паниль оторвал взгляд от пепельно-серого лица Карин. Он не мог разглядеть все, что показывал дисплей, только две последние цифры, а они сменялись новыми так быстро, что почти сливались.

— Частота нашего пеленга, — объяснил пилот. — Ее невозможно удержать.

— Мы не сможем найти станцию, не настроившись на нужную частоту, — сказал Накано. В его голосе звучал страх.

Пилот отодвинул руку, и стала видна большая часть дисплея. Картинка исчезла, остались только волнообразные линии и пульсирующие цветные ленты.

— Попробуй связаться по радио, — распорядился Накано. — Может, нас могут посадить вслепую.

— Да я и пытаюсь! — ответил пилот. Он щелкнул переключателем и попытался поймать волну. Пронзительный ритмичный звук наполнил гондолу.

— Вот и все, что я могу поймать! — ответил пилот. — Помехи какие-то. Странная музычка.

— Темброванная, — пробормотал Паниль. — Звучит совсем как компьютерная музыка.

— Что?

Паниль повторил. Он оглянулся на Карин. Почему она не смотрит ему в глаза? Она такая бледная. Может, ее накачали наркотиками?

— Наш альтиметр только что вышел из строя, — воскликнул пилот. — Мы дрейфуем. Я подниму нас выше этих облаков.

Он нажал на кнопки, защелкал переключателями. Аэростат никак не прореагировал.

— Проклятье! — выругался пилот.

Паниль снова уставился на экран на пульте управления. Изображение было ему знакомо, хоть он и не сказал об этом Накано. Такое изображение Паниль видел на своем собственном экране в помещении Текущего контроля — реакция келпа. Именно это им приходилось наблюдать, когда келп подчинялся инструкции изменить направление гигантских течений в океане Пандоры.

Психозы и неврозы угнетенных и узников одинаковы. И как узники убегают, если их освободить, так же и угнетенные взрываются, когда оказываются лицом к лицу с собственным угнетением.

Раджа Томас, из Анналов

17 алки, 468. В плену на станции 22.

Зависть многому может научить, если ей позволить. Даже Верховного судью его собственная зависть к морянам может многому научить. По сравнению с морянами мы, островитяне, ведем скудную жизнь. Мы бедны. А среди бедняков нет секретов. Нужда, пропитанная нашим общим потом, пропитана также слухами и сплетнями. Даже самое личное дело выносится на общее обозрение. А моряне просто купаются в приватности. Это одно из их многочисленных роскошеств.

Секретность начинается вместе с приватностью.

Как Верховный судья комитета жизненных форм я имею приватное жилье. И никаких там кубриков, где все сидят друг у друга на головах. Никто среди ночи не наступает тебе на руки, и стенающие любовники не валятся тебе на спину.

Привилегии и приватность — эти два слова имеют один корень. Но здесь, внизу, приватность — это норма жизни.

Мое заключение тоже представляет собой разновидность приватности. Этого Зеленые Рвачи не понимают. Мои похитители выглядят утомленными и слегка заскучавшими. А скука открывает дорожку к любой тайне, и я надеюсь таким образом узнать побольше об их жизни, поскольку теперь это и моя жизнь. Как мало они понимают в настоящей секретности. Они и не подозревают о напевах в моей голове, которые помогают мне запечатлеть те сведения, которыми я смогу поделиться с другими, если захочу… если проживу достаточно долго. Эти фанатики не шутят. Гуэмес — доказательство тому, что они могут совершить убийство легко и умело… может, даже и с радостью. У меня не так уж много иллюзий относительно моих шансов здесь.

Мало что переживет меня, кроме моего послужного списка в Комитете. Признаю, что я не особо им горжусь. И сожалею о некоторых случаях совершенного мною выбора. Ребенок, который должен был родиться у нас с Каролиной… это была бы девочка, я полагаю. Сейчас с меня уже были бы внуки. Имел ли я право со страху предотвратить их появление? Они могли бы быть красивыми! И умными, да, такими, как Каролина.

Гэллоу удивляется, почему это я почти все время сижу, опустив веки. Иногда он при виде меня смеется надо мной. Гэллоу мечтает повелевать нашим миром. В этом он ненамного отличается от отца Скади. Только Райан Ванг кормил людей, чтобы контролировать их, а ДжиЛаар Гэллоу убивает. И в остальном разница между ними столь же основательна. Я полагаю, что смерть — это форма абсолютного контроля. Есть много разновидностей смерти. Я это понимаю, потому что у меня нет внуков. У меня есть только те, чьи жизни прошли через мои руки, те, кто остался жить благодаря моему слову.

Интересно, куда Гэллоу услал этого своего громадного подручного, Накано? Вот уж кто чудовище… с виду. Воплощенный террорист. Но цели Накано не так явственны. Никто не назовет его прозрачным. И руки у него нежные, когда не требуется применить всю их громадную силу.

Грузовоз завесили под поверхностью. Так больше секретности. Больше приватности. Такой покой может быть пугающим. Я начинаю находить его пленительным — похоже, мой разум подшучивает надо мной в выборе слов. Приватность тоже пленительна. Островитяне не знают, какова на самом деле жизнь внизу. Они завидуют приватности. Они не представляют себе неподвижности. Доведется ли моему народу столкнуться когда-нибудь с этой бесконечной тишиной? мне трудно поверить, что КП может приказать всем островитянам переселиться вниз. Как она может сказать такое? Да и куда моряне могут деть всех нас, не лишившись своей драгоценной приватности? Но наша зависть даже скорее, чем страх перед волей корабля, вынудит нас повиноваться. Я не могу поверить, чтобы Корабль имел отношение к подобным замыслам, разве что косвенное. А косвенные высказывания корабля растворяются в море человеческих интерпретаций. Стоит хоть на мгновение вспомнить прежние хроники, особенно те, что написаны КП Раджей Томасом, чтобы это стало ясно, как плаз. Ах, Томас, как великолепно вы умели бороться за жизнь! Я благодарен Кораблю за то, что ваши мысли дошли до меня. Потому что я тоже знаю, что такое быть под замком. Я знаю, что такое быть угнетаемым. Я самого себя знаю лучше благодаря Томасу. Как и он, я избираю в собеседники собственную память — и он тоже присутствует в ней. А теперь, с помощью келпа, ни один люк, ведущий в глубины памяти, уже не закроется… никогда.

Если вы ничего не знаете о вероятностях, вы не можете оценить совпадение.

Скади Ванг

Бретт восхищался самообладанием Скади. За все время заварушки в рубке ее внимание ни разу не отвлеклось от управления грузовозом. Она вела их вдоль края келпа в ярком утреннем свете, избегая длинных побегов, за которые можно было бы зацепиться. Иногда Бретту казалось, что келп продолжает открывать специальные каналы для грузовоза. «Направляет их?» Но зачем? Глаза Скади время от времени широко распахивались. Что видела она в дорожках посреди келпа, чтобы это могло вызвать такую реакцию? Ее загорелое лицо побледнело, когда она услышала, о чем спорят Тедж и Твисп, но она продолжала вести грузовоз прямиком к Вашону.

Такая реакция неестественна, подумал Бретт. Тедж рехнулся, если он считает, что они могут всего лишь вчетвером неожиданно напасть на Гэллоу и одолеть его. Вашон должен узнать, что с ними случилось. Должна же Скади это понимать!

Примерно через час они выбрались из густых зарослей келпа на более или менее открытую воду, где море было не таким спокойным, и движения грузовоза стали более дергаными.

Тедж в одиночестве сидел в командирском кресле, заставив Твиспа сесть на пол как можно подальше. Между ними тихо лежал пленный морянин, обмотанный веревками, как запутавшийся в келпе рвач. Время от времени он открывал глаза и осматривался.

Твисп тянул время. Бретт понимал, что громадный рыбак просто-напросто выжидает момент. У того, кто спорит с человеком, держащим лазер, нет будущего.

Бретт разглядывал профиль Скади, ее движения, которыми она направляла судно по заданному курсу, внимательно глядя на расстилающиеся перед ними волны. Ее щека подрагивала.

— Ты в порядке? — спросил Бретт.

Костяшки ее пальцев, лежащих на штурвале, побелели, и дрожь исчезла. В своем огромном кресле возле пульта управления она выглядела совсем как ребенок. Скади все еще была в ныряльном костюме, и Бретту была видна красная полоска на ее шее, натертой костюмом. Это напомнило ему о том, что и ему в костюме неудобно.

— Скади?

— Со мной все нормально, — прошептала она.

Скади глубоко вздохнула и откинулась на спинку кресла. Судно прыгало и дергалось на верхушках волн, и Бретт подумал, долго ли оно сможет выдерживать такую свистопляску. Тедж и Твисп заговорили — слишком тихо, чтобы до Бретта донеслось нечто большее, нежели случайные обрывки слов. Он оглянулся на них и пристально посмотрел на лазер, который Тедж держал по-прежнему крепко. Его дуло было направлено в сторону морянина и Твиспа.

Да что Тедж вытворяет? И что его гложет — гнев, и только? Конечно, Теджу никуда не уйти от воспоминаний о своем участии в Гуэмесской бойне. И если убить Гэллоу, воспоминания эти никуда не денутся, их попросту станет больше.

— Надвигается здоровенный шторм, — шепнула Скади, наклонясь к самому уху Бретта.

Бретт вновь обратил внимание на окружающее, впервые заметив, как драматично меняется погода. Порывистый ветер, задувавший в иллюминатор, срывал клочья пены с верхушек волн. Серая занавесь дождя протянулась впереди, полностью прикрыв зазор между небом и морем. День начинал казаться похожим на холодный металл. Бретт посмотрел на их позицию на курсе, отмеченную на экране, и постарался оценить, сколько им еще понадобится времени, чтобы добраться до Гэллоу и его банды Зеленых рвачей.

— Два часа? — спросил он.

— Это нас задержит, — Скади кивнула в сторону шторма. — Пристегнитесь.

Бретт перекинул ремень безопасности через грудь и застегнул его.

И тут они вошли в дождь. Видимость упала менее чем до сотни метров. Огромные капли застучали по прикрытию кабины, затекая в щели незадраенных воздухозаборников. Скади уменьшила ход, и грузовоз начал еще сильнее подпрыгивать на волнах.

— Что происходит? — вскинулся Тедж.

— Шторм, — ответила Скади. — Сам посмотри.

— Как скоро мы доберемся? — спросил Тедж.

Бретт заметил, что в его голосе появились новые нотки. Не то чтобы страха… «Беспокойства? Неопределенности?» Тедж по-островитянски восхищался этими грузовозами на подводных крыльях, словно мечтой, но ничего в них не понимал. Как судно перенесет шторм? Не придется ли им остановиться и погрузиться под воду?

— Не знаю, как скоро, — ответила Скади. — Все, что я могу сказать, так это что нам придется еще замедлить ход, и очень скоро.

— Тогда поторапливайся! — велел Тедж.

В рубке становилось все темнее, волны снаружи выглядели скверно — длинные накатывающие валы с белопенными гребнями. Судно все еще находилось в зарослях келпа, пробираясь по освобожденной для него дорожке.

Скади включила свет в рубке и сосредоточилась на экранах у себя над головой и на пульте.

Бретт увидел свое отражение в плазмагласе иллюминатора и поразился ему. Его густые светлые волосы растрепанным ореолом окружали голову. Ответно взирающие на него глаза отражения напоминали два темных провала. Они сделались серыми, как бушующий снаружи шторм, почти черными, как шкура рвача. Бретт впервые понял, как близка его внешность к морянским стандартам.

«Я вполне соответствую», подумал он.

И призадумался, велико ли значение этого факта в его привлекательности для Скади. Это была внезапная и пугающая мысль, она и сближала его со Скади и отдаляла от нее. Они были и оставались островитянином и морянкой. Не опасно ли считать, что они могут сочетаться вместе?

Скади перехватила его взгляд, направленный на плаз.

— Видишь что-нибудь? — спросила она.

Он моментально понял, что она спрашивает, не может ли его зрение мутанта чем-нибудь помочь им.

— В дождь мои глаза ничем не лучше ваших, — ответил он. — Полагайся на приборы.

— Нам придется сбавить ход, — заметила Скади. — А если дело станет еще хуже, то и погрузиться. Я никогда еще…

Ее прервало жуткое разламывающее содрогание, сотрясшее судно; вибрация была настолько сильна, что Бретт испугался, что оно сейчас развалится пополам. Скади мгновенно сбросила ход. Судно замедлилось, плавно соскользнуло по волне и вскарабкалось на новую. Бретт пристегнулся достаточно плотно, чтобы сотрясение на момент вышибло из него дух.

За спиной у него раздавались возня и проклятия. Бретт обернулся и увидел, как Тедж поднимается с палубы, хватаясь за поручни. Правой рукой он все еще сжимал лазер. Твиспа отшвырнуло в угол, пленного морянина — сверху. Одна длинная рука высунулась из этой неразберихи, отталкивая пленника, отыскивая поручень и подтягивая тело кверху.

— Что происходит? — заорал Тедж. Он отпустил поручень и плюхнулся на сидение.

— Мы в келпе, — ответила Скади. — Он забил выхлопы. Я попыталась их продуть, но полностью освободить их мне не удалось.

Бретт по-прежнему глаз не сводил с Теджа. Судно двигалось более плавно, двигатели еле слышно мурлыкали. Теперь все было в руках Скади, и Бретт подозревал, что она преувеличила размер неполадок. Тедж тоже выглядел нерешительно. Его крупная голова постоянно покачивалась в такт движению судна, словно он хотел через плечо Скади вглядеться в шторм. Внезапно Бретт поразило, насколько же Тедж похож на морянина — мощные плечи, переходящие в изящные, почти миниатюрные руки.

Напор ветра и волн усилился.

— У нас на пути большой кусок келпа, — добавила Скади. — Его там быть не должно. Я думаю, что его оторвало штормом. Мы не можем дальше продолжать следовать этим путем.

— А что мы можем сделать? — вопросил Тедж.

— Во-первых, нам надо прочистить выхлопы так, чтобы я могла продуть их, — ответила она. — Без этого я не смогу полностью контролировать управление. Особенно если нам придется погрузиться.

— А почему мы не можем просто прочистить выхлопы и двигаться дальше на подводных крыльях? — спросил Тедж. — Мы должны добраться до станции прежде, чем Гэллоу что-то заподозрит.

— Лишиться выхлопа на большой скорости скверно, — ответила Скади, указав на пленного морянина. — Не веришь — его спроси.

Тедж оглянулся на пленника.

— Какая разница? — пожал плечами морянин. — В келпе мы все бессмертны.

— По моему, он с тобой согласился, — сказал Твисп. — И как же нам прочистить выхлоп?

— Выйти и сделать это вручную, — ответила Скади.

— В такую погоду? — Твисп посмотрел на длинные белопенные валы, на серую мрачность шторма. Судно приплясывало на волнах, врезаясь в них и содрогаясь, когда ветер изо всей силы ударял в борт.

— Используем страховочные тросы, — ответила Скади. — Я это и раньше делала. — Она щелкнула переключателем, чтобы перевести управление на панель перед Бреттом. — Возьми управление на себя, Бретт. Приглядывай за валами. Ветер очень сильный, а когда выхлопы наполовину забиты, управлять трудно.

Бретт ухватился за штурвал, чувствуя, как потные ладони скользят по его поверхности.

Скади расстегнула свой пояс безопасности и встала, держась за край сидения, чтобы устоять.

— Кто пойдет со мной, чтобы мне помочь?

— Я пойду, — вызвался Твисп. — Ты будешь говорить мне, что я должен делать.

— Погоди! — выпалил Тедж и на несколько долгих мгновений вперился в Скади и Твиспа. — Вы понимаете, что станется с мальчишкой, если вы будете устраивать неприятности?

— Быстро же ты обучился у этого типа Гэллоу, — заметил Твисп. — Ты уверен, что он твой враг?

Тедж побледнел от гнева, но смолчал.

Твисп пожал плечами и направился к люку.

— Скади?

— Все в порядке. — Она обернулась к Бретту. — Держи судно так ровно, как только сможешь. Снаружи и без того солоно придется.

— Может, лучше мне пойти с тобой.

— Нет… Твисп совсем не умеет управлять грузовозом.

— Тогда, может, мы с ним…

— Ни один из вас не знает, как прочищать выхлопы. Это единственная возможность. Мы будем осторожны. — Она внезапно наклонилась и поцеловала его в щеку, шепнув, — Все будет хорошо.

Бретт остался ждать с теплым чувством завершенности. Он чувствовал, что надо делать, чтобы справиться с судном.

Тедж проверил путы, стягивающие пленного морянина и присоединился к Бретту возле пульта управления. Он занял место Скади. Бретт только мельком взглянул на него, убедившись, что лазер пребывает по-прежнему в полной готовности. Тяжелые волны так и норовили опрокинуть судно, и ему едва хватало промежутка выровняться. Бретт прислушивался к голосам, доносившимся с палубы. Скади что-то кричит Твиспу. Волна показалась перед рубкой, за ней еще одна. Две длинные волны прокатились под ними, и один вал обрушился на плаз. Судно дрогнуло и накренилось в сторону, в то время как Бретт старался выровнять его, развернув носом к ветру.

Что-то крикнул Твисп. Внезапно его голос раздался в коридоре.

— Бретт! Отверни! Скади сорвало с троса!

Без единой мысли о том, а выдержит ли судно, Бретт резко вывернул штурвал влево и удержал его. Судно развернулось на гребне, скользнуло под волну, и волна ворвалась в длинный коридор, ведущий к рубке. Вода завихрилась у их лодыжек, приподняла пленника и прибила его к бедру Теджа. Через следующую волну грузовоз почти перекатился. Лицом к лицу со штормом он продолжал описывать свои сумасшедшие круги. Бретт почувствовал, как вода залилась в рубку, и понял, что Твисп открыл люк, чтобы его услышали.

«Вытащи ее», молил Бретт. Он хотел бросить штурвал и устремиться на помощь, но понимал, что обязан обеспечивать правильное движение судна. Твисп человек опытный, он знает, что надо делать…

Волна захлестнула рубку почти до пояса, и Тедж выругался. Бретт видел, что Тедж старается удерживать пленного морянина.

«Скади Скади Скади…» эхом отдавалось в мозгу Бретта.

Рев шторма немного притих.

— Он закрыл люк! — воскликнул Тедж.

— Помоги им, Тедж! — взвыл Бретт. — Да сделай же хоть что-нибудь!

Судно снова подняло волной — на сей раз грузно из-за всей набранной воды.

— Не нужно! — крикнул Тедж. — Он ее выловил!

— Возвращайся на курс, — раздался голос Твиспа у Бретта за спиной, но Бретт не посмел обернуться. — Она со мной, и с ней все в порядке.

Бретт развернул судно, ловя волну, которая уже накатывала на них. Судно качнулось на волне, и вода заплескалась в рубке. До слуха Бретта донесся шум заработавших насосов. Он рискнул оглянуться и увидел вернувшегося в рубку Твиспа со Скади, обмякшей у него на плече. Он захлопнул люк и положил Скади на сидение, где раньше восседал Тедж.

— Она дышит, — сообщил Твисп. Он склонился над Скади и прижал пальцы к ее шее. — И пульс сильный. Она просто ударилась головой о борт.

— Вы прочистили выхлопы? — спросил Тедж.

— Рыбья срань! — плюнул Твисп.

— Прочистили?

— Да, мы прочистили эти проклятые выхлопы!

Бретт посмотрел на экран над головой и сместил судно градусов на десять, подавляя свой гнев на Теджа. Но Тедж внезапно и сам завозился за пультом.

— Надо найти, как справиться с этой лоханью. Разве не для этого все было затеян? — пальцы Теджа запорхали по клавишам, и на экране возникла схема. Некоторое время он изучал ее, манипулируя приборами на своей стороне пульта. И минуты на прошло, как Бретт услышал шипение и звякание продуваемых выхлопов.

— Ты не держишь курс, — заметил Тедж.

— Я держусь так близко к курсу, как могу, — ответил Бретт. — Нам надо идти в бейдевинд, иначе нас разнесет.

— Если ты врешь, ты покойник, — сообщил Тедж.

— Если ты лучше меня знаешь, что надо делать, сам и делай, — отрезал Бретт и снял руки со штурвала.

Тедж поднял лазер и прицелился Бретту в голову.

— Веди нас по курсу и не выделывайся!

Бретт опустил руки на штурвал как раз вовремя, чтобы поймать следующую волну. Теперь управлять судном было гораздо легче.

Тедж развернул свое сидение так, чтобы наблюдать одновременно и за Твиспом, и за Бреттом. Пленный морянин у его ног был бледен, но дышал.

— Мы продолжаем преследовать Гэллоу, объявил Тедж, и в его голосе проскользнула истерическая нотка.

Твисп пристегнул Скади к сидению и сел рядом с ней. Он ухватился за ближайший к ее голове поручень, чтобы удержать равновесие. Твисп посмотрел куда-то поверх головы Теджа, а потом на верхний экран.

— Это еще что такое? — спросил он.

Тедж не обернулся.

Бретт взглянул на экран. Зеленый значок в форме многогранника мерцал справа, поблизости от линии курса.

— Это что еще такое? — повторил Твисп.

Бретт потянулся вперед и нажал на кнопку идентификации объекта внизу экрана.

«Станция 22», высветилось на экране пониже многогранника.

— Это место посадки гибербаков, — пояснил Бретт. — Именно там и должен обретаться Гэллоу. Скади привела нас прямо к месту.

— Так веди нас туда! — потребовал Тедж.

Бретт попытался переложить курс, вспоминая заодно, что Скади успела рассказать ему о проекте возвращения гибербаков. Оказывается, не так уж и много.

— Почему эта штука мигает? — спросил Тедж.

— Думаю, она и должна мигать при приближении, — ответил Бретт. — Я думаю, это предупреждение, что мы слишком приблизились к мелям, окружающим станцию.

— Ты думаешь? — рявкнул Тедж.

— Я разбираюсь в этих приборах не лучше твоего, — парировал Бретт. — Так что добро пожаловать.

— Так плесните на эту женщину воды, приведите ее в чувство! — приказал Тедж. И снова в его голосе раздавалась истерика. Он поднял лазер, наведя его на Бретта. — Сиди где сидишь, Твисп! — велел Тедж. — Иначе я подпалю мальчишку.

Свободной рукой Тедж заработал на клавиатуре.

— Недоучки, — бормотал он. — Тут ведь все есть, надо только глаза разуть. — Инструкции выскочили на экран, и Тедж подался вперед, чтобы прочесть их.

— Корабль и его яйца! — вскричал Твисп. — А это что?

Впереди по правому борту Бретт увидел через залитый водой плаз нечто ярко-оранжевое, дрейфующее по волнам. Он нагнулся вперед, чтобы получше рассмотреть предмет сквозь замутненный солью плаз. Что-то длинное, оранжевое тянулось по безликой серости шторма, сплошь опутанное келпом.

Грузовоз быстро приближался к оранжевой штуковине тем бортом, где были расположены люки.

— Это же аэростат, — сказал Тедж. — Кто-то рухнул.

— Ты видишь гондолу? — спросил Твисп. — Бретт! Держись с подветренной стороны. Эта штука для нас все равно что якорь. Смотри, не запутайся в ней.

Бретт отвернул судно влево и описал дугу, опасно балансируя на одном, а затем и на другом гребне волны. Со следующего гребня он разглядел гондолу, ее темный силуэт, омываемый длинными волнами. Оранжевый баллон тащился следом за нею, опутанный келпом. Гондола оказалась у них по правому борту. Там волны были более гладкими, смягченными баллоном аэростата. Еще один гребень — и Бретт увидел лица, прижатые изнутри к плазмагласу гондолы.

— Там внутри люди! — крикнул Твисп. — Я видел их лица!

— Проклятье! — произнес Тедж. — Проклятье, проклятье, проклятье!

— Нам нужно подобрать их, — сказал Бретт. — Мы не вправе оставить их там.

— Знаю! — огрызнулся Тедж.

Именно в этот миг Скади что-то пробормотала… что-то, чего Бретт не разобрал.

— С ней все в порядке, — сказал Твисп. — Она приходит в себя. Тедж, иди сюда и присмотри за ней, пока я заброшу швартовочный трос на аэростат.

— И как ты собираешься это сделать? — спросил Тедж.

— Поплыву я туда! А как же еще? Бретт, держи так ровно, как только сможешь.

— Они же моряне, — возразил Тедж. — Почему бы им самим не бросить нам трос?

— Если они откроют люк, гондола тут же пойдет ко дну, — ответил Твисп. — Ее зальет, как лодку с пробоиной.

— Что… что случилось? — отчетливо произнесла Скади.

Тедж отстегнулся и сделал шаг по направлению к ней. Бретт услышал, как хлопнул люк, открываясь и вновь закрываясь. Тедж негромко объяснил Скади, что происходит.

— Аэростат? — переспросила она. — А мы где?

— Около двадцать второй станции. — Голос Теджа неожиданно взвился. — Сиди, где сидишь!

— Я должна добраться до пульта! Здесь мелко. Очень мелко! При таких волнах…

— Ладно! — уступил Тедж. — Делай, что считаешь нужным.

По палубе раздались шаги, потом журчание воды, заструившейся с мокрого ныряльного костюма. Рука Скади ухватила Бретта за плечо.

— Проклятье, как же у меня голова болит, — пожаловалась девушка.

Ее рука прикоснулась к основанию его шеи, и он ощутил внезапную вспышку боли возле виска. Пульсирующей такой боли, словно его кто-то по голове ударил.

Скади перегнулась через него, все еще держась за его плечо рукой. Их щеки соприкоснулись.

Бретт почувствовал, что между ними идут какие-то токи, мгновенно испугав его внезапно хлынувшим вовнутрь осознанием. Волосы у него на шее поднялись дыбом, когда он понял, что произошло. Он ощутил, что два человека стали одним, но в разных телах — одно, стоящее возле другого.

«Я смотрю глазами Скади!»

Руки Бретта опустились на штурвал с уверенностью опыта, которого он прежде в себе не знал. Судно пошло к гондоле плавнее и задержало ход ровно настолько, чтобы противостоять ветру.

«Что с нами творится?»

Слова безмолвно сформировались в их разуме — общий вопрос, заданный одновременно и ответ, тоже полученный одновременно.

«Келп изменил нас! Когда мы соприкасается, мы чувствуем одно и то же!»

Этим странным сдвоенным зрением Бретт различил Твиспа, плывущего по дорожке через келп совсем уже рядом с гондолой. Через плаз виднелись лица. Бретт подумал, что узнал одно из этих лиц, а вместе с узнаванием нахлынуло и мгновенное видение — он услышал, как люди в гондоле переговариваются. Ощущение исчезло, и он просто стоял, глядя, как белопенные волны перекатываются через аэростат. Твисп приник туда, где он мог закрепить трос возле закрытого люка.

— Слышал, как они говорили? — шепнула Скади Бретту.

— Я слов не разобрал.

— А я разобрала. Там люди Гэллоу и их пленники. А пленников собирались доставить к Гэллоу.

— А Гэллоу где? Здесь?

— Думаю, да, но одного из пленников я узнала — это Дарк Паниль, Тень. Я у него работала.

— Тот человек, который помог мне в коридоре!

— Да, а один из его похитителей — Галф Накано. Я хочу предупредить Теджа. Он вооружен. Нам придется запереть их в одном из грузовых трюмов.

Скади повернулась и направилась к Теджу, держась за все попадающиеся под руку поручни. Бретт слышал, как она объясняет Теджу, что узнала лицо Накано, прижавшееся к плазу.

— Они открыли люк, — сообщил Бретт. — Люди выходят. Вот и Тень… а вот Накано. В люк заливают волны. Все выбрались.

Скади села за пульт рядом с Бреттом.

— Я справлюсь. Лучше помоги Теджу у входа.

— И без фокусов! — прикрикнул Тедж на Бретта, следуя за ним к коридору.

— Нам надо вытащить оттуда Твиспа! — воскликнул Бретт.

— Он остался в гондоле, чтобы отвязать трос, когда она начнет тонуть.

Теперь они стояли у люка; ветер плескал пену им в глаза. Бретт был благодарен за то, что на нем подводный костюм. Несмотря на холод, пот так и струился по его телу. Мускулы ног и рук гудели. О борт прямо под ними ударила волна. Бретт окинул взглядом страховочный трос по всей его длине — несколько голов вдоль троса, плывущих в направлении грузовоза. Он узнал Накано, который держался впереди остальных, поближе к Панилю. Канат дергался от напора волн.

— Будем принимать их на борт по одному — и прямиком в грузовой трюм, — сказал Тедж.

— Нам еще придется их разоружить.

Накано первым достиг люка. Лицо его выражало сплошную агрессию, достойную рвача-самца. Тедж направил на него дуло лазера, выхватил точно такое же оружие из набедренного кармана костюма Накано, сорвал нож с его пояса вместе с ножнами и движением головы велел морянину лезть в грузовой люк.

На какое-то мгновение Бретт подумал, что Накано все-таки бросится на Теджа, невзирая на лазер, но тот пожал плечами и полез в люк.

Паниль задержался внизу, чтобы помочь остальным, и следующей оказалась женщина, рыжеволосая и очень красивая.

— Карин Алэ, — сказал Тедж. — Мое почтение. — Он ощупал взглядом ее тело, не заметил никакого оружия и кивнул в сторону грузового люка. — Проследуйте туда.

Она уставилась на лазер в руках Теджа.

— Пошевеливайтесь!

Крик снизу заставил Бретта развернуться лицом к морю.

— Что там такое? — спросил Тедж. Он старался делить свое внимание между грузовым люком и внешним, возле которого пострадавшие ожидали подъема на борт.

Бретт посмотрел через голову Паниля, который висел возле люка, цепляясь за обмотавшийся вокруг руки страховочный трос. Гондола позади него начала медленно погружаться, утаскивая за собой оранжевый мешок аэростата под воду. Твисп тянул страховочный трос на себя. Что-то, однако, происходило вдоль троса, и Бретт пытался понять, что же вызвало этот крик.

— Что там случилось? — снова спросил Тедж.

— Не знаю. Келп намотался на трос. Твисп его уже отцепил, и гондола уже потонула. Но что-то там…

Человеческая рука поднялась из воды и одна, нет, сразу две пряди келпа обвились вокруг нее, и рука исчезла. Твисп достиг преграды келпа и заколыхался возле нее. Любопытная прядь келпа коснулась его головы, помедлила и убралась прочь. Твисп продолжил свой путь вдоль троса, добрался до Паниля и остановился, совершенно изможденный. Паниль ухватил Твиспа за плечи, помогая ему взобраться на борт. Волны приподняли их обоих и опустили совсем рядом с бортом.

— Мне помочь ему подняться? — крикнул Бретт.

Твисп махнул ему рукой, чтобы тот оставался на месте.

— Со мной все будет в порядке. — Одна из его длинных рук ухватила трос и с силой потянула.

— Два человека, — воскликнул Твисп. — Келп забрал их. Просто забрал, обвился вокруг них и утащил.

Он подтянулся на тросе; каждый мускул его дрожал от напряжения. Он перевалился через край люка, затем обернулся, чтобы помочь Панилю. Тедж указал Панилю на грузовой люк.

— Нет, — возразил Бретт, шагнув между Панилем и Теджем. — Тень — их пленник. Он помогал мне. Он не на их стороне.

— Кто сказал?

— Келп сказал, — отрезал Твисп.

Достаточно захватить контроль над пищей и религией, и мы будем владеть миром.

ДжиЛаар Гэллоу.

Все возрастающее беспокойство Вааты переплескивало питательный раствор за края бассейна. Время от времени она изгибала спину, словно от боли, и ее розовые соски высовывались над поверхностью, словно верхушки голубовато-синих гор. Технический ассистент, здорово хлебнувший бормотухи островитянин, потянулся, чтобы потрогать один из этих выпуклых, покрытых толстыми венами холмиков и был найден пребывающим в кататонии; его кощунственные пальцы, большой и указательный, все еще оставались в прежнем положении.

Это событие заставило КП Симону Роксэк с удвоенным усилием убеждать островитян переселиться вниз. Слухи об изречениях Вааты ходили невозбранно, и персонал КП даже не давал себе труда отделить правду от вымысла.

— Ложь перестает быть ложью, если служит высокоморальным целям. Тогда она становится даром свыше, — пресекла Роксэк возражения, которые один из ее сотрудников имел против слухов.

Ваата же, запертая внутри своего бассейна и внутри своего рассудка, покуда одно поколение людей за другим сменялось вокруг нее, исследовала свой мир нежными молодыми отростками келпа.

Келп был ее кончиками пальцев и ушами, ее носом, глазами и языком. Там, где массивные стебли нежились под ярким солнцем, она наблюдала за пастельно-нежными восходами, за проплывающими мимо судами и островами, за быстрыми вспышками кровожадности голодных рвачей. Рыбки-поскребучки, которые очищали самые крупные листья келпа, щекотали ее пухлую плоть.

Подобно ей, келп был одинок, несовершенен, неспособен к воспроизводству. Моряне брали отростки и укореняли их среди камней и грязи. Штормы отрывали целые побеги от материнской поросли, и некоторым из этих истерзанных странников удавалось удачно уцепиться за балластный камень и начать расти. Во всяком случае, в течение двух с половиной веков келп не цвел. Ни один дирижаблик не подымался к поверхности моря, чтобы взмыть на своем водородном мешочке и рассыпать споры по ветру.

Иногда во сне бедра Вааты пульсировали в древнем ритме, и сладостная пустота болью отдавалась внизу живота. Это были те разы, когда она прижималась к Дьюку, и ее массивное тело поглощало его в горестном подобии объятия.

А сейчас все ее разочарование сосредоточилось на ДжиЛааре Гэллоу. Заросли келпа каждым стеблем тянулись к стенам и люкам станции 22, но втуне. Периметр был слишком широк, а побеги слишком коротки.

Новые пары глаз присоединились, чтобы узреть предательство Гэллоу, и самые ясные из них принадлежали Скади Ванг. Ваата наслаждалась обществом Скади Ванг, и ей все труднее было с каждым разом отпускать ее.

Ваата повстречалась со Скади в келпе. Всего несколько кратких, как вспышка, контактов со свежим юным разумом — и Ваата стала по целым дням отыскивать Скади. Когда Ваате снился ужас келпа, оторванного штормом от балластной скалы, умирающего, прикосновение кожи Скади к побегу или листу превращало жгучую боль этих снов в мягкое тепло. И тогда Ваата, в свою очередь, посылала Скади сны. Сны о разных случаях, образы и видения — чтобы удержать безумие келпа подальше от головы Скади. Ваата посылала сны и другим, тем, кто так из них и не вышел. Теперь она знала, что и мать Скади была одной из таких затерявшихся во сне. Оглушенная жарким сном, сверкнувшим ей из келпа, женщина плыла, распахнув глаза и заплыла, совершенно беззащитная, в закинутую сеть. Хрупкая рыбка-дыхалка у нее на шее погибла, и она утонула. А команда сопровождавших ее морян пальцем не пошевельнула, чтобы ее спасти. Намеренно!

Ваата наблюдала за странными скитальцами, которые проделывали обратный путь к станции 22. Она подставила пряди келпа и познакомилась с Теджем и с Панилем. Это самый Тень Паниль оказался ей кровным родственником.

«Брат», подумала она, восхищаясь этим словом. Она доверила Теджа и Паниля присмотру Скади. Послание, которое она отправила Скади, было ясным и недвусмысленным: «Найди Гэллоу и выгони его наружу. Келп сделает остальное.»

Жизнь не принадлежит нам, она нам дарована. А вот смерть нам принадлежит.

Из дневника Уорда Киля

Был уже поздний вечер, но Уорд Киль потерял всякое желание спать. Он принимал зудящую усталость как логичное последствие плена. Его глаза отказывались закрываться. Они медленно моргали, и он видел взмахи своих длинных ресниц, отраженных в плазе иллюминатора. Его карие глаза смотрели в иллюминатор. В это маленькое коричневатое пятно. За ним расстилался периметр келпа, казавшийся почти серым на такой глубине. В его тюремном кубрике было тепло, даже теплее, чем у него дома в Вашоне, но при виде этой подводной серости ему душу окатывало холодом.

Киль часам наблюдал за келпом, покуда люди Гэллоу хозяйничали на станции. Поначалу келп пульсировал с течением в едином ритме. Стебли его развевались течением во всю длину, словно распущенные женские локоны под вечерним бризом. Но теперь ритм сменился. И самые крупные стебли келпа тянулись прямиком к Килю. Течения утратили постоянство. Станция сотрясалась внезапными переменами течений, от которой келп снаружи вспыхивал искрометной пляской.

Утренняя сменная команда Гэллоу так и не прибыла. Команда медиков пропала. Киль слышал, как беснуется Гэллоу в соседней комнате. Его медовый голос дал трещину.

«Странное что-то творится с этим келпом», подумал Киль. «Даже более странное, чем то, что движется он против течения».

Киль ни разу не подумал о Скади и Бретте как об умерших. В мечтаниях, навеянных мягкими покачиваниями келпа, Киль частенько думал о своих юных друзьях.

Удалось ли им достичь Вашона? Это его тревожило. Но ни намека на это он не уловил из гневных вспышек Гэллоу. А Гэллоу наверняка бы отреагировал, если бы вести достигли Вашона.

«ДжиЛаар Гэллоу пытается захватить контроль над „Мерман Меркантайл“ и возвращением гибербаков. За ними уже отправились в космос морянские ракеты. Моряне изменяют лицо нашей планеты так, что для островитян на ней не остается места. Если Гэллоу преуспеет, островитяне обречены.»

А как будет реагировать КП? Килю это было любопытно. Возможно, он так об этом никогда и не узнает.

Киль не надеялся на благополучный исход для себя. Его внутренности снова горели, совсем как четыре года назад. Он знал, что последние останки прилипалы исчезли бесследно. А без нее пища будет проходить через его кишечник непереваренной, а кишки будут пожирать самих себя, пока он не умрет от внутреннего кровотечения или от голода. У Киля не было ни малейших оснований сомневаться в словах своего лечащего врача, а доказательство их было слишком болезненным и быстрым, чтобы он мог обмануться.

«Если это заставляет меня постоянно ощущать усталость», подумал Уорд, «почему бы ей тогда не дать мне уснуть?» Потому что в последний раз он едва не умер во сне от внутреннего кровотечения. А теперь и сам сон стал невозможным.

Но бодрствовать его заставляло не постоянное жжение. Он приучился переносить боль за годы ношения плохо приспособленного для его длинной шеи суппорта. То было хрупкое бодрствование обреченного.

Бодрствование и привлекло внимание Киля к келпу. Где-то поздним утром келп начал пренебрегать течением и тянуться к станции. Периметр начинался за двести метров от стен. Станция располагалась посредине массивного ложа келпа, словно драгоценный камень в толстом кольце. И рыба вся куда-то ушла. Несколько беглых взглядов, брошенных Килем в иллюминатор, продемонстрировали разнообразие здешних рыб, сравнимое с тем, что он наблюдал из жилища Алэ. Веерообразные рыбки-бабочки с радужными хвостами, вездесущие поскребучки, очищающие слоевища и плаз, илистые дьяволы, подымающие и опускающие паруса своих хвостовых плавников при малейшем беспокойстве. Теперь же никого не было видно, а там и серый светофильтр вечера почернел. Оставался только келп, единственный владыка мира, лежащего за периметром станции. Сегодня Киль ощутил, что наблюдает, как келп из изящного становится мощным и, наконец, совершенно зрелым.

«Это мои интерпретации», напомнил себе Уорд. «Не следует навязывать человеческие категории другим созданиям. Это ограничивает возможности изучения». Внезапная дрожь оледенила ему спину, когда он сообразил, что келп восстановлен из клеток, сохраненных в телах людей-мутантов.

Память келпа бесконечна. Так утверждают анналы — но то же самое утверждает и ДжиЛаар Гэллоу. «Какой из этого следует вывод?» спросил Киль у самого себя.

«Келп пробуждается», дал он себе ответ. «И поглощает память живущих и недавно умерших.» Это представляло для Уорда Киля немалое искушение.

«Я мог бы оставить после себя нечто большее, чем закорючки в моих дневниках», подумал Уорд. «Я мог бы оставить все. Все! Только подумать об этом!» Он занес эти мысли в дневник, и ему захотелось, чтобы собрание всех дневников за время его жизни оказалось при нем. Вполне возможно, насколько он может знать, что ни один другой островитянин не уделял столько раздумий вопросам жизни и ее проявлений, сколько судья Уорд Киль. Он знал, что некоторые из его наблюдений уникальны — некоторые из них нелогичны, но все до единого жизненно важны. Больше всего его ужасала возможность утратить все эти заметки как раз тогда, когда человечество так остро в них нуждалось.

«Кто-нибудь когда-нибудь в свое время сделает такие же выводы. Если оно будет, это время.»

Его внимание привлекло прибытие еще одной субмарины. Субмарина миновала келп по широкой дуге. Приказ Гэллоу. Когда субмарина исчезла из поля зрения, направляясь к причалу, Киль восхитился движениями келпа. Громадные стебли тянулись к пути следования субмарины, хотя бы и против течения. Словно цветы, описывающие медленную дугу вслед за движениями солнца, келп так же следовал за прибывающими морянами. То и дело серые пятна обозначали попытку побега внезапно ухватить чужака, но все моряне держались далеко от досягаемости келпа.

«Если келп пробуждается», подумал Уорд, «будущее всего человечества может быть поставлено на карту.»

Возможно, пообщавшись с достаточным количеством людей, келп нашел бы тот или иной способ сказать: «Такие, как я. Если вы — люди, вы такие, как я». Было же между ними, в конце концов, и биологическое родство. Киль сглотнул в молчаливой надежде, что Ваата действительно окажется ключом к келпу. А еще он надеялся, что характеру Вааты свойственно милосердие.

Киль подумал, что замечает перемену в периметре. Трудно сказать наверняка, когда настала ночь и видимость настолько уменьшилась, но он был уверен, что двухсотметровый периметр закрылся. Не то, чтобы совсем, но достаточно, чтобы заметить.

Киль обратился к своей памяти за любой информацией, которую он имел о келпе. Разумный, способный к невербальному общению через прикосновение, крепко связанный с балластными камнями и мобильный в состоянии цветения — если не считать того, что цветения Пандора не видала вот уже сотни лет. Тот келп был уничтожен первыми людьми Пандоры. А какие сюрпризы приготовил им новый келп? Это создание было возрождено из следовых генов в человеческом генотипе. «Возможно ли, что келп научился свободно двигаться?» Это было непохоже на разыгравшееся воображение. Темнота снаружи сгустилась тем временем почти полностью, только тоненькая полоска света исходила от самой станции.

«Утро вечера мудренее», подумал Уорд. «Если это утро настанет». Он хмыкнул сам над собой. Когда большая часть окружающего мира погрузилась во мрак, Киль стоял у иллюминатора, разглядывая свое отражение в плазмагласе, окруженное светом единственной лампы, как ореолом. Он отошел от иллюминатора, взглянув на собственный нос. Тот свешивался через лицо, словно давленый фрукт, и кончик его соприкоснулся с верхней губой, когда Уорд, задумавшись, поджал рот.

Стенной люк позади него неожиданно хлопнул, и это заставило его вздрогнуть. Желудок Уорда свернулся узлом и снова расслабился, когда Уорд увидел Гэллоу, одного, с двумя литрами островитянского вина.

— Господин судья, — сообщил Гэллоу, — я решил, что лишу своих людей этого удовольствия. Я предлагаю это вино вам в знак гостеприимства.

Киль отметил, что этикетка на вине Вашонская, а не Гуэмесская, и вздохнул спокойнее.

— Благодарю, мистер Гэллоу, — ответил он и позволил своей голове чуть склониться в вежливом кивке. — Теперь я редко могу наслаждаться хорошим вином — желудок с годами, как говорится, дает о себе знать. — Киль тяжело опустился на сидение и жестом указал на другое. — Присаживайтесь. Чашки в выдвижном ящике.

— Отлично! — Гэллоу просиял широкой белозубой улыбкой, которая — Киль был в этом просто уверен — распахнула перед ним множество люков.

«И множество женских сердец», подумал он — и отбросил эту мысль, внезапно устыдясь самого себя. Гэллоу достал из ящика две чашки и водрузил их на стол. А ручки у них, отметил Киль, толстые, чтобы удерживаться в мозолистых пальцах здешних работников.

Гэллоу налил вина, но присаживаться не стал.

— Я заказал для нас ужин, — сказал Гэллоу. — Один из моих людей довольно сносный повар. Станция переполнена, так что я взял на себя смелость распорядится, чтобы ужин нам доставили прямо сюда. Я надеюсь, вы одобряете?

«Ну какой же ты вежливый», подумал Киль. «И что же тебе нужно?» Он взял чашку янтарного вина. Оба подняли свои чашки, но Киль едва пригубил.

— Приятное вино, — сказал Киль. Его желудок горел от крепкого вина и мыслей о горячей еде. А еще больше он горел от перспективы выслушивать эгоцентричную болтовню Гэллоу.

— Ваше здоровье, — возгласил Гэллоу, — и ваших детей тоже. — То был традиционный островитянский тост, что Киль отметил, приподняв одну бровь. Некоторые едкие замечания так и просились к нему на кончик языка, но Уорд сумел его прикусить.

— Умеете вы, островитяне, выращивать виноград, — заметил Гэллоу. — То, что получается у нас, больше всего напоминает вкусом формалин.

— Винограду нужна погода, — ответил Киль, — а не свет искусственных ламп. Поэтому вина разных сезонов такие разные — вы пробуете на вкус историю жизни винограда. Формалин — это точное определение ваших условий жизни внизу с точки зрения винограда.

Выражение лица Гэллоу на мгновение омрачилось, и он позволил себе еле заметно принахмуриться. И снова — широкая обезоруживающая улыбка.

— Но вашим людям прямо-таки не терпится все это бросить. Они готовятся массово переселиться вниз. Похоже, у них развилось пристрастие к формалину.

Так вот о чем пойдет речь. Киль слыхивал такие разговоры и раньше — оправдания дорвавшихся до власти мужчин и женщин собственным беззакониям. Он представил себе, скольким приговоренным к смерти приходилось выслушивать виноватую болтовню своего тюремщика.

— Право самоочевидно, — сказал Киль. — Оно нуждается не в адвокатах, а только в свидетелях. Зачем вы пришли сюда?

— Поговорить, господин судья, — ответил Гэллоу, отбрасывая со лба светлую челку. — Поговорить, побеседовать — как хотите, так это и называйте. С моими людьми это для меня едва ли возможно.

— У вас же должны быть командиры, какие-никакие офицеры. Как насчет них?

— Вы находите это любопытным? Или даже пугаетесь того, что я нарушаю приватность вашего заключения? Успокойтесь, господин судья, я пришел только поговорить. Мои люди ворчат, мои офицеры сговариваются у меня за спиной, мои враги строят заговоры, а мой пленник размышляет — иначе он не вел бы дневник, а меня восхищает любой, кто размышляет. Рациональный ум — штука редкая, ее надо лелеять и уважать.

Теперь Киль окончательно уверился, что Гэллоу что-то нужно — что-то совершенно особое.

«Следи за собой», предупредил себя Киль, «он — профессиональный очарователь». Глоток вина отыскал в желудке Киля самое горячее местечко и теперь прожигал себе путь сквозь кишечник. Киль испытывал искушение покончить с этим разговором. «И много ли уважения ты проявил к умам Гуэмеса?» Но он мог позволить себе прервать разговор — не сейчас, когда это был источник информации, в которой, возможно, отчаянно нуждались островитяне.

«Пока я жив, я сделаю для них все, что в моих силах», подумал Киль.

— Я скажу вам правду, — начал Киль.

— Правда всегда желательна, — ответил Гэллоу. Ответом на его высказывание послужил согласный кивок, и Гэллоу осушил свою чашку. Киль налил ему еще вина.

— А правда в том, что мне тоже не с кем потолковать, — сказал Киль. — Я стар, детей у меня нет, и я не хочу после смерти оставлять за собой пустоту. Мои дневники… — Киль показал на блокнот в обложке из плаза. — Они и есть мои дети. И я хочу оставить их в наилучшем состоянии.

— Я прочел ваши заметки, — промолвил Гэллоу. — Весьма поэтично. Мне было бы приятно послушать, как вы читаете их вслух. Ваши размышления более интересны, чем у большинства людей.

— Это потому, что я осмеливаюсь размышлять, а ваши люди — нет.

— Я не монстр, господин судья.

— Я не судья, мистер Гэллоу. Вы меня не за того принимаете. Теперь судьей, как и КП, является Симона Роксэк. Мое влияние минимально.

— Проницательно подмечено, — согласился Гэллоу, почтив Киля еще одним глотком вина. — Ваша информация верна — Симона теперь и судья, и КП. Впервые в истории. Ведь только из-за воспоминаний об одном коррумпированном КП, все остальные были поднадзорны. Вы, как судья, удовлетворяли людей тем, что представляли собой баланс власти. Это вас они хотят услышать. Это вы можете избавить их от тревог, а не Симона. И не без причины.

— И что это за причина?

Беспечная улыбка Гэллоу погасла, его глаза холодно уставились на Киля.

— Причина для их беспокойства в том, что Симона работает на меня. И всегда работала на меня.

— Это меня не удивляет, — ответил Киль, хотя это и было неправдой. Ему даже удалось сохранить ровный спокойный тон.

«Вытянуть из него все, что возможно», подумал Уорд. «Только это мое умение мне и осталось».

— А я думаю, удивило, — парировал Гэллоу. — Ваше тело выдало себя по мелочам. Не только вы и КП — натренированные наблюдатели.

— Ладно, пусть так… но мне трудно поверить, что она участвовала в подготовке Гуэмесской бойни.

— Она о ней и не знала, — отмахнулся Гэллоу. — Но она приспособится. Очень утомительная женщина, если познакомиться с ней поближе. Исполненная горечи. Вы знали, что у нее в квартире на каждой стенке — зеркало?

— Я никогда у нее не бывал.

— А я бывал. — Грудь Гэллоу так и выпятилась при этом заявлении. — Ни один мужчина, кроме меня, так не был. Она терзается своим уродством, царапает свою кожу, корчит рожи перед зеркалом до тех пор, пока не приходит в себя настолько, чтобы смириться со своим лицом в его обычном состоянии. Только тогда она выходит из комнаты. Глубоко несчастное создание. — Гэллоу покачал головой и налил себе еще вина.

— Вы хотели сказать, глубоко несчастный человек, не так ли? — спросил Киль.

— Она себя человеком не считает.

— Это она вам сказала?

— Да.

— Тогда ей нужна помощь. Друзья рядом. Кто-нибудь, кто…

— Кто будет напоминать ей о ее уродстве, — перебил его Гэллоу. — Все это уже испробовано. Жаль, у нее под этими тряпками такое великолепное тело. Я ее друг, поскольку она считает меня образцом того, каким могло бы быть человечество. Она не хочет ребенка — не хочет растить урода в мире уродов.

— Это она вам так сказала?

— Да, — подтвердил Гэллоу, — и не только это. А я ее слушал, господин судья. Вы и ваш Комитет — вы всего лишь ее терпели. И потеряли ее.

— Похоже, что она была потеряна задолго до того, как я вообще с ней познакомился.

— Вы, конечно, правы, — вновь блеснул белозубой улыбкой Гэллоу. — Но было время, когда ее можно было завоевать. И я это сделал. А вы — нет. И это может изменить весь ход истории.

— Возможно.

— Думаете, ваши люди будут пребывать в своем уродстве вечно? О, нет. Они посылают своих нормальных деток к нам. А вы принимаете наши отбросы, наших преступников и калек. И что за общество они могут построить? Нужда. Отчаяние… — Гэллоу пожал плечами, словно тут и говорить было не о чем.

Килю жизнь на островах помнилась другой. Да, верно, скученность там, по морянским понятиям, просто невообразимая. И острова воняют — это тоже верно. Но повсюду несравненная красочность, музыка, всегда можно услышать доброе слово. А кто объяснит рожденном внизу невероятную прелесть восхода, теплого весеннего дождя, капающего на руки и лицо, прелесть постоянных соприкосновений, которые доказывают, что ты значим только потому, что существуешь.

— Господин судья, — вновь заговорил Гэллоу, — вы не пьете свое вино. Оно вам не по вкусу?

«Не вино», подумал Киль, «а собутыльник».

— У меня проблемы с желудком, — произнес он вслух. — Мне приходится пить вино понемногу. А вообще я предпочитаю бормотуху.

— Бормотуху? — Брови Гэллоу поднялись в искреннем удивлении. — Эту настойку на нервоедах? Я думал, что…

— Что ее пьют одни дегенераты? Возможно. Она успокаивает, и она мне по вкусу, хотя собирать яйца нервоедов и опасно. Но ведь не я же их собираю. — «Этот довод сказан на языке Гэллоу.»

Гэллоу кивнул, затем его губы сложились в жесткую белую черту.

— Я слышал, что бормотуха вызывает хромосомные нарушения, — заметил он. — Не слишком ли вы, островитяне, рискуете, употребляя это пойло?

— Хромосомные нарушения? — фыркнул Киль, даже не дав себе труда подавить смешок. — Разве это не похоже на рулетку со сломанным колесом?

Киль отхлебнул вина и сел так, чтобы видеть Гэллоу как следует. Отвращение, промелькнувшее на лице морянина, показало Килю, что ему далось задеть Гэллоу за живое.

«Кого можно задеть, того можно и изучить», подумал Киль. «А кого можно изучить, того можно завоевать». Его работа в Комитете научила его этому.

— Вы можете над этим смеяться? — Голубые глаза Гэллоу вспыхнули. — До тех пор, пока ваш народ размножается, он угрожает существованию всего вида. А что, если?..

— Комитет, — произнес Киль, подняв руку и повысив голос, — как раз и занимается вопросом «а что, если», мистер Гэллоу. Каждый ребенок, который несет в себе гибельную мутацию, уничтожается. Для народа, воспитанного в понятиях священности жизни, это крайне болезненно. Но это гарантирует жизнь всем остальным. Скажите, мистер Гэллоу, отчего вы так уверены, что существуют только вредные, уродливые и бесполезные мутации?

— На себя посмотрите, — огрызнулся Гэллоу. — Ваша шея не может поддерживать вашу голову без помощи этого… этого устройства. И глаза у вас торчат в разные стороны…

— А еще они разного цвета, — подхватил Киль. — Вы знаете, что кареглазых морян вчетверо больше, чем голубоглазых? Это не кажется вам мутацией? Вот у вас глаза голубые. Может, и вас следует стерилизовать или уничтожить? Мы обрезаем только ту ветвь мутаций, которые реально угрожают жизни. Сдается, вы предпочитаете косметический геноцид. И вы можете мне это оправдать? И как вы можете быть уверены, что мы не вывели некое секретное оружие в ответ на вашу угрозу?

«Найди его злейшие страхи», подумал Киль, «и обрати против него самого».

Из люка послышалось звяканье тарелок, и внутрь вкатился сервировочный столик. Молодой человек, его вкативший, неприкрыто восторгался Гэллоу. Глаза его ловили каждое движение своего кумира, а руки, когда парень расставлял тарелки на столе, дрожали. Он разложил порции по тарелкам, и Киль уловил восхитительный запах рыбного рагу. Когда же хлеб и маленькие пирожные были уложены, парень взял маленькую тарелочку и отведал от всех яств по кусочку.

«Ах, так», подумал Киль, «Гэллоу опасается, что его отравят.» Он с удовлетворением отметил, что его порция была испробована подобным же образом. «Дела обстоят совсем не так, как Гэллоу пытается меня заверить». Киль не мог упустить момент.

— Вы пробуете, чтобы разнообразить ваши кулинарные познания? — спросил он.

Парень озадаченно оглянулся на Гэллоу, и Гэллоу улыбнулся в ответ.

— Каждый человек при власти имеет врагов, — сказал он. — Даже и вы, как мне говорили. Я предпочитаю привыкать к мерам предосторожности.

— Предосторожности от кого?

Гэллоу смолчал. Официант побледнел.

— Какое упрямство, — сказал Гэллоу.

— Вы подразумеваете, что убийство — это нынешний способ политической деятельности, — сказал Киль. — Это и есть новый порядок, который вы несете миру?

Гэллоу пристукнул ладонью по столу, и официант уронил миску. Она разбилась. Один осколок упал к ногам Киля и там уже разлетелся на кусочки. Гэллоу отослал официанта резким движением руки. За ним тихо закрылся люк.

Гэллоу отшвырнул ложку. Она угодила в край тарелки и забрызгала Киля едой. Гэллоу промокнул одежду Киля краем свисавшей со стола скатерти.

— Тысяча извинений, господин судья, — сказал он. — Обычно я не так неловок. Вы… вы восхищаете меня. Расслабьтесь, прошу вас.

Киль потер больные колени и умостил их под стол.

Гэллоу отломил кусок хлеба и вручил Килю весь остальной каравай.

— Вы захватили Скади Ванг? — спросил Киль.

— Конечно.

— А этого молодого островитянина, Нортона?

— Он с ней. Им не причинили вреда.

— Это не сработает, — заявил Киль. — Если вы начинаете свою власть с убийств, захвата людей и террора, вы обрекаете себя на вечную их власть над вами. Никто не захочет считаться с отчаявшимся человеком. Короли делаются из лучшего материала.

При слове «короли» Гэллоу навострил уши. Киль видел, как он безмолвно повторяет это слово.

— Вы не едите, господин судья.

— Как я уже говорил, у меня проблемы с желудком.

— Но ведь вам надо есть. Как же вы собираетесь выжить?

— Никак, — улыбнулся Киль.

Гэллоу осторожно положил ложку и промокнул губы салфеткой. Его брови озабоченно сошлись к переносице.

— Если вы не будете есть, вас будут кормить насильно, — предостерег Гэллоу. — Избавьте себя от этой неприятной процедуры. Я не дам вам заморить себя голодом.

— Мой выбор тут не при чем, — ответил Киль. — Вы тут ничего не в силах сделать. Еда вызывает боль и просто выходит непереваренной.

Гэллоу отодвинулся от стола.

— Это не заразно, мистер Гэллоу.

— А что это?

— Врожденный дефект, — ответил Киль. — Наши биоинженеры в известной степени мне помогли, но теперь другой, всевышний Комитет берет дело в свои руки.

— Всевышний Комитет? — переспросил Гэллоу. — Вы хотите сказать, что наверху есть группа, более влиятельная, чем ваша? Тайный клан?

Киль расхохотался, и хохот его только усилил смятение и растерянность на всегда столь безупречном лице Гэллоу.

— Всевышний Комитет носит много имен, — ответил Киль. — Самых разнообразных. Одни называют его Кораблем, другие — Иисусом (не тем Хесусом Льюисом, о котором вы читали в хрониках). Как видите, этому комитету трудно противоречить. И он обращает угрозу моей смерти от ваших рук в ничто.

— Вы… умираете?

Киль кивнул.

— И независимо от того, что вы сделаете, — добавил он, — весь мир поверит, что вы меня убили.

Гэллоу ставился на Киля долгим взглядом, затем утер губы салфеткой и встал из-за стола.

— В таком случае, — объявил Гэллоу, — если вы хотите спасти этих сопляков, вы будете делать в точности то, что я вам велю.

…приходится заметить, что одни и те же беды и напасти преследуют человечество во все времена.

Никколо Макиавелли, «Диалоги», из Корабельных архивов

Сидя за пультом управления, Бретт смотрел, как послеполуденное солнце просвечивает сквозь облачный покров. Судно легко скользило по штормовым волнам, набирая скорость с каждым спуском с гребня и немного теряя ее, когда приходилось взбираться на следующий. То был ритм, который Бретт научился понимать, не уделяя ему сознательно внимания. Его тело и чувства приспособились.

Серая дождевая стена в паре сотен метров от них смещалась вправо. Похоже, линия шторма уходила в сторону.

Бретт, чье внимание раздваивалось между монитором над головой и открытым морем, внезапно сбросил скорость. Судно сбавило ход, продолжая еле двигаться вдоль ложа келпа, уходящего куда-то в штормовую полосу.

Эта перемена хода разбудила остальных, которые, за исключением Теджа и пленного морянина, которого Тедж запер в грузовом трюме вместе со спасенными с аэростата, лежали на палубе, пользуясь кратковременной передышкой для сна. Тедж восседал в царственном одиночестве на сидении в дальнем конце рубки. Глаза его странно ввалились, лицо его представляло собой маску сосредоточенности. Он не переставая поглаживал обрывок келпа, лежащий у него на колене. Этот кусочек келпа зацепился за спасательный трос, когда Твисп вытягивал его из моря, и не привлекал особого внимания, покуда Тедж не подобрал его.

— Что-то не в порядке? — спросил внезапно разбуженный Паниль с места второго рулевого.

Бретт показал на мигающий зеленый индикатор их положения на курсе на экране монитора.

— Нам осталась пара километров, — ответил он, — Станция вот здесь.

— Тедж, ты не раздумал предпринимать все это? — спросил Твисп у него за спиной.

— У меня нет выбора, — ответил Тедж каким-то отстраненным тоном. Он погладил обрывок келпа, который высох и начинал крошиться. Тот зашелестел под пальцами.

Твисп кивнул на целую сеть, набитую оружием, отнятым Теджем у пассажиров аэростата.

— А не лучше ли нам тогда вооружиться как следует?

— Я подумаю над этим, — отозвался Тедж. И снова рука его погладила умирающий обрывок келпа.

— Паниль, — спросил Твисп, — как обороняются станции.

Вместо него ответила Скади, лежавшая на палубе недалеко от Твиспа.

— Станции не предполагают необходимости в обороне.

— У них есть обычный сонар, защитное сенсоры против рвачей и всякое такое прочее, — ответил Паниль. — И на каждой станции есть по крайней мере один аэростат для воздушных наблюдений.

— А оружие? — повторил Твисп.

— По большей части, инструменты, — ответила Скади.

— У них будут лазеры, — сказал Тедж, указав на сеть с оружием. — Гэллоу своих людей вооружает.

— Но они эффективны только внутри станции, — возразил Паниль. — А здесь, в воде, мы в безопасности.

— Вот почему я и остановился здесь, — сказал Бретт. — Как полагаешь, они знают, что мы здесь?

— Знают, — проворчал Тедж. — Они только не знают еще, кто мы такие. — Он стряхнул высохший келп со своего подводного костюма, и листок упал на палубу.

Скади поднялась и подошла к Бретту, оперевшись руками на спинку его сидения.

— У них будут горелки, пласталевые резаки, несколько глушащих щитов, ножи, щупы. Инструменты — весьма эффективное оружие. — Она взглянула на Теджа. — Это урок Гуэмес нам преподал.

Паниль оглянулся на люк, ведущий в грузовой отсек.

— Кое-кто из людей, которые там сидят, должны знать кое-что о том, что нас поджидает на станции.

— Все это глупость! — воскликнул Бретт. — Да что мы можем предпринять против Гэллоу и его людей?

— Дождаться ночьстороны, — ответил Тедж. — Темнота — великий уравнитель. — Он посмотрел на Скади. — Ты говоришь, что работала на этой станции. Не можешь набросать план — где там внешние люки, энергоотсек, склады с оборудованием и все такое?

Скади взглянула на Бретта; тот пожал плечами.

— Ты действительно хочешь, чтобы мы напали на них, так ведь? — спросил Твисп, бросив взгляд на лазер в руке Теджа.

— Конечно.

— Безоружными?

— У нас будет неоценимое преимущество внезапности.

Твисп рявкнул смехом.

— Дайте мне переговорить с Карин, — предложил Паниль. — Она не может быть одной из них. И она могла узнать…

— Ей нельзя доверять, — отрезал Тедж. — Она принадлежала со всеми потрохами Райану Вангу, пока он был жив, а теперь принадлежит со всеми потрохами Гэллоу.

— Ничего подобного!

— Мужчинами так легко управлять посредством секса, — ухмыльнулся Тедж.

И без того смуглое лицо Паниля потемнело от гнева еще сильнее, но он смолчал.

— Келп! — спустя мгновение воскликнул он. — Келп может нам сказать то, что нам нужно!

— И келпу нельзя доверять, — гнул свое Тедж. — Каждое разумное существо в этой вселенной думает в первую очередь о себе. Мы не знаем, чего боится келп и чего жаждет.

— Скади, — спросил Паниль, взглянув на кусочек сухого келпа на палубе, — а ты что можешь сказать о келпе? Ты работала с ним и в нем больше нас всех.

— Она — дочь Райана Ванга! — взорвался Тедж. — И ты спрашиваешь совета у врага?

— Я спрашиваю того, кто может дать мне ответ, — отпарировал Паниль. — И если ты не собираешься пустить в ход этот лазер, не размахивай им повсюду. — Он отвернулся от ошарашенного Теджа к Скади. — Каков, по твоему мнению, объем восприятия келпа?

— По всей планете, — ответила она, — и практически мгновенно.

— Настолько быстро?

— И то, что он узнал, он уже никогда не забудет, — добавила Скади, пожала плечами при виде удивления Паниля и добавила. — Мы ведь докладывали. А большинство начальников сами наружу не выходят, так что они все списывали на глубинное опьянение и отстраняли нас на недельку от выходов в келп.

— Что-нибудь еще для нас полезного?

— У келпа есть свои слабые места, — сказала Скади. — Незрелый келп — исключительно проводник. А у зрелого келпа есть и свои соображения.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил Твисп.

— Что если я прикасаюсь к молодому побегу келпа, а вы к зрелому, то мы чувствуем друг друга. Но теперь… теперь он делает нечто большее. Тедж прав в том, что келп может действовать и в своих интересах.

— Он научился убивать, — напомнил Тедж.

— Я всегда думала, — добавила Скади, — что он может передавать, но не переводить.

— Сколько человек может выставить против нас станция? — спросил Тедж.

Несколько мгновений Скади обдумывала вопрос.

— Оборудования, еды и прочих припасов на станции хватит человек на триста, — ответила она. — Но в центре периметра есть и открытая суша. А там может укрыться и побольше народу.

— У Гэллоу есть эти триста человек? — Бретт повернулся к Теджу.

— И даже больше, — кивнул Тедж.

— Тогда мы не сможем противостоять ему, — сказал Твисп. — Это безумие.

— Я убью Гэллоу, — ответил Тедж.

— Вот как? — съязвил Твисп. — Убьешь, и все тут? А остальные поднимут лапки кверху и разбегутся по домам?

Тедж отвел взгляд от Твиспа.

— Ладно, — сказал он, взмахнув лазером, — посмотрим, что нам может сообщить Карин Алэ. Поставь судно на автопилот, Бретт.

— Автопилот? — переспросил Бретт. — Зачем?

— Мы все собираемся навестить Карин, — ответил Тедж. — Никто не делает резких движений, все идут спокойно.

Никто не мог спорить с обладателем этого дерганого блестящего взгляда. Бретт и Скади вышли через люк в коридор, ведущий к грузовому трюму. Возле трюма Тедж остановил Твиспа.

— Открой сперва внешний люк, — потребовал он. — Может, нам придется кое-кого побросать в море.

Медленно и неохотно Твисп повиновался.

Свежий бриз, пахнущий йодом и солью, ворвался в коридор. Плеск волн о борт слышался гулко и явственно.

— Открой грузовой люк и посторонись, — велел Тедж.

Твисп открыл замок и сдвинул люк в сторону.

Без предупреждения Бретт был сбит с ног чем-то мокрым, похожим на канат, что выметнулось у него из-за спины. Огромный побег келпа миновал его, рванулся влево и прижал пассажиров аэростата к переборке. Там он их и держал. Удар келпа обратил переборку в гигантскую барабанную мембрану. Бретт ухватился за край люка, восстановил равновесие и увидел Тедж, схваченного петлями келпа.

Тедж стоял, воздев обе руки, все еще сжимая в правом кулаке лазер. Побеги келпа ласкали его тело, листья особенно льнули к рукам и лицу. Другие побеги, словно канаты, раскинулись по палубе во все стороны. Ни Скади, ни остальных видно не было.

Ветвь келпа отделилась от пленников и направилась к Бретту. Ее верхушка приподнялась и закрыла Бретту лицо.

Бретт услышал свист ветра вдоль борта, но услышал разборчиво, отделяя каждый тональный перелив. Он ощутил, насколько усилились его органы чувств — прикосновение палубы, присутствие других людей рядом… множества других людей… тысяч. И тут он ощутил присутствие Скади, словно келп соединил его с ней, прямо с ее мыслями. И Тедж был там же, очарованный Тедж, припадающий к источнику памяти келпа. Рай для историка: история из первых рук.

— Ракета стартовала, — послышался голос Скади в голове у Бретта. — Они уже на пути к гибербакам.

Бретт тоже увидел старт, яростную вспышку, вознесшуюся сквозь облачный покров и превратившуюся в оранжевое пятно на сером фоне, а потом и вовсе исчезнувшую, так что остались только облака. А вместе с образом пришел и вопрос, пришло глубокое удивление, которое не было человеческим. Ракета в этих мыслях представлялась чудесным свершением. Она искала великих чудес.

Мысль и образ погасли. Бретт обнаружил себя сидящим на палубе и глазеющим на грузовой люк. Тедж сидел рядом и всхлипывал. Палуба рядом с ним была пуста. Келп исчез.

Бретт услышал остальных, но голос Скади перекрыл всех.

— С тобой все в порядке?

Бретт кое-как поднялся на ноги и обернулся. За спиной у Скади стояли и все остальные, но Бретт не мог сосредоточить взгляд ни на ком, кроме нее.

— Пока ты здесь, со мной все в порядке, — ответил он.

Символы ни черта не стоят.

Дьюк Курц

19 (?) алки, 468. станция 22.

Когда меня называют «господин судья», я чувствую, как весы правосудия и жизни холодят мне ладонь. Я ведь для них не Уорд Киль, не человек с большой головой и длинной шеей на суппорте, а некий бог, который понимает, что надо сделать, и делает. И из этого явится благо. Бог и богатство, бес и бешенство… слова — это символы, которые развоплощают наш мир. Мы ожидаем этого. Мы действуем на этом основании.

Разочарование — это несбывшееся ожидание. Я должен признать, что имя нашим бедам — легион, но мы живем, чтобы противостоять бедам, а этого нам не обещал ни один бог.

Симона Роксэк думает, что знает, что обещал нам Корабль. Она говорит, что в этом и состоит ее работа. Она говорит верующим, что Корабль имел в виду, и они верят ей. Но Анналы всегда под рукой, чтобы их прочесть. И я пришел к собственному выводу: «Мы не получаем ни наказания, ни награды. Мы просто существуем. И моя работа как судьи состоит в том, чтобы как можно большее число нас могло продолжать существовать.»

Комитет был основан на страхе и науке. Основной вопрос очень прост: убить это или заботиться о нем. Уничтожить — если оно опасно. Эта власть над жизнью и смертью оделила комитет таким ореолом, который он не вправе был принимать. И вот вам воплощение закона — Комитет.

Правда, что КП воплощает закон Корабля — и еще большая правда, что ее люди поддерживают ее. Они отдали Кораблю Кораблево… и все мы вместе движем этот мир.

«Движем» — это самое то слово. Мы, островитяне, знаем толк в движении, в течении. Мы понимаем, что меняются времена, меняются и условия. Что перемены — это нормально. Комитет отражает эту гибкость. Большая часть законов относится к сделкам, к личным договорам. Суды разбирают всю эту ерунду.

Но Комитет имеет дело только с жизнью и смертью. Некоторым образом это затрагивает политику, вопросы совместного выживания. Мы независимы, сами выбираем наших преемников, и наше слово так близко к абсолютному закону, как это возможно для островитян. Они не доверяют ничему неизменному. Ригидность закона вызвала бы в них отвращение скульптурной мертвенной холодностью.

Частично наше наслаждение искусством проистекает из нашей переменчивой натуры. Он постоянно обновляется, словно для того, чтобы преодолеть время на арене нашей памяти. Мы, островитяне, питаем глубокое уважение к разуму. Странное это местечко — орудие, лежащее в основе всех орудий, камера пыток, пристанище для отдыха и хранилище символов. Все, что у нас есть, основано на символах. При помощи символов мы делаем мир большим, нежели тот, что был нам дан, и сами становимся большим, нежели простая сумма своих частей.

Любой, кто угрожает разуму или его символической составляющей, угрожает всему существованию человечества. Я попытался объяснить это Гэллоу. Выслушать-то он выслушал, но ему попросту наплевать.

Когда власть меняется, люди меняются вместе с нею.

Джордж Оруэлл, из Корабельных архивов

Спор зашел о том, давать ли оружие Накано. Тедж высказывался «за», а Твисп был против. Алэ и Паниль молча слушали, не глядя ни на кого. Они стояли, обняв друг друга за талию, и смотрели в открытый люк на сере небо. Судно, управляемое автопилотом, кружило по чистой воде в проеме келпа. Станция вздымалась над морем километрах в десяти — окруженный воротником пены каменный столб в кольце келпа. Внутри этого кольца вокруг станции простиралась чистая вода. Скала обреталась по крайней мере на километр в сторону.

Бретта беспокоила произошедшая с Теджем перемена. Что сотворил с ним келп возле грузового трюма? И куда подевались пленные моряне? Из тех, кого спасли с тонущего аэростата, остались только Алэ, Паниль и Накано.

— Что келп с тобой сделал, Кей? — высказал Твисп их общий вопрос.

Тедж взглянул на сеть с оружием возле своей правой ноги. Его взгляд скользнул по лазерам, которые он уже раздал остальным — раздал всем, исключая Накано. Черты его лица выразили совершенно детское удивление.

— Он сказал мне… он сказал… — Тедж оживился. — Он сказал мне, что мы должны убить Гэллоу, и показал — как.

Он отвернулся и уставился поверх голов Алэ и Паниля на келп, дрейфующий на волнах. Лицо его приняло отсутствующее выражение.

— И ты с этим согласен, Накано? — поинтересовался Твисп.

— Это не имеет значения, — угрюмо твердил Накано. — Келп хочет, чтобы он умер, но он не умрет.

Твисп содрогнулся и посмотрел на Скади и Бретта.

— Мне он другое говорил. А тебе, малыш?

— Он показал мне запуск ракеты.

Бретт прикрыл глаза. Скади прижалась к нему, опустив голову ему на плечо. Он знал, что это видение было у них общим: тысячи людей, ныне живых лишь в памяти келпа. Там была и последняя агония обитателей Гуэмеса, и все, о чем погибшие когда-либо думали или мечтали. Он услышал мысленное восклицание Скади: теперь я знаю, каково быть мутью!

Скади слегка высвободилась из объятий Бретта и посмотрела на Твиспа.

— Келп сказал, что он мой друг, потому что я — одна из его учителей.

— А тебе он что сказал, Твисп? — спросил Бретт, широко открыв глаза и пристально глядя на длиннорукого рыбака.

— Он просто рассказал мне обо мне самом, — резко ответил Твисп, сделав быстрый глубокий вдох.

— Келп сказал ему, что он — человек, у которого своя голова на плечах есть и который предпочитает держать свои мысли при себе, — сказал Накано. — А мне он сказал, что в этом мы с ним похожи. Разве не так, Твисп?

— Более или менее, — смущенно признался Твисп.

— Он сказал, что люди нашего покроя опасны для лидеров, которые требуют слепого послушания, — добавил Накано. — У келпа это вызывает уважение.

— Ну, вот видите! — улыбнулся им Тедж, подымая лазер из кучи оружия, отнятого у пассажиров аэростата. Он взвесил лазер на ладони, пристально глядя на него.

Паниль отвернулся от люка и воззрился на Теджа.

— И ты все это принял? — спросил он ровным голосом, взглянув на Накано. — Остались только мы с Карин! — Он выпятил подбородок в сторону люка. — А все прочие где?

Воцарилось молчание.

Паниль отвернулся к виднеющемуся в сумерках периметру келпа. Он помнил, как он рвался через заросли келпа к Карин, когда громадный побег отпустил ее. Она схватилась за него изо всех сил и прижалась покрепче, а вокруг раздавались крики ужаса.

В этот миг слияния с келпом он узнал о Карин: пленница Гэллоу, посланная Гэллоу, чтобы послужить наживкой на крючке, закинутом для похищения Дарка Паниля. А еще у нее серьезные проблемы с лояльностью. Ее семья власть имущих хотела связи с Гэллоу на случай его победы. Но у Карин Гэллоу вызывал только отвращение.

Пальцы Карин больно вцепились в просоленные морской водой волосы Паниля, когда она рыдала, уткнувшись в его шею. А потом келп вернулся… и коснулся их еще раз. Они оба ощутили избирательную ярость келпа, ощутили, как извиваются листья и побеги там, в море… все глубже и глубже. А потом в проеме люка осталось только серое море, и ничто не свидетельствовало о том, что людей утащили с палубы… и утопили.

Но это осталось в прошлом. Тедж откашлялся, и этот звук оторвал Паниля от его размышлений.

— Это были люди Гэллоу, — сказал он. — Так и какая разница?

— Накано тоже был человеком Гэллоу, — напомнил Твисп.

— Это нелегкий выбор, — заметил Накано. — Гэллоу однажды спас мне жизнь. Но ведь и ты, Твисп, тоже.

— Значит, ты следуешь за тем, кто спас тебе жизнь самым последним? — презрительно спросил Твисп.

— Я следую за келпом, — странным приподнятым тоном ответил Накано. — В нем мое бессмертие.

У Бретта пересохло в горле. Он слышал такой тон из уст фанатиков Гуэмеса, самых-самых закоренелых БогоТворителей.

Твисп, явно испытывавший те же чувства, только головой покачал. «Для Накано неважно, кого он убивает! Келп оправдывает все!»

— Гэллоу хочет заполучить Ваату, — добавил Тедж. — Мы не должны этого допустить.

Он передал лазер Накано, и тот засунул его в набедренную кобуру.

При первом же движении Теджа Твисп положил руку на собственное оружие. Он не расслабился даже тогда, когда Накано продемонстрировал пустые руки и улыбнулся ему.

— Нас семеро, — произнес Твисп. — И предполагается, что мы должны напасть на станцию с тремя сотнями вооруженных людей!

Прежде чем посмотреть на Твиспа в ответ, Тедж закрыл люк.

— Келп сказал мне, как убить Гэллоу, — заявил он. — Ты сомневаешься в келпе?

— Ты чертовски прав, именно так!

— Но мы все равно это сделаем, — ответил Тедж. Он оттолкнул Твиспа и направился к рубке. Бретт взял Скади за руку и последовал за ним. Он слышал, как Твисп идет за ними, бормоча на ходу: «Глупо, глупо, глупо…»

Для Бретта голос Твиспа растворялся в настояниях келпа, в напеве, который напрямую затрагивал слуховой центр. Наверняка напев был именно тем, с которым келп обратился к Теджу.

«Выгоните Гэллоу наружу. Аваата сделает остальное.»

На этом напев обрывался, и возникал образ Уорда Киля, заключенного в плаз, взывающего к нему. Бретт был уверен, что Гэллоу держит Киля в плену на этой станции.

Паниль подошел ко второму сидению возле пульта и проверил показания приборов. Судно двигалось на минимальной скорости в широком круге свободной воды, окруженной келпом.

Бретт остановился возле пульта управления. Почувствовав, как вздрогнули пальцы Скади в его руке, он покрепче стиснул их. Скади прижалась к нему. Он посмотрел в правый иллюминатор. В его рамке виднелось серое море. Холодный бриз рассеивал дождь. Побеги келпа, приподнявшись плясали на волнах, выглаживая и утишая их. Пока Бретт так смотрел, темнота над морем сгущалась. По углам потолка в рубке зажглось автоматическое освещение. Векторные огоньки мигали на экране перед Панилем.

Твисп, держа руку на рукояти лазере, остановился у входа в рубку, не отрывая взгляда от Накано.

Заметив это, Накано улыбнулся. Он прошел мимо Бретта, подошел к той половине панели, возле которой стоял Паниль и включил наружное освещение. Сверкающий световой веер раскрылся над чистой водой и краем келпа. Внезапно в освещенной области возникло быстрое движение.

— Рвачи! — воскликнул Паниль.

— Вы только посмотрите на этого самца! — ахнул Накано.

Бретт и Скади глазели на эту сцену, на покрывало келпа и на стаю рвачей.

— Я таких больших никогда не видела, — промолвила Алэ.

Стая следовала с неослабевающей быстротой за чудовищным самцом. Накано направлял на них свет. Они пересекли темный периметр келпа и углубились в заросли.

Накано отвернулся от пульта управления и открыл люк, впустив внутрь порывистый ветер с дождем. Подняв лазер, он направил на стаю пылающую арку, подстрелив самца-вожака и двух рвачей рядом с ним. Их темно-зеленая кровь омыла листья келпа, запенилась на воде.

Остальная стая набросилась на собственных мертвецов, подымая фонтан крови и ошметков плоти. Внезапно побег келпа толщиной с человеческое туловище взбил пену и отогнал рвачей от их добычи.

Накано отшатнулся и закрыл люк.

— Видели? — вопросил он.

Никто не произнес ни слова. Все видели.

— Мы погрузимся, — заявил Тедж. — И пройдем к причалу под водой. Накано будет держаться на виду. А остальные до последнего мгновения будут изображать из себя пленников.

— Я не позволю использовать Скади, как наживку! — запротестовал Бретт, выпустив руку Скади.

Тедж потянулся было за лазером, но Бретт перехватил его запястье. Молодые мышцы, окрепшие за месяцы вытягивания сетей, резко напряглись, вывернули Теджу запястье, и лазер упал на палубу. Бретт пинком переправил лазер Твиспу, который и поднял его.

Тедж бросил взгляд на сеть с оружием, оставленную им возле входа.

— Ничего у тебя с этим не выйдет, — съязвил Твисп, — так что расслабься. — Лазер он держал небрежно, дулом вниз, но в его манере читалась полная готовность.

— Так что мы теперь будем делать? — спросила Алэ.

— Мы можем отправиться на пусковую станцию и поднять там всех по тревоге, — предложил Паниль.

— Этим ты начнешь гражданскую войну среди морян и втянешь в нее островитян, — возразил Тедж и потер запястье, вывернутое Бреттом.

— Есть и еще кое-что, — вставила Скади, посмотрев сперва на Бретта, а потом на Твиспа. — Гэллоу держит здесь в плену судью Киля.

— Во имя корабля, почем ты знаешь? — спросил Твисп.

— Келп так говорит, — ответила Скади.

— Он показал мне видение Киля в плену, — подтвердил Бретт.

— Видение! — фыркнул Твисп.

— Убить Гэллоу — вот единственное, что важно, — пробормотал Тедж.

Твисп обернулся к Карин Алэ.

— Мы вернулись к грузовому трюму только затем, чтобы спросить твоего совета, — сказал он. — Так что нам предложит госпожа посол?

— Использовать келп, — ответила она. — Провести судно к станции под внешним краем келпа… и выждать. Пусть они увидят Скади и меня. Для Гэллоу это может оказаться искушением выйти наружу. И — да, там судья Киль. Я сама его видела.

— А я за то, чтобы отправиться в Вашон, — высказался Бретт.

— Позвольте напомнить всем вам, — заявила Алэ, — что гибербаки будут посажены именно здесь. Посадочная команда уже на станции.

— И все они либо люди Гэллоу, либо его пленники, — фыркнул Твисп. — Как ни крути, а гибербаки он получит.

Алэ взглянула на хронометр над пультом управления.

— Если все пройдет нормально, гибербаки будут здесь через восемь часов с небольшим.

— Нас семеро на борту, так что мы не сможем проторчать под водой восемь часов, — заметил Паниль.

Тедж ко всеобщему испугу внезапно захихикал.

— Пустые споры, — заявил он. — Пустые слова. Келп не позволит нам уйти, пока мы не исполним того, что он требует. Убить Гэллоу — или ничего.

Накано первым прервал наступившее молчание.

— Тогда нам лучше приниматься за дело, — сказал он. — Лично мне нравится план госпожи посла, но я считаю, что мы еще должны выслать вперед разведчиков.

— И ты вызываешься добровольцем? — поинтересовался Твисп.

— Если у тебя есть идея получше, выскажи ее, — предложил Накано. Он вернулся в дальний конец рубки и открыл подсобку, где лежали ласты, баллоны с воздухом, дыхалки и подводные костюмы.

— Ты видел, как келп раздавил ту субмарину, — напомнил Твиспу Бретт. — И ты видел, что случилось с рвачами.

— Тогда я и пойду, — решил Твисп. — Они меня не знают. И я так смогу передать наше послание, что всем будет все ясно.

— Твисп, нет! — запротестовал Бретт.

— Да! — Твисп уставился на остальных, переводя взгляд с одного лица на другое. — Не говоря уже про госпожу посла, которая не может пойти по очевидной причине — потому что, во имя корабля, ее-то и хотят захватить! — но за исключением ее, самый очевидный выбор — это я. И я возьму с собой Накано. — Твисп ухмыльнулся Накано совсем как рвач, на что тот ответил удивленным и польщенным взглядом.

— Почему ты? — спросил Бретт. — Я бы мог…

— Ты бы мог вляпаться по уши в рыбью срань без всякой причины. Ты никогда не торговался с людьми, которые хотят тебя облапошить, малыш. И тебе никогда не приходилось выторговывать лучшую цену за свою рыбу. А я знаю, как обращаться с такими людьми, когда заключаешь сделку.

— Гэллоу не рыботорговец, — возразил Тедж.

— Все равно это сделка — твоя жизнь в обмен на желаемое, — ответил Твисп. — Малыш останется здесь с Панилем. Они присмотрят за тобой, Тедж, чтобы ты не натворил чего-нибудь сдуру. Касательно меня… я отправляюсь сообщить Гэллоу, что он с этого будет иметь — ни шиша и еще столько же!

Делай добро, и зло тебя не коснется.

Рафаил, апокрифы из христианской Книги мертвых

Нырнув, Твисп неуклюже повернулся, раскинув длинные руки, его ласты бесполезно замолотили по воде. Он беспомощно смотрел, как увеличивается расстояние между ним и Накано. И зачем Накано так торопится?

Как и большинство островитян, Твисп тренировался в использовании морянских дыхательных аппаратов. Одно время он даже подумывал, не стать ли ему одним из тех немногих островитян, что хирургическим путем приспособили себя к рыбе-дыхалке. Но дыхалка влетала в немалую сумму, а операция так и вовсе стоила безумно дорого. А его руки, великолепно пригодные для обращения с сетями, для плавания не годились.

Твисп изо всех сил старался не терять Накано из виду. Он взрывал ластами дно, и они подымали в сине-черном каньоне, освещенном морянскими лампами, вмонтированными в камень, фонтанчики песка. Море над головой оставалось черной далью, укрывшейся в недолгой ночи.

— Течение движется со скоростью от двух до четырех узлов, — сказал ему Паниль после того, как разместил грузовоз в каменистой бухточке позади периметра келпа. — Не знаю, откуда оно взялось, но оно поможет вам добраться до станции.

— Келп создает это течение, — сказал Тедж.

— Что бы его ни создавало, будьте осторожны, — напомнил Паниль. — Вы будете двигаться слишком быстро, чтобы у вас было лишнее время для совершения ошибок.

— А как они к нам вернутся? — спросил Бретт, все еще протестуя против такого распределения обязанностей.

— Угоним транспорт, — ухмыльнулся Накано.

После того, как они закрыли за собой люк судна и собрались наполнять камеру перепада, Накано заговорил.

— Держись ближе ко мне, Твисп. Мы доберемся до станции минут за десять. Последние несколько метров я буду тебя конвоировать. Чтобы все выглядело так, словно ты мой пленник.

А теперь Накано вырвался далеко вперед в этой холодной зеленой воде. Пузырчатый след его выдоха подымался за ним, производя в искусственном освещении странные световые эффекты. Морянин явно чувствовал себя в привычной обстановке как рыба в воде — а вот Твисп как рыба, выброшенная на берег.

«Я должен был это предвидеть!» подумал Твисп.

Внезапно Накано проделал мощный разворот, схватился за один из осветительных стояков, вмурованных в стену каньона, и удерживался там против течения, поджидая Твиспа. Воздушные баллоны Накано поблескивали у него на спине желто-зеленым, его лицо в маске казалось рядом со скалой гротескной тенью.

Твисп, несколько успокоенный действиями морянина, попытался сменить курс, но все равно разминулся бы с Накано, если бы тот не протянул руку и не ухватил Твиспа за один из воздушных шлангов возле левого плеча, они поплыли рядом, медленно двигаясь в течении, которое несло их к подводной скале, где и располагалась станция.

Твисп увидел перед собой черную скальную стену. Часть ее выглядела природным творением моря, часть — делом рук человеческих: темные каменные громады громоздились друг на друге. В это сооружение был вделан широкий плазовый люк, отчетливо различимый при свете ламп. Накано одной рукой управился с запорной системой люка. Люк открылся перед ними. Они вплыли внутрь; Накано по-прежнему держал Твиспа за воздушный шланг.

Овальное помещение освещалось яркими голубыми лампами, размещенными в стенах. Через плазмаглас второго люка был виден пустой коридор.

Внешний люк автоматически закрылся за ними, и вода забурлила, уходя через отверстие в полу. Накано отпустил Твиспа, когда их головы показались из воды.

— Если учесть, что ты муть, ты очень неглуп, — сказал Накано, сняв загубник. — Я мог перекрыть тебе воздух в любой момент. И быть бы тебе жратвой для рыб.

Твисп тоже снял загубник, но не сказал ни слова. Важным было только одно — добраться до Гэллоу.

— И не вздумай делать глупости, — предостерег Накано. — Я тебя могу одной рукой на кусочки порвать.

Надеясь, что Накано играет роль из-за возможного подслушивания, Твисп окинул взглядом его тяжелое мускулистое тело. Угроза Накано может быть и настоящей, подумал Твисп — но тогда морянин может быть очень удивлен силой длинных рук рыбака… даже если эти руки и выглядят как уродливая мутация.

Накано снял баллоны и снаряжения и положил по левую руку от себя. Твисп подождал, пока последняя струйка воды стечет в отверстие, затем тоже снял баллоны. Он держал их одной рукой на весу, небрежно покачивая и думая о том, насколько мощным оружием они могут оказаться в случае необходимости.

Открылся внутренний люк, и Твисп ощутил дуновение горячего влажного воздуха. Накано подтолкнул Твиспа перед собой, и они оба вошли в прямоугольного помещение, откуда, казалось, не было другого видимого выхода.

— Накано! — рявкнул внезапно из динамика над головой чей-то голос. — Отошли муть наверх. Иди на девятый уровень и поднимайся ко мне. Я хочу знать, почему ты не привел судно прямо сюда.

— Гэллоу, — пояснил Накано, глядя на Твиспа. — Когда я уйду, ты поднимешься прямо наверх.

У Твиспа внезапно засосало под ложечкой. Сколько здесь у Гэллоу человек? Неужели он так уверен в своей службе безопасности, что может позволить пленному островитянину разгуливать вокруг без охраны. Или все это — единый план, чтобы одурачить безмозглого островитянина?

Накано взглянул на отверстие. Твисп уставился в конструкцию на потолке и обнаружил там блестящий овал глаза какого-то морянина.

— Этот человек — мой пленник, — произнес Накано. — Я так понимаю, наверху есть какая-никакая охрана.

— Муть все равно не сможет никуда удрать, только наверх, — выпалил голос Гэллоу. — Но лучше ему подождать у выхода из лифта. Мы не хотим ловить его потом по всей станции.

Твисп почувствовал, что тяжелеет, а потом сообразил, что вся комната куда-то поднимается. Наконец она остановилась, и в ее задней стене открылся люк, за которым обнаружился коридор со множеством вооруженных морян.

Гэллоу потянул из рук у Твиспа баллоны.

— Заберу-ка я их, — сказал он. — Не хочу, чтобы ты воспользовался ими как оружием.

Твисп выпустил из рук снаряжение.

Гэллоу вышел, и люк за ним закрылся.

И вновь комната начала подниматься. После того, что показалось Твиспу бесконечным ожиданием она остановилась. Люк открылся в ореоле слабого света. Не без колебаний Твисп вышел наружу, в сухой жаркий воздух. Он посмотрел вверх и по сторонам на высокие черные скалы и широкое небо — рассвет, еще и некоторые звезды видны. Пока он так смотрел, Большое солнце поднялось над скалами, осветив окаймленную ими каменную чашу с кубиками морянских строений и базой запуска аэростатов посредине.

«Открытая суша!»

Твисп услышал, что кто-то невдалеке пустил в ход пилу. Звук успокаивал, ведь его частенько можно было услышать на островах в торговых коридорах — плотникам приходилось распиливать металл и пластик, чтобы собрать необходимые неорганические приспособления.

Камни врезались в босые ноги Твиспа, Большое солнце слепило глаза.

— Абимаэль, простофиля! Уйди же с солнцепека!

Это был мужской голос, и раздавался он из строения прямо перед Твиспом. Он увидел, как кто-то движется тени здания. Визг пилы возобновился.

Воздух, наполнявший его легкие, был жарким и сухим, не таким, как холодная, отдающая металлом влажность воздуха из баллонов, и не таким, как горячий влажный ветер, задувающий иногда над Вашоном. И почва под ногами не двигалась. Твисп ощущал это как нечто опасное, чужеродное. «Палуба должна подыматься и опускаться!»

«Все края такие острые», подумал он.

Твисп осторожно двинулся по направлению к тени здания. Визг пилы оборвался, и Твисп различил в тени силуэт — темнокожий человек, одетый в некое полотнище. Длинные черные волосы ниспадали с его головы, в бороде просвечивала седина. Это была одна из немногих виденных Твиспом бород, достигавших пояса. Твисп слышал, что некоторые моряне отращивали бороды, и гены бородатости нет-нет, да и появлялись среди островитян, но такое роскошество бороды представляло собой нечто новое.

Движения увиденного Твиспом в тени человека выдавали его немалую физическую силу — особенно плеч и торса. Этот морянин мог бы хорошо тянуть сети, подумал Твисп. Однако в остальном сложение морянина свидетельствовало о преждевременной старости. По прикидкам Твиспа, ему было лет сорок-сорок пять… и он был очень смуглым для морянина. Складки его кожи отливали красноватым.

— Абимаэль, да иди же, — сказал незнакомец. — Ты себе все ноги обожжешь. Иди, съешь пирожок, пока мама тебя не отыскала.

«Почему он называет меня Абимаэль?» Твисп оглядел каменную чашу, окруженную высокими черными скалами. На некотором расстоянии работала группа морян, выжигающих землю огнеметами.

Это зрелище под жаркими лучами быстро поднимающегося Большого солнца походило на сон. Твисп внезапно испугался, что у него глубинное опьянение. Паниль ведь его предупреждал: «Не заплывай глубоко и дыши медленно, полными легкими. Иначе ты можешь окосеть».

«Окосеть». Твисп знал, что моряне называют так опьянение, вызванное закисью азота, что иногда случается с теми, кто использует сжатый воздух из баллонов на большой глубине. Всякие истории ходили — и о том, как ныряльщики срывали с себя баллоны и уплывали вглубь, и о том, как они предлагали воздух проплывающим мимо рыбкам или пускались в эйфорические пляски под водой.

— Я слышал огнеметы, — сказал старый плотник.

Это случайное подтверждение увиденного Твиспом рассеяло его страхи. «Нет… это всамделишная суша… под открытым небом. Я здесь, и я не окосел».

— Они думают, что простерилизуют эту почву, и в ней никогда не заведутся нервоеды, — заметил плотник. — Но эти глупцы ошибаются! Яйца нервоедов в море повсюду. Пока люди будут здесь жить, им будут нужны огнеметы.

Плотник пересек тень и подошел к лежащему на скамейке свертку. Он присел на скамейку и развернул сверток, в котором обнаружились завернутые в бумагу пирожки с блестящей коричневой корочкой. Твисп ощутил сладкую липкость их запаха. Плотник взял пирожок крепкими мозолистыми пальцами и протянул его Твиспу.

И в этот миг Твисп увидел, что незнакомец слеп. Глаза его были мутно-серыми, не озаренными изнутри взглядом. Поколебавшись, Твисп взял пирожок и отведал. Коричневый плод в пирожке оказался сладким.

И снова Твисп окинул взглядом чашу земли. Он видел картинки и голостерео в исторических хрониках, но ничто не подготовило его к такому зрелищу. Оно одновременно и притягивало Твиспа, и отталкивало. Эта земля не плыла по воле волн в ненадежном море. В этой жесткой суше под ногами ощущалась абсолютная надежность. Но была в ней и утрата свободы. Она выглядела такой скованной… ограниченной. Избыток подобного сужает кругозор.

— Возьми еще пирожок, Абимаэль, и беги домой, — сказал плотник.

Твисп сделал шаг в сторону, надеясь тихо ускользнуть, но зацепился за камешек и споткнулся, больно плюхнувшись на другой камень. Невольный вскрик боли исторгся из его уст.

— Ну, нечего хныкать, Абимаэль! — произнес плотник.

Твисп взгромоздился на ноги.

— Я не Абимаэль, — сказал он.

Плотник обратил на Твиспа свои незрячие глаза.

— Теперь я это слышу, — помолчав, молвил он. — Надеюсь, тебе понравился пирожок. Ты нигде поблизости Абимаэля не видел?

— Тут никого нет, кроме людей с огнеметами.

— Проклятые глупцы! — Плотник разом проглотил пирожок и облизнул с пальцев остатки сахарной глазури. — Они уже высадили на сушу островитян?

— Я… полагаю, я первый.

— Меня зовут Ной, — сообщил плотник. — Можешь считать, что это шутка такая. Первым здесь был я. Ты сильно изуродован, островитянин?

Твисп проглотил внезапную вспышку ярости, вызванную прямотой слепца.

— У меня длинные руки, но они замечательно подходят для вытягивания сетей.

— А полезные вариации тут не при чем, — сказал Ной. — Тебя как зовут?

— Твисп… Квитс Твисп.

— Твисп, — повторил Ной. — Мне нравится это имя. Хорошо звучит. Хочешь еще пирожок?

— Нет, спасибо. Он был вкусный, просто я не ем сладостей помногу. А что ты тут делаешь?

— Тружусь над одной деревяшкой, — ответил Ной. — Ты только подумай! Дерево на Пандоре! Я тут обрабатываю пару кусков, чтобы сделать мебель для нового здешнего директора. Ты его еще не встречал? Гэллоу прозывается.

— Пока не имел этого… удовольствия, — ответил Твисп.

— Еще встретишь. Он всех видит. Хотя, боюсь, не любит муть.

— А как ты… я хотел сказать, твои глаза?..

— Я таким не родился. Ослеп, потому что слишком долго смотрел на солнце. А ты о таком и не знал, верно? Если стоять на неподвижной земле, можно смотреть на солнце… но оно может ослепить тебя.

— О, — Твисп не знал, что можно еще сказать на такое, хотя Ной вроде бы смирился с судьбой.

— Абимаэль! — громко позвал Ной.

Никакого ответа.

— Он придет, — сказал Ной. — Я припас для него пирожок. Он это знает.

Твисп кивнул, и тут же ощутил бессмысленность этого движения. Он посмотрел в окруженный скалами бассейн. Суша полыхала со всех сторон, полностью залитая светом Большого солнца. Здания были ярко-белыми с отдельными вкраплениями коричневого. Вода — или иллюзия воды — мерцала возле дальних скал. Огнеметы смолкли, и моряне вошли в дом посреди каменной чаши. Ной вернулся к своим деревяшкам. Не было слышно ни ветерка, ни крика морских птиц, ни шагов Абимаэля, который должен был прийти на зов своего отца. Ничего. Твисп никогда еще не слышал такого безмолвия… даже и под водой.

— Меня зовут Ной, — сказал Ной. — Загляни-ка в архивы да почитай хроники. Я назвал своего первенца Абимаэль. Тебе не снятся странные сны, Твисп? Мне частенько снится большое судно, называемое ковчегом, и те времена, когда изначальную Землю покрыли воды потопа. Ковчег спас от потопа множество людей и животных… вроде этих гибербаков, слыхал?

Твиспа очаровал голос старого плотника. Этот человек был прирожденным рассказчиком, и знал, как распоряжаться своим голосом, чтобы привлечь внимание слушателей.

— А те, кто не попал на ковчег, померли все до единого, — продолжал Ной. — И когда море отступило, люди месяцами находили повсюду вонючие трупы. Ковчег был так построен, что ни люди, ни животные не могли на него забраться, если только их не пускали.

Ной вытер пот со лба пурпурным платком.

— Повсюду вонючие трупы, — пробормотал он.

Легкий ветерок пролетел над скалами и донес до Твиспа сильную вонь горелого. Он едва ли не ощутил смрад гниющей плоти, о которой говорил Ной.

Плотник поднял два изогнутых куска дерева и повесил их на крюк в стене.

— Корабль обещал, что Ной останется жив, — сказал Ной. — Но видеть столько смертей очень скверно. Когда умерших было так много, а выживших так мало, прикинь, как чувствовали себя выжившие! Они нуждались в чуде Лазаря, и им было в нем отказано.

Ной отвернулся от стены, и его незрячие глаза замерцали в отраженном свете. Твисп увидел, как невольные слезы катятся по щекам плотника и капают оттуда на его смуглую голую грудь.

— Я не знаю, поверишь ты мне или нет, — сказал Ной, — но Корабль говорил со мной.

Твисп в изумлении уставился на залитое слезами лицо. Впервые в жизни Твисп ощущал присутствие самого настоящего чуда.

— Корабль говорил со мной, — повторил Ной. — Я обонял вонь мертвецов и видел кости на земле, все еще покрытой разлагающейся плотью. И Корабль сказал: «Не буду больше проклинать землю за человека».[21]

Твисп содрогнулся. Слова Ноя изливались с силой, которой невозможно было сопротивляться.

— И еще Корабль сказал, — помолчав, добавил Ной. — «что помышление сердца человеческого — зло от юности его». Что ты скажешь на это?

Землю — за человека, подумал Твисп.

Ной напугал его, снова заговорив вслух.

— За человека! Как будто мы просили об этом! Как будто мы не могли бы устроить что-нибудь получше, чем все эти смерти!

Твисп начал ощущать глубокую симпатию к плотнику. Ной был философом, и притом глубоким мыслителем. Впервые Твисп подумал, что моряне и островитяне могут достигнуть взаимопонимания. Не все же моряне такие, как Гэллоу или Накано.

— Знаешь что, Твисп? — спросил Ной. — Я ожидал от Корабля лучшего, чем все эти убийства. А Он еще говорит, что сделал это ради человека!

Ной пересек тень, направляясь к скамеечке так точно, словно мог видеть ее, и остановился прямо перед Твиспом.

— Я слышу, что ты здесь дышишь, — сказал Ной. — Корабль говорил со мной, Твисп. Мне все равно, веришь ли ты мне. Так оно и было. — Ной протянул руку, ухватил Твиспа за плечо, потом рука его опустилась, и он ощупал длинную руку Твиспа по всей ее протяженности, а потом снова поднял руку, чтобы провести пальцем по лицу Твиспа.

— У тебя и правда длинная рука, — сказал Ной. — Не вижу в этом ничего плохого, если это полезно. И лицо у тебя хорошее. Много морщин. Ты много проводишь времени снаружи. Ты все еще нигде Абимаэля не видишь?

Твисп сглотнул.

— Нет.

— Ты не бойся меня только потому, что я говорил с Кораблем, — произнес Ной. — Этот ваш новый ковчег причалил к суше раз и навсегда. Мы собираемся покинуть море.

Ной отвернулся от Твиспа и снова сел на свою рабочую скамеечку.

Чья-то рука коснулась правого плеча Твиспа. Он испуганно обернулся и столкнулся лицом к лицу с Накано. Громадный морянин подошел беззвучно.

— Гэллоу хочет видеть тебя прямо сейчас, — сообщил Накано.

— Да где же этот Абимаэль? — воззвал Ной.

Голубь возвратился к нему в вечернее время; и вот, свежий масличный лист во рту у него…

Бытие 8:11, христианская Книга мертвых

Дьюк не обращал внимания на вскрики наблюдателей, столпившихся в вечном полумраке вокруг Бассейна Вааты. Его уши не уловили сдавленный стон, явно исторгшийся из широкой могучей глотки КП. Тяжелый кулак Вааты, ухвативший Дьюка за гениталии, поглотил все его внимание. Это вырвало его из псевдосна весьма болезненно, но прикосновение Вааты с каждым мгновением становилось все мягче. Возгласы возле бассейна сменились бормотанием и приглушенным хихиканьем. Когда рука Дьюка начала гладить Ваату в ответ, в комнате воцарилось молчание. Ваата застонала. Ритмичные удары ее могучих бедер подняли такую волну, что все наблюдатели промокли до нитки.

— Они собираются спариваться!

— У нее глаза открыты, — заметил один из наблюдателей. — Посмотрите, они движутся!

Ваата облизнула губы, притиснула Дьюка ко дну бассейна и оседлала его там. Ее голова и плечи поднялись над поверхностью, и она задышала глубокими долгими вдохами, запрокинув голову.

— Да! — молвила Ваата, и КП отметила в уме: «Это первое ее слово почти за триста лет.» И как объяснить верующим обстоятельства, при которых было произнесено это первое слово?

«Это все, чтобы покарать меня!» Эта мысль затопила сознание Симоны. «Она все видела». И КП гадала, какую кару может Ваата избрать для Гэллоу.

Именно в этот миг КП и поняла, что плеск в бассейне вовсе не является результатом одной лишь внутренней активности. Палуба и сама покачивалась в том же медленном ритме.

— Что происходит? — КП поймала себя на том, что бормочет этот вопрос вслух, и оглянулась, не услышал ли ее кто.

Ваата издала несколько сдавленных стонов, за ними последовало еще одно взрывное, задыхающееся: «Да!» Дьюка почти не было видно в массе ее движущихся бедер и похожих на окорока руки.

Глаза КП расширились от ужаса и унижения, когда она сообразила, что действо, разыгранное Ваатой и Дьюком, является гротескной пародией на ее последнее свидание с Гэллоу. А ее положение даже не давало ей уйти, чтобы скрыть жар, который заползал из-под ворота ее голубых одеяний, обжигая щеки и грудь. На висках и верхней губе Симоны появились капельки пота.

Кто-то ворвался в комнату с воплем: «Келп!» Голос надрывался, чтобы перекрыть толпу наблюдателей, и без того впавших в истерику. «Келп раскачивает остров. Он раскачивает все это гребаное море!»

Завидев КП, маленький коротконогий гонец смолк и прикрыл рот беспалой ладонью.

Последовало три коротких вскрика, от которых КП мороз по спине продернул, бедра Вааты содрогнулись вокруг Дьюка, и Ваата откинулась обратно в бассейн, широко распахнув глаза, улыбаясь, все еще соединенная с Дьюком коротким, но прочным якорем.

Тяжкое колыхание палубы стихло. Толпа возле бассейна стихла после возгласа Вааты. КП не собиралась упускать такой момент. Он сильно сглотнула, приподняла край платья и опустилась на колени возле края притихшего бассейна.

— Помолимся! — возгласила она, склонив голову. «Думай», велела она себе, «думай!» И крепко закрыла глаза, чтобы укрыться от страха, от действительности и от этих незваных предателей, слез.

Мы являемся созданиями наших собственных видений — они создают и ограничивают нас, ибо именно видения обозначают предельную грань человеческого разума.

Гастон Башлар, «Справочник капеллана-психиатра»

Направляясь на встречу с Гэллоу, Твисп не обращал внимания на подсматривающие устройства в потолке и разговаривал с Накано в открытую. Твисп уже не сомневался, что Накано ведет сложную двойную игру. Ну и что? Встреча с этим плотником, Ноем, подбодрила Твиспа. Гэллоу придется принять новую реальность Пандоры. Келп хочет его смерти и келп его смерти добьется. Открытая суша принадлежит всем. Гэллоу может лишь задержать наступление неизбежного, но не предотвратить его. Он здесь в плену. И все его люди здесь в плену.

Накано только засмеялся, когда Твисп заговорил об этом.

— Он знает, что он пленник. Он знает, что Карин и Скади близко — рукой подать.

— Он их никогда не получит! — заявил Твисп.

— Может, и нет. Но у него есть Верховный судья. Возможна сделка.

— Странно, — заметил Твисп. — Пока я не встретил того плотника, я даже не знал, что за сделку я на самом деле заключаю.

— Какого плотника? — спросил Накано.

— Человека, с которым я разговаривал наверху. Ноя. Разве ты не слышал, как он рассказывал про ковчег и про то, как Корабль с ним разговаривал?

— Не было там никакого человека! Ты был один.

— Да он же был прямо там! Как ты мог его не заметить? С длинной бородой вот по сюда. — Твисп провел рукой по поясу. — Он звал своего сына, Абимаэля.

— Должно быть, у тебя галлюцинации, — мягко заметил Накано. — Наверное, окосел от глубины.

— Он дал мне пирожок, — прошептал Твисп.

Припомнив фруктовый вкус пирожка и его липкую сладость на пальцах, Твисп поднес правую руку к глазам и потер палец о палец. Никакой липкости. Он понюхал пальцы. Никакого запаха пирожка. Он лизнул кончики пальцев. Никакого вкуса пирожка.

Твисп задрожал.

— Эй! Не принимай близко к сердцу, — утешил его Накано. — Любой может окосеть.

— Я видел его, — прошептал Твисп. — Мы говорили с ним. Корабль обещал ему: «Не буду больше проклинать землю за человека».

Накано отступил от Твиспа на шаг.

— Да ты рехнулся! Ты стоял на солнцепеке один-одинешенек.

— И не было никакой мастерской? — почти жалобно спросил Твисп. — И никакого бородатого человека в ее тени?

— Не было там никакой тени. Тебе, должно быть, голову напекло. Без шляпы. Большое солнце над тобой подшутило. Забудь.

— Не могу забыть. Я чувствовал его прикосновение, его палец дотрагивался до моего лица. Он был слепой.

— Ну, так не бери в голову. Мы вот-вот встретимся с Гэллоу, и если ты собираешься с ним торговаться, тебе понадобится ясная голова.

Движущийся куб остановился, и люк открылся в коридор. Накано и Твисп вышли, и их тут же окружили шестеро вооруженных морян.

— Сюда, — сказал Накано. — Гэллоу уже ждет тебя.

Твисп сделал глубокий дрожащий вдох и позволил увести себя по морянскому коридору с острыми углами и жесткими стенками по неподвижной палубе.

«Этот Ной был там на самом деле», сказал себе Твисп. Пережитое им было слишком реально. «Келп!» Понимание прожгло его до кончиков пальцев. Каким-то образом келп проник в его разум, возобладал над его органами чувств!

Осознание ужаснуло Твиспа, и у него подкосились ноги.

— Эй! Держись на ногах, муть! — рявкнул один из конвоиров.

— Полегче! — предостерег конвоира Накано. — Он не привык к палубе, которая не двигается.

Твиспа поразило дружелюбие в голосе Накано, его резкость с конвоирами. «Неужели Накано и в самом деле мне симпатизирует?»

Они остановились возле широкого прямоугольного люка. За ним открывалась комната, по островитянским стандартам большая — по крайней мере шести метров в длину и десяти-одиннадцати в ширину. Перед чередой дисплеев в дальней стене сидел Гэллоу. Он повернулся, когда Накано и Твисп вошли, оставив конвой в коридоре.

Твисп был мгновенно поражен чеканной правильностью черт Гэллоу, шелковистым золотом его длинной гривы, спускавшейся почти до плеч. Его холодные голубые глаза внимательно изучали Твиспа, лишь на мгновение задержавшись взглядом на длинных руках. Когда Накано и Твисп остановились в двух шагах от него, Гэллоу легко поднялся на ноги.

— Добро пожаловать, — сказал Гэллоу. — Прошу вас, не смотрите на себя как на пленника. Я считаю вас представителем от островитян на переговорах.

Твисп нахмурился. Значит, Накано так ему все и выложил!

— Не вас одного, конечно, — продолжал Гэллоу. — Сейчас к нам присоединится Верховный судья Киль. — Голос Гэллоу был мягок и убедителен, и он тепло улыбался.

«Профессиональный очарователь», подумал Твисп. «Вдвойне опасный».

На мгновение Гэллоу уставился на Твиспа; взгляд его холодных голубых глаз словно пытался снять с него кожу.

— Я слышал, — Гэллоу взглянул на Накано, стоявшего возле левого плеча Твиспа, затем вновь на самого Твиспа, — что вы не доверяете келпу?

Накано только губы поджал, когда Твисп взглянул на него.

— Это ведь правда, разве нет? — спросил Накано.

— Это правда, — был вынужден признать Твисп.

— Я думаю, что воссоздавая сознание келпа, мы создали чудовище, — заявил Гэллоу. — Позвольте мне вас заверить, что я никогда не испытывал доверия к этой стороне проекта. Это низко… аморально… это предательство всего человеческого.

Гэллоу помахал рукой, демонстрируя этим жестом, что высказал достаточно, и повернулся к Накано.

— Ты не спросишь охрану, достаточно ли Верховный судья пришел в себя, чтобы его можно было привести сюда?

Накано развернулся на пятке и вышел в коридор, откуда донесся тихий обмен репликами. Гэллоу улыбнулся Твиспу. Вскоре Накано вернулся.

— Что случилось с Килем? — требовательно спросил Твисп. — От чего он должен прийти в себя? — «От пыток?» высказал он мысленную догадку. Очень уж ему не понравилась улыбка Гэллоу.

— У Верховного судьи, как я предпочитаю его называть, проблемы с пищеварением, — ответил Гэллоу.

Шаркающий звук у входа привлек внимание Твиспа. Он так и впился взглядом в двоих охранников, которые помогали Верховному судье Уорду Килю войти в комнату, поддерживая его ковыляющее тело.

Твисп был потрясен. Киль выглядел так, словно был при смерти. Кожа его была бледной и влажной. Взгляд его глаз был туманным, и они смотрели в разные стороны — один назад, в коридор, а другой оглядывал путь, на котором каждый шаг причинял ему боль. Шея Киля даже при поддержке всем известного суппорта, казалось, была больше не в силах удерживать его голову.

Накано принес низенький стул и осторожно подставил его Килю. Охранник мягко усадил Киля на стул, где он некоторое время и сидел, молча пытаясь отдышаться. Конвоир вышел.

— Мне очень жаль, судья Киль, — произнес Гэллоу с хорошо отработанным сожалением. — Но мы действительно должны воспользоваться тем временем, что нам еще осталось. Есть вещи, которые мне необходимы.

Киль медленно сосредоточился, страдальчески поглядев на Гэллоу.

— А то, что Гэллоу хочет, Гэллоу получает, — пробормотал Киль слабым, дрожащим голосом.

— Мне сказали, что у вас проблемы с пищеварением, — произнес Твисп, глядя сверху на знакомую фигуру островитянина, который так долго прослужил в самом центре островитянской жизни.

Один из странно расположенных глаз Киля окинул Твиспа взглядом, отметив длинные руки — примету островитянина. Да и островной акцент Твиспа нельзя было отрицать.

— Кто вы? — спросил Киль чуть окрепшим голосом.

— Я из Вашона, сэр. Меня зовут Твисп. Квитс Твисп.

— Ах, да. Рыбак. Зачем вы здесь?

Твисп сглотнул. Кожа Киля была бледной, как шкурка сосиски. Этот человек явно нуждался в помощи, а не в выслушивании требований Гэллоу. Твисп, не обращая внимания на его вопрос, повернулся к Гэллоу.

— Ему нужно в больницу!

Губы Гэллоу искривились легкой улыбкой.

— Верховный судья отказался от медицинской помощи.

— Для нее слишком уже поздно, — сказал Киль. — Что за цель у этой встречи, Гэллоу?

— Как вам известно, — произнес Гэллоу, — Вашон сел на мель возле одного из наших барьеров. Они выдержали шторм, но у них серьезные повреждения. Для нас они представляют собой неподвижную мишень.

— Но вы пойманы здесь! — воскликнул Твисп.

— Верно, — согласился Гэллоу. — Но ведь и не все мои люди здесь, со мной. Другие стратегически размещены среди островитян и морян. И они все еще подчиняются мне.

— Островитяне работают на вас? — осведомился Твисп.

— И в их числе КП. — И вновь легкая улыбка появилась на губах Гэллоу.

— Это весьма примечательно после того, что он сотворил с Гуэмесом, — сказал Киль. Он говорил почти нормально, но усилие, которое ему требовалось, чтобы сидеть прямо и поддерживать разговор, было очевидным. Пот выступил на его широком лбу.

Гэллоу, блестя глазами, указал на Твиспа пальцем.

— У вас есть Карин Алэ, рыбак Твисп! А у Вашона есть Ваата. И я получу обеих!

— Интересно, — заметил Киль, взглянув на Твиспа. — Карин и в самом деле у вас?

— Она на судне за периметром келпа, куда Гэллоу и его люди не могут добраться.

— Я думаю, туда отправится Накано, — сказал Гэллоу. — Накано?

— Возможно, — ответил Накано.

— Келп пропустил его сюда невредимым, — сказал Гэллоу и улыбнулся Твиспу. — Вам не кажется возможным, что Накано против келпа иммунен?

Твисп взглянул на Накано, который вновь бездеятельно стоял, прислушиваясь к разговору, но не глядя ни на одного из собеседников.

Твиспу пришло в голову, что Накано и в самом деле принадлежит келпу. Огромный морянин заключил что-то вроде соглашения с этим морским чудовищем! Для Твиспа Накано был живым воплощением морянской убийственной порочности, сокрытой под внешне разумной маской доброжелательности. В чем заключалась ценность Накано для келпа? В голосе Накано, когда он говорил о келпе, звучали нотки фанатизма, которые ни с чем нельзя было перепутать.

«В келпе мое бессмертие». Вот что говорил Накано.

— В самом деле, нет никакой надобности во всех этих убийствах и насилии, — заявил Гэллоу. — Мы же все разумные люди. Вы получаете то, что нужно вам. Я получаю то, что нужно мне. Есть ведь какая-то нейтральная почва, на которой мы можем договориться.

Мысли Твиспа метнулись к странной встрече наверху с тем плотником, Ноем. «Если это и в самом деле келп запихнул мне в голову такую галлюцинацию, то с какой целью? В чем заключается его сообщение?»

Убивать дурно. Даже по приказу Корабля убивать дурно. Твисп это сильно ощутил и в поведении Ноя, и в его словах.

«Ковчег причалил к суше, которая уже не будет проклята Кораблем». Твисп смутно припоминал предание о ковчеге… было ли это послание от Корабля, переданное через келп?

С другой стороны, Гэллоу был воплощением предательства, человеком, который пойдет на все, чтобы добиться своего. Неужели КП на самом деле работает на него? Если так, проклятое соглашение всего лишь обман.

«А что, если Ной — это просто галлюцинация? Может быть, Накано прав, и я просто окосел.»

— Почему тебя не тошнит? — внезапно спросил Накано у Твиспа.

Это был такой неожиданный вопрос, предполагающий, что Накано известны мысли Твиспа, что Твисп на мгновение замер от изобилия возможных выводов.

— Вы тоже больны? — спросил Киль, щурясь на Твиспа.

— Я здоров, — ответил Твисп. Он оторвал взгляд от Накано и попристальней посмотрел на Гэллоу, на признаки потворства себе на его лице, на хитроватый изгиб его улыбки, на морщины, перерезавшие лоб и на складки в уголках рта.

Теперь Твисп знал, что ему делать.

— Помышления сердца вашего — зло от юности вашей, — сказал он Гэллоу, медленно и отчетливо выговаривая каждое слово.

Слова Корабля, высказанные Ноем, легко слетели с уст Твиспа и, когда он произнес их, он сам ощутил их правильность.

— Скверный же вы дипломат! — нахмурился Гэллоу.

— Я простой рыбак, — возразил Твисп.

— Рыбак, но не простой, — поправил Киль. Его смешок превратился в сухой слабый кашель.

— Вы думаете, Накано иммунен против келпа, — сказал Твисп. — Но это я был его пропуском. Без меня он разделил бы судьбу остальных. Он ведь рассказывал вам об остальных, которых келп утопил, правда?

— Я же говорю, что келп вышел из-под контроля! — заявил Гэллоу. — Мы выпустили чудовище на Пандору. Наши предки были правы, когда уничтожили его!

— Может, и были, — согласился Твисп. — Но второй раз этого не удастся проделать.

— Яды и горелки! — сказал Гэллоу.

— Нет! — вырвалось у Накано, и он посмотрел на Гэллоу.

— Мы просто доведем его до управляемой величины, — утешительно произнес Гэллоу. — Слишком маленькой для полного осознания, но достаточной, чтобы келп сохранял память наших покойников навеки.

Накано коротко кивнул, но не расслабился.

— Скажи ему, Накано, — потребовал Твисп. — Ты действительно мог бы вернуться на грузовоз без меня?

— Даже если келп меня не тронет, команда наверняка не пустит меня на борт, — сказал Накано.

— Не понимаю, как вы собираетесь потопить Вашон, когда он и без того на мели, — заметил Киль, и болезненная усмешка изогнула уголок его рта.

— Так вы считаете меня беспомощным, — сказал Гэллоу.

Твисп посмотрел через открытый люк в коридор, где стражники толпились, делая вид, что они ну совсем не подслушивают.

— Разве ваши люди не знают, что вы завели их в ловушку? — спросил Твисп голосом громким и звучным. — Пока вы живы, они остаются пленниками!

Кровь бросилась Гэллоу в лицо.

— Но Вашон…

— Вашон окружен периметром келпа, через который вам не пробраться! — сказал Твисп. — Никто из тех, кого вы отрядили против Вашона, не пробрался! — он взглянул на Киля. — Господин судья, я не…

— Нет, нет, — просипел Киль. — Продолжайте. Вы отлично справляетесь.

Гэллоу сделал явную попытку совладать со своим гневом, сделав несколько глубоких вдохов и расправив плечи.

— Аэростаты могут… — начал было он.

— Аэростаты тоже не все могут, — вставил Накано. — Вы же знаете, что случилось с тем аэростатом, на котором я был. Они уязвимы.

Гэллоу посмотрел на Накано так, словно увидел его впервые.

— Правильно ли я расслышал своего верного Накано?

— Ты не понимаешь? — спросил Накано мягким проникновенным голосом. — Это же неважно, что с нами станется. Пойдем, я уйду в келп вместе с тобой. Пусть он возьмет нас.

Гэллоу отступил от Накано шага на два.

— Пойдем! — настаивал Накано. — Верховный судья явно умирает. Мы втроем уйдем вместе. Мы не умрем. Мы будем вечно жить в келпе.

— Дурак! — выпалил Гэллоу. — Келп может умереть! Он уже был однажды убит, и это может случиться снова.

— Келп с этим не согласен, — возразил Накано. — Аваата живет вечно! — его голос на последних словах ушел вверх, в глазах зажегся диковатый огонек.

— Накано, Накано, мой самый доверенный сотоварищ, — сказал Гэллоу, принуждая свой голос к самому убедительному звучанию. — Не позволим горячности момента поколебать нас. — Гэллоу послал понимающий взгляд охранникам в коридоре. — Конечно, келп будет жить вечно… но не в таком же количестве, чтобы угрожать нашему собственному существованию.

Выражение лица Накано не изменилось.

Киль, наблюдавший эту сцену затуманенными болью глазами, подумал: «Накано знает его! И Накано ему не доверяет!»

Твиспа посетила сходная мысль, и он нашел крайнее средство против Гэллоу. «Накано может пойти против своего шефа.»

Гэллоу изобразил смущенную улыбку, с которой и обратился к Килю.

— Господин судья Киль, не будем забывать, что КП по-прежнему мой человек. И это я заполучу гибербаки.

— Бьюсь об заклад, КП не знает, что это вы потопили Гуэмес, — ввернул Киль.

— А кто сообщит ей это обвинение? — поинтересовался Гэллоу, глядя перед собой невинным взором.

«Это наш смертный приговор?» подивился Твисп. «Нас заставят умолкнуть навеки?» Он решился на смелую атаку.

— Если мы не вернемся на судно, они передадут это обвинение по радио, и заверения Теджа его поддержат.

— Теджа? — глаза Гэллоу блеснули одновременно изумлением и удовольствием. — Ты имеешь в виду того островитянина Теджа, который угнал нашу субмарину? — Гэллоу улыбнулся Накано. — Ты слыхал? Они знают, где найти угонщика.

Накано не переменился в лице.

Гэллоу взглянул на хронометр возле терминала связи.

— Ну надо же! Время уже почти обеденное. Рыбак Твисп, почему бы вам не остаться здесь с Верховным судьей? Я пришлю вам поесть сюда. Мы с Накано пообедаем вдвоем и обсудим возможные компромиссы. Вы с Верховным судьей можете заняться тем же самым.

Гэллоу подошел к Накано.

— Пойдем, дружище, — сказал он. — Не затем я спасал твою жизнь, чтобы ты потом со мной спорил.

Накано оглянулся на Твиспа, и на лице его ясно читалась мысль: «А ты зачем спасал мою жизнь?»

Твисп на этот невысказанный вопрос ответил: «Сам знаешь.» И подумал молча, «Я спас твою жизнь просто потому, что ты был в опасности». Накано и сам это уже знал.

Накано стряхнул рукопожатие.

— Да не ссорься ты со мной, дружище, — увещевал Гэллоу. — Оба мы в свое время уйдем в келп, но сейчас еще слишком рано. Нам еще многое предстоит сделать.

Постепенно Накано позволил увести себя из комнаты.

Тремор всех мышц Киля был так силен, что видно было, как от их дрожи сотрясается голова.

— У нас времени в обрез, — сказал Киль Твиспу. — Снимите все со стола в том конце комнаты и помогите мне лечь на него.

Твисп быстро сбросил все со стола и вернулся к Килю. Подсунув под него свои длинные руки, Твисп поднял его старое тело, потрясенный его легкостью. От Киля остались разве что кости в складчатом мешке кожи. Твисп перенес судью через всю комнату и опустил его на стол.

Дрожащей рукой Киль указал на застежки суппорта.

— Помогите мне снять эту треклятую штуку, — выдохнул он.

Твисп расстегнул их, снял суппорт с шеи плеч Киля и уронил его на пол. Киль вздохнул с облегчением.

— Я предпочитаю покидать этот мир более или менее в том виде, в каком явился в него, прошептал он, теряя силы с каждым словом. — Нет, не спорьте. Мы оба знаем, что я умираю.

— Сэр, я могу вам хоть чем-нибудь помочь?

— Вы уже помогли. Я боялся, что мне придется умирать среди врагов.

— Но ведь можно же хоть что-нибудь…

— Ничего, совсем ничего. Лучшие врачи Вашона уже сообщили мне о приговоре высшего Комитета по Жизненным формам. Нет… вы самый подходящий человек для такой минуты… не настолько близкий, чтобы горевать, и все же достаточно близкий, чтобы я мог знать, что вам не все равно.

— Сэр… все, что я только могу… все, что могу…

— Используйте ваш великолепный здравый смысл, когда общаетесь с Гэллоу. Вы уже видели, что Накано можно обратить против него.

— Да, я видел.

— Тогда еще одно.

— Все, что угодно.

— Не позволяйте им отдать меня келпу. Я этого не хочу. Жизнь должна теплиться в собственном теле, пусть даже это и такое убогое тело, как то, что я собираюсь покинуть.

— Я… — Твисп смолк. Честность заставила его умолкнуть. Что он может сделать?

Киль ощутил его смятение.

— Вы сделаете все, что в ваших силах, — сказал он. — Я это знаю. А если у вас не получится, я вас не виню.

— Все, что я смогу сделать… я сделаю. — Слезы наполнили глаза Твиспа.

— И не судите строго КП, — прошептал Киль.

— Что? — Твисп склонился к самым губам судьи.

Киль повторил.

— Симона, — добавил он, — женщина чувствительная и полная горечи, и… вы же видели Гэллоу. Представьте, каким привлекательным он должен был ей показаться.

— Понимаю, — кивнул Твисп.

— Я исполнен радости оттого, что острова могут рождать таких хороших людей, — прошептал Киль. — Я готов принять правосудие.

Твисп вытер глаза, все еще склоненный, чтобы лучше расслышать последние слова судьи. Когда их не последовало, Твисп осознал, что не слышит и его дыхания. Твисп приложил пальцы к шейной артерии судьи. Пульса не было. Он выпрямился.

«Что я могу сделать?»

Найдется ли тут что-нибудь достаточно горючее, чтобы сжечь старое тело и не дать морянам отправить его в море? Он оглядел комнату. Ничего. Твисп беспомощно уставился на лежащее на столе тело.

— Он умер? — Это был голос Накано, стоящего в проеме люка.

Когда Твисп повернулся, могучий морянин был уже в комнате.

Слезы на лице Твиспа сами по себе были достаточным ответом.

— Его не отдадут келпу, — сказал Твисп.

— Друг Твисп, он умер, но ему нет нужды быть мертвым, — сказал Накано. — Ты встретишься с ним в Аваате.

Твисп сжал кулаки, его длинные руки дрожали.

— Нет! Он просил меня не допустить этого!

— Но это не нашей власти, — ответил Накано. — Если он был достойным человеком, Аваата возжелает получить его.

Твисп подскочил к столу и замер возле него.

— Дай мне отнести его к Аваате, — сказал Накано, подходя к Твиспу.

Когда Накано подошел на расстояние вытянутой длинной руки Твиспа, тот сжал кулак, мозолистый от сетей, и ударил Накано сплеча. Кулак с ослепительной скоростью ударил Накано в челюсть. Тяжелые мускулы шеи Накано поглотили большую часть силы удара, но все же глаза его затуманились. Прежде, чем он успел прийти в себя, Твисп подскочил к нему и заломил руку Накано назад, чтобы швырнуть его на палубу.

Накано уже достаточно оклемался, чтобы не допустить этого. Он медленно повернулся, несмотря на захват Твиспа, словно гигантский стебель келпа.

Внезапно охрана ворвалась в комнату. Другие руки схватили Твиспа, отшвырнули и прижали к палубе.

— Не причинять ему вреда! — заорал Накано.

Хватка рук, держащих Твиспа, ослабела, но не исчезла.

Накано воздвигся над Твиспом с печальным выражением на огромном лице; из уголка его рта стекала струйка крови.

— Прошу тебя, друг Твисп, я не желаю тебе зла. Я только хочу почтить Верховного судью и Председателя Комитета по жизненным формам, человека, который так долго и так хорошо служил всем нам.

Один из охранников, держащих Твиспа, ухмыльнулся.

Накано незамедлительно схватил его за плечо, поднял, словно мешок с рыбьим кормом и отшвырнул в сторону.

— Островитяне, над которыми ты насмехаешься, так же дороги Аваате, как и любой из нас! — взревел Накано. — И любой из вас, кто забудет об этом, будет отвечать передо мной!

Побитый охранник стоял спиной к стене, лицо его было искажено гневом.

— Держите его, но не мешайте ему встать, — сказал Накано, указав на Твиспа могучим пальцем. Он подошел к столу и осторожно поднял тело Киля на руки. Он повернулся и прошел мимо охраны, остановившись в проеме люка.

— Когда я уйду, отведите рыбака к шефу. ДжиЛаар Гэллоу наверху, и ему есть что сказать. — Накано задумчиво посмотрел на Твиспа. — Ему нужна твоя помощь, чтобы получить гибербаки — они уже спускаются.

Гибернация относится к спячке, как сон — к смерти. Находясь ближе к смерти, нежели к жизни, гибернация может быть прервана только милостью Корабля.

Из Анналов

Пока Бретт держал Теджа, Алэ перевязала культю его левой руки канатом от гарпуна. Тедж лежал сразу же за главным люком, сквозь плаз иллюминатора позади него виднелось море. Большое солнце, войдя в свой полуденный квадрант, разрисовало побеги келпа маслянистыми кольцами, то яркими, то меркнущими, когда на солнце набегало облако.

Из уст Теджа вырвался стон.

Отлив медленно покачивал судно. Алэ прислонилась к ближайшей переборке.

— Ну вот, — сказала она, обрезав канат. Кровь заливала палубу вокруг них, и их подводные костюмы пропитались ею.

— Тень! — Алэ повернулась и крикнула в люк. — Ты носилки приготовил?

— Уже тащу!

Бретт глубоко вздохнул и посмотрел через плаз на умиротворенный келп — такой безобидный на вид, такой спокойный. Горизонт был нелепого розовато-серого цвета там, где вскорости предстояло подняться Малому солнцу, чтобы присоединиться на небе к своему гигантскому собрату.

Это были адские полчаса.

Тедж, бесцельно слонявшийся по рубке, усыпил их бдительность этой бесцельностью своих передвижений. Внезапно он рванулся в коридор и сорвал ручной замок главного люка. Вовнутрь хлынула вода под сильным глубинным давлением — почти тридцать пять метров глубины. Тедж был к этому готов. Стоя под защитой распахнутого люка, он схватил аварийный набор баллонов, лежащих рядом, и выскользнул в люк.

Бросившихся за ним Бретта и Паниля сбило с ног потоком воды, бурлящей в коридоре. Только быстрота реакции Скади, отсекшей коридор за ними и закрывшей люк, спасла судно и его обитателей.

Теджа легко вышвырнуло в заросли келпа, где на дне и лежал грузовоз.

Скади, справляясь со всей этой массой влившейся воды, продула цистерны и включила помпы, крича Карин, чтобы та пришла на помощь Бретту и Панилю. Судно медленно подымалось, всплывая сквозь келп.

Бретт и Паниль, с плеском прокладывая себе путь в рубку, приняли помощь Карин. Скади, сидящая за пультом управления, только оглянулась на Бретта, чтобы убедиться, что он в безопасности, а затем вновь сосредоточилась на водном мире, виднеющемся сквозь плаз.

— Он же его на куски рвет! — выдохнула Скади.

Остальным столпились позади Скади и тоже выглянули. Судно приподнялось среди сплетений келпа, и им сверху был виден Тедж прямо под ними. Одно громадное щупальце келпа, захлестнув поясницу Теджа, держало его крепко, а другое оторвало ему левую руку. Облако темной жидкости заклубилось вокруг этой руки.

Карин вскрикнула.

Бретт только тогда понял: это облако — кровь! И рука у Теджа оторвана.

Словно желая выплюнуть его, щупальца отпрянули от Теджа и подтолкнули его кверху.

Скади задрала нос судна и направила его к поверхности. Там они и нашли Теджа, наполовину без сознания, истекающего кровью. Стая рвачей, привлеченных запахом крови, пыталась прорваться к нему сквозь заросли келпа.

Позже, когда Карин обработала рану Теджа, Бретт и Паниль уложили его на носилки и потащили. Алэ шла рядом.

— Он потерял много крови, — сказала она. — Артерия была полностью нараспашку.

Скади осталась за пультом управления, бросив только беглый взгляд на бледное лицо Теджа, когда носилки с ним опустили позади нее на палубу. Она удерживала грузовоз в узком круге свободной от келпа воды. Резкие волны выбивали приглушенное танк-танк о борт. Вся лишняя вода была уже сброшена за борт, но палуба еще оставалась мокрой.

«Спаси нас Корабль!» подумала Скади, у которой вид увечья Теджа так и горел в памяти. «Келп взбесился!»

Паниль стоял рядом с Теджем. Боль выбелила Теджу лицо, но, казалось, он был в сознании. Заметив это, Паниль заговорил с ним.

— Что ты собирался сделать?

— Ш-шш, — прошептала Алэ.

— Нр… мально, — выдавил Тедж. — Х… тел убить Гэллоу.

— Ты чуть всех нас не поубивал! — взорвался Паниль.

Карин оттащила Паниля за руку.

Бретт устроился за пультом возле Скади и взглянул на черную громаду станции окруженную белой пеной. Малое солнце уж поднялось, и вода сверкала в двойном солнечном свете.

— Келп, — вымолвил Тедж.

— Тшш, — сказала Алэ. — Береги силы.

— Надо говорить. Келп взял всех погибших с Гуэмеса… они там, внутри. Сказал, что я оторвал руку у человечества… и как бы покарал меня. Проклятье! Проклятье! — Он попытался посмотреть туда, где была раньше его рука, но крепления носилок не давали ему повернуться.

Скади, распахнув глаза, уставилась на Бретта. Возможно ли, чтобы келп принял в себя личности всех поглощенных им умерших? Неужели он будет сводить все старые счеты? Наконец обретя сознание и слова, чтобы выразить себя, келп предпочел изъясняться посредством насильственных действий. Скади взглянула на зеленые заросли, окружающие судно, и содрогнулась.

— Там повсюду рвачи, — сказала она.

— Где… где моя рука? — простонал Тедж.

Глаза его были закрыты, и его крупная голова на бледной ткани носилок казалась еще крупнее.

— В холодильнике, положена на лед, — ответила Алэ. — Мы как можно меньше трогали саму поверхность раны. Легче потом пришивать будет.

— Келп же знал, что я просто дурак, а Гэллоу… Гэллоу этим воспользовался, — простонал Тедж и замотал головой и стороны в сторону. — Почему же он покарал меня?

Тяжелый порыв ветра подтолкнул судно и швырнул его бортом на келп. Громкий звук удара раскатился по грузовозу, и судно выпрямилось с шипением двигателей.

— Что это? Что случилось? — спросила Алэ.

— По-моему, мы привлекли чье-то внимание, — ответил Бретт, указывая на небо над станцией. — Посмотрите! Вы когда-нибудь видели такое множество аэростатов?

— Аэростаты, как же! — воскликнул Паниль. — Клянусь яйцами Корабля! Да это же дирижаблики! Их тут тысячи.

Бретт так и застыл, разиня рот. Как и все дети Пандоры, он видел голографические изображения спороносителей келпа — феномена, вот уже много поколений невиданного на Пандоре. «Паниль прав! Это дирижаблики!»

— Они такие красивые, — пробормотала Скади.

Бретт был принужден согласиться. Дирижаблики, огромные органические водородные мешки, плясали вместе с радугой в свете двух солнц. Они дрейфовали высоко над станцией, двигаясь вместе с постоянным ветром к юго-западу.

— Теперь это дело вышло у нас из-под контроля, — прокомментировал Паниль. — Теперь келп сам будет размножаться.

— Они спускаются, — заметил Бретт. — Посмотрите. Некоторые из них загребают щупальцами воду.

Группа дирижабликов, миновав станцию, медленно спускались по ветру к поверхности моря.

— Их как будто бы направляют, — заметила Скади, — Посмотрите, как они держатся вместе.

И снова что-то гулко ударило в борт судна. Перед ними открывался канал, ведущий к тому месту, где дирижаблики опускались на воду. Поначалу медленно, течение повлекло судно в открывшийся проход.

— Нам лучше бы следовать за ним, — высказался Паниль.

— Но Твисп все еще там, на станции! — возразил Бретт.

— Этим парадом командует келп, — сказал Паниль. — Твоему приятелю придется справляться самостоятельно.

— По-моему, Тень прав, — отважилась возразить Скади и указала на станцию. — Видишь? Там дирижабликов больше. Они почти касаются камня.

— Но что, если Твисп вернется, а мы не…

— Я верну нас на прежнее место, как только келп позволит, — Сказала Скади, запуская двигатели.

— Нет! Я возьму воздушные баллоны и поплыву к…

— Бретт! — Скади прикрыла его ладонь своей. — Ты же видел, что он сделал с Теджем.

— Но я не причинял ему зла… и никому. А тот морянин убил бы меня.

— Мы не знаем, что он сделает, — ответила Скади.

— Она права, — вмешался Паниль. — Какая польза будет твоему другу от тебя безрукого?

Бретт рухнул на сидение.

Скади увеличила ход и вывела подводные крылья. Судно набирало скорость, оно приподнялось и рванулось через открывшийся проход к спускающимся дирижабликам.

Бретт сидел молча. Он внезапно почувствовал, что его морянские сотоварищи обратились против него, даже и Скади. Откуда им знать, чего хочет келп? Ну, открыл он проход среди зарослей! Ну, направил туда течение! А Твисп может нуждаться в них там, где они договорились дожидаться его.

Но тут Бретт покачал головой. Он подумал, как бы сам Твисп отреагировал на подобные протесты. «Не будь дураком!» Келп изъяснялся без недомолвок. Тедж… проход… течение — словами яснее не скажешь, что теперь следует делать. Скади и другие просто раньше поняли это и быстрее приняли.

Быстрым движением Скади сбавила ход, и судно остановилось в замедляющемся течении, чьи волны плескались о борта.

— Мы блокированы, — сообщила она.

Все принялись высматривать проход. Но келп не только закрыл его — вокруг судна поднялись из воды стебли и побеги. Невысокие густые заросли перекрыли путь.

Бретт посмотрел влево. Там, не более чем в десяти километрах, возвышалась станция. Дирижаблики, сбиваясь в стаи, спускались примерно в километре от них.

— Не припомню, чтобы на голоизображениях они выглядели так красочно, — произнес Паниль прямо у Бретта за спиной.

— Вне всякого сомнения, новая разновидность, — откликнулась Карин.

— И что нам теперь делать? — спросил Бретт.

— Сидеть, пока не выясним, зачем келп привел нас сюда, — ответила Скади.

Бретт посмотрел на спускающуюся стаю дирижабликов. Темные щупальца коснулись воды. Огромные мешки радужно переливались на солнце.

— В хрониках говорится, что келп сам вырабатывает водород на тот же манер, что и вы, островитяне, — промолвил Паниль. — Эти мешки зарождаются глубоко под водой, наполняются и взлетают, рассеивая споры. Один из моих предков прокатился на дирижаблике. — Он говорил задыхающимся шепотом. — Они всегда восхищали меня. Я так мечтал об этом дне.

— Что они делают? — спросила Скади. — Зачем они несут споры сюда? Здесь же и так повсюду келп.

— Ты полагаешь, что их направляют осмысленно, — сказала Карин. — Но они, вероятнее всего, просто дрейфуют, куда ветер их занесет.

— Нет, — покачал головой Паниль. — Тот, кто управляет течениями, управляет температурой поверхностной воды. А тот, кто управляет температурой, управляет ветрами.

— Что они делают? — повторила Скади. — В любом случае дрейфовать они не торопятся. Они как будто собираются все здесь.

— Гибербаки?.. — предположила Карин.

— Как может келп… — начала было Скади и тут же перебила себя. — Это здесь они и должны спуститься?

— Примерно здесь, — ответила Карин. — Тень?

— Квадрант тот самый, — ответил он, посмотрев на хронометр. — По первоначальному расписанию, пора уже и приводняться.

— Странный какой дирижаблик, — заметил Бретт. — Или это аэростат? — Он указал наверх, почти коснувшись пальцем плазмагласа.

— Парашют! — воскликнул Паниль. — Клянусь нутром Корабля! Это же спускается первый гибербак!

— Поглядите на дирижаблики! — сказала Скади.

Яркие мешки закрутились смерчем, открывая проход посредине его. Этот проход сместился немного к югу и чуть к западу, предоставив морю уловить в свои сети спускающийся парашют.

Теперь уже было видно, что под парашютом что-то болтается — серебристый цилиндр, ярко сверкающий в солнечном свете.

— Корабль! Ну и большая же эта штуковина! — выпалил Паниль.

— Интересно, что там, — прошептала Карин.

— Скоро узнаем, — ответил Бретт. — Посмотрите — сверху над парашютом еще один… и еще.

— Оххх, вот бы мне до них добраться… ну хоть до одного, — вздохнул Паниль.

Первый гибербак был уже не более чем в сотне метров от поверхности. Он опускался медленно, и приводнение его сокрылось в кольце дирижабликов. Второй гибербак спустился в проем кольца… третий… четвертый… Наблюдатели насчитали их двадцать штук, иные были даже больше судна.

Когда последний гибербак коснулся воды, кольцо дирижабликов сомкнулось. Келп немедленно начал открывать дорогу от судна к тому месту, где колыхались гибербаки.

— Нас просят присоединиться, — заметила Скади. Она запустила двигатели и направила судно в проем на малом ходу. Кильватерная волна плеснула в обе стороны. Дирижаблики расступились, пропуская судно туда, где на открытой воде колыхались дирижаблики.

Пассажиры грузовоза изумленно смотрели на открывшееся им зрелище. Щупальца дирижабликов трубились над замками гибербаков, открывая их и просовываясь вовнутрь. Люки открывались нараспашку навстречу им. Внезапно один из контейнеров притонул, захватывая воду. Из него выплыли белобрюхие млекопитающие и немедленно нырнули.

— Орки, — выдохнул Паниль. — Глядите! — он указал на них через плечо Бретта. — Горбатые киты! Совсем такие, как на головидео!

— Мои киты, — шепнула Скади.

Открывшийся перед судном проход свернул влево, направляя его к шести гибербакам, лежащим рядышком в гнезде зарослей келпа. Щупальца дирижабликов так и корчились, так и извивались в них.

Когда грузовоз приблизился, щупальце выметнулось, держа брыкающегося человека — бледнокожего, обнаженного. Еще одно щупальце вытащило еще одного человека… еще… и еще. Кожа самых разных оттенков — от темной, темнее, чем у Скади до более светлой, чем у Карин Алэ.

— Что они творят с этими несчастными? — спросила Алэ.

Лица людей, извлеченных из гибербаков, выражали явный ужас, но ужас этот начал отступать на глазах у наблюдателей. Дирижаблики, несущие людей, начали медленно дрейфовать к судну.

— Вот зачем келп привел нас сюда! — воскликнул Бретт. — Скорее, Тень. Надо открыть люк.

Скади заглушила двигатели.

— Мы не сможем разместить такую уйму народу! — сказала она, указав на дирижаблики, несущие людей прочь от вскрытых контейнеров. Более сотни человеческих тел виднелось в их щупальцах, и с каждой секундой дирижаблики извлекали из контейнеров все новых и новых людей. — Такая уйма нас потопит! — воскликнула Скади.

— Нам придется доставить их на станцию, — ответил ей Бретт, остановившись на минуту в коридоре. — Увидим, может, мы сумеем взять их на буксир. — Он побежал по коридору к главному люку, слыша шаги бегущего следом Паниля.

Дирижаблики уже собрались около люка, когда Бретт открыл его. Щупальце просунулось в проем и ухватило Бретта. Он замер. Слова наполнили его разум, ясные и отчетливые, не искажаемые никаким посторонним призвуком.

— Благородный человек, любимый возлюбленной Аваатою Скади, не страшись. Мы принесли вам Корабельных Клонов, чтобы они жили в мире со всеми вами, разделяющими Пандору с Аваатой.

Бретт ахнул и ощутил рядом мысли Паниля: туманные мысли — ничего общего с ясностью четких, как звон колокольчиков, слов, проникших в его сознание через щупальца дирижабликов. От Паниля исходил почтительный восторг, школьные воспоминания о картинках с изображением дирижабликов, семейные предания о первом пандоранском Паниле… а затем страх того, что такая масса народу потопит судно.

— Дирижаблики поддержат вас на плаву, — сообщили щупальца. — Не страшитесь. Что за дивный день! Что за дивные неожиданности явились к нам как благословенный дар Корабля!

Бретт понемногу пришел в себя. Оказывается, он лежал на переплетении щупалец. Нагие люди один за другим входили в люк. До чего эти новоприбывшие громадные! Кое-кому из них даже пришлось пригнуться в коридоре.

Паниль, точно так же ухваченный щупальцами, выглядел ошалевшим. Он махнул рукой, указывая вновь прибывшим направление к рубке.

— Часть из вас может пройти в грузовой трюм вот по этому коридору, — посоветовал Бретт.

Люди пошли туда, куда их направили Паниль и Бретт — без споров, без вопросов. Казалось, они еще не оправились от шока пробуждения в щупальцах дирижабликов.

— Нас сносит по направлению к станции, — сказал Паниль. Он указал на край черной скалы, видимой через открытый люк. Явственно слышался шум прибоя у подножия станции.

— Гэллоу! — воскликнул Бретт.

Когда Бретт заговорил, щупальца соскользнули с его тела. Паниля тоже отпустили. Вокруг них по-прежнему толпились молчаливые пришельцы. А в щупальцах дирижабликов виднелись новые, тогда как другие щупальца придерживали люк. Бретт понемногу начал проталкиваться к рубке, извиняясь то и дело, ощущая прикосновение нагой кожи пытающихся посторониться людей.

Рубка совсем не была так переполнена, как коридор. Вокруг носилок, на которых лежал обеспамятевший Тедж, было пустое пространство. И там, где возле пульта сидели Скади и Карин, тоже было свободно. Кружево щупалец покрывало сверху плазмаглас, оставляя только маленькие окошки для обзора. Станция возвышалась перед ними, шум прибоя становился все громче.

— Келп совсем окружил станцию, — сказала Карин. — Посмотрите! Совсем не осталось ни одного свободного местечка!

Один из новоприбывших, мужчина настолько высокий, что голова его касалась потолка рубки, подошел и выглянул через маленькое окошко, оставленное щупальцами. Потом он выпрямился и посмотрел на перепонки между пальцами Скади, на точно такие же перепонки у Карин. Потом он обратил внимание на огромные глаза Бретта.

— Господи помилуй! — выпалил он. — Если мы станем заводить детей на этой планете, они что же, будут вот такими уродцами?

Сначала Бретт обратил внимание на акцент этого человека, на странный подъем в конце фразы — и лишь потом на его слова. Этот человек и на морян и на островитян смотрел с тем же самым явным отвращением.

Потрясенная Карин посмотрела на Бретта — а затем на толпящихся в рубке огромных людей. Выражение тупой отстраненности мало-помалу покидало их лица — эти так странно похожие лица. Карин подивилась, как эти люди могут различать друг друга… разве что по отличиям в цвете кожи. Они же все такие одинаковые!

И тут в ее сознании забрезжило, что перед ней — нормальные люди с Корабля… нормальные люди. Она, со своим маленьким ростом и перепонками между пальцами, она сама была отклонением от нормы.

Корабль! Как же эти люди отреагируют на таких, как судья Киль или даже Твисп с его длинными руками? Что они скажут при виде КП?

Судно отерлось о камень… еще и еще раз. Оно приподнялось и опустилось на твердую сушу.

— Мы прибыли, — заметила Скади.

— И нам придется как-то разбираться с ДжиЛааром Гэллоу, — вставил Паниль.

— Если келп уже не разобрался с ним за нас, — сказала Карин.

— Как знать, что он сделал, — вздохнул Паниль. — Боюсь, что Твисп был прав. Ему нельзя доверять.

— Но он может быть чертовски убедительным, — возразил Бретт, вспоминая прикосновение щупалец возле люка.

— Вот поэтому он и опасен, — заключил Паниль.

О скудоумцы, забившие священных быков Гелиоса!

Он не дозволил вернуться им в отчую землю!

Гомер, из Корабельных архивов[22]

Твисп слышал, как на дне каменной чаши переговариваются люди Гэллоу; нервозность из разговоров помогла ему осознать силу его собственной позиции. Гэллоу привел его сюда по узкому проходу, вырубленному в толще скалы и ведущему на плоскую смотровую площадку, нависающую над морем с юго-восточной стороны станции. Ветерок овевал лицо Твиспа.

— Когда-нибудь я возведу здесь мое административное здание, — заявил Гэллоу, широким жестом обводя площадку.

Твисп оглядел черный камень, высверкивающий в свете двух солнц искрами минеральных включений. Он видел много дней, подобных этому — оба солнца в зените, море мягко перекатывается под покрывалом келпа — но никогда еще он не смотрел с такой обзорной точки. Даже с самой высокой точки Вашона не открывался подобный вид — настолько приподнятый над твердой сушей и неподвижный.

«И здесь Гэллоу собирается строить?»

Твисп старался уловить обрывки доносящихся снизу разговоров, но по большей части до него доносились лишь слова, выражающую ту нервозность, которой было пропитано все кругом. Гэллоу тоже не был защищен от нее.

— Скоро опустятся гибербаки, — сказал он, — и я их заполучу!

Твисп окинул взглядом заросли келпа, припоминая слова Накано: «ему нужна твоя помощь.»

— И как вы собираетесь их заполучить? — рассудительно спросил Твисп. Он даже не собирался упоминать сомкнувшееся вокруг каменного выступа станции кольцо келпа. Отсюда Твиспу показалось, что келп сомкнулся еще теснее, чем когда они с Накано плыли к станции.

— Благодаря аэростатам, — ответил Гэллоу, указывая на три наполовину заполненных аэростата, ожидающих взлета. Моряне, работавшие с ними, казались единственными здесь живыми существами, совершающими что-то осмысленное.

— Конечно, нам бы пригодился ваш грузовоз, — добавил Гэллоу. — Я готов предложить многое в обмен на него.

— У вас есть грузовоз, — возразил Твисп. — Я видел его стоящим на якоре вон там. — Он старался говорить как бы между прочим, размышляя о том, сколько раз ему уже приходилось это делать, выторговывая за свой улов наилучшую цену.

— Мы оба знаем, что келп не пропустит наше судно, — ответил Гэллоу. — Но если бы вы вернулись на борт вместе с Накано…

Твисп сделал глубокий вдох. Да, похоже на то, как он торговался с рыботорговцами — но есть и существенная разница. Рыботорговцев можно уважать, даже если ты с ними и по разную сторону прилавка. А Гэллоу внушал Твиспу одно лишь отвращение. Твисп постарался не выдавать голосом этого чувства.

— Я не знаю, что бы вы могли мне предложить, — сказал он.

— Власть! Долю власти над новой Пандорой!

— И это все?

— Все?! — Гэллоу был искренне удивлен.

— Похоже, новой Пандора станет так или иначе. И я не нахожу, чтобы вы имели на нее особое влияние — вот даже и келп жаждет вашей крови.

— Вы не понимаете, — возразил Гэллоу. — «Мерман Меркантайл» контролирует большую часть запасов пищи и ее производство. Карин Алэ можно заставить следовать нашим указаниям, а ее акции…

— Карин Алэ вам не досталась.

— Но с вашим судном… и с людьми, которые на нем…

— Насколько я понимаю, Карин Алэ досталась Панилю. А что касается Скади Ванг…

— Она просто ребенок!

— Мне сдается, она очень богатый ребенок.

— Вот именно! Ваше судно и эти люди — ключ ко всему!

— Но этот ключ не достался вам! Он достался мне.

— А я заполучил вас, — резким голосом произнес Гэллоу.

— А келп — судью Киля, — напомнил Твисп.

— Но не меня — и я все еще располагаю способами получить гибербаки. Аэростаты сделают это медленно и неуклюже — но сделают.

— Вы предлагаете мне подчиненное положение в вашей организации, — заметил Твисп. — Что помешает мне захватить главенство, когда я вернусь на грузовоз?

— Накано.

Твисп прикусил губу, чтобы не рассмеяться. У Гэллоу почти и не было, с чем торговаться. Да не почти, а совсем — теперь, когда келп обратился против него, а судно находилось в руках тех, кто собирался помешать ему добраться до гибербаков. Твисп посмотрел в небо. Скоро, по словам Гэллоу, в пределах видимости появятся гибербаки. Его люди на Пусковой базе предупредили Гэллоу. А над этим не мешало бы подумать: у Гэллоу повсюду есть последователи… в том числе и среди островитян.

«Но гибербаки!»

При мысли о них Твисп не мог удержаться от волнения. Он вырос на историях, исполненных предположениями о содержимом гибербаков. Прямо не гибербаки, а мешок с дарами, призванными гуманизировать Пандору.

«Сможет ли келп это предотвратить?»

Твисп отвернулся и посмотрел на аэростаты. Несомненно, эти штуки могут передвигаться вне пределов досягаемости келпа. Но позволит ли келп этим людям выловить из моря вожделенные призы? Все зависит от того, куда упадут контейнеры. Отсюда, с высоты виднелась часть поверхности, свободная от келпа. Очень ненадежная лотерея.

Гэллоу подошел к Твиспу и тоже взглянул на чашу и ожидающие в ней аэростаты.

— Это начало моего возвышения, — сказал Гэллоу, кивком указав на аэростаты.

Твисп знал, что бы он сделал, если бы торговался за улов. Угрожал бы уйти к другому покупателю. Ехидничал и давал понять этому покупателю, что на большую торговлю он не способен.

— По мне, ты просто рыбья срань, — заявил Твисп. — Сосредоточься на фактах. Если гибербаки опустятся в келп, тебе конец. Без заложников вы просто жалкая кучка людей на клочке суши. Может, у тебя последователи и есть повсюду, но я пари держу, что они дезертируют, как только узнают, насколько ты беспомощен.

— Но у меня все еще есть ты, — отпарировал Гэллоу. — И не заблуждайся насчет того, что я могу с тобой сделать.

— Ну, и что ты можешь со мной сделать? — рассудительно поинтересовался Твисп. — Мы здесь с тобой одни. Мне остается схватить тебя и спрыгнуть в море. И келп получит нас обоих.

Гэллоу ухмыльнулся и вынул лазер и потайной кобуры на поясе.

— Я так и думал, что у тебя такая штучка найдется, — заметил Твисп.

— С каким бы удовольствием я тебя на мелкие кусочки нарезал, — произнес Гэллоу.

— Вот только я тебе нужен, — отмахнулся Твисп. — Ты не игрок, Гэллоу. Ты предпочитаешь действовать наверняка.

Гэллоу нахмурился.

Твисп движением головы указал на аэростаты. Баллоны начинали раздуваться: кто-то уже закачивал в них водород.

— А это никак уж не наверняка, — прокомментировал Твисп.

Гэллоу принудил свои черты сложиться в некое подобие улыбки.

— И почему мы спорим? — вопросил он, поглядывая на оружие в своей руке.

— А мы что, спорим? — осведомился Твисп.

— Ты тянешь время, — ответил Гэллоу. — Хочешь посмотреть, куда опустятся гибербаки.

Твисп улыбнулся.

— Для островитянина ты весьма умен, — продолжил Гэллоу. — И ты знаешь, что я предлагаю. Ты можешь получить все, что хочешь — деньги, женщин…

— Почем ты знаешь, чего я хочу? — спросил Твисп.

— А ты на этот счет от остальных не отличаешься, — отрезал Гэллоу, бросив взгляд на длинные руки Твиспа. — Могут даже найтись и морянские женщины, которые не сочтут тебя отвратительным.

Гэллоу вложил лазер в кобуру и развел пустыми руками.

— Вот видишь? Я же знаю, что с тобой сработает. Я знаю, что я могу тебе дать.

Твисп медленно покачал головой и снова взглянул на аэростаты. «Отвратительным?» Всего один шаг — и его длинные руки схватят самого отвратительного человека, которого он только встречал. Еще два шага — и они рухнут в море.

«Но тогда я могу так никогда и не узнать, чем все кончилось.»

Он подумал, каково это — очутиться в хранилище памяти келпа. Твисп разделял отвращение Киля к такой жизни. «Проклятье! Я ведь даже не смог оберечь старика! Вот и еще один мой счет к Гэллоу!»

Тень промелькнула над Твиспом, обдав его мгновенной прохладой пролетевшего ветерка. Он было подумал, что это просто облачко — но тут Гэллоу вскрикнул, и что-то коснулось плеча Твиспа, его щеки — что-то длинное, похожее на канат.

Твисп уставился в самое дно дирижаблика, откуда со всех сторон тянулись длинные темные щупальца. Потом он ощутил, что они хватают его. Откуда-то послышался вопль.

«Гэллоу?»

Безупречный голос заполнил собой все чувства Твиспа, словно проходя по всем его нервам — слуховым, зрительным, осязательным… он был весь без остатка захвачен этим голосом.

— Аваата приветствует тебя, рыбак Твисп, — промолвил голос. — Чего ты желаешь?

— Верни меня вниз, — выдохнул Твисп.

— А-а-ах-х, ты желаешь сохранить плоть. Тогда Аваата не может вернуть тебя вниз здесь. Плоть будет повреждена, а скорее всего, и уничтожена. Будь терпелив и не страшись. Аваата вернет тебя вниз к твоим друзьям.

— А Гэллоу? — выдавил Твисп.

— Он тебе не друг!

— Я знаю!

— И Аваата знает. Гэллоу будет возвращен вниз, как ты это сформулирован, но с большой высоты. Гэллоу не более чем отклонение, всего лишь аберрация. Лучше считать его болезнью, заразной и иногда смертельной. Аваата исцеляет больные тела.

Твисп осознал, что висит высоко в воздухе, овеваемый ветром. Огромное ложе келпа простиралось далеко внизу под ним. Внезапное головокружение сдавило ему горло и грудь, наполнило его дурнотой.

— Не страшись, — ободрил его безупречный голос. — Аваата лелеет друзей и сотоварищей возлюбленной нашей Скади Ванг.

Твисп медленно задрал голову, чувствуя, как веревкообразные щупальца крепко держат его за пояс и за ноги, и посмотрел на изнанку мешка, откуда росла вся эта колышущаяся масса.

«Аваата?»

— Ты видишь то, что вы называете дирижабликом, — сообщил ему голос. — Вновь Аваата простирается в матери-море. Вновь возвышается скала. Что люди разрушили, люди и восстановили. Таким образом, вы учитесь на своих ошибках.

Неимоверная горечь нахлынула на Твиспа.

— Так ты собираешься все наладить! Чтобы больше никаких ошибок. И все прекрасно в прекраснейшем из миров.

Твиспа пронизало ощущение смеха.

— Не проецируй свои страхи на Ваату, — легко и даже шутливо промолвил безупречный голос. — Это всего лишь зеркало, в котором вы видите себя. — Голос изменился, сделавшись почти требовательным. — Ну вот! Там, внизу, твои друзья. Будь с ними добр и раздели с ними свою радость. Разве вы, островитяне, не усвоили этого урока из ошибок былого человечества?

Когда идет война, наилучшее — просто остаться в живых, таким образом увеличивая за счет себя количество нормальных людей.

Джордж Оруэлл, из Корабельных Архивов

Надвигающаяся туша Вашона уже настолько приблизилась в темноте, что Бретт различал огоньки на самых выдающихся ее оконечностях. Он сидел рядом со Скади за пультом управления, слыша, как у него за спиной разговаривают вполголоса. Большинство Корабельных клонов высадилось на станцию среди перепуганных и деморализованных Зеленых Рвачей. Накормить всех этих новоприбывших стало первоочередной задачей. Только немногие люди из гибербаков остались на грузовозе. Клон по имени Бикель стоял за спиной у Бретта, вглядываясь в тот же самый ночной вид приближающегося Вашона.

С этого Бикеля лучше глаз не спускать, подумал Бретт. Требовательный человек и мощный. И такой огромный. Все эти Корабельные клоны такие большие! А это обостряет проблему пищи до угрожающих пределов.

Кто-то пересек рубку и остановился рядом с клоном.

— Когда мы прибудем на место, предстоит много переговоров. — Голос принадлежал Карин Алэ.

Бретт услышал, как кашлянул Твисп в противоположном конце рубки. «Переговоров? Возможно. Кое-что из старой рутины еще в цене.» И то, что Твисп пережил в щупальцах дирижаблика, тоже надо добавить к этому новому знанию.

«… возлюбленная Скади Ванг.»

Бретт взглянул на профиль Скади, четко очерченный в неярком свете приборов перед ней. При одной только мысли о Скади что-то вздымалось в груди Бретта. «Возлюбленная, возлюбленная», подумал он.

Двойная аллея голубых огоньков, обозначающих вход в главную гавань Вашона, показалась прямо перед ними. Скади безошибочно ввела судно а нее.

— Там уже медики поджидают Теджа, — напомнила Скади. — Надо бы перенести его поближе к люку.

— Верно. — Они услышали, как Алэ вышла из рубки.

— Это суша прямо под островом? — спросил Бикель.

Бретт содрогнулся. Эти пришельцы все такие громогласные!

— Это суша, — ответила Скади.

— Она подымается метров на двести в высоту, — сказал Бретт. Ему пришлось напомнить себе, что ни новоприбывший, ни Скади не различают очертаний суши так ясно, как он.

Судно уже входило в гавань Вашона. Бретт отворил аварийный люк над головой и высунулся, высматривая привычные очертания так хорошо знакомой ему гавани. Казалось, он ознакомился с нею тысячелетия тому назад. Место, которое юноша занимал в рубке, предоставляло ему великолепный обзор — вот сигнальные огни, островитяне, которые готовятся поймать причальный конец, когда Скади заглушит двигатели. Шипение двигателей стихло. Судно покачнулось и причалило к пузырчатке. Скади включила освещение.

Знакомые лица окружали его — островитянские лица, которые он изо дня в день видел вокруг себя. А кроме них — давно знакомая вонь Вашона.

— Фу-у, — фыркнул Бикель — Ну и воняет же здесь!

Бретт почувствовал, как рука Скади обвила его шею, и ее голова приблизилась к его уху.

— Я не против запаха, любимый, — прошептала она.

— Мы тут все вычистим, когда переберемся на сушу, — сказал Бретт. Он взглянул на огромную скальную массу, в свете звезд возвышающуюся над Вашоном. Туда ли следует отправиться им со Скади? Или им следует вернуться вниз и трудиться, возводя другие участки суши, подобные этому?

— Это там не Бретт ли Нортон? — окликнул его чей-то голос из гавани.

— Здесь я!

— Твои родные ждут тебя в Галерее Искусств. Говорят, что прямо дождаться тебя не могут.

— Вы им не скажете, что я буду ждать их в «Бубновом тузе»? — спросил Бретт. — Я хочу их познакомить кое с кем из моих друзей.

— Господи Исусе! — Голос стоящего за спиной у Бретта Бикеля был полон дикого изумления. — Только посмотрите на всех этих уродцев! Да как, черт возьми, такие люди вообще живут на свете?

— Пресчастливо, — отрезал Бретт. — Привыкай к ним, клон. Для нас они прекрасны. — Он осторожно потеснил Скади, давая понять, что хотел бы покинуть свое место за пультом.

Они вместе покинули свои места и посмотрели на возвышающуюся над ними фигуру Бикеля.

— Как ты меня назвал? — осведомился Бикель.

— Клон, — повторил Бретт. — Каждое живое существо, которое Корабль принес на Пандору, было клоном.

— Ага… ага… — Бикель потер подбородок и выглянул в гавань. Новоприбывшие возвышались над островитянами.

— Помоги нам Иисусе, — прошептал Бикель. — Когда мы создавали Корабль… мы и не подозревали… — Он покачал головой.

— Я бы на твоем месте был поосторожнее, рассказывая о Корабле, — предостерег Бретт. — Некоторым БогоТворителям это может не понравиться.

— Хочешь — глотай, не хочешь — давись, — огрызнулся Бикель. — Корабль был создан людьми. Такими, как я. Нашей целью было создание машинного разума.

— А когда вы преуспели в создании этого… разума, — подхватила Скади, — он…

— Он одержал верх, — произнес Бикель. — Заявил, что он — наш бог и потребовал, чтобы мы решили, каким образом будем его боготворить.

— Как странно, — пробормотала Скади.

— Лучше вам сразу в это поверить, — заявил Бикель. — Здесь хоть кто-нибудь знает, как долго мы пробыли в гибернации?

— А какая разница? — вопросом на вопрос ответил Бретт. — Вы здесь, и вы живы, и из этого вам и следует исходить.

— Эй, малыш! — окликнул его Твисп из коридора. — Пошли! Я буду ждать тебя у причала. Столько всего случилось. Тут повсюду морянские подводные патрули — рвачей отстреливают. Рвачи тоже рвутся на сушу.

— Мы идем. — Бретт взял Скади за руку и направился в коридор.

— Ваата и Дьюк исчезли, — сообщил Твисп. — Кто-то открыл бассейн, и они просто исчезли.

Бретт заколебался, чувствуя, как вспотела его рука в руке Скади. «Гэллоу?» Да нет, Гэллоу был мертв. Может, кто-то из людей Гэллоу? Бретт ускорил шаги.

Хриплый звук донесся из гавани, эхом отдаваясь в коридоре.

— Что это было? — спросила Скади.

— Ты что, никогда кукареканья не слышала? — осведомился Бикель, следовавший за ними на небольшом расстоянии.

— Их дирижаблики принесли. — Твисп вышагивал впереди. — Петухами называются. Это что-то навроде крикс.

В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир.

Христианская Книга мертвых[23]

Ваата покачивалась на ложе из побегов келпа, голова ее была приподнята достаточно высоко, чтобы видеть поверх головы Дьюка, уснувшего в изгибе ее могучего левого локтя. Восход Малого солнца заливал всю эту сцену резким горизонтальным светом. Небольшие волны подымались и опускались, их гребни увлажняли могучие листья.

Когда любой из них начинал испытывать голод, микроскопические реснички келпа проникали в кровоток, вливая питательный раствор — от келпа к Ваате… от келпа к Дьюку. А от Вааты текла в ответ генетическая информация, сохраненная в нетронутом виде в ее клетках — от Вааты к Аваате.

«Какое чудесное пробуждение», подумала Ваата.

Любопытные отростки келпа добрались до ее бассейна там, в Вашоне, а вслед за ними и большая волна, которая смыла прочь и наблюдателей, и капеллана-психиатра. Отростки нежно обхватили ее и Дьюка и увлекли их в море на поверхность ночьстороны. А там быстрое течение повлекло их прочь от поврежденной туши Вашона.

На некотором расстоянии от Вашона щупальца дирижабликов извлекли их обоих из моря и принесли в это место, где не было ничего, кроме моря.

В объятиях щупалец дирижабликов Ваата и пережила свое настоящее пробуждение.

Как чудесно… все эти сохраненные человеческие жизни… голоса… как замечательно. Странно, что некоторые из голосов возражали против пребывания в келпе. Она слышала разговор между Аваатой и одним таким по имени Киль.

— Ты меня редактируешь! — Заявил Киль. — Мой голос имел свои недостатки, и я всегда мог их слышать. Они были частью меня!

— Теперь ты пребываешь в Аваате. — Как всепоглощающе, как успокоительно звучит этот прекрасный голос.

— Ты делаешь мой голос безупречным! Прекрати это!

И верно, когда она вновь услышала голос Киля, он звучал по-иному, с хрипотцой и горловыми покашливаниями.

— Ты думаешь, что говоришь на языке моего народа, — обвиняюще произнес Киль. — Что за чушь!

— Аваата говорит на всех языках.

«Так ему и надо», подумала Ваата. Но Дьюк, разделяющий с ней осознание этой беседы, ухмыльнулся в знак согласия с Килем.

— У каждой планеты — свой собственный язык, — ответил Киль. — У каждой — свои тайные способы общения.

— Ты не понимаешь Аваату?

— О, словами ты пользуешься вполне правильно. И ты знаешь язык действий. Но ты не проникло в мое сердце — иначе не попыталось бы улучшать и редактировать меня.

— Тогда чего ты хочешь от Авааты?

— Держи свои руки от меня подальше!

— Ты не хочешь быть сохраненным?

— О, во мне достаточно любопытства, чтобы принять это. Ты показало нам чудо Лазаря, и я благодарен за то, что больше не испытываю прежних телесных болей.

— Так разве это не улучшение?

— Ты не можешь улучшить меня! Я могу улучшить себя только сам. А вы с Кораблем хоть подавитесь своими чудесами! Это одна из подлинных тайн моего языка.

— Не вполне ясно выражено, однако понять можно.

— Этот язык родился на планете, где Лазарь жил и умер, и снова жил. Род человеческий учился говорить там! Тот, первый Лазарь знал, что я имею в виду. Господом клянусь, он знал!

Когда Ваата разбудила Дьюка и выразила ему свое недоумение, он только рассмеялся.

— Вот видишь! — воскликнул он. — Нам не все равно, кто навязывает нам наши сны!

Фрэнк Герберт, Билл Рэнсом

Фактор вознесения

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда мы с Фрэнком затеяли в 1978 году писать «Случай Иисуса», договор был коротким: эта работа должна принести нам обоюдное удовольствие, поскольку она будет насквозь пронизана взаимными дружескими симпатиями. И посему мы скрепили эту клятву всеми необходимыми по такому случаю суперторжественными церемониями (некоторым нашим читателям они вполне могли бы напомнить об их детстве). Но мы-то дружили уже настолько давно, что подобные ритуалы были просто необходимы. Святость детской дружбы — это нечто особое.

Не скрою, писать книгу сообща — это то же самое, что покупать сообща машину. А поэтому… в данном деле требуется… определенная… взаимная… приглядка.

Или иначе: писать вдвоем — это вроде осознанного сожительства… или заключения брака по расчету (если хотите). Однако вышло так, что написание сего произведения попутно ознаменовалось серьезными трагедиями у обоих авторов. И только сам процесс творения спас нас тогда. Да я, если хотите знать, за все последующие пятнадцать лет так не смеялся, как тогда, когда работал с Фрэнком. Мы задумали «Фактор вознесения» как книгу, которая развеселит нас обоих, и какие бы трагедии ни отвлекали нас от ее написания, она потихоньку двигалась, а вместе с ней выпутывались из своих передряг авторы.

С характерами и обстоятельствами в «Факторе вознесения» работал Фрэнк, а все остальное досталось мне. Однако последние главы по воле Судьбы довелось писать мне в одиночку. Но сколько бы лет с тех пор ни прошло, я всегда, просматривая корректуру, чувствовал его взгляд через мое плечо и слышал одобрительный шепот: «Годится». И больше всего на свете я боялся одного — что когда книга будет завершена, это присутствие исчезнет. А мог бы догадаться — если дело касается Фрэнка, он никуда не денется.

Билл Рэнсом, порт Таунсэнд, 1987.

Не действует по принужденью милость;

Как теплый дождь, она спадает с неба

На землю и вдвойне благословенна:

Тем, кто дает и кто берет ее.

И власть ее всегда сильней у тех,

Кто властью облечен…[24]

Шекспир, «Венецианский купец», из Вашонского хранилища литературы

Джефза Твэйн мужественно боролся с болью на протяжении трех суток и вот наконец-то достиг наивысшей точки своих мук. Конечно, следователи из Воинского союза были профессионалами, а это означало, что если он во время допроса откинет копыта, то они, следовательно, лишь напрасно потратили на него силы и время. Так что за все эти трое суток непрестанной профессиональной обработки он даже ни разу не потерял сознания. Его палачи сразу поняли, что он будет твердым орешком, и в наказание за то, что его пришлось так долго «колоть», решили напоследок дать ему помучиться всласть: вздернули на обсидиановом крюке на большой высоте. Саботажников всегда подвешивали где-нибудь в людном месте за ребро в качестве «урока остальным» (вот только какой именно урок извлекут из этого остальные — это еще надо подумать…).

Но чтобы подвесить его, понадобились как-никак трое. Подлые трусы: кто ж еще будет делать подобные вещи под покровом ночи?

Левый глаз был подбит вроде как меньше правого, и потому стоило попытаться поднять над ним веко. Бледное касание рассвета смело звездную вуаль с ланит моря. На фоне разгорающегося неба начал вырисовываться темный контур крыш рыбацкого поселения и доков, работавших на проект «Безднолет».

Мятущиеся лучи прожекторов с субмарин пронизывали ночную тьму по всей акватории — от поселения в Калалоче до башенного комплекса. Бухта порта была со всех сторон защищена системой дамб и волнорезов, созданной по новому аквапроекту «Мерман Меркантил». Но хотя строительство еще продолжалось, Джефзе так и не удалось никуда устроиться на работу после того, как его лодка прохудилась, а лицензия закончилась. И дело было не в нем самом, а в его напарнике, который заныкал парочку рыбин для себя и «забыл» зарегистрировать их в порту. «Новая экономика» подобные действия категорически запрещала, и потому администрация порта «в качестве урока» наказала обоих.

По мере того, как небо светлело, Джефзе казалось, что он становится все легче и легче… словно отчуждается от собственного тела. Боль осыпалась с него, как шелуха; израненная кожа была уже слишком слабой преградой для рвущегося наружу духа… Он созерцал агонию собственной измученной плоти словно с высоты ближайшего утеса. Здесь, на юге Пандоры, световой день длится около четырнадцати часов. Интересно, сколько еще вздохов отмерено этой изломанной и ноющей от боли грудной клетке?

«Марика… — пронеслось в его голове. — Моя Марика и трое наших дарованных богами детишек… Эти, из ВС, сказали, что их они тоже арестуют…»

Они, небось, думают, что жена им чего-то расскажет… Они грозились, что и женщина, и все трое наших малышей также будут замучены. Они грозились, что начнут с детей, чтобы заставить их мать говорить. А она им ничего не расскажет… Потому что откуда ей-то знать?.. От досады и ярости Джефза зажмурил единственный зрячий глаз.

Особая служба директора в ВС натыкала в грудь и спину Джефзы десятки стальных крючков для маки толщиною с палец; луч рассвета скользнул по ним, и они засияли, словно доспехи. Обрывки канатов свисали вокруг коленей жертвы, словно килт. Блеск крюков вкупе с запахом крови очень скоро приманит рвачей. И они его наконец-то убьют.

Джефза висел распятый тысячами рыболовных крючков. Сотни их поддевали лишь кожу, зато десятки вонзались под ребра и глубоко врезались в мышцы. Большая часть крючков, продрав кожу, теперь уже свободно болталась, вызванивая приветствия утреннему бризу, но дюжины две еще упорно держали его плоть: дюжина — спину и еще дюжина — грудь. Ему казалось, что во всем этом есть какой-то свой, особый смысл… вот только они не захотели ему объяснить какой. Но зато они проболтались о таком, о чем он мечтал узнать всю жизнь.

«Тени действительно существуют! — он повторял это вновь и вновь. — Тени есть!»

О Тенях знали все, но до сих пор он не встречал ни одного человека, который когда-либо с ними разговаривал. В течение последних нескольких месяцев по головидению, радио и телику стали пробиваться волны пиратской студии вещания, именующей себя «Бой с Тенью». Вокруг заговорили о том, что это работа Теней. По всем деревням поползли слухи о том, что Тени хотят сместить самого директора Раджу Флэттери и всю его клику. «Вечерние новости» исправно освещали дневную активность Теней: задержки поставок, кражи продовольствия и откровенный саботаж. Короче, любые неполадки, накладки и даже природные катаклизмы средства масс-видео нынче объявляли исключительно терактами Теней против директора. А пиратские выпуски «Боя с Тенью» только подливали масла в огонь.

Джефза даже попытался поискать возможность связаться с ними. Но ему ничего не удалось. И все же «Бой с Тенью» вселил в него новую надежду на то, что однажды он снова ощутит себя человеком. И тогда он сам для себя решил делать то же, что и они, пусть и в одиночку.

Он понял, что удар надо нанести в самое сердце проекта: уничтожить главную энергостанцию, питавшую резиденцию директора и весь Калалоч.

Он выбрал для акции регенерирующую станцию, снабжавшую водородом, кислородом и электричеством все космические программы директора. Стоило только взорвать цитадель ПБ, весь проект основательно пошатнулся бы! И бедняки не пострадали бы — в этом Джефза был уверен: до сих пор тысячи из них прекрасно обходились без электроэнергии. Больше всего пострадали бы именно Флэттери с его «Безднолетом»! Однако ему следовало бы подумать о том, что служба охраны это тоже прекрасно понимает и потому забывать о ней было непростительной глупостью.

Методы допроса и слежки охранки оставались действенными с незапамятных времен, и Джефзу довольно легко вычислили, а затем три дня допрашивали. А он ведь так ничего и не успел сделать…

А теперь любое движение мышц приводило к звяканью стальных крючков. Большая часть ран уже не кровоточила. Зато мухи облепили тело с ног до головы. И два плоскокрыла одновременно вцепились в икру левой ноги, но почему-то пока только махали крыльями, словно в ритуальном танце, а свои ядовитые зубы в ход не пускали.

«Рвачи! — буквально молился Джефза. — Чем так болтаться… лучше уж пусть будут рвачи! Но пусть все случится очень быстро!»

Так вот зачем его тут подвесили — как приманку для рвачей! Когда демоны на него набросятся, какой-нибудь из них, осатанев от жадности, сам попадет на крючок! И тогда его шкуру можно очень выгодно продать в деревенской лавке. Джефза даже краем уха слышал, как его палачи заранее делили между собою прибыль. Ему оставалось надеяться только на то, что хищник будет милосерден и прикончит его сразу.

…Во рту так пересохло, что после каждого приступа дикого, неуправляемого кашля губы трескались до крови.

И жажда была не только физической — в последние минуты жизни Джефза мучительно жалел, что не успел сделать двух вещей: присоединиться к Теням и соприкоснуться с ее святостью Кристой Гэлли. Ладно, с Тенями он хоть попытался связаться…

Прикованный рыболовными крючками к скале, Джефза бросил прощальный меркнущий взгляд на владения директора. Сотни огоньков окон.

«Одно из них — это ее окно, — пронеслось у него в голове. Боль куда-то ушла, и крючки уже почти не мешали. — Был бы я Тенью, я бы выкрал ее оттуда…»

Криста Гэлли была святой. Таинственной девственницей, рожденной в недрах келпа двадцать четыре года назад. А когда люди директора пять лет тому назад разбомбили один из них, Кристу Гэлли обнаружили внутри, и она явилась людям. То, что она исхитрилась подняться из недр келпа к людям живой, простые люди типа Джефзы и его жены до сих пор называли не иначе как чудом.

Повсюду роились слухи о том, что явление Кристы Гэлли — это начало искупление греха Пандоры. Она якобы излечит болящих, накормит голодных и даст напутствие умирающим. Но директор, главный капеллан-психиатр, быстро спрятал ее от людей.

«Ей нужна защита и помощь, — заявил он. — Она выросла в келпе, а теперь ей надо понять, что такое — быть человеком».

Да уж кому еще учить ее быть человеком, как не нашему Флэттери… Нынешняя боль открыла Джефзе, что она такой же раб директора, как и все остальные пандорцы. Джефза понял, что он давно уже пойман — только те путы были невидимы: кандалы обязанностей, тенета пропаганды и вонзившийся ледяным клыком прямо в затылок крючок страха.

Он молился о том, чтобы охранники не сумели найти Марику и детишек… Ведь люди есть люди — и спрятать между ними людей так же просто, как рыбу в рыбьей стае…

«А может быть…»

Джефза потряс головой и вновь услышал звяканье крючков.

И все же он не чувствовал больше ничего, кроме омовения морозного восточного ветра. Словно он вновь на берегу моря. И волны колышут листья келпа…

«Там! В главном здании! В том окне!..»

Лицо выглянуло на миг и тут же исчезло, но сердце Джефзы продолжало биться, как сумасшедшее. Его единственный зрячий глаз вновь застлала тьма, но он был уверен, что видел именно тот светлый лик… Он все же увидел ее! Саму Кристу Гэлли!

«Она не ведает об этом, — подумал он. — Если бы она понимала, каким чудовищем является Раджа Флэттери, она уничтожила бы его в одну секунду! Да, если бы она только знала, она спасла бы нас всех!»

И вновь его мысли вернулись к Марике и малышам. И… Нет, это был не сон… Он ясно видел, как жена со смехом бежала, подхватив детишек за руки, вдоль бесконечного побережья. А солнце так ярко светило, и не было никаких «жучков»! И босые ноги утопали, вязли в густой сочной траве…

Раздавшийся неподалеку вопль рвача прервал его забытье. И Джефза вспомнил, что на Пандоре нельзя гулять босиком — всюду «жучки». И что охранка и ВС недаром славятся своим профессионализмом и безжалостностью. Если они разыскивают его жену и детей, то они их найдут. Оставалось только надеяться, что рвач доберется до него раньше, чем то, что останется от Марики, подвесят рядом с ним.

И вновь мы дали очередному капеллан-психиатру право на убийство десятков тысяч как островитян, так и морян. Сам Раджа Флэттери, этот новоявленный КП, окрестил себя директором, но пусть знает: мы поцеловали кольцо и обнажили горло в последний раз!

Из первого выхода в эфир радиостанции «Бой с Тенью», 5 бунратти 493 г.

Розовые пальцы рассвета, заглянувшего в комнатку сквозь единственное окно, погладили плоскую белую подушку и слегка расцветили скудную меблировку, отчего лежащие в углах тени как бы сгустились и посинели. Хоть и стоящий на твердой земле, этот дом был создан еще из пузырчатки, как и старые добрые острова, бороздившие океаны планеты уже пять веков.

Островитяне — биокудесники Пандоры — выращивали буквально все, что им требовалось: чашки и миски, знаменитых креслопсов, изоляцию, крючки, полки и, наконец, сами острова. Вся мебель в комнате была органической, что по старым законам давало право на дополнительные карточки на снабжение, которые легко было обменять на продовольственные карточки. Но директора мало беспокоил открывшийся вследствие этого черный рынок — выгоды от ассимиляции островитян, после того как он вышвырнул их практически на голые скалы, намного превосходили эту головную боль.

Заря потихоньку разгоралась и уже полностью осветила единственный предмет роскоши в комнате — висящий в изножье кровати гобелен. В центре его были вытканы две сошедшиеся в крепком пожатии руки. Под ними навстречу друг другу плыли стая красных и синих рыбок и стебель келпа с широкими зелеными листьями. В центре оранжевый плавник сплетался с листом — что вместе составляло стилизованное изображение оракула. По мере восхода солнца краски на гобелене все ярче разгорались, и вскоре можно было различить каждый стежок. На кровати, стоящей под ковром, спала женщина. Грудь ее мерно вздымалась и опускалась.

Солнечный свет согнал ночные тени на пол а затем растолкал их по углам. Островитяне очень любили свет и потому, выращивая острова, проектировали как можно больше затянутых плазмагласом окон. Даже теперь, когда большинство из них были накрепко привязаны к твердой земле, они не могли отказаться от старых пристрастий. Если моряне в своих подводных жилищах вешали на стены искусные картины, изображавшие пейзажи, то островитяне предпочитали впускать в дома побольше света, ветра и запахов — короче, саму жизнь. И хоть комнатка была маленькой, с низким потолком, света в ней хватало.

Квартира была легальной и занимала весь второй этаж дома, принадлежащего хозяину недавно открытой в порту кофейни «Бубновый туз», что находилась на первом этаже. Прямо под окном торчал стальной прут, с которого свисала на цепочке огромная белая чашка.

Тихий плеск волн у мола почти совпадал с ритмом дыхания спящей. Лишь иногда его заглушал вопль охотящегося крикса или пение на ветру вант проходящей мимо лодки.

Рассвет озарил сидящую у кровати фигуру. Абсолютно неподвижный, человек лишь время от времени, не отводя глаз от спящей, почти механически подносил к губам чашку с водой и так же машинально вновь ставил ее себе на колено. Чашка считалась на континенте раритетом — она была вырезана из дерева еще на островах и инкрустирована сверкающим в утренних солнечных лучах перламутром. Держащая чашку рука была мужской, хоть и не отмеченной следами тяжелого труда, однако и не холеной, как у бездельника.

Внезапно мужчина склонился к спящей, чтобы понять, насколько глубока ее странная дремота с открытыми глазами. Льющийся в окно свет становился с каждой минутой все ярче, и черные тени начали медленно сползать под кровать.

Бен Озетт осторожно поправил покрывало, сползшее с обнаженных плеч девушки, — от окна ощутимо тянуло холодом. Несмотря на то, что солнце било ей прямо в лицо, зрачки ее больших зеленых глаз были расширены, занимая почти всю радужку. Мужчина заслонил от нее солнце рукой, но девушка никак не отреагировала. Он вздрогнул.

И причиной тому была отнюдь не утренняя свежесть.

Портрет лежавшей перед ним девушки следовало бы рисовать одной белой краской, используя лишь некоторые ее оттенки: волосы, брови и ресницы были льняными, а кожа — как тончайший светящийся перламутром фарфор. Спереди ее густые кудри были довольно коротко подстрижены, но сзади доходили до плеч. Эта прическа была идеальной рамой для двух лучистых зеленых глаз. Мужчина невольно протянул руку к подушке, на которой покоилось это чудо… Но тут же ее отдернул.

Его обрисованный солнцем профиль выдавал потомка морян — типичные для них высокие скулы и орлиный нос. За годы работы на головидении Бен Озетт стал настолько знаменит, что теперь его лицо для большинства жителей планеты было не менее родным, чем лица братьев или мужей. Как, впрочем, и голос, который слушатели узнавали после первых же произнесенных им слов. Кроме того, Озетт писал сценарии для «Боя с Тенью» и сам работал с камерой, а на экран выходил загримированный Рико. И вот теперь именно на их с Рико семьи, на друзей и коллег гнев Флэттери обрушится в первую очередь.

Времени на детальный план у них с Кристой просто не было. В течение всей последней недели во время интервью они оба отмечали, что вся обслуга (включая охранников) старается держаться подальше от микрофонов. Потом съемки перенесли в парк. А вчера они просто-напросто ушли вдвоем. А остальное сделал Рико. При одной мысли о том, что сейчас их разыскивают головорезы Флэттери, у Бена пересохло во рту, и он сделал большой глоток из кружки.

«А вдруг это правда? Вдруг она действительно искусственная? — пронеслось у него в голове. — Ее красота слишком совершенна, чтобы объяснить ее игрой природы».

Если верить мемуарам директора, Криста действительно была искусственным существом, не рожденным от людей человеком, а сигомом, каким-то образом выращенным келпом. Когда ее вытащили из моря, врач, обследовавший ее первым, поставил следующий диагноз: «Зеленоглазая женщина-альбинос в возрасте около двадцати лет; расстройство дыхания вследствие поглощения морской воды; возбуждена, кратковременная память превосходная, долгосрочная память очень слабая (если не отсутствует вообще)… Ретроградная амнезия».

И за все пять лет, что прошли с того дня, когда она появилась на поверхности моря, и во всех «Новостях» Флэттери не подпускал к ней ни одного человека, кроме сотрудников своей лаборатории. Бен попросил разрешения сделать о ней передачу из чистого любопытства, но неожиданно для себя настолько увлекся материалом, что это перешло все границы. Директора он давно уже ненавидел и теперь, глядя на спокойный сон Кристы, не испытывал ни малейшего сожаления о содеянном. Сейчас он уже готов был признаться себе, что с самой первой встречи с ней знал, что так кончится. Это был лишь вопрос времени. Слишком давно он сражался с Флэттери и головидением.

В последней передаче «Боя с Тенью» он открыто назвал головидение фабрикой дезинформации и монопольным агентом пропаганды Флэттери и заявил, что утраченное доверие зрителей голо сможет вернуть только тогда, когда перейдет в руки рабочих. А накануне он повторил почти то же самое ассистенту режиссера.

Дело в том, что однажды он обнаружил, что, оказывается, их съемочная группа на корню продана Флэттери для выпусков так называемых «Новостей» (передачи, крепко сварганенной профессиональными развешивателями лапши на уши). В результате Бену с Рико пришлось обзаводиться собственной аппаратурой — они хотели минимально зависеть от всемогущего директора. Теперь они загружены до предела на ТВ, и плюс к тому у них есть еще пиратская программа «Бой с Тенью», за которую никто им не платит.

«И еще на нас идет охота».

Бен откинулся на спинку старенького креслопса и решил пока не будить девушку. Из всех опасностей, угрожавших Пандоре, возможно, именно эта спящая блондинка была самой страшной. Ходили слухи, что любое прикосновение к ней смертельно для нормального человека. И это уже не было продуктом «фабрики сплетен» директора.

Тем не менее… Бен недавно осмелился коснуться ее, но к мертвым себя причислять как-то пока не собирался.

Еще в народе говорили, что она светится изнутри.

«Криста Гэлли», — выдохнул он.

На секунду дыхание спящей сбилось; она глубоко вздохнула раз, другой… а затем ее грудь снова стала подниматься и опускаться в прежнем спокойном ритме.

Зеленые глаза Кристы Гэлли… Сейчас они были широко открыты, и в них бил яркий солнечный луч. Но она никак не реагировала.

«Сверхъестественно».

У последней любимой Бена (той, с которой был самый долгий роман) глаза были карими. А если уж совсем честно, то она, пожалуй, была его единственной настоящей любовью. Беатрис. Он словно наяву снова увидел ее глаза цвета кофе. Да, Беатрис. Они до сих пор оставались добрыми друзьями, и даже теперь, когда случайно встречались, сердце Бена чуть не выпрыгивало из груди.

А встречались они постоянно, сталкиваясь в коридорах головидения.

Беатрис вела ежедневную передачу, освещавшую космический проект директора, и часто отсутствовала на студии неделями. Бен же был независимым журналистом и снимал экстремальные репортажи об землетрясениях и спасательных работах, лагерях перемещенных островитян и, конечно же, о келпе. Последним его материалом была история спасенной из келпа Кристы Гэлли и ее дальнейшей жизни среди людей.

Флэттери дал согласие на серию передач, а Бен дал согласие не разглашать информации о ее спасении и последующей реабилитации. Эта работа ввела его в ближайшее окружение Раджи Флэттери, но одновременно как-то отдалила от Беатрис. Вскоре «фабрика сплетен» на головидении запустила слушок о том, что у нее намечается роман с командиром орбитальной станции Дварфом Макинтошем. Бен сам виноват в том, что они с Беатрис разлучились почти на год. И ведь он знал, что она со временем обязательно найдет ему замену. И когда это наконец случилось, ему ничего не осталось, как только смириться с фактом. Беатрис Татуш была самым блестящим журналистом на головидении и одним из самых неутомимых. Как и Бен, она снимала сюжеты для «Вечерних новостей», а также вела еженедельную передачу о проекте «Безднолет», проекте директора, постоянно порождавшем массу дискуссий и споров как в области религии, так и по части экономики. Беатрис воспевала проект, Бен же был ее оппонентом. Как хорошо, что он не втянул ее в работу над «Боем с Тенью». По крайней мере, сейчас ей не нужно будет спасаться бегством и прятаться.

Ах эти ее темные глаза…

Бен тряхнул головой, чтобы вернуться к действительности и выкинуть из головы образ Беатрис. И ее огромные глаза и широкая улыбка растворились в заливавшем комнату солнечном свете.

Грезящая здесь, совсем рядом, Криста Гэлли с первой же встречи заставила его сердце забиться, как сумасшедшее. Несмотря на молодость, она обладала поистине энциклопедическими знаниями. Факты были ее коньком. Зато о своей собственной жизни, о двадцати годах под водой она не знала почти ничего. И по договоренности с Флэттери Бену было запрещено особо ее расспрашивать. Но это было там, в Теплице.

Она видит сны о возмездии — ну что же, пусть пока спит, он не станет ей мешать. Но когда проснется, он все же расспросит ее о том, что ей снилось, запишет, и потом они вдвоем выработают план.

И тут Озетт осознал, что все это само по себе похоже на сон. Впрочем, план уже был, и он, Бен, будет следовать ему до конца… Как только Операторы сообщат его дальнейшую задачу.

Сегодня ей предстоит впервые убедиться в том, что люди сделали из Кристы Гэлли миф, что они превратили ее в святую, которую слишком долго от них прятали. Откуда ей знать — ей, прожившей двадцать четыре года взаперти, — что это значит, когда люди превратили тебя в свою богиню. Бену оставалось только надеяться на то, что, когда грянет гром, она будет милосердным божеством.

Кто-то зашел в дом. Бен тут же выпрямился и отставил чашку. Рука непроизвольно потянулась к карману, в котором на месте привычного диктофона теперь лежал старенький лазер Рико. Внизу зажурчала вода и раздался скрип кофемолки. От аромата свежемолотого кофе в пустом желудке противно заныло. Бен пригубил воды и снова откинулся на спинку креслопса.

С приходом рассвета картины из прошлого словно выцвели. Если бы можно было так просто избавиться и от постоянного нервного напряжения! Бен не мог избавиться от него уже много лет — слишком жесток и опасен был окружавший его мир. Но теперь у него появился шанс его изменить, и он не позволит себе упустить такую редкую возможность!

А вот Беатрис отказывалась замечать диктаторские замашки Флэттери: она грезила звездами и космосом и была готова поверить во что угодно, лишь бы приблизиться к своей мечте. Мечта Бена была гораздо ближе — у него под ногами. Он верил, что Пандору можно превратить в лучший из миров. Нужно только сбросить с трона директора — и все. Но теперь, когда его жизнь пошла наперекосяк, он вдруг в первый раз ощутил укол сомнения в своей правоте.

Бен был рад приходу рассвета. В темноте приятно помечтать и вспомнить о чем-то, но при свете он всегда чувствовал себя уверенней. Судьба миллионов людей спокойно посапывала в крохотной комнатушке. Криста может быть как спасительницей человечества, так и его ангелом-разрушителем.

Или вообще никем.

Но «Бой с Тенью» сделает все, чтобы она стала спасительницей. Бен и Криста Гэлли стояли у самого края котла, в котором бурлили две конфликтующие силы, раздиравшие Пандору на куски: смертельная хватка директора на горле человечества и взаимосвязь людей и Авааты, сдерживающая разгул капеллан-психиатра на планете.

Криста Гэлли была рождена келпом, Аваатой. Она была натуральным метисом Авааты и людей и предположительно единственным выжившим потомком из длинной династии поэтов, пророков и генных инженеров.

Она получила знания, генетически накопленные келпом в процессе переработки информации от людей. И не только от них. Она ничему никогда не училась, но знала все. В течение почти двадцати лет ее мозг беспрестанно заполнялся сведениями обо всем, что касается людей, — от самого прекрасного до самого жуткого. Любое происходившее в мире событие тут же отдавалось в ней эхом. Но эхо порождали не только люди.

Это были мысли чужих, мысли Авааты, и именно их так боялся Флэттери.

«Келп заслал к нам шпионку, — почти сразу, как только ее нашли, заявил он. — Никто не знает, что они ей там вкачали в подсознание».

Для генетиков Криста Гэлли представляла собой одну большую ходячую тайну. Те из них, кто отличался религиозностью, просто заявляли, что она «чудо, облеченное в плоть».

«Я сделала это сама, — сказала она в первом же интервью. — Мы все так делаем».

А в следующем добавила: «Я просто очень тщательно покопалась в собственной ДНК».

Страх заставлял Флэттери прятать Кристу в его персональной лаборатории, называя это «защитной опекой». И это при том, что в течение всех последних пяти лет на всей планете не утихало волнение, вызванное ее явлением из моря! «Защита» обеспечивалась службой безопасности директора. И теперь директорская охранка вышла на охоту за сбежавшей дичью.

«А ведь она может оказаться и чудовищем, — поймал себя на мысли Бен. — Эдакая двуногая живая бомба с часовым механизмом, установленным Аваатой… но на какой срок? И для чего?»

Гигантское тело келпа, которого еще называли Аваатой, управляло всеми течениями в морях Пандоры, а следовательно, от него зависело все судоходство в планетарном масштабе. И именно она, эта совокупность всех разрозненных вследствие исторической ошибки келпов, смягчала последствия влияния на Пандору двух солнц. Так что жизнь на планете была возможна исключительно благодаря ей.

Как и многие другие, Бен считал, что Аваата разумна.

Криста Гэлли пошевелилась, натянула повыше покрывало, и ее дыхание вновь выровнялось. Бен знал, что если убить ее прямо сейчас, пока она спит, то это не исключает немалую вероятность, что человечество (и он сам в том числе) будет спасено. Он неоднократно слышал подобные предостережения от работавших в команде Флэттери радикалов.

Не исключает немалую вероятность…

Но теперь Озетт верил, что эта девушка пришла в мир, чтобы его спасти и создать новый, в котором сумеют мирно ужиться и люди, и Аваата. И ради этого он был готов защищать ее и охранять каждый ее вздох… Ради этого.

И еще ради зародившейся в его сердце новой любви.

Спайдер Неви уже пустил свою свору по их следу. Бен сумел оборвать короткий поводок, на котором директор водил Кристу, но все остальное она сделала уже сама. Она и Рико. Бен понимал, что поводок легко может превратиться в удавку, в силок для него самого, а затем и для нее. И поэтому ему нужно было быть очень осторожным и сделать все, чтобы этого не случилось. Флэттери не скрывал, что на всей планете нет ничего ценнее и опаснее Кристы Гэлли. И можно было не сомневаться в том, что тот, кто устроил ей побег, будет «примерно» наказан.

Бену было уже сорок. Ему исполнилось всего пятнадцать, когда острова Гуэмес не стало. И в тот день он был на острове. В тот самый день, когда были разрезаны на куски, сожжены и утоплены десятки тысяч островитян. Огромная подводная субмарина морян, оснащенная келпорезами и ракетами, перепахала весь старинный рукотворный остров, сметая все на своем пути. Бену повезло, что он оказался на самом берегу: в тот момент, когда адская машина ударила снизу в центр острова и прошила его насквозь, юноша потерял равновесие и полетел в красное от крови море.

В последующие годы своей жизни он видел столько катастроф и столько раз бывал в опасности, что у него выработалось шестое чувство, предупреждавшее о надвигающейся беде и подсказывающее лучший путь к спасению. Но жизненный опыт хорош только пока ты жив. А ведь на время романа с Беатрис он легко утешился и позволил себе забыть свои прежние кошмары. Он и представить себе не мог, что это может случиться вновь, до того дня, пока не встретил Кристу Гэлли. Кристу, на встречу с которой напросился, подсознательно надеясь встретить в команде Флэттери Беатрис. В тот день Криста ему шепнула: «Помоги мне». И он тут же утонул в ее зеленых глазищах. Оставалось только кивнуть и прошептать: «Конечно».

«В ее подсознании сокрыта огромная мудрость, — подумал он. — И если она сумеет ее пробудить, не разрушив при этом себя, она сможет спасти нас всех».

Даже если это было не так, Бен знал: Флэттери считает это правдой, что хорошо уже само по себе.

Криста повернулась во сне на бок, но лицо ее так и осталось в солнечном луче.

«Говорят, тебя надо беречь от света, — думал Бен. — Беречь от келпа, беречь от моря. Не прикасаться к тебе». Во внутреннем кармане он постоянно таскал инструкцию, предписывающую, что нужно сделать, если случайно коснешься ее обнаженной кожи. «А что подумали бы ее исследователи, если бы узнали, что я с ней целовался?»

Бен усмехнулся и в очередной раз поразился тому, что здесь, рядом с ним, в этой жалкой комнатушке, находится источник небывалой силы.

Директор заранее позаботился о том, чтобы ни одно из интервью Кристы Гэлли не попало в эфир. По его приказу эфирное время Бена отдали Беатрис с ее прославляющим Флэттери проектом «Безднолет».

«Похоже, Беатрис совсем ослепла, — думал Бен. — Идея освоения пространства настолько ее зачаровала, что она не думает о цене, которую придется за нее заплатить».

Флэттери боялся, что Криста может выйти с келпом на связь, и поэтому держал ее под охраной, убеждая девушку, что это делается «для ее же собственной безопасности, для учебы и для сохранности всего человечества». Несмотря на еженедельные визиты к директору, Беатрис не проявляла к Кристе Гэлли ни малейшего интереса. Однако, когда Бену понадобились интервью с этим феноменом, Беатрис оказала ему всяческую поддержку.

«А может, она и сама захотела видеть меня почаще?»

Беатрис, как и Бен Озетт, находилась в зените своей славы, а это порождало легкое соперничество. Бен до сих пор не мог понять, как Беатрис позволила себе упустить такой пиковый материал, как история Кристы. И очень хорошо, что упустила.

Просто замечательно.

Огонь души сгорает чаще, чем тлеющий под слоем пепла уголек.

Гастон Башлар, «Психоанализ пламени»

Пригревшегося в уютном гнездышке на огромной груди матери Кэлана разбудили шум драки и громкие ругательства где-то в хвосте очереди. Часы на башне пробили пять раз. Столько же, сколько пальцев у него на руке. Столько же, сколько ему лет. Мальчик даже не взглянул на дерущихся: мама всегда говорила, что не видать удачи тому, кто попусту пялится на тех, кому она уже изменила. Зато к нарушителям спокойствия тут же, размахивая шокерами, устремились двое патрульных. Гвалт позади на минуту усилился, а затем резко оборвался, и больше уже никто не посягал на утреннюю тишину.

Когда мальчик и мать проснулись, она закутала сына в свою огромную шаль, еще хранившую после сна уютное тепло. К тому моменту, когда часы пробили пять, они провели в очереди уже шестнадцать часов. Но мама предупреждала его, что это может быть очень долго. И если накануне Кэлан несколько раз бегал вдоль очереди, чтобы проследить ее продвижение к воротам продуктового склада, то теперь ему хотелось только одного — поскорее домой.

Но оставалось недолго — последние пару часов они проспали уже у самых ворот, и сейчас мальчик услышал, что и там проснулись: послышались шаги и скрежет отодвигаемых засовов.

Мать тут же с готовностью подхватила заготовленные судки и мешки. У Кэлана тоже был рюкзачок, который мама сама ему сшила, и мальчик не снимал его с тех самых пор, как они вышли из дому. Он хотел быть готовым в любой момент: ведь это же его работа — нести домой рис. Вчера, когда их очередь наконец подошла, как раз пробило полночь, и ворота закрылись буквально перед самым носом. Мама помогла Кэлану прочитать висящую на створке табличку: «Перерыв на уборку с 12 до 5». Теперь ему не терпелось приступить к своей работе, чтобы поскорее оказаться дома. Но мама удержала его за воротник:

— Погоди еще чуть-чуть. У них еще не все готово. Если мы сунемся сейчас, нас выгонят пинками.

Стоявшая за Кэланом старуха прищелкнула языком и прошипела:

— Посмотрите-ка на этого!

Костлявый палец указал на мужчину, который бежал по их улице, закрыв руками уши. Он так часто оглядывался на доки, что почти не видел, куда ступает, и потому поминутно спотыкался. Пробегая мимо очереди, он вжал голову в плечи и так выпучил глаза, словно боялся, что на него немедленно бросятся и тут же съедят. Охранники лениво двинулись наперерез к бегущему, но он от испуга припустил еще быстрее и вскоре исчез в конце улицы, оглашая ее нечленораздельными воплями.

— Переселенец, — вздохнула старуха. — Он из тех, кого репатриируют с островов на твердую землю. А для них это нож острый. — Ее сиплый голос приобрел обличительные интонации. — Да обрушится неизбывный гнев Корабля на голову этого нечестивца Флэттери, да получит он…

— Тих-ха там! — рявкнул патрульный, и бабка, сообразив, где находится, прикусила язык.

Но по очереди уже тихонько поползли недовольные шепотки. Кэлан давно привык к разговорам такого рода — с того самого дня, как они переехали сюда с острова. У семейного костра каждый вечер только и говорили о том, как нелегко дался им этот переезд. Сам он моря не помнил, но мама частенько ему рассказывала, как оно прекрасно и какой у них был чудесный маленький островок. Мама даже знала по именам всех умерших задолго до рождения Кэлана предков их семьи.

Очередь заволновалась, и по ней, словно волна по змеиному телу, пробежало: «Отпирают…», «Эй, вы там, отпирают!», «Отпирают, сестра!», «Отпирают!!!»

Мать вновь подхватила тяжелый мешок с судками и, чтобы удержать равновесие, оперлась плечом о ворота.

— Полегче, сестричка! — Охранник со шрамом на лице протиснулся между ней и Кэланом и стукнул ее дубинкой по ноге. — Подай назад. Давай! Сама знаешь, что…

Женщина, не слова не говоря, взвалила мешок на плечо и упрямо шагнула вперед, оказавшись с громилой лицом к лицу. Но он не отступил. Кэлан первый раз в жизни увидел человека, который не спасовал перед его мамой.

— Приготовьте карточки. В алфавитном порядке, справа налево, — пробурчал охранник. Теперь дубинка шлепнула женщину по ягодице. — Давай, шевелись.

Сзади поднажали, и напиравшая толпа буквально внесла их через ворота в узкую длинную комнату. Кэлан ожидал, что они окажутся прямо на складе, но увидел ряд столов вдоль стены. Возле каждого из них стояли служащий и охранник с шокером, а выше, из прорубленных в стене окошек, высовывалось что-то, что больше всего походило на раскрытую драконью пасть.

Мама торопливо подтолкнула мальчика к ближайшему свободному столу и шепнула:

— Это конвейер. Лента уходит на склад, где для нас упакуют наш паек, а затем по ленте он приедет сюда. Мы отдадим карточки и список вон той тете, а она передаст его на склад.

— А я думал, что нас пустят прямо туда…

— Туда нам не попасть. Но по дороге домой, когда откроются лавки, нам нужно еще кое-что прикупить. Вот там и насмотришься и на товары, и на продавцов…

— Список!

Мама протянула охраннику листок, и тот передал его служащей. У кладовщицы был только один глаз, и, чтобы прочесть, она поднесла листок почти к самому носу. Кэлан молча смотрел, как она лениво вычеркивает из их списка одну строку за другой. Но какие именно, ему видно не было. Сам он еще не умел прочитать весь список, но мама так часто ему его повторяла, что Кэлан наизусть знал, что за чем идет. Затем служащая пихнула листок (на котором была вычеркнута добрая половина строк) в щель приемника. Машина защелкала, зажужжала, и им осталось только дожидаться, когда по конвейеру доставят их паек.

Кэлан встал на цыпочки и заглянул в окошко, но увидел только бесконечную черную ленту и каких-то людей, перетаскивавших с места на место пакеты.

Мама сказала, что рыбу они купят в лавке. Кэлан хихикнул: чудно — им, семье рыбака, разрешено есть только ту рыбу, что куплена в магазине. Один рыбак, работавший вместе с отцом, года два тому назад исчез. И Кэлан как-то подслушал разговор родителей: мол, это случилось только потому, что тот, сдавая улов в доке, несколько рыбешек спрятал для себя.

Первым на конвейерной ленте показался красивый зеленый пакет с рисом. С виду он казался гораздо тяжелее, чем пять кило. Мама помогла Кэлану запихнуть его в рюкзачок, сшитый как раз по мерке, но не успел мальчик его надеть, как со всех сторон раздались крики, толпа заходила ходуном, и женщину с сыном сбили с ног. Вдвоем они заползли под стол и, скрючившись, стали дожидаться, когда все кончится. Прямо над головой лязгнули закрывающие окошки тяжелые ставни, а входная дверь с грохотом захлопнулась. Тут же у входа завязалась драка: снаружи прорвалось человек пятнадцать, и охранники заработали дубинками.

— Мы хотим жрать! — кричал один из прорвавшихся. — Мы хотим жрать сейчас, а не завтра!

Сдаваться они не собирались, и вскоре на полу появились первые пятна крови. Грабители достали оружие — заточки с обмотанными изолентой ручками и куски кабеля. Озверевшие люди яростно резали и лупили друг друга, а те, кто пришел сюда подобно Кэлану с матерью и честно отстоял очередь, в ужасе попрятались под столы.

Один из налетчиков вдруг сграбастал рюкзачок Кэлана, но мальчик вцепился в него изо всех сил. Бандит дернул и почти вытащил драгоценную добычу из-под стола, но мальчик висел на ней, как рвач. Лицо грабителя было залито кровью, сочащейся из разбитого носа.

— А ну отдзынь, пацан, — прохрипел он, тяжело дыша и обдавая Кэлана запахом гнилых зубов, — не то грабки оторву!

Но мальчишка держался за рюкзак обеими руками и отдавать его не собирался.

Тут подоспел охранник и врезал громиле по затылку шокером. Удар был так силен, что даже вцепившегося в пакет Кэлана и то тряхануло. Грабитель на секунду застыл, а затем с протяжным вздохом осел на пол, растянулся… и больше не шевелился. Жизни в нем было не больше, чем в куле с рисом.

Мама снова затащила сына под стол и баюкала в объятиях до тех пор, пока всех налетчиков не обездвижили. Кэлан старался не смотреть на разбитые лица и пятнавшие все вокруг кровавые брызги. Но они были повсюду. И он спрятал лицо на груди у мамы. А затем услышал, что она тихо всхлипывает.

Кэлан мог закрыть глаза и ничего не видеть, но уши заткнуть не мог, потому что все еще цеплялся за рюкзак. И он слышал тихий мамин плач и ругательства охранников, выволакивающих тела мятежников и дубинками отгоняющих от входа толпу.

— Ох, сыночка! — тихонько подвывала мама. — Это не место для тебя! Да и никому другому тут тоже не место!

Кэлан успокоился, он больше не слышал криков охраны и стонов побитых: в маминых объятиях было тепло и уютно, и он обеими руками прижимал к груди рюкзачок с рисом.

Гибернация человека относится к спячке животных так же, как та — к бодрствованию. Гибернация тормозит процессы метаболизма практически полностью. Это скорее род смерти, нежели род жизни.

Политехнический словарь, 155-е издание

Раджа Флэттери, директор, снова проснулся от собственного крика. Всегда один и тот же кошмар: жуткая бесформенная масса облепляет его голову, а затем отрывает ее от шеи. Тела он больше не чувствует, но голова по-прежнему мыслит и откуда-то знает, что ей придется бессильно наблюдать продолжение экзекуции. Щупальца массы тянутся к телу и, превратившись в женские пальцы, начинают кусок за куском отрывать мясо от костей с противным тихим треском — словно спичку зажгли… Он проснулся от тщетных попыток вернуть свою плоть на место и приладить ее к костям.

Этот кошмар терзал его каждую ночь все двадцать пять лет с тех пор, как он очнулся от гибернации. Он не хотел себе в этом признаваться, но после его решения относительно когда-то столь любимой им Алисы Марш сны стали еще страшнее. И строились они всегда по одной и той же схеме… Ночь за ночью его мышцы пронзала дикая боль, словно кто-то вытягивал из него вены. И то, что когда-то он прошел на Лунбазе курс, давший ему титул капеллан-психиатра, мало чем могло помочь в такой ситуации. Врач давно сдался в попытках исцелить самого себя.

«Пора бы уже привыкнуть, — убеждал он себя. — Похоже, какое-то время это придется просто терпеть».

Но даже после сеанса самовнушения он видел в зеркале лишь потерявшего всяческую надежду измученного человека. И горькая складка между рефлекторно сдвинутыми бровями лишь ужесточала и без того мрачное выражение лица. Однако однажды он нашел эту гримасу достаточно выразительной и попытался запомнить, чтобы когда-нибудь при случае использовать ее. Какого же цвета у нее были глаза?

Он не помнил. Может, и карие. Образ Алисы Марш выцвел с годами, словно выгоревшая на солнце старая газета. И, похоже, теперь эта женщина в его жизни значила не больше, чем устаревшая сенсация.

Флэттери посмотрел своему отражению в глаза, но тут его внимание привлекли слабые разноцветные вспышки на плескавшемся в волнах под его окном келпе. Он и не подозревал, что это уже настолько зрелый экземпляр. Давным-давно уже обсуждалась гипотеза, что келпы таким образом общаются.

Но если и так, то с кем?

По распоряжению директора все находящиеся под надзором Службы контроля над течениями келпы подрезались при первом же появлении огней.

Из соображений безопасности.

«После появления огней всегда жди неприятностей». Раджа прекрасно помнил, что этот экземпляр был неделю назад основательно обкорнан. Оба — и Алиса Марш, и Макинтош — так надоели ему разговорами о келпах, что он научился пропускать все их сентенции мимо ушей. Но одно высказывание все же врезалось в память: в последнее время рост келпов резко усилился и приобрел характер демографического взрыва. Радже даже совали под нос какие-то графики и диаграммы, но он так и не удосужился их изучить. Флэттери поставил мысленную галочку: надо приказать снова подрезать этот келп.

За призрачно мерцающим келпом сияли реальные огни Калалоча. Тусклые фонари транспортников сновали по всему центру — от ракетодрома проекта до очереди. Будь он сейчас снаружи, то услышал бы нескончаемый скрежет камнедробилки и шипение сварочных аппаратов.

«Криста Гэлли», — вспомнил Флэттери и взглянул на часы. Выходит, он спал не больше часа. Где бы она сейчас ни находилась вместе с этим Озеттом, раньше чем закончится комендантский час они не посмеют высунуться. А вот тогда им будет даже слишком легко затеряться в толпе спешащих на смену рабочих: два неприметных обывателя, идущие по своим делам…

А еще каждый божий день в Калалоч прибывали толпы этих грязехлебов, которых уже давным-давно пора было в приказном порядке прекратить именовать беженцами, чтобы больше с ними не канителиться. Теперь, когда головидение полностью перешло под его контроль, он сможет сосредоточиться на том, как прижать к ногтю эту диссидентскую станцию «Бой с Тенью». Флэттери нутром чувствовал, что стержнем всей этой постоянно досаждающей ему программки был Озетт. Ну что ж, он получит редкостное удовольствие, завязав этот стержень в узел.

Неподалеку от города, на побережье, виднелось тусклое кольцо костров вокруг одного из лагерей грязехлебов. Сегодня утром он должен получить отчет Комитета по делам беженцев. Но что бы они там ни понаписали, надо будет отдать приказ отодвинуть все эти лагеря еще дальше, за черту периметра. А хотят помощи — пусть за нее платят.

Присутствие орды потенциальных штрейкбрехеров доводило фабричных и дорожных рабочих до исступления. И еще: эти лагеря привлекали толпы хищников — как диких, так и двуногих. Флэттери серьезно тревожил постоянный рост их числа — они буквально обложили город кольцом.

Пожалуй, следует переименовать Комитет по делам беженцев в Резервационный комитет.

Раджа Флэттери, лишь сравнительно недавно присвоивший себе титул директора, привык начинать работу еще до рассвета. До него доходили слухи о том, что в народе считают, будто он вообще способен месяцами обходиться без сна, и, честно говоря, они были недалеки от истины. Его персональные апартаменты напоминали скорее рубку корабля, чем жилую комнату, — столько там было различной электроники, мониторов и консолей. Ему нравилось ощущение полного контроля над ситуацией: вся планета лежала перед ним как на ладони. И из этой рубки он, директор, с полотенцем на голой шее, вершил судьбы целого мира.

Ни разу ему не удавалось за ночь проспать более двух часов кряду, чтобы не проснуться в холодном поту. В еженощно наваливающемся кошмаре он видел себя одновременно и палачом, и жертвой и сам себя безжалостно терзал, невзирая на собственные мольбы прекратить эту пытку. А еще он временами видел, как собственными руками вскрывает череп Алисы Марш и достает оттуда ее блистательные мозги… Но все это было лишь подсознательным отражением внутренней уязвимости, которую он не мог себе позволить проявить на людях. От окружающих приходилось скрывать так много… Например, накапливавшийся по капле панический ужас перед открытым космосом, который завладел им еще во время учебы на Лунбазе.

До сих пор Флэттери не спал рядом ни с одной женщиной с Пандоры. Правда, на базе у них с Алисой завязался короткий роман, но вскоре они отправились в полет, а продолжить амуры на Пандоре уже не получилось. Она упорно предпочитала постели директора возню с келпами и всячески противилась восстановлению отношений. А потом вдруг выяснилось, что Флэттери и сам не горит желанием ее вернуть.

Нет, сказать, что с женщинами у него вообще не было отношений, нельзя. Был и флирт, и секс в необходимых для Раджи пропорциях… Но после акта он сразу же отсылал любовницу в гостевую комнату, чтобы остаться со своими кошмарами наедине.

Власть — сильнейший из афродизиаков.

И к этому афоризму он относился без малейшей иронии — он не раз убеждался в его правильности.

Раджа подозревал, что мог бы получить от своих партнерш и больше, но… предложение явно превышало спрос — секс больше не приносил ему привычного удовольствия. С тех самых пор, как он впервые появился в небе над этим миром. И как бы ни был мал этот мирок, он останется его и только его. До тех пор, конечно, пока он его не покинет.

«Шесть месяцев, — пробормотал он. — Двадцать пять лет и потом всего лишь шесть месяцев…»

Лет шестьдесят тому назад на орбиту Пандоры прибыл корабль с тремя тысячами человек, спящих в гибербаках. Из всех выжили только он, Флэттери, да Макинтош. Да, и еще три органических мозга, но они, по сути дела, уже не могли считаться людьми — так, клеточная масса, опутанная проводами. Но только одна из них — Алиса Марш — прошла на Луне курс дублирования ОМ. Остальных двух Флэттери выбрал сам за высокий уровень знаний и эмоциональную стабильность.

«Меньше Земли, но больше Луны, — размышлял он, восстанавливаясь после гибернации. — Пандора — вполне устраивающий меня мирок.

Вскоре оказалось, что он не так уж и устраивает Флэттери.

На Пандоре обитали потомки экипажа «Землянина», скрещивавшиеся между собой и с результатами своих собственных биоэкспериментов. Короче, на данный момент обитателей этой планеты можно было считать людьми только с большой натяжкой. Флэттери это показалось омерзительным, и он решил, что если безднолет сумел отыскать Пандору, то сумеет найти и что-нибудь получше. Но даже если и не сумеет, жить на безднолете лучше, чем здесь.

«Они все сгниют в этой дыре, — думал он. — Да и воняет здесь так, словно они уже давным-давно начали гнить».

В ясные вечера Флэттери любовался сверкающим в лучах заката почти законченным корпусом его собственного безднолета — он был похож на гордо вспарывающий небо острый клык.

«Многих из этих пандорцев вообще нельзя назвать живыми существами, а уж тем более людьми! — думал он. — Даже генетика у них и та осквернена».

Что ж, еще одним поводом больше, чтобы поскорее смыться отсюда. На Лунбазе он очень хорошо понял: космос не имеет середины или периферии. Безднолет — это дом, а не тюрьма. Но помимо громоздких морских судов, эти моряне додумались до космических кораблей, благодаря которым Флэттери и гибербаки удалось снять с орбиты, по которой они крутились уже не один десяток лет. Флэттери решил, что если даже этим ублюдкам такое по силам, то и он сумеет построить безднолет типа «Землянина». И ему это удалось.

«Раз уж контролируешь планету, незачем волноваться о цене», — думал он. Единственным его врагом было время.

А единственным из пандорцев, кому он доверял, был Спайдер Неви. Этот придирался к любой мелочи, лишь бы распоряжения директора были исполнены точь-в-точь. Раньше роль своей правой руки Флэттери планировал отдать командиру орбитальной станции Дварфу Макинтошу, но некоторое время спустя он стал сомневаться в своем выборе. И очень скоро специально посланный отряд принесет ему ответ, насколько его сомнения верны.

Да, Спайдер Неви был самым походящим человеком на роль правой руки, но директор никогда не предоставит ему возможности это понять.

«Ну, и как же ты уживешься с убийцей?»

Большинство товарищей Флэттери по полету умерли сразу же после того, как были открыты гибербаки. Да, их, как и было задумано, доставили к планете в целости и сохранности. А затем космический корабль сбросил свою ношу в этом протухшем мире и исчез за горизонтом, предоставив местному населению вылавливать из моря баки и укрепляться в вере — Корабль было легко принять за Бога.

Они умерли в одну секунду!

Флэттери фыркнул: за тот момент, что медики окрестили секундой, он и его товарищи по несчастью испытали такую дикую боль, какой с избытком хватило бы еще на двадцать жизней! И большинство тех, кто все же пережил выход из гибернации, в первые же пару месяцев все равно распростились с жизнью — стерильная атмосфера Лунбазы никак не способствовала выработке иммунитета против местной микрофлоры и всего прочего.

«Всем прочим» Флэттери окрестил местную фауну: рвачей с кошачьими мордами, ядовитых плоскокрылов, прядильщиков, бегунов-нагульников и — что было, по его мнению, самым опасным — море, битком набитое келпами, которые аборигены называли Аваатой.

Поначалу капеллан-психиатр думал, что самое оптимальное решение проблемы — очистить моря от этой нечисти раз и навсегда. Флэттери потратил тогда на расчистку океана почти половину своих ресурсов. Он был готов истребить все келпы без малейших сомнений.

Но, изучив историю Пандоры и тайны ящика этой планеты, он решил, что поторопился. Они попали сюда как раз во время кардинальных сдвигов — как в геологическом, так и в социальном плане. Назревал очередной переворот: по всей планете шли митинги и беспорядки. Это был самый подходящий момент для того, чтобы назваться посланцами богов, и Флэттери немедля воспользовался подвернувшимся шансом.

Для этого он прикрылся своим титулом капеллан-психиатра, который до сих пор в глазах пандорцев имел определенный вес, и сумел возглавить движение, жаждущее реорганизации экономики. Эти идиоты избрали его своим лидером, поскольку жизни не мыслили без мудрого правления капеллан-психиатра и еще потому, что он сам при каждом удобном случае напоминал им, что является «даром Корабля», который на самом деле был их Господом. Но, прежде чем рассказать им, что он строит еще одного «Господа», Флэттери выждал несколько лет.

Раджа всегда быстро соображал и держал нос по ветру, поэтому во избежание различных религиозных дрязг присвоил себе простой и короткий титул — «директор». Это развязывало ему руки для серьезных действий в области экономики, зато удерживало фанатиков Корабля на разумном расстоянии. По крайней мере до тех пор, пока не настанет день старта.

«Я вовсе не бог, — внушал он им. — И не пророк. Но я сумею указать вам путь к новой, лучшей жизни».

Конечно, откуда им было знать, что Флэттери прошел специальный курс капеллан-психиатра! Пандоранские историки обнаружили, что клон настоящего члена команды «Землянина», Раджи Флэттери N 5 был всего лишь неудачным экземпляром, предназначенным лишь для того, чтобы уничтожить Корабль, если эксперимент выйдет из-под контроля.

Высвобождать подсознательное знание вселенной запрещено. Директива была предельно ясна, поскольку все кругом верили, что ни один нырок в глубокий космос не обходится без «высвобождения подсознательных знаний». Органические мозгопроцессоры (или, как их еще называли между собою техники, «коробки с мозгами») начали ошибаться с пугающей периодичностью. А сам Флэттери N 5 не сумел вовремя нажать нужную кнопку. Этот-то Корабль, который он не сумел уничтожить, и стал для многих пандорцев Богом.

«Раджа Флэттери и его лепта. Ну и почему же он не взорвал нас всех к чертовой матери, как планировалось?»

Да и сам Флэттери не раз размышлял о том, что если он запрограммирован на взрыв, то где в себе искать бикфордов шнур? Только это и удерживало его от того, чтобы использовать во время навигации Корабля слои своего собственного подсознания. Таким образом, остался единственный Флэттери, гадающий в недоумении, как это ему удалось избежать при выходе из гибернации участи остальных членов экипажа.

«Они хотели быть уверены на сто процентов в том, что будь мы хоть семи пядей во лбу, а попав в космос, тут же самоуничтожимся», — прошептал он.

Флэттери просчитал, что любой из имеющихся в его распоряжении ОМП легко доставит его к ближайшей планетной системе. Там они должны закрепиться и создать внутри корабля центробежную силу для нормальных условий обитания человека. Перед тем как извлечь мозг у человека-носителя, с каждым поработал персональный психиатр, и все три ОМП были особым образом подготовлены к подсоединению к неорганической среде. И ведь именно Флэттери когда-то предположил, что особенности характера индивидуума-донора гораздо большее подспорье, чем обычные химические реакции. Индивидуальный подход спасет их от депрессивной чумы, некогда косившей ряды ОМП Лунбазы.

Флэттери потер глаза и зевнул — эти кошмары его окончательно измотали. Кругом одни загадки. Они брали директора в кольцо, мучили его по ночам и вынуждали просыпаться в холодном поту от собственного крика. Но больше всего его волновало одно:

«Какую именно секретную программу они заложили в мой мозг?»

Лунбаза научила его тому, что те, кто его послал, обожают игры внутри игр. Игры, где ставкой является человеческая жизнь.

«Большая игра». Но он сам выбрал этот путь. Игру, в которой на кон было поставлено все человечество. А единственными людьми во вселенной оставались обитатели Пандоры — в этом Флэттери был твердо уверен. Уж ради них он постарается!

Он избегал притрагиваться к келпам, поскольку боялся, что они прочитают его мысли. А они это умели — тому имелись бесспорные доказательства. А рисковать попусту он всегда не любил.

И Кристы Гэлли Раджа ни разу не коснулся только по той причине, что подозревал, что она связана с келпами. Он страстно желал ее, но дневные сны предупреждали его, что она чрезвычайно опасна. Да он сам не менее опасен! Его яйцеголовые по его приказу напичкали эту странную девицу химикатами по самые уши, чтобы придать правдивости слухам, которые распространялись повсеместно по его же приказу. Любой, кто отваживался ее коснуться без особого разрешения Флэттери, получал такой неврологический шок, что иные погибали. Но на все нужно время…

«А если келпы прислали ее, чтобы найти запал установленной во мне бомбы? Если я курок, то кто же тот палец, что нажмет на него? Криста Гэлли?»

Он страстно желал эту женщину, и не только потому, что она была прекрасна. Ему хотелось чего-то большего. Прикосновение к ней несло смерть. Но больше всего он боялся, что она, как и келпы, одним прикосновением разрушит границы, которыми он защитил самые тайные уголки своей души. Ночной кошмар с вырванным из черепа мозгом уже обернулся реальностью. Флэттери слышал о том, что келпы могут проследить твои воспоминания и, следуя по цепочкам ДНК, добраться до святая святых — генной памяти. Но любое вмешательство в его мозг может сослужить службу нажавшего на курок пальца. А затем последует взрыв, который уничтожит не только его — он уничтожит всех! Ему было необходимо разобраться в самом себе. Понять, что же он такое, и только затем начинать разбираться с келпами.

Больше всего на свете Флэттери боялся, что келпы сумеют заставить его уничтожить себя самого, а это автоматически повлечет за собой гибель всего живущего на Пандоре. Этот Раджа Флэттери не желал умирать прикованным к третьесортному мирку. Этот Раджа Флэттери собирался быть директором вселенной до конца своих дней. И у него на заметке было уже немало звезд.

«А может, мне объявить себя сегодня их Богом? — гадал он. — Или дьяволом? А разве у меня есть выбор?»

Пройденное на Луне обучение доказывало, что вроде как есть. Но нутро упорно твердило обратное.

«Меня сюда привел случай, — внушал Флэттери своему отражению в плазмагласе. — И он же выведет меня отсюда. Или не выведет».

Один из мониторов в изголовье кровати засветился, и по нему побежали янтарные буквы: «Криста Гэлли». Флэттери тут же нажал кнопку и развернул страничку поиска. Нет, ее до сих пор не нашли! Ее ищут уже двадцать часов, с ног сбились и до сих пор не нашли!

Раджа нажал еще одну кнопку и рявкнул:

— Пришлите Зенца!

Он сам сделал Одди Зенца шефом службы безопасности около года назад, и до вчерашнего дня Флэттери вполне устраивала его работа. Но то, что Озетту удалось утащить Кристу Гэлли из-под плотной опеки службы охраны, сильно подпортило репутацию ее шефа.

Вчера поздно ночью Флэттери приказал Зенцу персонально уничтожить тех двух охранников, что в тот вечер отвечали за безопасность девушки. И начальник охраны выполнил приказ с присущей ему тщательностью. От остальных охранников (в тот день не находившихся на дежурстве) также ничего важного узнать не удалось. Тогда Зенц взялся за дело сам. Он приложил все усилия и использовал все свои орудия и приспособления для дознания, но и ему не удалось узнать практически ничего.

«Если ее не найдут к полудню, надо будет приказать Зенцу пустить в расход еще двоих. Это поджарит пятки остальным».

Затем он нажал кнопку «Вызов» и отчеканил:

— Срочный вызов Спайдеру Неви. Скажите ему, что он мне нужен.

Флэттери очень хотелось заставить Озетта испытать такие муки, каких не испытывал еще ни один человек. И директор был уверен, что Спайдер Неви сумеет это устроить.

Между людьми и богами есть существенная разница — боги не убивают своих детей. Они не хотят довести себя до вырождения.

Хали Экель, из «Записок пионеров Пандоры»

Он выглядел как самый обычный келп, похожий на другие так же, как схожи между собой живущие на Пандоре люди. Цветом он слегка отдавал в синеву. Расположив слоевища определенным образом, он регулировал морские течения так, чтобы они несли ему вдоволь пищи и кислорода. Этот келп устроился в районе горячих подводных источников, где почва обильна осадочными породами и теплое течение спиралью поднимается к поверхности. Здесь он и сформировал свой «колодец», такой же, как у всех. Люди называют их лагунами.

Все лагуны океана связывались между собой длинными тянущимися от одного келпа к другому каналами, и наземные жители Пандоры нередко пользовались этими келпопроводами для перевозки под водой как грузов, так и людей. Подобный способ доставки был намного быстрей и безопасней, чем транспортировка того же груза по поверхности. Люди путешествовали по келпопроводам, защищенные своими подводными костюмами, а общались друг с другом посредством сонара. Этот синий келп уже давно заинтересовался людьми и частенько подслушивал их невыносимо медленные разговоры.

Людям нравились лагуны: вода в них всегда была теплой и чистой и водилось много рыбы. Этот синий келп оставался диким, то есть не был пока порабощен Службой контроля над течениями и не подвергался действию электрострекал директора. Это ему удалось благодаря своеобразной мимикрии: он старался скрывать свои огни и внешне вел себя, как десятки других келпов, уже прошедших обработку Контроля. До сих пор ему удавалось дурить людей, и теперь он остался единственным свободным келпом на многие мили вокруг.

Для постройки своей лагуны келп нередко использовал химические соединения, извлеченные из тел утонувших или похороненных в море людей. Смешивая их, он эмпирическим путем создал реактив, легко отпугивающий от его владений любого незваного гостя. Помимо химии, этот келп неплохо разбирался в чтении радио— и световолн, а также звуковых волн, которые издавали проплывающие неподалеку люди.

Те же, кто осмеливался коснуться его листьев, тут же впадали в буйство и, попав в плен жутких галлюцинаций, сами бросались в море. Немало их утонуло, пока келп довел эксперимент до конца. Теперь его окружал порождавший миражи химический щит, и любой человек, заплывший в пограничные воды, тут же в страхе спасался бегством, не в силах выдержать обрушившегося на него иллюзорного бремени страстей человеческих.

Своей территорией келп считал воды, находившиеся в пределах его обзора. Но Флэттери, посылавшего своих прихвостней на покорение свободных келпов, он все еще боялся: в результате деятельности Контроля естественная искусная хореография келпов превратилась в марш роботов. «Лоботомированные» келпы были принуждены тупо выполнять функции клапанов, гонявших течения по океану.

Синий келп неустанно собирал и анализировал запахи и выделения, терпеливо копя информацию об этом необычном вине из ДНК, носящем марку «человек».

И в результате он однажды пришел к выводу, что его сознание пробудилось не само по себе, а из-за воздействия извне. Он открыл для себя, что был лишь одним из множества келпов многих Аваат — которые вместе формировали один общий большой Мозг. Он не раз находил в людской памяти упоминания об этом. И большая часть Мозга была погублена. Или же с ней была утрачена связь. Или обрублена.

Это открытие потрясло келп так же, как любого, кто узнал бы, что его нынешнее сознание составляет лишь малую часть того, которым он обладал прежде. А если представить себе, что утрата уже невосполнима, то впереди ждет лишь депрессия. Но однажды эта депрессия может перейти в ярость. И келп, назвавший себя Аваатой, впал в ярость.

Право самоочевидно. Оно нуждается не в защите, а только в щепетильных свидетелях.

Уорд Киль, главный судья (покойный)

Беатрис Татуш очнулась от муторного сна, в котором она тонула посреди келпа. Но тут на выручку ей пришла субмарина, толкавшая носом катер.

Собранная со вчерашнего вечера сумка плюс портфель послужили ей на жесткой скамье в зале ожидания отличной подушкой. Журналистка сморгнула остатки сна с ресниц и откашлялась. Здесь, в каюте морян, Беатрис постоянно снились кошмары о том, что она где-нибудь тонет. Но этот сон пришел что-то слишком рано.

О эта немилосердная тяжесть воды…

По спине пробежали мурашки. С чего бы? Здесь достаточно тепло. Температура на станции всегда поддерживается на должном уровне. Но вспомнив, что ей придется сопровождать до орбиты эти ужасные мозги, Беатрис почувствовала нервную дрожь. А еще этот сон… Одна только мысль о лишенном тела мозге, предназначенном лишь для того, чтобы двигать корабль сквозь пустоту от звезды к звезде, уже вызывала у нее онемение конечностей и ощущение, словно по позвоночнику провели кусочком льда. Хорошо хоть, что на орбитальной станции тоже есть кондиционеры. Через несколько часов, строго по расписанию, она уже будет там. Осталось несколько часов. Но земля больше не притягивает ее — жить по-настоящему можно только в космосе.

Почему-то знание того, что станцию окружает вакуум, нисколько не удручало ее. Сама она происходила из семьи островитян, кочевников. И была первым представителем своего рода, после четырехсот лет дрейфа ступившего на твердую землю и оставшегося на ней жить. Островитяне доверились континенту намного раньше морян, до сих пор ютившихся в своих подводных селениях. Никакая логика не могла помочь Беатрис удержаться от паники при одной мысли о давящих на нее сверху миллионах килограммов воды.

Постоянная сырость (несмотря на все кондиционеры) раздражала небо, горло и носоглотку. Хотя… на борту баркаса должно быть еще хуже. Большинство работавших под водой специалистов вышло из морян, а им повышенная влажность абсолютно не мешает. Да уж, нелегко было общаться с ними, пока она работала на глубине. Беатрис тяжело вздохнула — ее кораблик подал голос, а это значит, что ей нужно быть на месте уже через несколько минут. Гул мотора катера означал, что специальная команда пригнала его к подводному порту и удерживает в точке рандеву.

Над головой загрохотали сотни гулких шагов, и Беатрис зажмурилась, словно это могло спасти ее от нахлынувших образов местных работяг. У этих и морды были отъевшиеся, и мяса на костях не в пример больше, чем у беженцев из лагерей. Да и в глазах у них светилась надежда, а не отчаяние. Хотя, честно говоря, у тех, кто влачил свое существование в лагерях, в глазах не отражалось ровно ничего. Они были тусклы, и в них не было заметно ни проблеска хоть какой-либо эмоции.

«Представь себе что-нибудь прекрасное, — приказала себе Беатрис. — Что-нибудь вроде сверкокрыла, парящего на фоне заката».

Ох как она не любила плавать на этих жестянках! По ее подсчетам, она продрыхла в зале ожидания часов пять, пока наверху служба охраны гиперперелетов ежовыми рукавицами прощупывала пассажиров судна, их багаж и истинные намерения. Надо будет после этой «ревизии» проверить, все ли из ее оборудования на месте (спасибо Бену за выучку!). Выделенная начальством аппаратура головидения была настолько ветхой, что им с Беном пришлось озаботиться приобретением собственной, дорогой, но зато надежной. Для охранников, обязательно имеющих родню на «черном рынке», аппаратура такого класса могла стать серьезным объектом искушения. Беатрис снова вздохнула, вспомнив Бена и подлые фокусы таможенников.

«Я знаю, что за „Боем с Тенью“ прячутся он и Рико, — призналась она себе. — У них свой, особый стиль, и, как бы они его ни маскировали, я-то их узнаю в любом образе».

Где-то год назад, когда «Бой с Тенью» нагло прорвался на их канал, перекрыв другие программы, Беатрис чуть было не подошла к Рико. Но потом одумалась: они явно имеют причины, по которым избегают приглашать ее. Чтобы скрыть обиду, она с головой погрузилась в свою работу. Теперь ей казалось, что она поняла, почему получила отставку.

«Им был нужен кто-то на другой стороне баррикад, — подумала она. — Я — их последний джокер».

Вчера ее срочно вызвали на замену Бена в «Новостях» и подсунули текст: «…Бен Озетт… работает над сенсационным материалом в Сафо…» Но она-то знала, что он работает лишь по звездодням (как и все последние шесть недель) в ставке директора. А «материал» — это Криста Гэлли. И вся «сенсация» готовится под неусыпным надзором Флэттери.

«Он был там, когда Криста исчезла, однако его имя не упоминается ни в одной сводке. Но ведь он тоже исчез. И головидение почему-то это скрывает!»

Беатрис стало страшно. Приказ скрыть отсутствие Бена придавал всей ситуации какую-то жуткую окраску.

Ей-то казалось, что и Бен, и Рико, и она сама уже притерпелись к тому, что мир вокруг них рушится. «Мы — свидетели, которым хорошо заплатили, — говаривал Бен. — И это мы — глаза и уши народа».

«Нет, мы — прожектора, — зло смеялся в ответ Рико. — Мы не свидетели, мы прожектора!»

Беатрис покорно прочитала в эфире навязанный ей текст, поскольку времени на вопросы не было. Только теперь она поняла, насколько обдуманным было решение ее товарищей. За ней никто не охотится. У головидения были огромные возможности, и она дала себе слово, что использует их все до единой для того, чтобы не дать Бену сгинуть.

«Но ведь он сейчас уже больше не свидетель, — остерегла она сама себя. — Он собирается разрушить этот мир».

Ах, как она его любила! И как долго! Когда-то. А может, когда-то им просто было хорошо вместе, а лишь теперь она поняла, что любит его? Нет, страсть тут уже давно ни при чем… Просто-напросто они плечом к плечу прошли через столько чужих бед и обид, что тем, кто этого не видел, просто не понять подобного братства. Но потом появился Дварф Макинтош. Именно в тот момент, когда Беатрис уже твердо решила, что больше никогда… И вновь страсть накрыла ее с головою.

Беатрис поморгала, чтобы унять в глазах резь хронического недосыпа. Заставила себя сесть (чертовски неудобная железная скамья!) и прикрыла ладонью глаза, чтобы защитить их от резкого света лампы. Рядом раздался деликатный кашель: это охранник. Как бы ей хотелось оказаться в своем офисе на орбите уже сейчас! Без всяких там перелетов и формальностей. Ее офис находился всего в паре десятков метров от штаба Контроля над течениями и от резиденции доктора Дварфа Макинтоша. Теперь ей хотелось думать только о Маке и о том, что их разделяет всего пара часов полета на челноке.

Беатрис устала. И начала она уставать уже много недель назад. И уже чувствовала, что больше не в силах тянуть лямку, что уже больше не может без отдыха. Но с тех пор, как директор заставил ее разрываться между «Новостями» и проектом, у нее не было ни секунды, чтобы присесть хоть на минутку и осознать свою усталость. А сегодня ей предстоял эфир сразу в трех программах.

Самые совершенные механизмы из построенных человечеством трудились, чтобы отвезти ее на орбиту. Когда Беатрис впервые взлетела над Пандорой, она осознала всей кожей: никто и никогда не сможет достать ее здесь, в ее офисе на орбите. Даже сам Флэттери.

Сирена над головой взвыла еще раз, и в ее голосе Беатрис послышалась тоска почти живого существа. Последний звонок. Почему-то ей снова вспомнился таинственно исчезнувший Бен. А может, его уже нет в живых? Он больше не был ее любовником, но тем не менее он был отличным парнем! Беатрис потерла глаза.

Но тут в зал ожидания вошел капитан охраны — молоденький красавчик с длиннющими ресницами. Он вежливо, но без намека на улыбку склонил голову:

— Обследование закончено. Приношу вам свои извинения. Теперь вам следует подняться на борт.

Беатрис встала со скамьи и только сейчас заметила, как ужасно помялся во время сна ее наряд.

— Мне до сих пор не вернули мою аппаратуру и записи. Мне может нагореть, если…

Капитан прервал ее тираду, поднеся палец к губам. На руках у него было всего по три пальца (включая большой), и Беатрис попыталась сообразить, на каком именно острове он родился и зачем его создали именно таким.

«Оркас? Камано?»

Он широко улыбнулся, демонстрируя отличный набор острых клыков, — по слухам, такая улыбка была отличительным признаком частей особого назначения, которые сами себя окрестили Челюстями.

— Ваши вещи уже на борту, — сообщил капитан. — Вы настолько знамениты, что мы легко опознали ваш багаж. Вам будут выделены отдельная каюта и собственный телохранитель.

— Но…

Но он уже подхватил ее за локоть и повлек к выходу.

— Мы задерживаем отправку. Ради проекта, поторопитесь.

Как только они оказались в переходе, охранник тут же подпихнул Беатрис к ближайшему шлюзу.

— Минуточку, — возмутилась она. — Я думала, что…

— На борту вас ждет ваша работа, — ухмыльнулся капитан. — Я уполномочен сообщить вам, что вы выходите сегодня в специальном выпуске «Новостей» сразу по прибытии на орбиту. Короче — еще до ланча.

И он протянул ей диктофон, который она привыкла носить на поясе у бедра.

— Вся необходимая вам информация здесь, — и капитан широко улыбнулся.

Только сейчас до Беатрис дошло, что он действительно печется о ее комфорте. Хотя один взгляд на его зубы уже лишал ее всяческого комфорта. Как журналист, она была готова вывалить ему на голову сотни «зачем» и «почему» о его смертоносных подразделениях, но обычное житейское здравомыслие заставило ее прикусить язычок. Телохранитель встретил ее у шлюза. Он был тоже молод, но коренаст и сгорблен от обилия сумок с ее аппаратурой.

— Был счастлив познакомиться с вами, — раскланялся капитан, а затем поднес ей стило и конверт: — Будьте так любезны. Моя жена просто обожает вашу программу.

— Как ее зовут?

— Анна.

«Анне на долгую память» — наскоро начертала Беатрис и расписалась с множеством пышных завитков. Не глядя на благодарственные расшаркивания капитана, Беатрис направилась к челноку. И не успела устроиться как следует в кресле, как тот стартовал.

Религия не есть любовь. И объект веры никогда не может существовать сам в себе. Помните: люди любят людей, и наоборот. Богов же люди боятся.

Дварф Макинтош, келпмастер, Служба контроля над течениями

Рассвет принес Бену осознание нового поворота в его жизни. Он понял: для того чтобы расшевелить обывателей Пандоры, он будет эксплуатировать возникший вокруг Кристы ореол святости не менее бессовестно, чем это делал Флэттери на головидении. Но теперь он, Бен, использует Кристу против директора. При этом он понимал, что ей это будет стоить многого — она должна будет пожертвовать всем: своей причастностью к человеческому роду и своей женственностью. Но ведь и он сам тоже заплатит. И еще как! Самым дорогим… Но, как бы ни повернулось, Бен поклялся себе, что возникающая между ними любовь до последней секунды останется неприкосновенной. Должен же быть какой-то выход…

Проклятье!

Нет, ничто не должно помешать ему выполнить то, что он задумал. Первый раз в жизни он работал по собственному сценарию. Накануне они с Кристой смотрели «Вечерние новости», и его нисколько не удивило, а скорее даже слегка развеселило то, что его место заняла именно Беатрис.

«Добрый вечер, леди и джентльмены, — зачастила она. — Меня зовут Беатрис Татуш, и я сегодня заменяю уехавшего на журналистское расследование в Сафо Бена Озетта. Самая главная новость на сегодняшний час: Криста Гэлли похищена из Теплицы. Восемь вооруженных террористов, которые скорее всего имеют принадлежность к Теням…»

«Она наверняка уверена, что помогает мне», — пронеслось в голове у Бена.

Но вряд ли это можно было назвать помощью. Сам Бен был отнюдь не в Сафо, а что касается восьми вооруженных до зубов террористов… Они с Кристой просто ушли из парка. Беатрис добросовестно читала скормленный ей кликой директора текст. Она слишком оторвалась от земли, витая на орбите, чтобы самой разбираться в земных делах.

Бену было забавно думать о том, что творилось сейчас на головидении. По документам, головидение принадлежало «Мерман Меркантил», но Флэттери давным-давно закупил это коммерческое сообщество со всеми потрохами. В ход пошли все способы: от подкупа до шантажа и убийств. Бен посвятил этой истории целый выпуск «Боя с Тенью». А дальше последовал его собственный первый ответственный поступок — словно стронул лавину: теперь от разбуженных им сил зависела его собственная жизнь, жизнь Кристы Гэлли и… обобранного до нитки всемогущим директором населения всей Пандоры.

Сейчас они вместе с Кристой неплохо спрятались. Более того, он осмелился коснуться ее — и жив до сих пор. Он даже целовался с ней — и жив! Даже сейчас Бену приходилось сознательно сдерживаться — так хотелось убрать с ее губ упавший локон, поправить покрывало на оголившемся во сне плече и еще…

«Ты слишком молод, чтобы разыгрывать из себя старого козла, — упрекнул он сам себя. — Так не валяй дурака. А то очень быстро станешь мертвым дураком».

И все же он не мог не думать о том чудовищном совпадении, что свело его, одного из сотен тысяч обитателей этой планеты, именно с Кристой Гэлли да еще в одно время, в одном мире, в одной комнатке… Для того чтобы Бен и Криста встретились, понадобились тысячи лет полета в космическом пространстве от звезды к звезде, риск на грани аннигиляции… А ведь Аваата чуть было не погибла целиком: от нее остались лишь гены келпа. И то распыленные в населявших Пандору людях. А вдруг в один прекрасный день они все проснутся по команде и сработают вовсе не так, как хотели бы их человеконосители?

«Но почему? — гадал он. — Почему именно мы?»

Иногда Бену очень хотелось жить самой обычной жизнью. Не спасать больше общество. Спасать только самого себя. Однако его судьба повернулась иначе, и теперь было уже слишком поздно, чтобы попытаться хоть что-то изменить. А тут еще ко всему добавилась любовь. Да, он снова полюбил. И полюбил женщину, какой и вовсе быть не должно.

Конечно, по всем статьям Криста была более человеком, чем другие аваатане. Но что там в нее вложил келп, оставалось только догадываться, в том числе и самой Кристе. Теоретически она обладала поистине энциклопедическими знаниями, которыми могла пользоваться совершенно независимо от накачавшего ее ими первоисточника. По крайней мере, яйцеголовые из лабораторий директора считали, что дело обстоит именно так. За все пять лет, пока Криста являлась объектом изучения, она проявила индивидуальность только в одном. Однако именно об этом она не желала говорить и избегала любых вопросов Бена на эту тему.

Она утверждала, что приходится дочерью Ваате, а Ваата была известна как «святое дитя» поэта-пророка Керро Паниля и Ваэлы таоЛини. А сама Ваата была сотни лет назад зачата в человеческом теле, генетически запрограммированном келпом. Она явилась свету со всей его генетической памятью плюс с постоянной связью с информационным полем всех людей. А после она около двух столетий продремала в коме.

Но истинным ее отцом должен был бы считаться Дьюк, Хесус Льюис, биоинженер, лабораторно осеменивший материнскую яйцеклетку генами келпа. Тот самый, что некогда, экспериментируя с келпом, чуть было не уничтожил все человечество. Что касается Вааты, то она, пожалуй, была больше келпом, чем человеком. Со временем Ваата стала одним из главных богов Пандоры — символом единения человека с богами. Гласом божьим. И Криста Гэлли, в которую Бен так безнадежно влюбился, обладала в полной мере доставшийся ей от легендарных предков аурой власти, тайны, очарования и смертельной опасности. Да, любить такую женщину — нелегкое бремя.

Но Бен твердо верил, что келп — Аваата — является ключом к спасению всех населявших Пандору людей. Хотя общаться с разумным келпом… В этом было что-то непристойное. Но пора бы понять, что нынешние келпы сильно отличаются от тех, что встречали высадившихся на планету пионеров. Бен прочитал немало хроник и знал, что нынешние келпы — лишь обрывки некогда великого Разума. Именно поэтому верующие считали Кристу Гэлли воплощением замысла Авааты. Они тешили себя надеждой, что келпы пытаются найти с ними общий язык. И эта теория имела серьезную научную поддержку.

Но тогда чего же они хотят?

Жить!

И вдруг в мозгу Бена словно что-то вспыхнуло: кто-то подал сигнал тревоги. И ему показалось, что он почти узнал взывающий к нему голос. Он вслушался — но сигнал тревоги прекратился так же внезапно, как и возник. То, что спало в подсознании, пока просыпаться не собиралось.

Формирующие Аваату келпы отвечали за стабильность планеты в целом. После того как биоинженер Хесус Льюис убил в процессе экспериментов большую часть келпа, результатом было то, что континенты наехали друг на друга и смялись, словно туалетная бумага, а одна из лун Пандоры разлетелась в прах. Спустя пару столетий келпы вновь расплодились, а затопленные земли стали подниматься из-под воды. Люди научились жить на твердой поверхности ничуть не хуже, чем под водой. Тем горше было Бену сознавать, что человечество, которому бы расти и процветать на Пандоре, было вынуждено барахтаться в грязи.

«И в этом виноват только директор, — думал он. — И нечего пенять на келпы, коли у него рожа крива».

Но директор категорически отказывался признавать Аваату разумной. Он предпочитал использовать келпы как примитивный механизм, способствующий расширению судоходства и попутно управляющий погодой. Даже ослу было понятно, что рано или поздно такой подход к делу приведет к самым неожиданным результатам. На сегодняшний день келпы размножались на удивление быстро, и процент порабощенных Контролем над течением особей был до смешного низок.

«Келпы сопротивляются натиску Флэттери, — подумал Бен. — И я хотел бы, чтобы к тому моменту, когда они вырвутся на свободу, они действительно оказались разумными».

Тщательное расследование Бена относительно Кристы и изучение секретных материалов выявило причины столь специфического отношения Флэттери к келпам, одна из газет даже назвала его «феноменом Авааты». Бен пару раз беседовал с заваатанами, монахами холмов, использовавших келпы в своих ритуалах.

«Криста говорит, что директор должен быть как-то связан с келпом! — думал Бен. — И монахи мне то же самое говорили».

Девушка вновь заворочалась, и Бен понял, что скоро она проснется. И тогда увидит наконец забитые лотками и лавочками улочки и еще успеет наслушаться воплей торговцев: «Молоко! Соки!» и «Яйца! Лицензионные криксовы яйца!» Одно из небольших удовольствий, которого лишал ее до сих пор директор, — это общение с людьми. Но Бен понимал, что и сам приложит все силы, чтобы оградить ее от этого.

«До поры до времени, — напомнил он себе. — Однажды у нас с ней будет весь мир на двоих».

Из кофейни снизу доносились мирное звяканье фарфора, скрип мебели и металлический звон кофейного аппарата.

Бен прислонился к стене и с облегчением вздохнул. До сих пор он не смел себе признаться в одном: он рад, что до сих пор еще жив. И при этом он не только прикоснулся к запретной плоти Кристы Гэлли — он целовал ее! С тех пор прошло уже двадцать часов, а он до сих пор еще дышит! Стоило им оказаться за пределами действия охраны, как они немедленно поцеловались. И теперь ему оставалось только дожидаться, когда Криста проснется. И еще когда Рико стукнет в дверь условным сигналом. А что будет дальше — посмотрим….

Вечером вы говорите «будет ведро, потому что небо красно»; и поутру: «сегодня ненастье, потому что небо багрово». Лицемеры! Различать лице неба вы умеете, а знамений времен не можете?[25]

Иисус

Первым, что увидела Криста Гэлли в то утро, когда она впервые проснулась на свободе, была сверкающая чашка в руке Бена Озетта. И ей сразу захотелось, чтобы эта рука коснулась ее, нежно скользнула по щеке и погладила обнаженное плечо. Но рука, придерживающая чашку на колене, оставалась неподвижной. Несколько минут Криста любовалась им, гадая, не заснул ли он на своем посту у ее ложа. Но тут же сама мысль о том, что можно так расслабиться, усевшись на предмет типичной для островитян «живой мебели» типа этого креслопса, заставила ее содрогнуться.

Снаружи доносились звуки, свидетельствующие о том, что Калалоч тоже пробудился. Криста слышала гул людских голосов и рокот моторов — тысячи людей шли и ехали на работу. А где-то в трущобах города-порта потягивались, стряхивая утренний сон, сотни бездомных, изгнанных с их благословенных островов.

Но Криста предпочитала прислушиваться к звуку, идущему от гораздо более близкого ей источника, — к теплому сонному дыханию Бена.

«Боже! — подумала она. — А вдруг я его убила?»

Она хихикнула, представив себе, как Бен сообщает в очередном выпуске «Вечерних новостей»: «Известный обозреватель Бен Озетт был зацелован насмерть…» Она до сих пор чувствовала на губах тепло и вкус этого поцелуя. Это был ее первый в жизни поцелуй, и он потряс ее до глубины души.

Но с виду Бен вовсе не выглядел умирающим. Оставалось надеяться, что антидот, который ей ежесуточно вводили люди Флэттери, до сих пор действует. Когда Бен прикоснулся к ней губами, она пошатнулась от обрушившейся на нее информации о прошлом и настоящем ее нежданного спасителя. И образы были настолько живыми, настолько четкими…

Лучше бы ей не знать всего этого: первый поцелуй Бена с прелестной рыжеволосой девчонкой, Беатрис Татуш… Криста ощутила себя ими обеими и многими другими еще. Из клеточной памяти она легко извлекла воспоминание о первом любовном опыте Бена, о его рождении, о потоплении острова Гуэмес, о смерти его родителей. И его воспоминания осели в ее клетках в ожидании, пока рано или поздно их не разбудят.

Но получив от одного поцелуя такой обвал информации, Криста слегка ошалела и потому не додумалась тут же в этом признаться. И сегодня ночью она видела его сны, его воспоминания. И она видела «Бой с Тенью» его глазами — единственный изрекающий правду орган на теле головидения, насквозь пропитанном фальшью. Она понимала, что Бен (как и она сама) одинок и живет только ради того, чтобы жизнь других людей стала лучше. Пожалуй, об этом она с ним поговорит. Ей не хотелось терять его. Особенно сейчас — когда они наконец-то отыскали друг друга. И уж конечно ей не хотелось стать причиной его смерти.

Бен не боялся прозванного в народе «зудом» эффекта, который вызывало ее прикосновение: шок и затем вполне возможная смерть. Говорили, что это следствие ее родства с келпами — те тоже убивали одним прикосновением благодаря особой химии организма. Но порой Кристу одолевали сомнения, так ли это. Антидот был изобретен лично Флэттери, который тщательно следил за тем, чтобы она ежедневно получала свою дозу. Тем не менее информация, полученная от Бена, не была ни приглушена, ни притуплена. Действовал ли вообще этот реактив? Может, это просто специально распущенные слухи, чтобы держать свору Флэттери на приличном расстоянии от нее?

В первый раз за всю свою сознательную жизнь Криста проснулась не для того, чтобы подвергнуться многочисленным экспериментам, сложным тестам и прочим исследованиям. В первый раз она почувствовала себя не объектом научных изысканий, не рабыней в позолоченной директором клетке, а самой собой — Кристой Гэлли. Да и спала она сегодня на удивление сладко, не то что в раззолоченных хоромах Флэттери. Побег, попытки скрыться и последовавший затем поцелуй дали ей ощущение, будто она заново родилась. Она чувствовала зверский аппетит, и доносившиеся с улицы запахи кофе, роз и сдобы рождали в ней ощущение полноты жизни.

Снизу потек аромат жарившейся на гриле дичи. О, как ей хотелось мяса! Оно было ей насущно необходимо! Эти придурки из лабораторий Флэттери долго и путано ей объясняли, что причиной этой потребности является ее особое, унаследованное от келпов строение генов и что потребность в протеине диктуется метаболизмом Авааты… Глупости! Ей просто охота жрать! А еще ей всегда хотелось фруктов, орехов и злаков. Стоило ей мысленно представить лист салата, как желудок начинал сладостно ныть, а рот наполнялся слюной.

Несмотря на то, что сюда они пробирались под покровом ночной темноты, Криста хорошо запомнила все повороты и извивы пути от Теплицы директора к конспиративной квартире островитян в Калалоче. Это напомнило ей о запутанных лабиринтах келпопроводов. И тем не менее единственное, что она могла сказать о своей дороге сюда, так это только то, что она долго блуждала по городу и что все эти перемещения происходили в непосредственной близости от моря.

Криста и отсюда слышала рокот волн — извечный пульс, задающий ритм жизни маленьким портовым лавочкам и базару, в течение дня наполнявшимся покупателями. Она слыхала о том, что пандорцы любят вставать с рассветом, зато потом никуда не спешат. Конечно, куда уж спешить еле переставляющему ноги от голода человеку? C органически образованных островов началось повальное бегство. Дрейф в океане стал слишком опасным по нынешним временам: слишком много земли поднялось на поверхность, слишком много келпов стало путаться под ногами. Но большинство переселившихся на континент гордо продолжали именовать себя островитянами и одеваться по традиции бабушек и дедушек. Но те островитяне, что Криста встречала до сих пор в лабораториях Флэттери, работали там исключительно подручными или изредка в охране. И все они ничего не рассказывали ей о той жизни, что ведут за пределами базальтового монолита стен резиденции директора. Некоторые из них явно проявляли неприязнь к Флэттери и симпатию к ней.

Криста натянула покрывало до самого подбородка и подставила лицо солнечному лучу. Она чувствовала себя легко рядом с Беном и была уверена в его скромности. Теперь она знала его прежнюю интимную жизнь во всех подробностях, и ей было страшно подумать о том, что он когда-нибудь догадается об этом. Криста почувствовала, как лицо заливает румянец. Она вспомнила его первую ночь с Беатрис и ощутила себя вуайеристкой.

«Люди — очень странные существа», — думала Криста. Бен притащил ее сюда, в эту комнатушку, уверяя, что здесь абсолютно безопасно. Тем не менее он всю ночь охранял ее сон, вместо того чтобы лечь рядом. А ведь все это время он был защищен от ее «смертельного прикосновения». И кроме того, тот поцелуй… Да то, что Бен на него отважился, уже дорогого стоило!

Отношения со всеми другими людьми (в том числе с директором) научили Кристу пользоваться собственной привлекательностью. Но Бен Озетт привлек ее сразу, с первого взгляда. У него были такие же, как у нее, зеленые глаза, разве что немного темнее. И этот поцелуй на сон грядущий она сохранит в сокровищнице своей памяти как один из самых драгоценных раритетов. А еще там же останутся и его воспоминания, отныне принадлежащие и ей в той же мере: его семья (ставшая теперь ее семьей), его любовницы…

Но тут сонные размышления Кристы прервал донесшийся с улицы вопль. Он был настолько безысходен, что даже в теплой постели девушку пробрала холодная дрожь. Бен отставил чашку и ринулся к окну, а Криста не смогла даже пошевелиться.

«Кого-то нашли, — поняла она. — Опять убитого».

Бен рассказывал ей о трупах, которые по утрам находят на улицах. Но все это было слишком далеко от нее, чтобы принимать всерьез.

«Охранка оставляет их там „для примера“, — рассказывал он. — И люди, идя на работу или ведя детей в ясли, натыкаются на эти останки — порой без рук, языков и даже голов. А некоторых вообще разрубают на части. Но стоит кому-либо остановиться, как его тут же хватают и начинают допрашивать: „Знали ли вы этого человека? Пройдемте…“ Но никто не желает „проходить“ с этими. Рано или поздно жену, мать, сестру или сына бедняги так или иначе известят. И тогда тело выдадут для похорон».

По долгу службы Бену приходилось видеть сотни подобных останков — это Криста тоже сумела почерпнуть в захлестнувшем ее во время поцелуя потоке информации. Скорее всего, тот дикий отчаянный вопль, что раздался за окном, был исторгнут грудью матери, потерявшей сына. Криста не имела ни малейшего желания выглянуть в окно. Бен повернулся к ней.

Интересно, а что он узнал о ней во время поцелуя… если узнал? Келп, прикасаясь к ней, бывало тоже считывал информацию. Но так бывало редко. Однако с теми людьми, кто отваживался до нее дотронуться, это случалось всегда. Сначала они испытывали шок, потом несколько часов тряслись с выпученными глазами, затем приходили в себя, но продолжали дрожать от ужаса. И не всем еще удавалось прийти в себя, иные просто умирали.

«Интересно, что они такого увидели? — не раз поражалась Криста. — И почему одни умирают, а другие — нет? Она тщательно изучила историю келпа, но это не принесло ей никакого удовлетворения. Она до сих пор чувствовала себя как бы объектом предпринятого лабораторниками Флэттери исследования корней ее „келпового древа“.

Криста вспомнила холодные прикосновения ресничек келпа, бравших пробы ее плоти. От них она узнала о загадочных, легендарных, почти мифологических Пловцах, которые являлись отдельной ветвью человеческих мутантов. Полностью отдавшиеся стихии воды, Пловцы достигли гигантских размеров и больше напоминали саламандр, нежели людей. Они жили в подводных пещерах, брошенных морянами цитаделях и некоторых лагунах келпов. В течение первых девятнадцати лет своей жизни Криста была больше келпом, чем человеком. Нанятые Флэттери ученые считали ее творением келпа, но она была твердо уверена, что они ошибаются.

Ген келпа проявлялся в изумрудном цвете глаз слишком многих пандорцев (не говоря уже о Бене.) При своем небольшом росте — около полутора метров — Криста, однако, могла свысока взирать на большинство попадавшихся по дороге женщин. Ее сосуды виднелись под кожей не так явственно, как у обычных людей. Но кровь, струившаяся в венах, как и у всех людей, была красной и основанной на железе — это в лабораториях Флэттери узнали в самую первую очередь. Что сразу же доказало: Криста — не келп.

Она вновь вспомнила о поцелуе, и ее губы дрогнули. Ноздри затрепетали — но она никогда не позволяла себе проявлять подобные эмоции в присутствии людей директора. Особенно показывать им, что гневается.

Кристе хватило одного прикосновения к келпу, чтобы воспринять память всех, кто уже дотрагивался до него. До того, как Флэттери встал у власти, в морях потонуло немало людей. И всех их «анализировали» келпы. Прибой в Калалоче рождал в Кристе особые воспоминания, которые приходилось замкнуть в себе крепко-накрепко. Сделав над собой усилие, она обернулась к Бену:

— Ты что, так и просидел всю ночь напролет?

— Я все равно не смог бы уснуть, — ответил он и осторожно присел на край кровати.

Криста тоже села и прислонилась к его плечу. Крики за окном наконец смолкли. Они молча смотрели в окно на залитый солнцем мол, и Криста почувствовала, что ее вновь одолевает дремота, рожденная теплым прикосновением Бена, ласковым ветерком из окошка и неумолчным говором толпы под окнами. Лишь откуда-то издалека доносился скрип и лязг камнедробилок.

— Когда мы уйдем отсюда? — спросила она. Солнечный свет, тихий шепот прибоя и запах жарящегося мяса ее окончательно очаровали. Годы заточения в тюрьме директора исчезли, как не были, смытые бурной волной настоящей жизни. Там, в заключении, просыпаясь по утрам, она мечтала только об одном: чтобы ее не трогали, дали ей свернуться клубком под одеялом и досмотреть сладкие сны. Но сегодня, куда бы ни направил свои стопы Бен Озетт, Криста Гэлли пойдет за ним.

Из-за двери раздался свист. Некто просвистел музыкальную фразу и, чуть помедлив, повторил ее вновь. Вчера в доке Криста уже слышала нечто подобное.

Озетт вскочил и дважды стукнул в дверь. В ответ снова повторилась музыкальная фраза.

— Наши люди, — облегченно вздохнул Бен. — Они помогут нам сегодня уйти. Я хотел показать тебе предместья, но Рико считает, что это рискованно. Теперь уже весь мир знает, что ты исчезла. Награда за твое возвращение и мою голову назначена такая… что смутит любого честного гражданина. Люди голодают.

— Но я не вернусь туда, — сказала Криста. — Я не могу. Я уже видела небо. Да и ты целовал меня…

Озетт улыбнулся и протянул ей чашку с водой. Глоток воды вместо поцелуя.

Она прекрасно понимала, что если Бена поймают, то убьют. Флэттери наверняка уже подписал ему смертный приговор. Уж ВС об этом позаботится… как уже не раз проявлялась «забота» о любом подозрительном служащем в Теплице.

Прошлой ночью, прежде чем добраться до этого убежища, они немало попетляли по узким портовым улочкам, чтобы наверняка не столкнуться ни с одним из уже посланных на поиски патрулей. Когда они оказались в небольшом проходном дворике, Криста внезапно остановилась и, запрокинув голову, устремила взгляд в усыпанное звездами небо. Она купалась в теплом морском бризе, острых запахах безыскусной портовой стряпни и в ни с чем не сравнимом блаженстве, которое испытывает стоящий под открытым небом, когда между ним и звездами только воздух…

— Я хочу выйти, — встрепенувшись, прошептала Криста. — Мы скоро сможем выйти на улицу?

От директора в ответ на подобный вопрос она услышала бы обычное сухое «нет». А потом он начал бы перечислять: снаружи бродят страшные демоны, которые не могут дождаться, когда же, наконец, смогут тебя съесть, — это раз; еще есть ужасные Тени, которые страшно хотят тебя убить, — это два; и не пытайся даже спорить, я не допущу, чтобы эти выродки заманили тебя своими фальшивыми улыбками, — это три.

И все это сопровождалось такими взглядами и ухмылками, что у нее мурашки по спине начинали бегать всякий раз, когда Флэттери начинал ее убеждать в том, что он ее единственная опора и защита и в этом страшном мире ей положиться больше не на кого. И все же большую часть этих пяти лет она верила ему. И верила бы до сих пор, если бы не «Бой с Тенью». А потом появился Бен Озетт с просьбой об интервью, и тут окончательно стало ясно, что Флэттери боялся к ней прикоснуться только потому, что был уверен: она узнает о нем слишком многое и не замедлит с разоблачениями.

— Да, — кивнул Бен. — Мы очень скоро уйдем отсюда. Здесь, похоже, скоро станет жарковато…

Он судорожно вздохнул и выругался сквозь зубы. Затем указал на появившийся в конце улочки патруль охранки. Разбившись на две пары — каждая на своей стороне улицы, — они с индифферентным видом скользили в толпе спешащих на работу рыбаков и бегущих за покупками женщин. И хоть народу на улице было много, эти две парочки толпа обтекала, создавая вокруг них мертвую зону.

У каждого из четверых за плечом была ручная лазерка, а на поясах побрякивали прочие орудия их производства: шокер, запасные снаряды и куча достаточно эффективных мелочей для подавления любого сопротивления. Амуницию дополняли обязательные зеркальные солнечные очки — отличительный знак ВС, личных коммандос директора. При виде их кто-то ухмылялся, кто-то хмурился, кто-то пожимал плечами, а кое-кто горбился и отводил взгляд.

Глядя на их неспешное шествие по улице, Криста почувствовала противный холодок на затылке, который начал медленно стекать по позвоночнику.

— Да не бойся ты, — словно прочитав ее мысли, грустно усмехнулся Бен и взял девушку за плечи. Когда он стоял так, рядом, касаясь ее обнаженного тела, ей хотелось верить в то, что он может читать ее мысли. Или хотя бы эмоции. Ей так нравились его прикосновения. И вновь она почувствовала, как поток его жизни устремляется в нее, проникая сквозь кожу. И пока этот новый рассказ о нем откладывался в ее подсознании, глаза Кристы неотрывно следили за происходящим на улице.

Патрульные вновь разделились: теперь они начали входить в дома — пока один занимался обыском, второй оставался на страже у входного люка.

«Теперь нам не уйти».

— Что нам делать? — прошептала девушка.

В ответ Бен перегнулся через спинку кровати, достал узел с одеждой и бросил ей на колени.

— Одевайся. И попутно приглядывай за ними. Только держись подальше от окна.

Но тут над портом взметнулся всплеск оранжевого пламени, грохнул взрыв, и в небо поползли клубы черного дыма. На улице тут же началась давка: одни бежали к своим лодкам, другие — на пожарные станции. Пандорцы издавна использовали водород для самых разных надобностей: он обогревал их, давал свет и приводил в действие машины, поэтому склады баллонов с этим газом находились в городе буквально на каждом шагу. А значит, пожар был для горожан одним из самых страшных бедствий.

— Что там?..

— Всего лишь моя старая рыбачья лодка. Теперь они ненадолго отвлекутся. А если нам повезет, они могут подумать, что мы с тобой взлетели на воздух вместе с ней.

Тут грохнуло еще раз, Криста вздрогнула и принялась торопливо разбираться в незнакомой ей одежде. Одеваясь, она бросила взгляд в окно — увы, толпа схлынула, а коммандос никуда не делись. Они продолжали свое медленное и неотвратимое движение: от люка к люку, от дома к дому. Улица почти опустела — все, кто был способен бороться с огнем, уже находились на своих постах.

Пока Бен следил за патрульными, Криста натянула старое белое хлопчатобумажное платье, которое оказалось слишком широким: ее отнюдь не маленькая грудь тут же скрылась под тяжелыми складками. Девушка оттянула двумя пальцами платье на животе и вопросительно взглянула на Бена.

Он протянул ей черные рабочие штаны, наподобие тех, что были на нем самом, а из-за спинки кровати извлек длинную шерстяную шаль.

— Не знаю уж, как тебе объяснить… В общем, ты… беременна. И у тебя уже довольно большой срок.

Криста замешкалась.

— Запихай эту шаль под платье — вот и будет живот, — посоветовал Бен. — Да и штаны тебе понадобятся… Вот так. Теперь ты простая беременная островитянка, а я твой муж.

Криста послушно обмотала штанами талию и задрапировала получившееся брюхо платьем. Судя по отражению в зеркале, она получилась очень даже беременной. Разглядывая себя, она видела за плечом отражение Бена, повязывавшего на голову красную бандану, длинные концы которой он оставил свободно болтаться на островитянский манер. На платке был тот же узор, что и на ее платье.

«Мой муж, — улыбнулась она про себя. — И мы при полном параде, чтобы идти на прогулку».

Она медленно положила ладонь на округлость своего нового живота, так, словно надеялась ощутить изнутри слабый толчок. Бен повязал ей на голову такой же, как у него, платок, а сверху нахлобучил соломенную шляпу с большими полями.

— Так одевались на острове, откуда я родом, — пробормотал он. — Ты когда-нибудь слышала об острове Гуэмес?

— Да, конечно. Он затонул за год до моего рождения.

— Верно, — кивнул Бен. — А теперь ты беременная жена одного из уцелевших гуэмесцев. У островитян ты будешь пользоваться огромным уважением. А моряне из-за комплекса вины вообще с тебя пылинки сдувать будут. Конечно, все вышесказанное не относится к людям Флэттери. И документов у нас нет — времени не хватило…

Снизу засвистели. Но уже другую мелодию.

— Это Рико, — радостно улыбнулся Бен. — Ну что, пошли отсюда?

То, что люди хотят, и то, что на самом деле им нужно, — совсем разные вещи… Великое искусство и домашний уют — несовместимы. И рано или поздно каждому приходится делать выбор.

Артур Ч. Кларк

Выключив будильник, Беатрис позволила себе еще пару минут поваляться. Темнота, сгустившаяся вокруг кровати в этой не имеющей окон комнате, была великолепным фоном для приходящих к ней в полусне образов. Необычайно яркие и объемные, они плавали в пространстве с непринужденностью призраков. В некотором роде так оно и было.

Она грезила о Бене, об их последней совместной ночи, и некоторые моменты сознательно растягивала и смаковала. А ведь с тех пор прошло уже два года. Это было как раз накануне ее первого путешествия на орбиту, где она встретила Мака. В ту ночь она страшно нервничала и трусила перед первым космическим полетом, а Бен собирался в Высокие горы на встречу с заваатанским старцем. Несмотря на то, что они были любовниками уже много лет, в ту ночь оба чувствовали себя как-то неловко. То было прощание, и они это понимали, но ни один не решился сказать об этом вслух.

Был ранний вечер, очень ясный и теплый. Розовую полосу заката уже теснила ночная синева. Они сидели в каюте одного из принадлежащих головидению шлюпов. Беатрис до сих пор помнила тихий плеск волн за кормой и резкие крики птиц. Над морем звучал смех и свистки играющих на пирсе мальков, ожидающих, когда их позовут домой на ужин. Беатрис и Бен говорили о детях, о том, как хотелось бы их иметь, и о том, что сейчас не то время, чтобы себе это позволить. В тот вечер остальные члены съемочной группы деликатно смылись на берег, чтобы оставить их вдвоем. Позже Беатрис узнала, что это была инициатива Рико.

— Мой ответ: женщина, — провозгласил Бен, протягивая ей бокал белого вина.

— А каков же вопрос?

Она легонечко чокнулась с Беном, отпила глоток и отставила бокал в сторону. Ей вовсе не хотелось завтра с утра мучиться в космосе похмельем.

Зеленые глаза Бена горели на смуглом лице. А все его стройное мускулистое тело было словно создано для Беатрис — они идеально подходили друг другу. Нет, она никак не могла понять, что же его тянет все время в эти дикие экстремальные экспедиции, когда он мог бы навсегда остаться рядом с ней. Жить и работать. Сама она сделала уже столько репортажей о различных смертях, что на освещение новых просто не было ни сил, ни желания. Пора бы подумать и о себе.

«Я хочу говорить о жизни, о достижениях, о прогрессе…»

— Женщина олицетворяет жизнь, достижения, прогресс, — сказал Бен.

Беатрис вздрогнула.

— Ты что, мысли мои читаешь?

— Как бы я осмелился? — ухмыльнулся он.

Но в его зеленых глазах вспыхнула дьявольская искорка и пронзила ее сердце. Но было не больно, а наоборот, по телу стала растекаться теплая истома, как от прикосновения его ладони под лифчиком. Беатрис была сильной женщиной и сознавала это. И еще она знала, что лишь один человек на свете может вызвать у нее слабость в коленках — вот этот самый Бен Озетт. Она вновь взяла бокал, отпила еще глоток и поставила прохладное донышко себе на грудь.

— А о чем я думаю теперь? — ей вдруг захотелось переменить тему разговора.

— Ты хочешь, чтобы я сказал все, что собирался сказать, а затем мы могли бы мирно насладиться этой ночью.

Беатрис рассмеялась чуть громче, чем ей хотелось, и запустила пальцы в свои густые волосы.

— Интересного вы обо мне мнения, господин Озетт!

Но он не поддержал ее игривого тона — внезапно его лицо стало серьезным.

— По-моему, ты из тех людей, кто хочет видеть счастливыми абсолютно всех: себя, беженцев и даже Флэттери. Ты вела репортажи о самых ужасных катастрофах и кровавых преступлениях, которые в последнее время происходили на планете. Я это знаю, потому что тоже был там. Но все это никуда не делось, оно продолжается, и потому ты решила сбежать от всего сама. Теперь тебе хочется смотреть только на хорошее, на прогресс человечества. Что ж, мне бы тоже хотелось… — А что ты делаешь на самом деле! — Беатрис невольно сжала кулаки и отодвинулась от Бена. — Ну хорошо, будь по-твоему: охранка совсем распоясалась, и это действительно плохо. Но ты же делаешь из тех, кто с ней борется, героев, а значит, вербуешь новых и новых идиотов, готовых идти против нее. А коммандос еще больше ярятся. И конца этому не видно! Просто замкнутый круг! Черт возьми, Бен, и это теперь называется революцией: колеса крутятся все быстрей, а машина буксует на месте, все глубже погружаясь в грязь. Я слишком часто соприкасалась со смертью… Так часто, что уже и счет потеряла. И ты чаще всего был рядом. Но теперь я хочу куда-нибудь отсюда. Я хочу нормальную семью…

Бен поставил бокал на стол и взял ее за руку.

— Я знаю. Я понимаю. Может быть, я понимаю даже больше, чем ты думаешь. И хочу предложить тебе жизнь, достижения, прогресс.

На какое-то время оба замолчали, но их руки продолжали вести безмолвный разговор на языке, понятном лишь очень близким людям.

— Ну допустим. — Беатрис отхлебнула из бокала и постаралась принять как можно более беззаботный вид. — И как же вы это видите, сударь?

— Пока у меня нет никакого конкретного плана. Зато у меня есть ключ. Это информация. Кстати, мы этим как раз и занимаемся, если ты еще не забыла.

— И что же это? — Беатрис подлила еще вина себе и Бену. — Объясни.

— Помнишь, ты как-то собиралась делать репортаж о том, что в службе охраны Флэттери нет ни одной женщины? Сделала. И что было дальше?

— Сверху не одобрили, и пробить не удалось…

— И сколько раз случалось нечто подобное?

— Со мной? Не очень часто. Да и что с того? Сюжетов кругом столько, что мне за всю жизнь не отснять. Да я просто могу взять любой или выбить командировку…

— Вот именно. — Бен многозначительно поднял палец. — Если Флэттери не польстить, то материал ни за что не пойдет в эфир. Он из другого мира. В буквальном смысле слова. Он из того мира, где женщин и детей обрекают на голодную смерть только потому, что они стоят по ту сторону воображаемой границы, и он не позволит им ее перейти. Мы же из мира, который всегда учил нас: «Жизнь — превыше всего. Сохрани жизнь». Пандора слишком опасное для человека место, чтобы мы могли позволить себе роскошь убивать друг друга.

— Но я все равно не понимаю…

— А у меня зарезали половину репортажей. И не потому, что они были плохо сняты. Просто я с каждым разом все больше стягивал с Флэттери его маску. А что случится, если люди его отринут: откажутся с ним говорить, кормить его, содержать… Ну, что тогда?..

Беатрис прыснула.

— А с чего ты взял, что они на это пойдут? Для этого народу нужно…

— Информация. Показать ему, кто он такой на самом деле, а людям показать то, чем им следует заняться. С тех пор как Флэттери захватил власть, целая планета ввергнута в состояние перманентной катастрофы. Он обещал всех накормить, а голодных с каждым днем становится все больше. Но мы продолжаем стоять в очередях, потому что помним: он ведь обещал! А если народ узнает, что сумеет прокормиться без Флэттери и его охранки, станет он тогда его поддерживать?

— Народу нужно чудо, — наконец закончила Беатрис прерванную пылким выступлением Бена фразу и опустила глаза. Не такого разговора ждала она в их последнюю ночь.

Бен наклонился к ней, коснулся губами щеки и пробормотал:

— Прости меня. Но я вынужден вернуться к этой теме. Сегодня я интервьюировал группу женщин, подавших петицию шефу охранки с требованием дать информацию об их пропавших мужьях и сыновьях. А еще одна группа — около пятисот матерей! — заявила, что их сыновья были убиты, но по факту их смерти не было заведено ни одного дела, не велось никаких расследований и никто не арестован. Они обвиняют во всех убийствах охранку и готовы свидетельствовать об этом. Чем все кончится, я не знаю. Знаю лишь, что этих женщин бросили сражаться в одиночестве. Дирекция головидения запретила мне выпускать материал в эфир. Но люди же имеют право и должны знать о… но ведь должен же быть какой-то выход! Прости, это… так… просто мысли вслух.

Бен снова поцеловал Беатрис в щеку, а затем приподнял пальцем ее подбородок.

— А вот теперь я окончательно заткнулся, — и наконец поцеловал ее в губы.

Беатрис плавно осела на коврик возле стола, увлекая любовника за собой.

— Обещаешь? — Она приникла к нему в ответном поцелуе, а пальцы как-то сами проникли к нему под рубашку и трепеща заскользили по такой гладкой и теплой коже.

А его руки тем временем расстегнули ее островитянскую блузку, стянули хлопчатобумажную юбку и вдруг обнаружили, что больше расстегивать и снимать нечего.

— Очаровательное бесстыдство, — прошептал Бен, покрывая поцелуями живот Беатрис, пока та освобождала его от оставшейся одежды.

— А ты не боишься, что мы прожжем ковер?

— Мне что, послышалось, будто кто-то обещал заткнуться?

…Будильник затрещал снова и на сей раз окончательно разбудил Беатрис. Она отключила зуммер и резко села, чтобы стряхнуть остатки дремы. Бен был прав насчет ковра. Даже то, что они опрокинули на себя бутылку с остатками вина, их не охладило. Теперь она была уверена, что именно в ту ночь у Бена зародилась идея о «Бое с Тенью». Она глубоко вздохнула, но лежавшая на сердце печаль от этого легче не стала.

«Какая жалость, что мы не отважились завести малыша. Это спасло бы нас обоих».

Но будь у них ребенок, Беатрис никогда не узнала бы Мака. Отношения с Беном подготовили ее к встрече с Маком. Он был несколько старше и поскольку жил на Лунбазе, то хотел завести семью не меньше, чем она.

Беатрис нажала кнопку старта на карманном информаторе, и тот отозвался: «06.30…» Она приглушила звук и помассировала усталые веки. Основные детали, на которые нужно обратить внимание, ей и так еще раз напомнят перед самым выходом в эфир, поэтому она позволила себе слушать инструктаж вполуха, готовая в любую секунду превратиться в сплошные уши при одном-единственном имени: Бен Озетт. Еще один тяжелый вздох.

Запах в ее кают-офисе был типично морянским: безвкусный воздух, пресный, как синтетическая пища или дистиллированная вода. В крошечной студии головещания с орбиты многочисленные прожектора нагревали и высушивали воздух, отчего Беатрис почему-то было легче дышать. Впрочем, через полчаса ей в эфир. Вот там и надышится.

Она спустила ноги на пол и одернула рукава. Ну и узкая же эта девичья кровать в ее офисе! Свет она не включила, и отражение в плазе было слегка призрачным — смуглая кожа лица почти сливалась с тускло бликующими темными волосами. Их с Беном поколение было первым за два столетия, в котором появилось больше детей натурального человеческого типа, чем мутантов. И она ежедневно благодарила небо за то, что выглядит совсем по-человечески. Но сейчас уже не до сантиментов: первым делом — в душ. А затем пойдем рассказывать пандорцам новые сказки ужасные.

«Это Бен их так называл… — вдруг вспомнилось ей, и она произнесла вслух: — И рассказывали им сказки ужасные…»

Произнесенные полусонным шепотом слова повисли в воздухе, словно были произнесены не ею. Может, это был его шепот? Беатрис мучительно захотелось вновь услышать его голос и поспорить с ним о том, кто из них больше трудится до пота и кому раньше идти в душ. Она усмехнулась, забыв о всех своих заботах. На самом деле они всегда мылись вместе. Пожалуй, теперь это даже символично.

Да, она не желала вслушиваться в болтовню информатора именно потому, что панически боялась услышать что-нибудь плохое о Бене. Достаточно того, что Беатрис наконец призналась себе: она все еще его любит. Хотя и не как изумительного любовника…

«Самоубийство, — промелькнуло у нее в голове. — С равным успехом он мог бы побежать П».

А как иначе это назвать? Сам Бен не раз ее предупреждал, что идти против директора — смертельный номер.

Беатрис разбавила кофе молоком, чтобы остудить, и, машинально отхлебывая мелкими глоточками, принялась составлять сухой отчет:

«06.30. Memo: резюме, Лаунч-бэй, 5, время эфира 06.45. Тема: Криста Гэлли все еще в руках Теней. Вторая тема: органический мозг уже на орбите. Детали: террористы, оружие, наркотики, вспышка религиозного фанатизма, Тени. Последняя ассамблея проекта „Безднолет“ пройдет на орбите, инсталляция ОМП произойдет в ближайшее время. Мелкие детали на месте. NB: быть на месте в 06.40. Время записи: 06.31».

Беатрис взглянула на дисплей — он уже натикал 06.36.

«Nota bene!» — проворчала она. Это означало, что стандартные часы и часы студии слегка различались. Задержка в пять минут давала время голодирекции запустить заранее заготовленный выпуск «Вечерних новостей» на тот случай, если она почему-то не поспеет к эфиру, или же, на самый поганый случай, заменить ее текст, если он им чем-то не понравится. А ведь Бен ее предупреждал!

— Черт бы их всех побрал!

«А если он и в остальном был прав?»

Ближайший эскалатор, ведущий к студии, находился в дюжине метров от ее кают-офиса. Беатрис наскоро рукой пригладила волосы и выскочила в коридор. Но как бы она ни спешила, на сердце спокойней не стало.

Бен обязательно каким-то образом связан с похищением Кристы Гэлли. И Флэттери это знает. Как еще объяснить тот факт, что до сих пор Бен публично не признан непричастным к этому? Ответ был один: Бен уже не раз растолковывал ей весь механизм действия машины пропаганды, вот только она не желала его слушать.

«Они заметили его исчезновение, — размышляла Беатрис. — И если в сводке новостей о нем ничего не будет…» Об этом думать вовсе не хотелось.

«А ведь Флэттери знает и про нас… с Беном», — внезапно озарило ее. И она вспомнила о всех этих загадочных исчезновениях людей и страшных находках на улицах Калалоча. Ведь Бен не раз предупреждал ее об этом, а напоследок раскрыл весь механизм жутких событий. Она знала, что пропадают лишь самые обыкновенные люди. О которых никто не знает. Кто не имеет ни малейшей популярности. И потому она свято верила, что уж их-то с Беном это не коснется! Как же!

Ступив на ступеньку эскалатора, Беатрис содрогнулась от нового откровения:

«Если я не произнесу его имени в эфире, то он исчезнет навсегда!»

Беатрис была приписана к группе ученых, занимавшихся подключением ОМП. И наверняка Бену уже давно известно об ее отношениях с Маком. Подключение органического мозга было одним из пропагандистских козырей Флэттери. А пока она крутится на орбите, как же ей расследовать исчезновение Бена?

Прошлой ночью, узнав последние новости, Беатрис не знала, что и думать. Она спокойно прочитала текст, лишь внутренне пожав плечами в ответ на очевидную ложь, которую ей пришлось произнести с экрана. Она чуть было не поверила сама. Да, Флэттери сумел-таки зажать и ее в свой кулачишко.

«А дальше что, будет еще хуже?» — наконец осмелилась спросить саму себя Беатрис.

Будет. Если исчезнут они оба.

Она ринулась вверх по эскалатору, расталкивая рабочих и не отвечая на их приветствия и комплименты, — потные посредственности из безликой толпы техперсонала.

Ради чего она так спешит?

Ради Бена. Он исчезнет навсегда, если только она не успеет назвать его имя в «Вечерних новостях». Если не опровергнет ложь об его исчезновении.

Задыхаясь, Беатрис влетела в съемочный павильон, расположенный в бывшем ангаре с десятиметровым потолком. Стоило ей ступить на территорию голостудии, как искусные пальцы гримерши занялись ее волосами и замазыванием тревожных морщинок меж бровями толстым слоем грима, в то время как словно из-под земли выскочивший костюмер помогал ей влезть в пуловер с эмблемой головидения на груди. В павильоне висел неумолчный рабочий гул, но ни один из голосов не доносил до Беатрис имени, которое ей было так необходимо услышать. Как же работать, когда о Бене здесь все уже и думать позабыли?!

Она сама видела Бена вместе с Кристой Гэлли не далее чем пару дней тому назад в резиденции Флэттери. Она отчетливо помнила, как, гуляя в папоротниковом саду, он склонился к этой… к этому двуногому келпу так же нежно и заботливо, как некогда склонялся к ней, Беатрис. Она сразу поняла, что он влюблен в эту… Она-то поняла, да вот он сам пока еще наверняка не догадался.

«Мне нужно было тогда с ним поговорить… Нет, не как давним любовникам, а как… настоящим друзьям. А теперь… а теперь он, может быть, уже мертв».

Ее щеки вспыхнули, и тут же включились прожектора студии. До выхода в эфир оставались секунды, а Беатрис, до сих пор ведомая неведомым суфлером по стезе страха, не сказала никому ни слова, не услышала ничего важного…

Бен единственный ее понимал, когда она выходила в эфир. Раз за разом в течение многих лет. И он единственный знал, что ей ответить, когда она в сомнении шептала:

— Я каждый день наблюдаю панораму планеты. Пандора неспокойна, это любому ясно. Мы все здесь в скорейшем времени подохнем при первом же серьезном катаклизме. Дайте нам другой глобус!

Но он всегда находил аргументы против ее «здесь» и «в скорейшем времени».

— Самое главное «здесь» — что народ голодает уже сейчас, — мотал головой он. — Людей необходимо накормить немедленно, иначе для нас с тобой не будет даже «скорейшего времени».

Несмотря на всю свою популярность, Беатрис Татуш до сих пор чувствовала себя на студии мелкой сошкой. Но сегодня, пока парикмахеры занимались ее волосами, а гримеры — лицом, она мысленно составила собственную сводку новостей и постаралась сделать это с умом — так, чтобы не потерять Бена и одновременно не разгневать Флэттери. Она бросила взгляд на автоподсказчика и машинально откашлялась. До начала тридцать секунд. Она проглотила комок, застрявший в горле, выдавила улыбку, обернулась к камере, вдохнула полной грудью и…

— Десять секунд…

Она медленно выдохнула и, глядя прямо в красный глаз монитора, заговорила:

— Доброе утро, Пандора. С вами Беатрис Татуш со сводкой новостей…

Поскольку каждый объект являет собой лишь сумму собственных качеств, а качество — понятие, исключительно зависящее от субъекта, который воспринимает объект, то, следовательно, вся эта объективная вселенная, источник энергии, атомов и звезд существует не иначе как конструкция нашего сознания, как некая сумма символов определенных человеческим мозгом.

Линкольн Барнетт, «Вселенная и док Эйнштейн»

Алиса Марш жила исключительно прошлым. Прошлое — это все, что Флэттери ей оставил. Он пытал ее различными химикатами, лазерами, имплантантами, но она все равно осталась самой собой. Алисой Марш.

«Он меня боится, — думала она. — Он боится, что я не сгожусь в послушные ОМП. И он прав».

Он отобрал у нее тело, содрал жилку за жилкой или отодрал ее по нерву от своего собственного тела — какая теперь разница? Ее вены и артерии теперь подключены к органическому питателю, а Флэттери нагло разгуливает во плоти вокруг ее бесчувственного мозга! Единственное, что она могла еще ощущать, так это то, что все еще существует. Но она давно уже не испытывала никаких родственных чувств к людям, да и сама уже не помнила, когда утратила эти чувства. До тех пор, пока ее не прикуют однажды к безднолету, у нее нет необходимости измерять свое существование временем. И вот теперь оно стало ее самой любимой игрушкой. Время, и особенно прошедшее время.

«Даже туман, и тот материален», — мыслилось ей.

Логика талдычила ей о том, что, поскольку она мыслит, значит, существует, а следовательно существует и ее мозг. И если она задается подобными вопросами, следовательно есть материя, которой свойственно задаваться подобными вопросами. Давным-давно на Лунбазе на курсах ОМП ее учили, что когда-нибудь ее мозг понадобится для того, чтобы на основе механическим путем полученных данных делать чисто человеческие выводы. Но Пандора открыла новые возможности, правда, для их реализации нужно было тело. Алиса сумела забеременеть, несмотря на то, что это было раз и навсегда категорически запрещено клону с Лунбазы. И рождение ребенка она сумела сохранить в секрете. Даже от его отца — Раджи лон Флэттери N 6. Директора.

У нее не было теперь ни глаз, ни ушей, и она ощущала себя узником, обреченным пожизненно существовать в вечной безмолвной тьме. Раньше она думала, что, лишившись кожи и тела, перестанет испытывать какие бы то ни было ощущения, но теперь нередко грезила, фантомно переживая свой последний вздох, а отсутствующий язык все еще хранил на кончике вкус контрабандного шоколада.

Алиса думала, что случившееся с ней отсечет напрочь ее эмоции, но на деле оказалось, что она каким-то образом сама освободилась от них. Ныне она уподобилась богам, способным по своему желанию драпировать складки времени, растягивая и ужимая его как вздумается. Теперь только захоти — и секунды замедлят свой бег. Но какова бы ни была ее власть, она все еще помнила о том, что была некогда Алисой Марш. И именно Раджа Флэттери сотворил с ней подобное.

— Тебе придется стать органическим мозгом, — объявил он. И он же внушил ей, что это величайшая честь, что она спасет человечество и что мало кто удостаивается подобной привилегии. Может, насчет человечества он был и прав, но, хотя перед разговором он изрядно накачал Алису наркотиками, остальные доводы ее как-то не впечатлили. Она прекрасно знала, что с древнейших времен, используя именно такие аргументы, одни люди посылали на муки других людей.

— Будь благоразумна, — продолжал обработку Раджа. — Подними это знамя, и ты останешься жить в тысячах тел. Сам безднолет станет твоим телом, твоим скелетом, твоей кожей!

— Избавь меня от лишней болтовни, — ее язык еле шевелился под воздействием наркотиков, добавленных в выпивку. — Я готова. Если ты не позволяешь мне вернуться к изучению келпов и не хочешь убивать меня своими руками — делай что задумал.

Теперь она понимала, что основная разница между нею и келпом состояла в том, что мозг и тело келпа были едины, а вот ее мозг и тело — нет. Воссоединение давало полную комплектацию в том случае, когда было с чем комплектоваться. Вот этого-то Флэттери и не учел.

Но он все равно продолжал говорить, убеждать, что, дав согласие, она навсегда освободится от страха боли и страха смерти и что органический мозг — кратчайший путь к совершенству. Короче, этот жулик сулил бессмертие. Но для Алисы все его доводы были пустым сотрясением воздуха. Уж она-то начиталась отчетов, в которых помешавшиеся «органические мозги» отправляли свои корабли в никуда, а то и самовзрывались. А это значило, что при этом гибли клоны — и ее собственные, и клоны Флэттери, и клоны Мака. Да и с «Землянином», притащившим их на орбиту Пандоры, тоже случилось нечто подобное: целых три ОМ свихнулись, и команде пришлось ради спасения жизни создать искусственный интеллект, который высадил их на Пандору и бросил там.

«Теперь-то я понимаю его все больше и больше, — думала Алиса. — Хотелось бы мне когда-нибудь лично встретиться с Кораблем интерфейс на интерфейс».

Она всегда любила играть словами, и даже отсутствие плоти, для того чтобы расхохотаться от души, не мешало ей получать удовольствие от каламбуров. Но о своем сыне она всегда думала без всяких шуточек. Успокаивает лишь одно: он сделал себе карьеру в охранке Флэттери. Алиса думала теперь о нем, поскольку больше всего сожалела о том, что так и не видела сына ни разу, прежде чем…

…она освободилась от бренной плоти. «Как я хотела бы увидеть его!.. О нет! Я хотела бы, чтобы он увидел меня такой, какой я была до того, как стала…»

Алиса отдала сына переселенцам-морянам в надежде, что Флэттери (даже если узнает, что у него родился сын) не сумеет отыскать их следов. Она боялась, что их найдут и убьют обоих — они не нужны ни нынешнему директору, ни тем более его последышам.

«Я должна о нем молчать, — думала она. — И все же, как ни крути, вырастет еще один Флэттери».

И мальчик узнает о своем родстве — Алиса сумела спрятать свои записи, прежде чем директор превратил ее в органический прибор. Это был ее последний человеческий поступок.

— Твое тело выдало тебя, — сказал ей тогда Флэттери. — У тебя был ребенок. Где он теперь?

— Я избавилась от него, — сказало тело. — Ты сам знаешь, насколько я увлечена работой. У меня нет времени ни на что, кроме келпов. А что до ребенка… Это была… так, временная неприятность.

Подобный аргумент показался Флэттери довольно веским, и потому директор купился на него. И, похоже, ему в голову не могло прийти, что ребенок может быть от него. Что ж, их отношения продолжались так недолго, что в это можно было поверить. Казалось, Флэттери вообще забыл о том, что они были близки. И ни разу не пытался возобновить эту связь за те двадцать лет, что прошли с их последней ночи. Очевидно, он считает, что ребенок был результатом какой-то случайной связи. Он прекрасно видел, насколько Алиса увлечена изучением келпов. Но только Дварф Макинтош полностью разделял ее отношение к этим существам, обладавшим мистической, почти разумной властью над планетой.

«Лучше бы мы с ним остались в келпе, — пронеслось в ее сознании. — А теперь он превратился в то, чего я больше всего боюсь. И мне так плохо без него…»

Даже в своем нынешнем состоянии ОМП Алиса Марш любила вернуться к воспоминаниям о родах. О тех нескольких драгоценных мгновениях, когда она любовалась своим новорожденным сыном. Он почти сразу же перестал плакать и таращился во все глаза на убиравшую комнату наталь. Ребенок родился с буйной гривой черных волос, и в нем уже ощущалась большая внутренняя сила.

— Мальчишка-то вылез на месяц позже, — заметила наталь. — Но, похоже, он не терял время даром.

И буквально через пару минут она препоручила дитя супружеской паре, которая дала ему свое имя. Фредерик и Казимира Бруд. Последние несколько месяцев они регулярно навещали будущую мать и подготовили все необходимые документы. Алисе это стоило большей части состояния, но она хотела дать ребенку как можно больше шансов выжить. Тем временем Флэттери решил сделать из Калалоча столицу планеты — центр экономики и политики Пандоры. Молодая чета Брудов (он — архитектор, она — географ) работала в рамках этого проекта: им было заказано строительство складов и казарм для службы охраны. А впоследствии им светило заключить контракт на строительство университета. Но кто тогда мог предвидеть, насколько изменится планета и насколько переменится сам Флэттери.

«Я могла, — думала Алиса Марш. — Но изучение развития келпа оказалось для меня гораздо важнее, чем развитие моего собственного сына».

Если бы у нее было тело, она сделала бы глубокий вдох, чтобы ослабить напряжение, сковывающее мышцы живота. Но у нее не было ни мышц, ни живота, а рассудок был почти свободен от эмоций.

«Я все сделала правильно, — пронеслось в ее голове. — Если речь вести о человечестве, я все сделала так, как надо».

Даже если они, ослепленные алчностью, не видят зла в разрушении семьи, не видят греха в предательстве друзей, значит ли это, что и нам не следует удерживаться от подобных пагубных деяний?

Квитс Твисп, старец, из «Бесед заваатан с Аваатой»

Флаттерби Боден расстелила на пыльном чердачном столе большой кусок украденной миткали, и все трое ее одноклассников восторженно захлопали в ладоши.

— Тебе все-таки удалось! — воскликнул Джака — единственный мальчишка в их маленькой компании. Для своих двенадцати лет он был довольно высок. Его отец, как и отец Флаттерби, работал на ракетодроме, а мама — на гиперстанции морян, что увеличивало их паек почти в два раза по сравнению с большинством из тех, кто стоял в очереди.

— Тихо ты! — шикнула Флаттерби. — Мы же не хотим, чтобы нас прямо сейчас застукали. Лит, ты принесла краски?

Лит (самая младшая из всей компании — ей было еще одиннадцать) достала из-за пазухи уродливой хлопчатобумажной блузы четыре тюбика.

— Вот! Но я не достала черной, — добавила она и потупилась.

— Зеленая… — разочарованно протянул Джака. — И ты хочешь, чтобы нам поверили, что мы Тени? Ты сама знаешь, где используют зеленую краску…

— Да тише ты! — Для пущей выразительности Дана поднесла палец к губам и скорчила жуткую гримасу. — А вам не приходит в голову, что сейчас мы самые настоящие Тени? Если нас сцапают, с нами разделаются точно так же, как с ними.

— Ладно, хватит! — перебила ее Флаттерби. — Если мы тут собираемся заниматься только болтовней, то и ловить нас будет не за что. Джака и Дана, раз мы притворяемся, что репетируем, то давайте начинать: сыграйте нам что-нибудь, а мы с Лит раскрасим по лозунгу. Потом мы будем играть, а вы распишете два остальных.

— Не забудьте, охранка сегодня все утро почему-то здесь крутится, — напомнила Дана.

— Это все из-за Кристы Гэлли. Может, они думают, что она прячется где-то поблизости?…

— А может быть, так оно и есть?

— Но сюда они не зайдут, — успокаивающе подняла руки Флаттерби. Кого интересует обычный урок музыки? Она фыркнула и задрала подбородок. — У меня же брат служит в охранке. Я-то знаю, как они обычно действуют.

— Да, вот только он на Виктории, — заметила Дана, — а наши могут действовать и иначе. Их потому и посылают служить подальше от родных мест, чтобы им не пришлось стрелять в кого-нибудь из собственной родни.

— Неправда, — взвилась Флаттерби. — Их отсылают из родных мест не поэтому, а потому что… потому что…

— Ладно, хватит болтать, — перебил ее Джака, пытаясь придать голосу солидности. — Если мы не начнем играть, то они точно сюда сунутся.

Мальчик жил на границе самого большого в Калалоче лагеря переселенцев и в свои двенадцать лет успел навидаться трупов на улице. В отличие от девчонок он знал, что такое голод и что такое охранка, не понаслышке.

Глядя, как он вынимает из футляра флейту, Дана со вздохом потянулась за своим инструментом. Новенькие струны ее караколя, попав в солнечный луч, ярко вспыхнули серебром. Черная витая раковина резонатора была до блеска отполирована четырьмя поколениями музыкантов.

— Дай мне «до», — попросила она, всем своим видом показывая, что готова к работе.

Под звуки настраивающихся инструментов Флаттерби с помощью Лит разорвала ткань на четыре полотнища, метра по три каждое.

— А твой брат уже кого-нибудь убил? — прошептала Лит.

— Конечно же, нет, — сердито отозвалась ее подруга, с преувеличенным усердием разглаживая складки. И, не поднимая глаз, добавила: — Он же не такой, как эти… Да ты ведь с ним знакома.

— Ага, — кивнула Лит и хихикнула, а в глазах у нее запрыгали озорные огоньки. — Он такой прикольщик!

Флаттерби к тому времени уже использовала почти полтюбика и теперь любовалась своей работой. Краска была темно-зеленой и в сумерках могла сойти и за черную. Во всю ширину полотнища большими буквами было написано: «МЫ ХОТИМ ЖРАТЬ!» И хотя эти слова считались лозунгом переселенцев, их можно было услышать в любом районе Калалоча. А по мере того, как уменьшались пайки и росла нужда, эти слова все чаще и чаще звучали в очереди. Флаттерби сама не раз слышала. И не всегда их говорили шепотом.

Именно там, перед очередью, в которой каждый вынужден стоять по многу часов, она и повесит свой лозунг. А Лит решила повесить свой на фасаде их школы, стоявшей прямо напротив офиса «Мерман Меркантил». Джака свой вывесит напротив гиперстанции, а Дана на пристани, напротив студии головидения.

Дана взяла несколько аккордов, и они с Джакой заиграли быструю веселую танцевальную пьесу, которую недавно выучили в школе. Ее друзья еще никогда так здорово не играли, как сегодня, подумала Флаттерби. И хотя Джака порой сбивался, он мужественно продолжал играть дальше.

— А ты как думаешь, действительно ли Кристу Гэлли украли Тени? — спросила Лит.

Она изо всех силенок давила огромный тюбик с краской, стараясь, чтобы буквы получились крупными и их можно было прочитать издалека.

— Понятия не имею, — пожала плечами Флаттерби. — Даже не знаешь, кому верить. Моя мама выросла на Вашоне и считает, что Криста Гэлли что-то вроде богини. А папа говорит, что она обычный каприз природы.

— Кто каприз — твоя мама?

— Да нет же, — фыркнула Флаттерби, — Криста Гэлли, конечно. Папа говорит, что единственный способ победить голод — это установить полный контроль над течениями и что если Криста Гэлли может контролировать келпы, значит, директор правильно делает, что не отпускает ее. А что говорят твои?

— Не так-то уж и много, — нахмурилась Лит. — Они теперь работают сутки напролет. Ма говорит, что так выматывается, что слушать кого-то просто нет сил, а па даже новости не смотрит. Он приходит домой и, ни слова не говоря, отправляется спать. Мне кажется, что они боятся…

В порту раздался взрыв, и дети вздрогнули, а Дана от неожиданности выпустила из рук караколь, и тот с грохотом упал на пол.

— Это совсем близко, — пролепетала она. Когда девочка сильно волновалась, язык ей почти отказывал.

Все четверо бросились к узенькому чердачному окошку. Справа, из-за крыш ближайших домов, повалили клубы черного дыма, а слева, на соседнем доме, заходила ходуном на своих цепях огромная рекламная чашка. На улице было полно народу, а вдоль домов расположились уличные торговцы с лотками. Флаттерби услышала, как Дана судорожно всхлипнула, и указала пальцем на подъезд дома, в котором они находились.

— Охранка! — прошептала она. — Они сейчас войдут сюда!

— Надо быстро спрятать это барахло, — прошипел Джака. — Если они это найдут, то убьют нас на месте.

— Или сделают еще чего похуже, — еле шевеля языком, пробормотала Дана.

Дети бросились сворачивать еще липкие от краски лозунги, но было уже поздно.

Хлипкая крышка люка отлетела в сторону, и на чердак шагнул плотный патрульный, а второй, похожий на него как близнец — такой же коренастый и с короткой шеей, — замер у входа.

— Гляди-ка, — хмыкнул солдат, расправляя скомканную материю дулом лазерника. — Ну, и что это тут у нас? Гнездышко для плоскокрылов? Или…

Не дожидаясь ответа, он дважды выстрелил, и Джака с Лит упали замертво.

Флаттерби хотела закричать, но у нее перехватило горло.

— Они же совсем еще мальки, — проворчал его напарник. — Ты чего?..

— Из мальков выводятся рвачи. А у нас приказ.

Дуло лазерника обернулось в сторону Флаттерби, и девочка даже не успела увидеть вспышки убившего ее выстрела.

Есть у людей четыре вещи,

Что бесполезны в море:

Руль, якорь, весла,

А главное — страх утонуть.

Антонио Мачадо

Бен отпер дверь, и в комнату ввалился Рико Лапуш. Кивнув бледной от волнения Кристе, он протянул другу его информатор. Большая часть записей уже явно устарела, но Озетт все равно хотел их прослушать.

— Готовы? — спросил Рико, на всякий случай стараясь держаться от девушки подальше, чтобы ненароком не коснуться ее.

— Готовы, — кивнул Бен.

— Да, — подтвердила Криста.

Рико почесал заросший щетиной подбородок и поправил лазерник в заднем кармане штанов. Они с Беном познакомились незадолго до гибели острова Гуэмес — их дружбе было больше лет, чем Кристе. Инстинктивное недоверие Рико к людям не раз спасало жизнь им обоим, поэтому даже с ее святостью он держался сухо и настороженно.

— Дежа-вю, — усмехнулся он и кивнул на островитянский наряд девушки. — Оно напоминает мне о старых добрых временах, когда все было намного проще. На улицах шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на патруль, так что ей надо хорошо сыграть свою роль…

— Вы могли бы обратиться ко мне, — перебила его Криста, чувствуя, что щеки ее вспыхнули от гнева. — У меня тоже есть уши, чтобы слышать, и рот, чтобы ответить. Эта сестричка — не креслопес и не стакан с водой на столе ее брата!

Рико не смог удержаться от улыбки: построение фраз и акцент она скопировала мастерски. Она всему училась очень быстро, особенно если учесть, что информацию она могла черпать прямо из подсознания тех, с кем общалась…

— Спасибо за урок, сестра. Да и одета ты по всем правилам. Снимаю шляпу.

Машинально Рико отметил довольную улыбку Бена и то, что его друг смотрел в лицо своей прекрасной попутчицы без малейшего смущения.

Будучи оператором, он видел в глазок камеры немало красивых женских лиц, но теперь должен был признать: все, что ему рассказывали о внешности Кристы Гэлли, — чистая правда. Как только Бен Озетт стал репортером, Рико тут же устроился к нему в группу. Он прекрасно понимал, что его работа заключается в том, чтобы упаковать ложь в красивую обертку, и отлично с этим справлялся. За последний год он снял столько «горячих» репортажей, сколько иной оператор не снимет за всю жизнь.

«Немного бледновата, но в остальном — изумительно хороша, — подумал он. — Хотя, может, на солнце и подзагорит чуток».

Впрочем, операторы предупреждали, что солнечные лучи могут на нее вредно подействовать, однако в этой заварухе спрятать ее от солнца будет невозможно. Хорошо им командовать — за ними-то никто не охотится!

— Сейчас нам придется немного прогуляться. Медленно, спокойно, не торопясь. — Рико кивнул на информатор, который Бен все еще держал в руке. — И не волнуйся, спрячь эту штуковину. По плану мы должны были выбираться по воздуху, но все дороги к аэропорту уже перекрыты людьми Флэттери. Так что лучше поплывем.

— Но ведь…

— Я не хуже тебя помню, что нам дано указание держать ее подальше от моря… — Рико сердито засопел и, помолчав, буркнул: — Ладно, пошли.

Его уже стало раздражать печальное лицо Кристы. Уж лучше бы она испытывала страх. Или ярость. Или забилась в истерике… Но уныние — это уже ни в какие ворота! Особенно сейчас, когда пошла полоса неудач. И, когда девушка протянула Бену свою тонкую руку, Рико рявкнул:

— Нет! — Потом смешался и добавил уже спокойно: — Извини, но я не могу тебе позволить прикасаться к нему.

— Это твой собственный страх? — взвилась она. — Или твоих операторов? Он же одет!

— Это мой собственный страх.

То, что Бен ее не поддержал, уязвило Кристу в самое сердце, и она сердито отвернулась. Рико, стараясь ее успокоить, заговорил на диалекте островитян, которым почти не пользовался с тех пор, как погиб Гуэмес:

— Я всего лишь даю совет сестре, которой еще только предстоит узнать всю меру любви и доверия, которую испытывают к ней люди. А это значит — говорят ей даже то, что может принести боль.

— А как насчет страха?

«Отлично! — подумал Рико. — Ее не так легко запугать». И продолжил свою церемонную речь:

— Эта сестра быстро раскусила брата. Но пусть позволит брату напомнить ей, что боишься только неизвестного тебе. Пусть сестра даст время брату привыкнуть к ней. Может, прямо сейчас и начнем?

На сей раз девушка промолчала, и Рико подумал, что, какое бы там проклятье она ни несла в себе, делает она это не без изящества. Они дружили с Беном уже около двадцати пяти лет, и за это время у Рико было множество романов. Бен же был влюблен только один раз. И сейчас Рико вспомнил об этом, поскольку заметил, что на Кристу Бен смотрит так, как до сих пор смотрел только на одну женщину — на Беатрис Татуш.

«Что ж, это вовремя, — мысленно усмехнулся оператор. — Беатрис теперь связалась с этим Макинтошем, так что и Бену пора за кого-нибудь зацепиться».

Все, кто работал на головидении, знали, что романы, завязанные на работе, как правило, не очень крепки и непродолжительны, а создание семьи коллегами и вообще невозможно. Бесконечные разъезды и постоянный стресс были слишком серьезным испытанием для близких отношений. Рико давно уже махнул рукой на надежду создать семью и удовольствовался ни к чему не обязывающими встречами с одной рыженькой со студии.

— Нам в порт, — сказал Рико, когда они наконец оказались на улице. — Там сейчас натуральный сумасшедший дом. А возле «Летучей рыбы» охраны, по идее, быть не должно. Конечно, на Виктории тоже есть охранка, но там все же не так опасно, как здесь. Так что идем прямо на корабль.

Они свернули направо и не торопясь двинулись к кишевшему людьми порту. Рико отстал от Бена с Кристой на несколько шагов и плелся за ними, внимательно оглядывая дома и улицу. Он был настолько сосредоточен на поиске соглядатаев, что несколько раз чуть не налетел на Кристу, замиравшую почти на каждом шагу у витрин магазинов. И было от чего — едва ли не в каждой второй лавочке продавались ее изображения и связанные с ее именем сувениры. И с каждым шагом она все ниже надвигала шляпу на лоб.

«Выходит, это правда! — осенило Рико. — Выходит, она действительно ничего не знала!»

Вот она склонилась над безвкусно сшитым платьицем, упакованным в стеклянный ящичек с надписью: «Платье Кристы Гэлли, которое она носила в двенадцать лет. Не продается». Рядышком выстроилась батарея флакончиков, в каждом из которых алело несколько капелек крови, и пробирок с прядями волос (впрочем, слишком темных, чтобы они могли принадлежать ей). Кроме того, покупателям предлагались обрывки других платьев, и на каждом стояла цена и печать, подтверждающая их принадлежность ее святости Кристе Гэлли. А над всей этой выставкой — огромный плакат: «Не прикасаться! Смертельно! К каждой реликвии прилагается герметичный футляр».

«А если подумать о том, что за всю жизнь она не видела ни одной собаки или цыпленка… — мрачно размышлял Рико. — Да она же с ума сойдет от счастья, когда увидит этих чертовых птичек!»

Рико медленно плелся за оживленно беседующей парочкой, не вникая в смысл разговора. Он не ел уже сутки, и несущиеся со всех сторон запахи стряпни заставляли его желудок судорожно сжиматься. К тому же он слегка нервничал — слишком велика была вероятность, что продуманный план сорвется. Правда, взрывы в порту наделали много шума и привлекли большинство патрульных туда.

«Если ребята все сделали правильно, то нам до самой лодки не встретится ни один филер».

Но стоило Рико мысленно произнести эти слова, как тут же пришлось взять их обратно: из-за угла вывернули двое патрульных. Рико нажал кнопку на лежавшей в кармане рации, и тут же где-то в порту грохнул третий взрыв. Но солдаты даже не оглянулись. Рико вздохнул и стал нащупывать закрепленный на поясе лазерник. Это была старая модель с маленькой зоной действия. Глядя, как патрульные неторопливо шагают навстречу, он почему-то вспомнил, как трудно было достать к этому старью заряды.

Бен с Кристой тоже заметили солдат и замедлили шаг, а затем и вовсе остановились. Прохожие торопливо обходили пару, время от времени заслоняя их от Рико, также остановившегося в нескольких шагах. Он уже присмотрел на всякий случай открытый люк. Новый взрыв еще больше усилил суету на улице, и Рико подумал, что останавливаться, когда все кругом бегут, не очень умно. Выглядит это подозрительно. Патрульные подошли уже совсем близко. Форма цвета хаки свидетельствовала об их принадлежности к охранке, а крупные уши и толстые губы выдавали в них уроженцев острова Лумми. Однако вооружены они были только шокерами.

Рико нащупал рукоять лазерника, и в ту же секунду Криста двинулась навстречу солдатам, мастерски изображая тяжелую походку беременной. Ее рука поднялась к голове в традиционном для островитян приветствии.

— Братья, — заговорила она как ни в чем не бывало, — этой матери нужна гостиница. Очень нужна.

Патрульные этого явно не ожидали.

— Через два квартала налево, — машинально ответил один. — А магазины…

Но напарник ткнул его локтем в бок:

— Похоже, эти взрывы — дело рук Теней… так что пошли! Сестра, вам не стоит оставаться на улице. Вы, двое, — он указал на Бена и Рико, — отведите ее куда-нибудь в безопасное место и сами тоже больше не высовывайтесь.

Солдаты развернулись и двинулись в сторону порта, а Рико наконец-то смог перевести дыхание. Он тихонько просвистел пару нот. Любой островитянин с самого детства знал этот сигнал, означавший: «Все в порядке».

— Похоже, Рико просто счастлив. И исключительно благодаря тебе, — улыбнулся Бен.

— А я еще это и заснять успел, — и оператор горделиво щелкнул по крошечной линзе на кармане рубашки. — Шикарный материал для твоих мемуаров, сестра.

Он отключил укрепленную на поясе камеру и протер рукавом похожую на небольшой серый страз линзу видоискателя.

— Может, будем выбираться отсюда? — спросила Криста. — Сами слышали, они говорят, что Тени…

— Это мы, — шепнул, наклонившись к ней, Рико. — Никакой атаки не будет. Впрочем, теперь может начаться бунт. Здесь становится жарковато. Но до «Летучей рыбы» уже рукой подать, — и он кивнул на висевший впереди указатель: «Пирс N 4».

Только что прибывший паром пришвартовался у дальнего пирса, очевидно, не рискуя подойти ближе к порту из-за угрозы взрывов. Пестрая толпа пассажиров со всех концов Пандоры уже потекла живой рекой по трапу. Обладатели двух— или трехколесных мобилей выстроились в очередь у пандуса. Огромное количество ног затопало по причалу, мешая нанесенную ветром пыль с водой из брандспойтов, и жирная грязь полетела из-под колес во все стороны, забрызгивая нарядные костюмы островитян, всегда любивших, собираясь на ярмарку, как следует приодеться.

Почти у половины пассажиров на шеях висели пластиковые идентификационные карточки, свидетельствующие о том, что их владельцы работают в том или ином части проекта. Но какую бы работу они ни выполняли, платил им Флэттери. Они жили обособленно, все больше отдаляясь от собственной родни. И все чаще в спины работников космодрома летели проклятия жителей порта.

Пирс был как бы мостом, связывающим две станции метро: одна ветка вела в городок работников проекта, вторая — к стоянке субмарин. В переходах станций толпились лоточники, торгующие средствами для загара, содовой и сухофруктами. Здесь всегда воняло углем и жареной рыбой и никогда не смолкал гул огромной толпы.

И тут случилось то, чего Рико больше всего боялся. Один из беженцев, мокрый с головы до ног (очевидно, попал под струю из брандспойта), вдруг поднял над головой какой-то плакат, орудуя локтями, пробился сквозь толпу на пирсе к одному из пассажиров и бросился на него. Оба схватились врукопашную и, тузя друг друга, свалились на землю. Оказавшиеся рядом другие пассажиры тут же присоединились к потасовке и, оторвав нападавшего от жертвы, стали со злостью пинать его, не давая подняться. Дюжины две переселенцев бросились было на выручку, но были тут же окружены и тоже сбиты с ног.

Рико с Беном проталкивались сквозь толпу, прикрывая собой Кристу. Со всех сторон раздавались яростные вопли и стоны, то и дело в воду падали тела. Воздух раскалился от ругательств и проклятий, и уже у многих на лицах появились ссадины и синяки.

Криста шла, спрятав кисти в рукава и скрестив руки на груди по старому островитянскому обычаю и, как бы ее ни толкали, не опускала рук, словно верхняя часть ее тела застыла, как в игре мальков «замри-отомри». Внезапно у них под ногами оказался тот самый плакат, с которого все началось, и Бен заметил, как Криста замедлила шаг, чтобы прочесть надпись. На полотнище значилось: «Дай брату шанс!»

Сзади раздался ужасающий треск ломающихся перил и исторгшийся из сотен глоток вопль ужаса. Бен обернулся: целая секция ограждения пирса не выдержала напора толпы и несколько сотен людей оказались в воде.

«Хоть это-то их остудит, — подумал он. — Правда, ненадолго».

— Шагай потише, — прошептал Рико Кристе. — Ты же беременна и устала, да к тому же уже сутки ничего не ела.

Последнее полностью соответствовало истине. Рико вспомнил, как часто голодал в детстве. А вот интересно, Криста Гэлли или директор хоть раз в жизни ложились спать натощак? Они-то с Беном ложились, не раз и не два. Правда, в последние годы это случалось только потому, что они много работали и попросту не успевали толком поесть. Но когда Рико был «мутью» (как презрительно называли островитян), то недоедал постоянно.

Глянув туда, где заканчивались границы лагеря беженцев и начиналась ограда городка работников проекта, Рико заметил расположившуюся в ожидании толпы на небольшой поросшей травой лужайке группу охранников на персональных черных мобилях. Они пока не предпринимали никаких действий, очевидно, ожидая, когда люди выпустят пар и основательно выдохнутся. Тем более что запах свежей крови в такой близости от периметра да еще рядом с неогороженным участком побережья мог привлечь рвачей, а именно охрана от этих тварей входила в прямые обязанности солдат. Если открыть по ним стрельбу, толпа рассосется сама собой, и таким образом охранники убьют двух зайцев, даже не помяв мундиров.

Аппаратура внешнего наблюдения Рико не зафиксировала ни одного охранника на пирсе. Но у него не было ничего, что могло бы зафиксировать действие высокочастотных переговорных устройств, которыми директор снабдил свою гвардию совсем недавно.

Криста шла, уставясь прямо перед собой невидящим взглядом. Бен тронул ее за локоть.

— Прежде чем мы уйдем, скажи им, что они все — одно. Заставь их понять, что они все — одно целое. Если самому себе отрубить руки и ноги, то погибнешь.

Бен сжал ее локоть и тряхнул. Рико только сейчас заметил остановившийся взгляд Кристы, но пылавший в ее глазах странный дикий огонь тут же погас, зрачки сузились, и лицо вновь приняло обычное выражение. И еще Рико заметил, что Бен, взяв девушку за руку, постарался не коснуться ее обнаженной кожи.

— Мы отправимся в порт Надежду, — быстро заговорил Бен на ходу. — Там изумительное озеро и горы, и в это время года вода теплая даже по ночам. Старые острова уже ненадежны и легко уязвимы. С морянами у нас хорошие отношения и есть много сторонников, но тебе трудно будет спрятаться в их подземных городах. Сейчас главная опасность для нас — охранка. Директор разослал по всему побережью воздухолеты. Особенно их много вокруг Теплицы. Его «ястребки» приносят ему в клюве немало интересного. А в море нам угрожают келпы… — он запнулся, взглянул на Кристу и продолжил: — …и новая флотилия директора, а также несколько хороших судов, которые он так выгодно продал охранникам Вашона. Конечно, и они засылают к нам своих шпионов.

Рико вздохнул с облегчением. Он знал, что Бен лжет. И все сказанное им предназначалось для подслушивающей аппаратуры, а не для ушей Кристы. Судя по ее отсутствующему взгляду, она не услышала ни слова.

Девушка пробиралась сквозь толпу на четвертом пирсе, словно ничего не видя вокруг и не слыша доносившихся со всех сторон воплей. Теперь уже пылало несколько рыбачьих лодок, и пожарные пытались их оттолкнуть баграми подальше от остальных. Одно из судов сил безопасности Вашона двигалось на полных парах в сторону Теплицы.

В конце пирса показалась наконец «Летучая рыба», принадлежавшая студии головидения. Рико воодушевился. Он надеялся, что операторы успели сообщить обо всем капитану судна Эльвире. Она всегда спокойно относилась к внезапному изменению планов и терпеть не могла встреч с охранкой Вашона.

Эльвира была самым лучшим капитаном голостудии. Насколько Рико знал, она не интересовалась политикой, у нее не было ни хобби, ни друзей, ни особых религиозных пристрастий. Она страстно любила одно — выходить в море на своей самой быстрой на всей Пандоре амфибии и мчаться на полной скорости как можно дальше и дольше. И если на берегу она была просто одним из лучших водителей, то под водой и в воздухе ей просто не было равных. Она возила Бена и Рико в «горячие точки» уже столько раз, что они давно сбились со счета. Но горячее, чем сегодня, еще не бывало.

Бен поймал взгляд Рико и, вопросительно приподняв бровь, кивком указал на девушку.

Рико поскреб двухдневную щетину. Криста молча стояла, глядя на толпу, которая наконец-то начала расходиться. Подбирая упавших и разбросанные вещи, люди тихонько разбредались по улицам Калалоча.

Все, кто был там в тот день, навсегда запомнили, как утреннюю тишину вдруг расколол оглушительный грохот, подобный удару грома или щелчку огромного кнута. Но не было ни эха, ни сотрясения воздуха. Даже дети перестали плакать, испуганно уткнувшись в материнские юбки.

Рико заткнул уши пальцами, чувствуя, что сейчас потеряет сознание: этот звук проник в него, пронизал насквозь, отозвался в каждой клетке, в каждом нерве. Если бы ударная волна действительно контузила его, то у него до сих пор звенело бы в ушах.

«Она что-то сделала с моим… нет, с нашим сознанием!»

Криста почувствовала, что внезапно обрушившаяся тишина была результатом вспышки ее гнева. Она обрадовалась, когда Бен и Рико стали приходить в себя, но те смотрели на нее с откровенным страхом. Толпа, застыла на несколько мгновений, озираясь в поисках орудия, а затем забурлила пуще и вдруг бросилась на появившиеся на берегу грузовики с охранкой.

Криста развернулась и зашагала к «Летучей рыбе», все еще имитируя тяжелую походку беременной. Поднявшись на борт, она зябко обняла себя за плечи и застыла, глядя на море. Снова послышался детский плач, а ошарашенные жители городка только теперь начали приходить в себя и потирать уши. Рико заметил, что с горящих лодок огонь уже перекинулся на пирс и несколько ближайших к нему магазинчиков. Оба уже опустевших парома на всякий случай погрузились под воду. Рико присоединился к Кристе, а Бен стал отвязывать концы.

— То, что ты видела улицах, копилось месяцами, — сказал Рико. — Они уже созрели. Но еще слишком рано, и они неорганизованны. Сейчас они могут только проиграть. Кто-то из них пойдет за нами. Кто-то бросится громить порт. Да и в лагерях вот-вот начнутся волнения. Теплица в опасности…

— Ее очень хорошо охраняют, — не терпящим возражения тоном бросила Криста. — Они проиграют.

Их взгляды встретились, и Рико в очередной раз отметил про себя, что Криста не щурится даже тогда, когда солнце светит ей прямо в глаза.

— Теперь я понимаю, что ты чувствуешь, когда говоришь, что боишься прикоснуться ко мне. — Она машинально разгладила складки платья на своем фальшивом животе. — То, что я знаю о Тенях, и то, что вы знаете обо мне, по сути, одно и то же. Я знаю лишь то, что говорил мне Флэттери. Я не знаю, почему вы боитесь дотронуться до меня. А ты не думаешь, что я тоже боюсь дотронуться до вас?

Так и не дождавшись ответа, она отвернулась и молча ушла в рубку.

Зло — в глазах смотрящего.

Спайдер Неви, агент директора по особым поручениям

В домашнем кинозале было темно, и лишь один тусклый ночник освещал лицо директора снизу. Этот световой эффект был тщательно продуман, дабы подчеркнуть и без того немалый рост Флэттери (он был на голову выше любого среднего пандорца) и занимаемое положение.

На подлокотнике его любимого красного кресла лежал пустой футляр от голокассеты с оранжевым флуоресцентным грифом: «Только для просмотра». Рядом уже от руки было добавлено: «(TD), только для С. Неви». Ниже черным стандартным шрифтом было набрано название: «Крайняя мера». Флэттери хмыкнул: по его собственному приказу ко всем, кто нарушал секретность этого проекта, тут же применялись крайние меры и их прямиком отправляли к Спайдеру Неви в качестве учебного материала для его начинающих следователей. Да, хорошую охранку чистыми руками не создашь.

— Господин Неви. — Флэттери поприветствовал своего заместителя сдержанным кивком.

— Господин директор, — обычным бесстрастным тоном отозвался Неви.

Даже Флэттери, несмотря на весь его опыт капеллан-психиатра, никогда не мог с уверенностью сказать, что за мысли и эмоции прячутся за каменной маской его помощника. Еще не рассвело, а он уже здесь — как всегда, лощеный, неторопливый, корректный, в идеально сидящем морянском сером костюме.

— Зенц до сих пор их не нашел, — заговорил Флэттери, стараясь казаться спокойным. Но от сдерживаемого гнева голос дрогнул и выдал его.

— Но именно Зенц их и упустил, — отпарировал Неви.

Флэттери осклабился — он не нуждался в напоминаниях. Особенно в напоминаниях Неви.

— Значит, теперь их искать тебе! — Он подкрепил свои слова жестом, энергично ткнув своего заместителя пальцем в грудь. — Верни мне девчонку, а из остальных вытяни все, что удастся. Озетта можешь оставить на сладкое. «Бой с Тенью» — его рук дело, и заткнуть их надо уже сегодня!

Неви только кивнул, давая понять, что задание ему ясно. Вопрос о вознаграждении, как обычно, будет обсуждаться по выполнении. Тем более что Неви никогда не просил лишнего, так как по-настоящему любил свою работу. Как правило, ему поручались беспрецедентные случаи и задачи, не имеющие решения. Но железная воля директора подталкивала и направляла его к разгадке любого казуса.

«Ни один шедевр не создашь без инструментов», — подумал Флэттери.

— Аэропорт уже заблокирован, — продолжил Неви. — Их там, между прочим, ждали. Мы взяли с полдюжины их сообщников и как следует распотрошили их. Все сплошь хлипкие интеллигенты. Люди Зенца как следует прочесали все поселение. Поблизости девчонку прятать больше негде, так что они попытаются ее куда-то срочно перевезти. На материке им оставаться — чистой воды самоубийство. Скорее всего они попытаются уйти морским путем. Последние диверсии это только подтверждают. Я думаю, они двинут на Викторию. Может, есть смысл чуть выждать, а затем раскинуть сеть как можно дальше? Как вы считаете?

— А в доках ты установил слежку?

— Естественно. И еще на всякий случай напичкал «жучками» яхту голостудии. Я уже подключил их к вашей личной системе прослушивания. — Неви бросил взгляд на часы на консоли директора. — Да, вы уже можете их слушать, когда вам будет угодно.

Флэттери невольно протянул руку к командному пульту и тут же проклял себя за несдержанность, вызванную самой обычной усталостью. И, что еще хуже, он успел перехватить взгляд Неви, от которого явно не укрылся промах начальника.

— Ладно, — выдавил из себя улыбку Флэттери. — Ты молодец! Мы легко возьмем их всех. И наградят за это тебя. Зенц мне тут жаловался, что ты отобрал у него лучших людей… Ну так что с того?! Главное, что работа сделана!

Директор удовлетворенно хлопнул ладонью по столу, словно уже раздавил заговорщиков.

Но, похоже, заместитель не разделял его энтузиазма — он все так же молча сидел с бесстрастным выражением лица. Единственной его реакцией на пылкую речь начальника был небольшой корректный поклон. Голова Спайдера Неви имела почти обычную форму и черты лица были вполне человеческими, но нос ему заменяла узкая влажная щель, а смуглая кожа была иссечена багровой сеткой капиллярных сосудов. И от его темных проницательных глаз ничто не могло укрыться.

— А что вы собираетесь делать с этой Татуш?

Флэттери почувствовал, как его лучезарная улыбка начала стремительно выцветать, и усилием воли вернул ее на место.

— Беатрис Татуш нам еще ой как пригодится. То, что она делает в своем проекте «Безднолет», ни за какие деньги не купишь. — Неви попытался что-то сказать, но Флэттери жестом остановил его и продолжил: — Я знаю, что ты имеешь в виду. Ее мелкую интрижку с Озеттом. Но ведь они уже больше года как…

— Это вовсе не было «мелкой интрижкой», — все же перебил его Спайдер. — Их отношения длились несколько лет. А пару лет тому назад, во время подавления забастовки шахтеров, они оба были ранены и…

— Я знаю женщин! — прошипел Флэттери. — Сейчас она его ненавидит. Он удрал вместе с девчонкой, которая моложе ее! Он подвел всю студию, своих коллег… Он саботирует проект, наконец! А разве вчера она не вышла в эфир и не прочла послушно все, что ей понаписали?

Неви молча кивнул.

— Она не хуже нас знает, что одно упоминание имени Озетта в связи с инцидентом с Кристой Гэлли тут же поднимет его популярность до небес, и тогда нам уже не удастся его скомпрометировать никакими средствами. Между ними давно все кончено! А как только он попадет к нам в руки, будет покончено и с самим Беном Озеттом. К тому же сегодня Татуш находится на орбитальной станции, а значит, для нас недосягаема.

Неви и тут смолчал.

— А теперь, — Флэттери азартно потер руки, — я покажу тебе, каких успехов я добился в укрощении келпов всего за два года. Ты знаешь, как трудно было заставить всех смириться с моей идеей, что келпы надо подрезать. Ладно, с этим мы справились, а самопознание келпа уже давно научились подавлять ребята из моей лаборатории на Оркасе. Как они этого добились, объяснять долго, достаточно сказать, что их методы сводятся не только к механическому контролю над келпами и управлению течениями. Благодаря полученным недавно нейротоксинам мы теперь можем управлять эмоциями келпов! Помнишь, что случилось с тем келпом, в котором пряталась группа боевиков Теней у Лилливаупа?

Неви кивнул:

— Еще бы. Вы еще тогда сказали Зенцу: «Руки прочь!»

— Именно.

Флэттери пересел в другое кресло. Стоило ему включить головизор, как свет медленно померк. Прямо в центре комнаты зажглись несколько мониторов, на которых появились изображения различных помещений морянской наблюдательной подводной станции и расположенной рядом с ней келпостанции, выстроенной прямо на месте старого оракула.

Пандорцы называли оракулами участки дна, на которых ризоиды келпа цеплялись за кору планеты. В течение трех сотен лет культивировавшие келп моряне высаживали отдельные растения рядами, а их все более мощные с течением веков корни дробили камень, и таким образом постепенно вся планета покрылась трещинами и складками, проходящими вдоль линий оракулов, что в свою очередь наконец-то привело к образованию на Пандоре островов, а затем и континентов.

Кстати, и личный парк Флэттери — Кущи — был разбит в подземной пещере на месте древнего оракула. Для того чтобы создать свой шедевр паркового искусства, директору понадобилось выкорчевать и сжечь трехсотметровый корень. Но его рабочие и не с такими задачами справлялись.

Двое мужчин внимательно смотрели на висящие между ними мониторы. На первом лысый морянин сидел за контрольной консолью на келпостанциии и, судя по его движениям, очень нервничал. Второй экран фиксировал главный шлюз станции снаружи. Третий также вел съемку снаружи, и его объектом была серая колышущаяся масса келпа. Минуты шли, и если на втором и третьем экранах ничего не происходило, то человек на первом переживал все сильнее.

— Его дети недавно уплыли в келп, — комментировал происходящее на экране Флэттери. — Теперь он за них волнуется. Их рыб-дыхалок уже пора заменять. Все они по долгу службы принимают антидот. Вот только келп, после того как мы его обработали нашим новым препаратом, почему-то приобрел просто непреодолимую страсть именно к этому антидоту.

Между слоевищами келпа появились фигурки детей. Они двигались подозрительно медленно даже для подводной съемки и просто недопустимо медленно для резвящихся в воде непосед.

Морянин включил световой маяк, но тот лишь мигнул пару раз и погас.

— Вот, смотри, он уже в третий раз дает им сигнал «Общий сбор», — ткнул в экран пальцем Флэттери. От возбуждения он уже не мог сидеть спокойно.

Тем временем к морянину присоединилась женщина в мокром насквозь форменном комбинезоне келпорезки Службы контроля над течениями. Мужчина, бурно жестикулируя, заговорил:

— Линна, я не могу дозваться их из келпа. Их дыхалки уже давно должны были иссякнуть… Что там происходит?

Женщина — такая же хрупкая в кости и бледная, как ее муж, — никак не отреагировала на его слова. Она молча смотрела перед собой невидящим взглядом, словно грезила с открытыми глазами. Большинство работающих под водой не носят в помещении вообще никакой одежды. Судя по ее комбинезону, она работала в зоне, которую моряне называют Синим сектором.

— А может быть, это его прикосновение… — пробормотала она. — Прикосновение… особое… Ты не работал с ними, тебе не понять. Они уже не такие скользкие и холодные, как раньше. Теперь келпы такие… они, в общем, такие… ну…

Она смешалась, сконфузилась и замолчала, но даже на экране было видно, как вспыхнули ее щеки.

— Так какие они? — рявкнул морянин.

— Я… знаешь, последнее время они ласкают меня… как ты меня ласкаешь… — Теперь уже не только щеки, но и все лицо женщины порозовело от смущения, что было особенно заметно благодаря контрасту с ее белыми волосами. — Он теперь теплый… Ну, вроде того. И у меня от его прикосновений все внутри дрожит… Все-все, до последней жилочки.

Мужчина криво усмехнулся и вздохнул.

— Ну хорошо, а дети-то тут при чем? Да где ж они, наконец?

И он бросился к ближайшему плазовому окну, пытаясь разглядеть в темной мути воды хоть что-то. Флэттери видел, что из этого окна детей разглядеть было невозможно, и продолжал наблюдать за все возрастающим беспокойством морянина с чувством тихого злорадства.

Морянин снова кинулся к пульту и включил маяк. Его пальцы нетерпеливо барабанили по экрану сканера.

— Но они же только что были там! — уже в отчаянии воскликнул мужчина. — Так не бывает. Это какой-то кошмар! Я включаю красный сигнал.

И он содрал пломбу с ящичка с красной кнопкой. Директор знал, что ни один морянин не подаст красный сигнал по пустякам. С помощью этой кнопки станция оповещала Службу контроля, орбиту, Центр коммуникаций и ближайшую базу морян, что требуется немедленная помощь.

— Видел, а? — возбужденно хмыкнул Флэттери. — А вот теперь он принял решение.

— Я пошел наружу, — сообщил мужчина. — А ты оставайся тут и следи. Ты меня поняла?

Но жена сидела молча, и ее глаза следили за чем-то ведомым только ей. Наверняка она грезила о пятнадцатиметровых слоевищах синего келпа. О том, как они преграждают ей дорогу домой…

Мужчина уже собрался: он нацепил пояс с инструментами и прихватил рыбу-дыхалку. Затем повесил на плечо длинный подводный лазерник и прикрепил к поясу несколько запасных зарядов. Затем, повинуясь внезапно пришедшей в голову мысли, подхватил всю сетку с дыхалками — этими подводными симбиотами морян, которые снабжают их чистым кислородом, вводя его прямо через артерию.

Ну и дела! Внезапно Флэттери передернуло, а по спине побежали мурашки. Он буквально впился в экран, машинально потирая шею.

Морянин уже вышел наружу, и луч его фонарика заскользил по мерцающему огоньками келпу и краю изгороди. Съемка велась вечером, и сгустившиеся под водой да еще на приличной глубине сумерки размывали все детали. Поэтому выражения лица мужчины уже не было видно — только его сероватый силуэт, — и для столь подробной хроники это было серьезным дефектом.

Когда морянин подплыл уже к самой ограде, установленной вокруг келпа на расстоянии его самых длинных слоевищ, внезапный звук заставил его обернуться. Дверь шлюза отворилась, и появившаяся из него женщина медленно и как-то лениво поплыла в колышущиеся объятия водорослей. Из незакрытого шлюза вырвался огромный пузырь воздуха и устремился к поверхности. Мужчине оставалось только бессильно наблюдать, как толща океана крушит его теперь беззащитный дом, а затем…

Экраны мигнули и погасли. Запись кончилась.

Флэттери выключил голо и зажег свет. Неви сидел молча, и на его ужасном лице застыло все то же бесстрастное выражение. Наконец он спросил:

— Выходит, этот келп заморочил их, а потом съел?

— Именно.

— По команде?

— Да. И команду дал я!

Наконец-то Флэттери довелось увидеть мелькнувшую буквально на секунду ухмылку своего всегда непоколебимого помощника. Выходит, и страшный Спайдер Неви изредка позволяет себе подобные вольности.

— Мы оба хорошо знаем, что будет, если поднимется шум. — Директор секунду помедлил, вздохнул и продолжил: — Начнутся всякие там призывы к мести… А в конце концов нас просто вынудят по всенародной просьбе выкорчевать этот келп. Ты видел, что он сделал?

— Да. Но я всегда думал…

— Вот-вот! — перебил его Флэттери. — Все думают именно так. Мы все прекрасно знаем, что келпы сверхчувствительны. А тут еще добавь к этому всякие там религиозные заморочки и суеверия… — От возбуждения Флэттери заговорил быстро, почти захлебываясь и сопровождая свою речь бурной жестикуляцией. — Я должен достичь двух целей: первая — обрести полный контроль над течениями и вторая — я должен найти способ пробудить в келпах сознание. И мне вовсе не обязательно, чтобы они были умницами, мне достаточно будет, если они просто проснутся. И если кто будет разевать рот, мы их заткнем. Пора делать высшие ставки! Мы и так уже потеряли десятки отличных келпопроводов за годы пустой болтовни.

— Так вы таки подобрали к ним ключик?

— Огонечки! — жестом экскурсовода Флэттери указал сквозь огромное плазовое окно на раскинувшуюся внизу опытную станцию. — Когда келп начинает подмигивать, это вовсе еще не значит, что он проснулся. Он в этот период больше похож на неразумное дитя и знает только то, что ему скажут взрослые дяди. А язык общения с ним — химия плюс электричество.

— И вы уже с ними говорили?

— Конечно. Но самым первым делом надо оградить «ребеночка» от общения с его дикими и невоспитанными собратьями. Это необходимо. Иначе они начинают общаться через соприкосновения и обучать друг друга. А для этого у них есть келпопроводы. И они — ты только представь себе! — по километру в ширину. Эта чертова трава общается посредством оторванных и посланных друг другу по течению листьев. Но информация с листочков облетает по пути слишком быстро, а благодаря километровому келпопроводу она не так выдыхается.

— Но как вам… Каким образом вы можете научить их тому, что вам от них надо?

— А я их и не учу. Я ими манипулирую. Это очень древний метод, господин Неви. Все очень просто: я применяю метод кнута и пряника. Сначала поглажу, потом побью…

— И как же они относятся к подобному… предательству?

Флэттери расхохотался:

— Ну да, предательство — это же по твоей части. Профессиональный интерес. Ну хорошо, одного мы подрезаем и держим на свету. Поэтому он не способен запомнить много. По последним исследованиям, можно считать доказанным, что способности келпа к запоминанию начинают развиваться после того, как он вступает в стадию спорообразования. Да ты и сам только что видел, до чего эта водоросль сумела додуматься. Но мы не будем ей позволять заходить так далеко. А еще мы недавно выяснили, что и споры тоже могут стать переносчиками информации от особи к особи.

— Нет, вы меня разыгрываете! Я не могу поверить в то, что вы всерьез можете называть их разумными.

— О, еще как могу! Вы что-то позабыли, господин Неви, что я капеллан-психиатр. И если я не молюсь каждые пять минут, это еще не значит, что меня не интересуют проблемы сознания. Да меня интересует абсолютно все, что оказывается у меня на пути. Вот и выходит, что к келпам у меня двойной интерес.

— «Двойная опасность» — так прикажете вас понимать? — вновь ухмыльнулся Неви.

— О нет, чепуха, — рассмеялся Флэттери в ответ. — Пока ничего подобного. Если исходить из того, что я уже о нем знаю, он должен меня очень сильно удивить, чтобы я начал его расценивать как «двойную опасность». Это не более чем очередная интересная проблема, требующая оригинальных решений.

Неви поднялся. Цивильный пиджак не мог скрыть рельефность его мускулатуры.

— Что ж, решайте свои проблемы, а мне пора решать свои. Пошел искать девчонку и Озетта.

Флэттери чуть было сам не встал, чтобы проводить гостя, но тут же опомнился и важно благословил его движением руки (впрочем, не ощущая ничего похожего на благочестие).

— Да-да, дела, дела… — пробормотал он и, уже не глядя на уходящего, снова включил головизор: вот-вот должна была начаться сводка новостей Беатрис Татуш. Ей предстоит также освещать следующий рейс челнока на орбиту, поскольку событие предстоит поистине историческое: наконец-то органический мозгопроцессор доставят в космос и подключат к безднолету. В последнее время Флэттери привык думать об ОМП как о вещи. Он больше не называл его «она». «Она» — это Алиса Марш. А ОМП — это «это».

И все же настроение у Флэттери было поганое. Он весь кипел. Вовсе не того он ожидал от разговора с Неви. Ему хотелось его… одобрения, что ли? Директор не любил демонстрировать свои слабости, а тут не просто продемонстрировал — разошелся вовсю!

— Все, что тебе понадобится… — буркнул он уже в спину выходящему помощнику, так и не окончив фразу.

Но Неви, видно, пока ничего не было надо — он лишь поклонился и молча вышел. Флэттери вздохнул с облегчением, но тут же машинально проверил причину подобного проявления эмоций. Оказалось, что это чувство облегчения вызвано тем, что он начинает доверять Спайдеру Неви. А уж кому, как не ему — капеллан-психиатру, знать, что доверие рано или поздно заканчивается кинжалом у горла. Ну уж свое-то горло он никому не подставит!

И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла.[26]

Христианская «Книга мертвых»

Тропа заваатан пролегала по пляжу в километре от Теплицы. Ее протоптали ноги праведников во время постоянных паломничеств к морю, где они собирали листья келпа для обрядов, проводимых в их высокогорной пустыне. Тропа была кое-где укреплена, а кое-где огорожена — заваатане все делают на совесть. На некоторых площадках были даже установлены скамьи для отдыха, с которых открывался изумительный вид на панораму необъятной Теплицы Флэттери и Калалоча. А от акватории порта до самого горизонта море буквально кишело кораблями, лодками, яхтами, и то тут то там мерцали пятнышки акваферм. Но сегодня взгляд на пейзаж внизу вызывал скорее тревогу, нежели мирную благостность: над портом колыхалось несколько черных султанов дыма, сверкали вспышки взрывов, и вопли боли и страха доносились даже сюда — на овеваемую ветром площадку высоко в горах.

Два монаха-заваатанина молча смотрели на царящую в городе сумятицу. Старший из них был высоким, худощавым и с очень длинными руками. Второй был низок даже для обычного пандорца и коротконог, из-за чего был вынужден все время бежать трусцой, чтобы не отставать от своего рослого спутника. Оба были одеты в форму своей клана дирижабликов: полувоенного образца довольно свободные хлопчатобумажные куртки и штаны, оранжевый цвет которых символизировал цвет их духовных наставников дирижабликов.

Огонь всегда привлекал дирижабликов, и сейчас целая их стайка, как зачарованная, медленно плыла в сторону города, над крышами которого мерцали разряды лазерников и в нескольких местах разгорались пожары. Они покачивались на ветру, величаво раздувая свои огромные паруса, а длиннющие щупальца волокли обычные балластные камни. Но если в это накачанное водородом чудо природы попадет хоть малейшая искра, то дирижаблик немедленно взорвется, оставив в воздухе лишь облачко мелких синих спор. Заваатане собирают их для своих самых сокровенных ритуалов, на которые допускаются только просветленные братья. Некоторые не могли добиться этой чести и за десять лет упорного служения.

— Это ужасно, что они не понимают… — прошептал младший монах. — Если бы мы могли научить их, объяснить им…

— Справедливость — тоже своего рода якорь, — предостерег его старший. — Им нет необходимости знать ничего. Ни-чего. Ни чего-то одного, ни чего-то другого … Ни чего-то вообще. Это освобождает сознание от постороннего шума и очищает эмоции.

Он простер над миром свои длинные руки мутанта, а затем тихо повернулся и уселся на скамью, подставив лицо ласковым лучам обоих солнц.

Старший монах Твисп любил ощущение солнечного тепла на коже. В молодости он был рыбаком и искателем приключений, а потом ушел к заваатанам. И вовсе не из за того, что это сулило спокойную старость. Он видел, что служение открывает ему прежде неведомые возможности. Как и большинство монахов, он был очарован творящимся на его глазах мифом о земле, поднимающейся из океанских глубин. Стремясь оградить свою общину от бушевавших по всей Пандоре страстей — политических дрязг, экономических кризисов и борьбы за кусок хлеба, монахи выстроили тайную сеть нелегальных ферм.

Твисп немало успел перепробовать в своей мирской жизни — в какие только свары он не ввязывался! Мало кому из его братьев по вере выпало столько испытаний. Но теперь времена изменились, да и он сам изменился. Сейчас он мог предложить Пандоре нечто большее, чем благочестивые медитации. Но говорить об этом со своим младшим товарищем пока не торопился. Моуз не религиозен, он просто любит думать, и ему будет хорошо в ордене. Уйти от заваатан ему будет трудно.

Два дирижаблика проплыли прямо рядом с площадкой, и Моуз тут же опустился на колени и затянул псалом «Исполнение». Он верил, что однажды этот псалом просветлит его настолько, что мягкие щупальца с небес снизойдут и до него и бережно вознесут его к высшему уровню бытия. Твисп уже сподобился испытать просветление дирижабликов четверть века назад, во время первого пробуждения келпа. И было это еще до того, как железные пальцы Флэттери стиснули Пандору, и до того, как были убиты все, кого он любил.

Рожденные келпом дирижаблики были равнодушны к людям, однако что-то необычное всегда могло привлечь их внимание. Вот и теперь — Моуз заорал псалом с таким усердием, что пролетавшая мимо парочка замедлила ход, затем вернулась и стала колыхаться совсем неподалеку от площадки, гордо сияя на солнце золотыми парусами.

— Эти двое сегодня собираются умереть, — тихо сказал Твисп. — Ты уверен, что тебе хочется пойти с ними?

Моузу уже давно пора было знать, что их тянет на огонь, как бабочек. За годы служения он съел уже достаточно листьев келпа и спор дирижабликов. Два человека на открытом воздухе неподалеку от Теплицы — это всегда патруль. А у патруля всегда оружие. И дирижаблики, стремящиеся к смерти-что-приносит-жизнь, уже знали, как можно добыть столь необходимое им пламя. Они начали стравливать газ из воздушных мешков и с нежными трелями, всегда сопровождавшими этот процесс, стали быстро приближаться к площадке. Теперь псалом Моуза звучал уже не так истово: голос молодого монаха дрожал, и он пару раз пустил петуха.

У каждого дирижаблика было десять щупалец, причем одна пара была длиннее остальных и служила для того, чтобы волочить каменные глыбы, используемые в качестве балласта. Дирижаблики, решавшие, что пришла пора принять смерть-жизнь, сбивались в стаи и пускались на поиски грозы. Но их вполне устраивала любая искра — лишь бы скорее превратиться в шар яркого пламени и затем пустить по ветру легкое облачко синих спор. А еще искру можно было добыть, сильно постучав балластными камнями друг о друга. Или о балласт другого, и когда это удавалось, оба самоубийцы сливались в ослепительном оргазме грандиозного взрыва.

Внезапно огромные оранжевые шары потеряли интерес к монахам, вновь развернулись и уже без колебаний устремились к Теплице. Твисп перевел дыхание и обернулся к Моузу. Парень сидел, крепко зажмурившись, по его лицу стекали крупные капли пота, а вместо пения из горла вырывался какой-то жалкий сип. Твисп дружески похлопал собрата по плечу и сказал:

— Они летят прямо на периметр. А там лазпушки. Через пару минут они станут горсткой пыли. И остальные не замедлят последовать за ними.

Моуз встал и посмотрел туда, куда указывала длинная рука его старшего товарища. Оба дирижаблика, почти прижавшись друг к другу, целеустремленно неслись на максимально возможной при сносящем их в сторону морском бризе скорости.

— Охрана Флэттери не станет стрелять до тех пор, пока они не окажутся над лагерем беженцев, — прошептал Твисп. — И тогда дирижаблики превратятся в оружие. Смотри!

Все произошло почти так, как он предсказывал. Но то ли кто-то из солдат директора свалял дурака, то ли кто-то из островитян успел сделать меткий выстрел, но дирижаблики взорвались прямо над Теплицей. Двойной взрыв был таким мощным, что даже у стоящего далеко от места происшествия Твиспа перехватило дыхание и глаза на секунду ослепли. Большинство наземных строений метрополии директора исчезло в клубах оранжевого пламени, а в высоченной стене со всех сторон образовались чудовищные бреши.

Перед глазами все еще плыли цветные пятна, а по ушам уже ударила чудовищная какофония — грохот рушащихся зданий, вопли боли и стоны умирающих. Ну такое-то Твисп уже слышал. И не раз.

Зато Моуз поднялся в пустынь, когда ему было всего двенадцать. Он редко ходил по тропе и почти ничего не знал о том, как живут его мирские братья. И как они умеют друг друга убивать.

— В наших силах лишь отринуть это, — сквозь зубы произнес Твисп. — Пусть живут как знают, а нас оставят с миром.

Мокрые обрывки шкур дирижабликов разбросало ветром по скалам, где они трепетали оранжевыми пятнышками, как язычки пламени.

«Теперь появятся новые беженцы, — думал Твисп. — Тоже голодные и без крыши над головой. А их куда девать прикажете?»

Орден заваатан помогал переселенцам по всему побережью. Некоторые лагеря им даже удалось превратить в сады, огороды или рыбофермы. Твисп как-то подсчитал, что, оказывается, Флэттери приютил в Калалоче лишь малую толику обездоленных. И тем не менее народная присказка о том, что «повсюду голодают, но в Калалоче от голода умирают», имела под собой серьезную основу. Хотелось бы передать эту статистику «Бою с Тенью».

«Ничего, придет время, когда и директору придется затянуть пояс потуже».

Твисп хорошо помнил, как двадцать пять лет назад израненных и обожженных беженцев с погибшего Гуэмеса на морянской спасательной станции сваливали кучами, как дохлую рыбу. Тогда-то он и познакомился впервые с милыми манерами дирижабликов. И тогда, как и сейчас, вина за случившееся в первую очередь ложилась на капеллан-психиатра.

И все же Флэттери понес не такой большой урон, как могло показаться на первый взгляд. Большая часть его владений располагается глубоко под землей, и старый монах знал о множестве потайных ходов, пронизывающих скалы под Калалочем во всех направлениях. Но Флэттери использует их вовсе не для побега. Твисп хорошо знает его стратегию: заманить под землю как можно больше восставших и убить всех одним махом. Если бы у них было время подготовиться, они еще могли бы надеяться на победу… Чертовы Тени! Слишком рано! Те, у кого не осталось ничего, кроме собственной жизни, еще не готовы к борьбе за нее.

Моуз робко подергал Твиспа за рукав. Он застыл на тропе спиною к городу, не решаясь отвести взгляд от скалы под ногами. У юношей не бывает таких серьезных глаз. Мир, которого он прежде не знал, рухнул ему на голову и придавил своей тяжестью. А ведь как он носился со своей головой! Мыл ее ежедневно по обычаю заваатан. И вся она пестрела пересекающимися шрамами — следами многочисленных операций.

Твисп принадлежал к тем немногим, кто был от этого избавлен. Его седая шевелюра была не тронута и заплетена в косу — память о фамильной прическе его старого друга. Друга, который давно уже мертв. А ведь по слухам, этот его друг по имени Тень Паниль имеет прямое отношение к появлению на свет Кристы Гэлли.

— Нам нужно собрать споры, — перебил его мысли Моуз. — Но для того чтобы собирать пыльцу в долине, нам нужны лазерники.

Твисп прикрыл глаза и вызвал в памяти только что виденный кошмар. Взрыв наверняка не пощадил и деревню. Хотя, с другой стороны… Перепуганный племенной скот Флэттери наверняка уже ринулся во все бреши в ограде. И там, где они пронесутся в дикой панике, не останется ничего живого.

Рвачи уже поняли, что подходить к периметру опасно, но сейчас, когда в воздухе пахнет кровью, а по неохраняемой долине носятся ошалевшие стада, эти твари не замедлят появиться. Вот только охоты на рвачей еще не хватало для полного счастья! Твисп угрюмо усмехнулся:

— Споры быстро портятся. Если мы хотим их собрать, нужно идти прямо сейчас.

Монахи спрятали принесенные с собой листья келпа под приметным белым камнем. Только сейчас Твисп заметил, что Моуз по-прежнему избегает его взгляда.

— Ты что, боишься?

— Конечно, — всхлипнул парень. — А вы разве нет? Нас ведь там убьют! Рвачи скоро почувствуют запах… запах…

— А всего несколько минут назад ты был готов на все ради того, чтобы умереть… в нежных лапах дирижаблика. Велика ли разница? В небе свои демоны. Ты ничего не боишься на тропе только потому, что тебе сказали, будто тропа безопасна. Но ты и сам прекрасно знаешь, что несколько человек уже нашли здесь свою гибель. И кого-то чаша сия не минует и в будущем. Ты чувствуешь себя на тропе в безопасности, забыв, что единственная твоя защита здесь — пара кустов да обрывистая скала. А твое единственное оружие — твои руки.

Твисп широким жестом обвел полыхавший внизу город и раскинувшееся за ним море.

— Силы природы могут убить тебя не хуже любого демона. Как здесь, так и везде. Мы уже в опасности. И она вечно ходит по пятам… Даже если рвачи и явятся, то они пойдут на запах крови, а не за нами. Так что мы все же в относительной безопасности. Расценивай то, что ты еще жив, как чудесный подарок.

Монах вскинул на плечо пустой мешок и, не оглядываясь, стал большими шагами спускаться в долину, где их ждали споры дирижабликов. Моуз не раздумывая припустил следом, глядя куда угодно в поисках неведомых опасностей, но только не себе под ноги.

Жажда власти в первую очередь подразумевает не столько ее употребление, сколько злоупотребление ею.

Гастон Башлар, «Психоанализ огня»

Два старичка-лоточника укрылись в небольшой подворотне, спасая от разъяренной толпы себя и свой нехитрый товар. Один из них жевал раздавленное пирожное, второй периодически вытирал рукавом сочившуюся из разбитого носа кровь.

— Скоты! — шипел, брызгая кровавой слюной, Торвин. — Все озверели! Покажите мне хоть одного, у кого мозги остались на месте! Кроме тебя, дружище, конечно. Вот ты — человек.

Он похлопал собрата по несчастью свободной рукой по плечу и обнаружил там болтающийся лоскут:

— Ой, Давидик, твое пальто…

Дэвид стряхнул с подбородка крошки и попытался извернуться, чтобы увидеть свое плечо здоровым глазом.

— Ничего, заштопаю. — проворчал он. — Гляди-ка, толпа схлынула. Если кто и остался, так уже помер. И мы можем забрать их карточки для бедных.

— Нетушки! Я никуда не пойду!

И хотя голос Торвина сквозь рукав прозвучал глухо, Дэвид понял, что его друг непоколебим в своем решении. Это тоже было неплохо. Видит он слабовато, а ноги уж и вовсе не годятся для того, чтобы удирать от охранки. А если у них отберут карточки — вот это уже будет катастрофа. Старички жили тем, что скупали и перепродавали их из-под полы. И каждый день рисковали жизнью ради того, чтобы сунуть украденный пирожок или пригоршню сухофруктов какому-нибудь бедняге, у которого карточки не было. Дэвид ошарашено помотал головой:

«Что за идиотизм!»

Они уже давно торговали рядом, дружили, и тем не менее Дэвид не имел права обменять свой пирожок на сухофрукты Торвина. Нет, он должен был сначала оторвать от своей карточки талон на фрукты, а Торвин — его зарегистрировать, и лишь тогда Дэвид мог получить что просил. А если у одного нет в карточке талонов на выпечку, то другой не имеет права угостить его пирожком. Потому что коли Торвин посмеет съесть пирожок без талона, то потеряет свое место в очереди. Если ему повезет, то уже через неделю он снова получит место. А не повезет — может спокойно подыхать с голоду с полным карманом талонов.

— Бред собачий! — вздохнул Дэвид. — Какое счастье, что я уже одной ногой в могиле. Глаза б мои не глядели на это все безобразие! Дождались! Наши дети уже готовы друг другу в глотки вцепиться. Как это понимать: одному положено жрать, а другому — нет! А наш предводитель морит младенцев голодом, потому что ему, видите ли, к звездам захотелось! И пусть летит! Никто не держит! Вот только с кем он нас оставит? С этой сумасшедшей от голода сворой, в которую он превратил наших детей? Ну объясни мне, Торвин, как дальше жить…

— Ба!

Рукав Торвина уже промок насквозь, зато нос перестал кровоточить. Это Дэвид понял по его восторженному тону. Вот когда его самого как-то треснул охранник, так легко не обошлось.

— Думать вредно! — пробурчал Торвин. — Лучше уж нам с тобой помалкивать. Сушим себе сколько положено фруктов, печем сколько положено пирожков — и порядок. Это ж радоваться надо, что у нас есть чем кормить семьи!

— Радоваться? — скорбно хихикнул Дэвид. — Ты вроде уже не малек. Свой ум есть. И кто же тебя учит радоваться, когда за стеной полно тех, у кого и крошки на столе нет? Это не меньший грех, дружище, чем лопать от пуза в то время, когда твои соседи голодают.

— Но мы же добываем карточки для бедных…

— Осквернением могил! — прошипел Дэвид. — Вот до чего они нас довели! Мы мародеры, которых в любую секунду могут пристрелить за те крошки, что мы спасаем для бедных! Это полный бред, Торвин. И сейчас, глядя на эту озверевшую толпу, я это окончательно понял. Все подорвать на фиг и начать сначала! Они хотят жрать сейчас, а не…

— Они… Ты что, об этих скотах, что разбили мне нос? Ну нет, эти-то как раз не голодают! У них есть карточки. Они работают. Если бы они не гнусавили свое «Мы хотим жрать» с утра до вечера, вот тогда бы…

— Слушай, Торвин, по нынешним временам и у старика крыша может съехать. Ты только выслушай меня. Мы с тобой уже старперы. Разве что ты чуток помладше меня. Да неужто ты с ними не поделился бы, если б мог?

Торвин выглянул на улицу, посмотрел в обе стороны и снова сел.

— Да, конечно. Ты ж меня знаешь — я не жадный. Да я и делал это уже не раз.

— Ну так слушай меня, старик. Да, у тех, из толпы, есть карточки. Да, они приносят домой еду, но только на четверых. А если в семье шесть человек… восемь… десять? Им все равно положен паек только на четверых!

— Но ведь никто же не протестует! Кто не работает, тот…

— Когда я или ты совсем состаримся и будем вынуждены пойти на иждивение к своим детям — Корабль, сохрани нас от этого! — вот и появится в семье лишний рот. А паек-то только на четверых! И раз у тебя нет карточки — отправляйся в лагерь беженцев, дружище. Вот и получается, что семьи по шесть, по восемь человек едят только за четверых.

— Нет уж! Те бедолаги, у которых нет ни карточек, ни работы, ни еды, которые заживо гниют в вонючем лагере и спят в грязи, уж они-то не будут бегать по улицам с воплями «Мы хотим жрать!». У них на это сил недостанет! Они же еле ползают. Мы с тобой отрываем от себя крохи, чтобы искупить вину перед своей совестью. А эта толпа только орет! И о чем орет, то и получает!

Дэвид подхватил прикрытый тряпкой лоток и тяжело поднялся на ноги. Но толпа двигалась слишком быстро. Если б не старческие ноги, он ушел бы вместе со всеми. Торвин, осторожно ощупывая нос, прогундосил:

— Я боюсь их, Дэвид. Они могут нас убить. Да-да, и запросто.

Дэвид пожал плечами:

— Они тоже всего боятся. Потому что только с карточкой они могут встать в очередь, да и то лишь когда дойдет до их номера. А не будет карточки — долго ли до того, когда ты или я однажды проснемся в грязи на побережье? И на сколько же ночей у тебя хватит здоровья спать в грязи, а, Торвин?

— А ты меня с ними не равняй, — пробормотал Торвин, все еще массируя нос. — Я так просто не дамся. А когда меня бьют…

— Подумаешь, какая драма! — фыркнул Дэвид. — Какой-то растяпа под напором толпы влетел сюда и опрокинул лоток, под которым ты прятался. Всего-то и делов — кровавая юшка! Да не корчи ты из себя страдальца! Лучше посмотри на Поэта. Вот уж кого действительно побили, так побили.

Дэвид кивнул в сторону ближайшей подворотни, из которой появился темный силуэт. Улица уже полностью опустела, лишь время от времени по ней торопливо пробегали группки вооруженных отнятыми у охраны шокерами восставших. А в конце ее виднелся хвост очереди — самые храбрые (а может, самые голодные) уже отважились вернуться на свои места.

По одной карточке занимать место в очереди имел право один взрослый с одним ребенком, поэтому эта тяжелая работа выпадала в основном на долю иждивенцев. Легко ли в одиночку или даже с мальком вдвоем дотащить до дому двухнедельный паек на всю семью? Охрана бдительно следила за порядком в очереди, поэтому от склада тянулись в разные стороны два хвоста: один из входящих, второй из выходящих.

Для тех очередников, кто сомневался, успеет ли он сегодня попасть на склад, а также для тех, кто хотел хоть как-то разнообразить скудный паек и побаловать своих мальков, вдоль очереди бродили лицензированные лоточники. Дэвид и Торвин были как раз из таких.

Мужчина, к которому приклеилась кличка Поэт, был им хорошо знаком: как и старики, он ежедневно гулял из конца в конец очереди, рассказывая легенды о Корабле и обещая его возвращение. Однако у него хватало ума не позволять себе никаких высказываний против Флэттери и его проекта «Безднолет». Как-то раз он попытался выступить против директора, и его забрали. И кончилось все тем, что он сломался в прямом и переносном смысле. С тех пор он больше не ходил с гордо поднятой головой, а хромал, согнувшись в три погибели. Дэвид слышал, как сегодня Поэт кричал откуда-то с дальнего края толпы:

— Я был на самой вершине горы! Свободу!

— Этого, что ли? — фыркнул Торвин и тут же пожалел об этом: нос снова закровоточил. — Поменьше бы он нюхал споры дирижабликов, был бы здоровее.

Дэвид снисходительно улыбнулся. Они с Торвином были почти ровесниками (обоим под шестьдесят), но познакомились не очень давно, поэтому не так уж много знали друг о друге.

— Меня ведь тоже один раз забирали, — прошептал Дэвид. — Как-то охранник потребовал у меня пирожок. Никаких талонов у него, вестимо, не было. Я знал, что, если уступлю один раз, он станет доить меня ежедневно. Да я бы лучше все бедным раздал, чем этой сволочи! И вот тут-то я сделал ужасную глупость: швырнул свой лоток в очередь, и пирожки тут же расхватали. Ну и дурак! Я думал, что арестуют одного меня! Так вот: всех, у кого обнаружили пирожки, не отоваренные по карточке, забрали тоже.

Лицо Торвина вытянулось:

— Дружище… Я и не знал… И что было дальше?

— Меня привели в большой сарай, разделенный на много маленьких камер простыми занавесками. И в каждой кто-то кого-то пытал. Со всех сторон доносились жуткие крики и стоны… А запах…

Дэвид поперхнулся, глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух из легких. Поэт все еще ковылял по улице, что-то бормоча себе под нос и жестикулируя.

— А он был рядом со мной. В соседней камере. Тогда он был большим человеком, с самого верха, — директором всего головидения. Флэттери тогда только входил в силу… Так вот, он выступил в открытом эфире и заявил, что Флэттери хочет промыть мозги всему миру.

— Какой смелый человек! — прошептал Торвин. Теперь он смотрел на Поэта совсем другими глазами.

— Какой дурак! — в сердцах сплюнул Дэвид. — Ему бы лучше было подобрать тайком команду и подрывать все потихоньку изнутри… Вот хотя бы как ребята из «Боя с Тенью». Он же прекрасно понимал, что ему за это будет.

Дэвид встал, отряхнул пыльные штаны, надел кепку и, глядя из подворотни куда-то вдаль, тихо продолжил:

— А теперь я расскажу тебе, что с ним сделали. Они сложили его пополам и запихали в жестяную бочку. А к яичкам привязали бетонную гирю без дна. Мало того, что он головы не мог поднять, так должен был все время держать коленями эту бетонную дуру. А руки у него были связаны за спиной, и изредка ему приносили еду, но ставили на пол, и ему приходилось есть ртом, как животному. А еще время от времени по бочке колотили железными ломами, так что можно было оглохнуть от грохота. Он был ученым человеком. Я не слышал от него ни одного проклятия. Он только молился. Молился всем богам, которых я знаю, и таким, о которых я никогда не слышал. Они специально свели его с ума — кто ж поверит сумасшедшему? Настоящему сумасшедшему, который ест насекомых и всякие отбросы, лишь бы не умереть с голоду.

Стало тихо. Торвин задумался, обдумывая услышанное. Поэт все еще ковылял по улице. Двое патрульных прошли мимо, даже не взглянув на него.

— Дружище… — прошептал Торвин, облизывая пересохшие губы. — А что они?.. А ты как же?..

— Меня просто побили. Это было не так уж страшно. За неподчинение властям я получил только сутки. Не думаю, что капитан был так уж благодарен тому охраннику, что меня задержал. Во всяком случае, в нашем районе я его больше не видел… Смотри-ка, на улице опять порядок. Пошли работать. Надо бы еще хоть что-нибудь продать и вернуться домой пораньше. А то, когда на улицах неспокойно, моя Энни места себе не находит, пока я не приду.

Старички повесили свои лотки на шеи, поправили товар, вышли на грязную улицу и побрели к очереди, напутствуемые хриплым криком Поэта:

— Брат, брат, да настанет свобода!

Помни, что сила на моей стороне; ты почитаешь себя несчастным, но я могу ввергнуть тебя в такое убожество, что самый свет дня станет тебе ненавистен. Ты — мой творец, но я — твой повелитель.

Мэри Шелли, «Франкенштейн», Вашонское хранилище литературы

Спайдер Неви проследил, как Рико втаскивает сходни на палубу «Летучей рыбы», и слегка подкрутил верньер, чтобы увеличить изображение. Теперь спина оператора стала видна крупным планом.

— У него лазерник, — сказал Неви, ткнув пальцем в фигуру на экране. — Прикреплен сзади к ремню. Похоже, он умеет с ним обращаться.

Все это он проговорил, ни разу не взглянув на ведущего вместе с ним наблюдение офицера охраны. «Летучая рыба» на экране отвалила от причала, и Неви подключил еще один сенсор, установленный на выходе из гавани.

Объектив нацелился на окно рубки проходящего судна и дал крупным планом изображение происходящего внутри. В кресле помощника рулевого сидел Рико Лапуш, а Криста Гэлли стояла сзади, облокотившись на спинку. Слева от нее примостился что-то говорящий ей Озетт. Увидев, что за штурвалом стоит Эльвира, Неви, хорошо знавший ее репутацию, беззвучно выругался.

— Если наш катер попытается их перехватить, эта дама легко уйдет. И что тогда?

— Тогда мы прикажем им остановиться, — отозвался Зенц. — А затем дадим предупредительный выстрел.

— А затем?

Зенц откашлялся, прижав рукой щель, заменявшую ему нос.

— Будем стрелять, пока не выведем их из строя.

Неви даже поперхнулся от такой глупости. Снаряд лазпушки дает взрыв с зоной поражения радиусом в тысячу метров. О каком же «выведении из строя» тут можно говорить?

А Зенц, очевидно, принимая молчание Неви за одобрение, продолжал разглагольствовать:

— Директор учредил отдел безопасности всего около года назад. В наши повседневные обязанности уже тогда входили поиск и перехват любых судов, входящих в гавань Калалоча и выходящих из нее, за исключением кораблей компании; поиск и задержание любых военных и наземных отрядов, пересекающих периметр с обеих сторон…

Неви молча слушал болтовню Зенца.

В Теплице хозяином было это трепло, и слова Спайдера не имели тут никакого веса. Но он-то прекрасно понимал, что попытка подобным образом перехватить «Летучую рыбу» выльется в катастрофу огромного масштаба. Флэттери затем и дал ему это задание, чтобы он помешал наделать Зенцу очередных глупостей.

— Мы должны заполучить «Бой с Тенью» и Кристу Гэлли живыми, — напомнил Неви. — А кроме того, найти и выжечь нору, в которой прячутся их сообщники. И приведет нас туда именно эта «рыбка». А для этого она должна быть целой и невредимой.

Зенц гордо выпрямился, снова откашлялся и заявил:

— Мы подозреваем, что Лапуш в течение последних лет командует всеми боевиками Теней и…

— Корабль должен выйти из гавани без помех! — резко оборвал его разглагольствования Неви и включил на консоли рабочую частоту охранки. — Немедленно дай команду своим оглоедам, чтобы воздержались от каких бы то ни было действий.

Несколько мгновений они молча смотрели друг другу в глаза, затем Зенц кашлянул и склонился над микрофоном:

— Говорит Зенц. Тридцать четвертый, не препятствуйте выходу из гавани белого судна третьего класса.

— Но по приказу директора, сэр, — отозвался молодой голос, — мы обязаны досматривать все выходящие из гавани суда без исключения.

Зенц запнулся, и наблюдавший за ним Неви молча позлорадствовал: до чего ж нелегкая дилемма встала перед и так уже вконец запутавшимся шефом охранки! А выход должен быть таким, чтобы удовлетворил как букву, так и суть приказа директора.

— Я уже лично досмотрел его на стоянке, — буркнул Зенц. — Мы знаем, кто там, на борту.

Неви тут же отключил связь. Зенц дал ему великолепный козырь! Теперь, если что-то и пойдет не так, первой жертвой в святой битве за выживание станет именно он.

— Молодые офицеры плохо разбираются в букве приказа, — сказал Зенц, пытаясь изобразить улыбку.

— Зато они прекрасно умеют бояться, — буркнул Неви. — Вот когда они познают алчность, тогда, считай, доросли до нового чина.

Зенц слушал его вполуха, озабочено потирая шею. Всю прошлую ночь он, вместо того чтобы отдыхать, допрашивал двух своих лучших солдат. А теперь, после приказа Неви, позволившего Кристе Гэлли вырваться из ловушки, похоже, отдых и не предвидится. Стоило ему отпустить это проклятое суденышко на волю, как воротничок стал неимоверно жать шею — тревожный симптом. Похоже, начинается приступ с кашлем и температурой, изматывающий, как грипп.

Этот Неви сведет его в могилу. Но что толку, что понимаешь это, — спрятаться-то все равно негде! Взгляды собеседников встретились, и Спайдер Неви подумал, что Зенц сейчас очень похож на приготовившегося к прыжку рвача. Мысленно он усмехнулся, а вслух произнес:

— Я хочу сделать из тебя героя. В партии, которую я собираюсь разыграть, у меня есть для тебя отличная роль. Если мы доставим к директору группу «Боя с Тенью», считай, мы ему всю Пандору поднесем на блюдечке. А победителей не судят. Думаю, такой вариант тебе нравится больше, чем любой другой?

Чувствуя, как шею сжимает невидимый обруч, Зенц лишь молча кивнул в ответ. Его рука стремительно поднялась к подбородку, и Неви понял, что он пытается удержать от дрожи нижнюю челюсть.

— Только ты и я, и больше никто, — продолжал Неви, все ниже наклоняясь к Зенцу. — И чем больше мы сможем рассказать директору об этих бунтовщиках и их сообщниках, тем больше он будет нами доволен. А ты ведь очень хочешь, чтобы директор был тобой доволен, не так ли?

Белое судно уже вышло в открытое море и легко скользило по волнам, оставляя позади пенящийся след. Невдалеке продолжал маячить катер охранки Вашона. «Конечно, то, что судно выпустили без досмотра, может их насторожить, — думал Неви. — Но пока все преимущества на моей стороне. Пусть знают, что я иду по следу. Главное, чтобы не догадывались, как я близко на самом деле».

Он включил камеры слежения, установленные на пирсе и в порту, намереваясь посмотреть, что там происходит. Судя по тому, что творилось на экранах, мятеж в городе уже набрал обороты. — Они хотят взять штурмом Теплицу, — сухо прокомментировал Неви. — Твои люди сумеют их удержать?

Зенц от возмущения снова обрел дар речи:

— Я, так же как вы, господин Неви, профессионал. Но у меня свой стиль работы. Дадим им выпустить пар как следует, пока они в городе. А уже у периметра устроим такую бойню, что они до конца жизни будут помнить, как лезть в Теплицу. Чем больше они набузят в городе, тем больше сэкономят нам сил и зарядов.

Неви отключил мониторы, выпрямился и одернул пиджак.

— Оборудуй один из личных бункеров Флэттери, — сухо приказал он. — Полное обеспечение всеми предметами комфорта на двоих и рацион на неделю. И не забудь про кофе. Встречаемся на складе через полчаса.

Зенц вскочил, и в его взгляде Неви заметил слабенький росток надежды. Что ж, будем нежить, холить и лелеять это хилое растеньице, чтобы, когда придет нужда, поднести директору хоро-оший букет!

Для меня троны всех королей и правителей не более чем пыль на ветру… Я гляжу на попытки судить, что есть добро, а что — зло, как на извивы драконьего танца, а взлеты и падения надежд и чаяний задевают меня не больше, чем смена времен года.

Будда

Криста Гэлли вытянулась на кожаной лежанке, еще хранящей слабый запах Рико. Она скрестила на груди руки и закрыла глаза. С того самого дня, как пять лет назад она оказалась на суше, шум и толпа ужасно утомляли и пугали ее. Но вот что было там, под водой, похоже, ей уже никогда не вспомнить.

Мягкая койка и уютная каюта помогли ей расслабиться и отрешиться от портового шума. Остальные все еще сидели в рубке, глядя на зеленый круглый экран, где точками отмечались все находящиеся вокруг суда.

Капитан яхты — суровая женщина лет тридцати пяти — тем временем проверяла работу корабельных систем. Убедившись, что все работает как часы, она скомандовала:

— Отдать балласт!

Три топливных бака одновременно выбросили длинные языки пламени, и у Кристы перехватило дыхание от ощущения внезапной скорости. Там, где ударил пламенный хвост, море вскипело, и яхта завалилась на правый бок. Бен с Рико в мгновенье ока затянули дверь рубки герметической мембраной.

— Поехали вниз? — расхохотался Рико.

Но капитан корабля не поддержала его игривое настроение. Не отрывая глаз от экрана, она деловито сообщила:

— Хвостов за нами нет. Пойдем на двадцать метров ниже разрешенной зоны, пока не выйдем на курс пять-пять-семь…

Впервые в жизни Криста чувствовала себя спокойно. Даже пережитый на пирсе кошмар больше не тревожил ее. Как только она ступила на борт яхты, все будто само собой уладилось, и теперь можно было наконец-то расслабиться. Впервые за столько лет. Она чувствовала, как ее влечет в открытое море. И неважно, что или кто несет ее туда. Бен достал из кармана детский леденец и протянул ей:

— Тебе нужно подкрепиться. Раз уж мы сумели улизнуть из порта, думаю, самое время навестить кают-компанию. Тебе не кажется, что воздух в рубке несколько суховат?

— Нет. — Криста смеясь помотала головой. — Отличный воздух! Здесь прекрасно дышится! Как в моей комнате в Теплице.

Воздух здесь и впрямь был как в лабораториях Флэттери — чистым и стерильным. Здесь не пахло ни уличной снедью (тут же готовящейся на жаровнях), ни йодистыми испарениями гниющих на пляже водорослей, ни особым, ни с чем несравнимым ароматом органических изделий беглецов с островов. Здесь не было никаких запахов, столь привычных людям снаружи. Людям, боготворившим ее, Кристу Гэлли. Людям, которых она увидела впервые за пять лет. И то всего на пару часов.

Утро уже вступало в свои права, и второе солнце поднялось над горизонтом достаточно высоко — Криста всегда кожей ощущала его движение по небу. Но теперь она была вне пределов Теплицы. И, что бы ни случилось, она дала себе слово, что больше никогда не станет пленницей, заточенной в четырех стенах.

«Но следи за собой, — пришел внезапный совет, порожденный множеством знаний, до сих пор еще неосознанных. — Не позволяй себе стать пленницей слов или обязательств. И помни: остановившись на чем-то одном, ты утрачиваешь свободу выбора».

Но разве это был ее выбор — оказаться среди людей? Что до Флэттери, так он ей вообще не давал что-либо решать самой. Келп исторг ее, и она оказалась в сетях директора. Ее кто-нибудь спрашивал, хочет ли она этого? Раз уж пандорцы признали ее богиней, то теперь придется вести себя так, как они за нее придумали. Но по мере того, как кораблик погружался в воду, в Кристе начала накапливаться энергия огромной мощи — прежде ей и пригрезиться не могло, что такое возможно.

И что же теперь делать, чтобы помочь самой себе и всем этим людям, до сих пор остававшимся для нее чужаками? Даже Бен, в которого она влюблена, и тот на самом деле совсем не знакомый ей человек. И сколько бы раз за все эти пять лет она ни пыталась вспомнить о том, что было с ней до … ничего не получалось.

«Любой человек для меня чужак, незнакомец».

Эта мысль была привычна: сколько лет она снова и снова приходила Кристе в голову! Но сегодня она впервые ощутила, что ее одиночество навсегда ушло в прошлое. Ведь она же прикасалась к Бену Озетту и убедилась, что он думает так же, как и она. А ведь он прожил среди людей всю жизнь…

«Именно этому им и нужно научиться у келпа, — сонно пробормотала девушка. — Мы не одиноки, поскольку все мы части одного целого».

Затем она услышала, как Рико ворчит себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Операторам это не понравится. Как бы ни сложилось, мы не могли ей позволить нырнуть в море. Правда, после того как накрылся обещанный воздушный перелет, им придется согласиться…

Криста отметила, что Рико чувствовал себя на яхте как дома — он улыбался, правда, криво, словно согласился на это путешествие против воли.

— Ты когда-нибудь плавала на таких яхтах? — внезапно послышался голос Бена.

— Никогда, — призналась Криста. — Я любовалась ими из своего окна в Теплице. Но эта яхта лучше всех, что я видела.

— Давай теперь рассмотрим три варианта пути, — сказал Бен, выводя на монитор какие-то диаграммы. — Сейчас мы плывем на самой лучшей яхте из всех, что есть на Пандоре: как на воде, так и под ней. У нее самый мощный двигатель, чтобы перемещаться по поверхности океана, но он легко заглохнет в густых зарослях келпа. Однако благодаря старому доброму двигателю Бангассера, который черпает энергию прямо из воды, а стало быть, в водной среде вечен, мы сможем двигаться со скоростью, которую никому не удастся развить. Если же мы все-таки решим подняться в воздух, придется помнить о том, что топливные баки нужно периодически заполнять.

Он взглянул на Эльвиру, словно ждал от нее подтверждения его слов, но та промолчала. Бен вздохнул и продолжил:

— Сейчас мы опускаемся все глубже. А лазпушки под водой работают куда хуже, чем в воздухе. С другой стороны — нас легче вычислить, потому что все келпопроводы под контролем…

— Чтобы нас теперь отыскать, Флэттери нужны семь пядей во лбу! — хохотнул Рико. — Выше нос, ребята! Мы погружаемся!

И, видя, что ни Бен, ни Криста не разделяют его энтузиазма, он пожал плечами и присоединился к погруженной в расчеты Эльвире. Теперь уже двое склонились над консолями, рассчитывая оптимальный курс, а Криста тем временем завороженно следила, как вода медленно смыкается над плазом рубки.

Как это ни смешно, но когда заходил разговор о жизни Кристы в келпе, именно Флэттери мог понять ее лучше всех. Ведь он пережил гибернацию — удивительное состояние тела и духа, поддерживаемое тупыми автоматами. Если верить его ученым, то и Криста провела юность в анабиозе с келпом: его сотни миллионов ресничек подпитывали ее кислородом и энергией. Специалисты были готовы чем угодно клясться, что именно таким образом она и просуществовала двадцать лет, пока однажды Флэттери не решил ради нужд Контроля над течениями подрезать и укротить ее родительский келп.

— Это как до двадцати лет оставаться в эмбриональном состоянии, — призналась она Бену однажды. — Ну не знаю, как еще объяснить — нет таких слов. Ты не ешь, не дышишь, почти не двигаешься. Людей ты встречаешь только в навеянных Аваатой снах. Сейчас я уже не могу тебе рассказать, что я видела во сне и чем или кем была тогда — все так смешалось. Да меня как таковой просто не было, пока однажды… Пока не настал тот самый день. Но Флэттери знает, каково это. И Макинтош тоже. И тот мозг, что Флэттери хочет подключить к безднолету, тоже знает.

— Но ведь это ужасно! — вырвалось у Бена, и тогда Криста впервые в жизни осознала, насколько это ужасно.

Погружаясь, яхта качалась все сильнее, и эта качка вернула Кристу из прошлого в настоящее. Ее замутило, но она не могла оторвать взгляда от темнеющей массы воды над головой.

«Ко мне нельзя прикасаться — это закон!»

Но тут ей снова вспомнился тот поцелуй. Он длился не более мгновения, но навсегда запечатлелся в памяти. Даже в этом жарком климате Криста была вынуждена по приказу директора скрывать тело под одеждой. Но стоило ей остаться одной в своей комнатке, как она срывала опостылевшие тряпки, наплевав на все сенсоры Флэттери, которыми была напичкана квартира.

И тогда каждой клеточкой кожи она впитывала дивные ощущения, которые дарили прикосновения ветра и света. Если за весь день ничего интересного не происходило, она машинально отмечала тысячи мельчайших соприкосновений между обслуживающими и изучающими ее людьми. После всего этого ей было трудно думать о себе как о человеке. Но теперь, когда она пусть мельком, но увидела, как ее боготворят другие люди, с ней что-то случилось, и внутренние преграды стали рушиться одна за другой. Никогда еще она не чувствовала себя такой свободной!

По мере погружения давление внутри рубки все увеличивалось, и Криста почувствовала, как заложило уши. Затем она поймала себя на том, что вдохнула уже минуту назад, но забыла выдохнуть. Усилием воли она приказала себе расслабиться. В рокот мотора вплетались чьи-то голоса. О чем они говорили?

— Как ты себя чувствуешь?

Голос Бена словно позвал ее куда-то. И вот уже Криста вознеслась над крышей рубки, над плещущимися над ней волнами… Она зависла на высоте нескольких тысяч метров над Калалочем и с удивлением разглядывала свои длинные коричневые щупальца.

Она была дирижабликом, плывущим высоко в небе. Его тень должна была скрыть от досужих глаз маленький кораблик, погружающийся в воду далеко-далеко внизу. Криста продолжала ощущать свое человеческое тело и в то же время до последней клеточки была и реющим в небесных высотах оранжевым шаром с золотым парусом.

Откуда-то издалека до нее донесся зов Бена Озетта. Его голос был пуповиной, соединяющей их обоих. Рукой друга, протянутой упавшему. Он увлекал ее назад, на борт «Летучей рыбы».

Ощутив чье-то прикосновение к щеке, Криста в испуге отпрянула, но Бен и не думал убирать ладонь.

— Как ты меня напугала, — прошептал он. — Ты словно спала с открытыми глазами и почти не дышала.

Подчиняясь его жесту, Криста попыталась сесть и только сейчас заметила у своих ног Рико. Оператор, по обыкновению что-то ворча, распаковывал аптечку. На руках у него были перчатки. Ярко-синее небо над рубкой теперь превратилось в зелено-серую муть океанских вод. Неизвестно откуда Криста знала, что они уже движутся по келпопроводу, начинавшемуся в северном от порта направлении.

Рико взглянул на руку Бена, ласкавшую щеку Кристы, да так и застыл на месте.

— Я была не здесь, — сказала она. — Где-то высоко-высоко в небе. Я была дирижабликом, охранявшим наш кораблик. Но вы позвали меня, и я вернулась.

— Дирижабликом? — нервно рассмеялся Бен. — Привидится же такое. «Газмешок кружит в сумрачном небе. Его щупальца так нежно прикасаются ко мне…» Знаешь эту песенку? «Приди и уйди».

— Я знаю лишь то, что для дирижабликов это бессмысленная игра слов, не имеющая никакого отношения к жизненно важному акту распыления спор. И мне это не привиделось!

Может быть, ее тон был слишком резким? После этих слов губы Бена сжались и превратились в тонкую ниточку, и Криста испугалась, что не знает, как остановить этот страшный процесс.

Рико поднялся с колен и, ни слова не говоря, запихнул аптечку под сиденье. От его сгорбленной спины исходили флюиды страха и злости. Никогда в жизни Криста не ощущала мир так остро: каждую мелочь, каждый запах.

За плазовой перегородкой плыл фантастический подводный сине-зеленый пейзаж, но ее это зрелище мало трогало. Как и город, о котором она запомнила самую малость. Слишком много впечатлений за такой короткий срок.

И от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут.[27]

Иисус

Беатрис была уже готова вести очередной выпуск новостей, как вдруг в студию проскользнул отряд охранников. Здоровенные мужики абсолютно бесшумно просочились в помещение — и вот пожалуйста: у каждой двери по часовому, а остальные с самым отстраненным видом подпирают стены. Они появились настолько незаметно, что ни единый луч прожекторов не отразился в их знаменитых форменных зеркальных очках. У Беатрис мгновенно пересохло во рту, а шею сжало невидимым кольцом — а ведь ей через тридцать секунд выходить в эфир!

«В эфир, — пронеслось у нее в голове. — Сегодня прямой эфир, а не запись».

На ее консоли три монитора показывали изображение, идущее с трех рабочих камер, а четвертый выдавал то, что после монтажа пойдет в эфир. В данный момент по нему разгуливал лощеный Харлан, который рассказывал о погоде на завтра.

«Наверное, и это запись».

Беатрис вздрогнула. Но тут же одернула себя: чепуха, ни один ассистент режиссера не позволил бы Харлану нести подобную чушь в записи. Его бы мгновенно переписали. Стало быть, эфир прямой.

«А может быть, они пришли только посмотреть, что я отважусь сказать, а что — нет?»

Не обращая внимания на суфлера и на яростно размахивающих руками продюсера и режиссера, глядя прямо в камеру, она сообщила, что Бен Озетт и Рико Лапуш пропали без вести. Но никак не связала их имена с похищением Кристы Гэлли. Стоило Беатрис произнести эту фразу, как тут же по съемочной группе поползли шепотки: Бена и Рико тут хорошо знали. Тем более что именно благодаря изобретениям Рико сегодняшнее головидение стало тем, что оно есть.

Тем временем Харлан заговорил о прогнозе для рыбаков на завтра, а это значило, что выход Беатрис в эфир последует буквально через несколько секунд. Офицер охранки осторожно пробрался на середину студии и, изъясняясь жестами, расставил своих людей у каждой камеры. И вдруг Беатрис осенило — этого отряда не было вчера на челноке!

Харлан произнес заключительную фразу и улыбнулся ей с монитора, а ассистент режиссера начал отсчитывать на пальцах секунды до выхода в эфир: три… две… одна…

— Доброе утро. Начинаем новости с орбиты. Вечерний выпуск новостей будет транслироваться в прямом эфире с орбитальной станции. Наша группа получила доступ к уникальному материалу: мы будем фиксировать каждый этап подключения ОМП — органического мозгопроцессора — к безднолету. И приглашаем вас, наших зрителей, стать свидетелями этого исторического момента. Также сегодня в программе новостей — похищение Кристы Гэлли (как вы знаете, до сих пор никто из похитителей не объявился и никаких требований выдвинуто не было). Эти и другие новости вы узнаете в восемнадцать часов. Еще раз с добрым утром!

Беатрис выдержала дежурную улыбку до тех пор, пока красный огонек на мониторе не погас, а затем с глубоким вздохом откинулась на спинку кресла. Ребята из группы тут же окружили ее:

— Так что там с Беном?

— И с Рико тоже. Да где ж они?

— А компания об этом знает?

Они все еще на что-то надеялись. Беатрис знала, что они продолжают надеяться, как и вся Пандора, и эта надежда помогала ей, раскрывала ее возможности. Но тут между ее коллег неведомо как проскользнули люди в зеркальных очках и окружили ее со всех сторон. Ну и пусть! Что они могут сделать? Даже если в эфир пойдет запись, съемочная группа уже все слышала, и теперь поди удержи слухи!

Но как только офицер охраны остановился прямо напротив Беатрис, гул в студии затих, как по мановению волшебной палочки.

— Я прошу вас пройти со мной.

Больше всего на свете она боялась этой фразы. В течение двух лет Бен неоднократно предупреждал ее о подобных ситуациях. «Если они тебе скажут „Пройдемте“, не подчиняйся. Иначе уйдешь и не вернешься. Сколько людей уже вот так исчезло! Если такое случится с тобой, то постарайся хотя бы, чтобы это произошло публично. Чтобы они не смогли спрятать концы».

— Включите камеры номер один, два и три! — приказала она. И обернулась к ассистенту режиссера: — Нас записывают?

— Нет! — выкрикнул Гас дрожащим голосом. По его лицу текли крупные капли пота, словно он, а не Беатрис, находился сейчас под безжалостными прожекторами. — Если бы шел сигнал записи, я бы его заметил. Мы идем в эфир вживую.

«Боже, храни Гаса!» — промелькнуло в голове у Беатрис, и она обернулась к офицеру:

— А теперь, капитан… простите, не знаю вашего имени… вы что-то хотели мне сказать?

Что делать?

Лев Толстой.[28]

— Полный порядок, — отрапортовала Эльвира. — «Хвостов» нет. Курс?

Бен не ответил, и тогда Рико наконец выжал из себя: «Виктория». Эльвира, глазом не моргнув, склонилась над лоцией.

Криста, едва ступив на борт судна, поняла, что суровый капитан полностью доверяет Бену и Рико. В Теплице она часто видела проявления лояльности, но настоящего, искреннего доверия — никогда. Да она сама сыграла «на доверие» с патрулем Флэттери, когда представилась возможность бежать. Теперь уже директор подобных глупостей не допустит — уж в этом-то она была уверена.

— Люди Флэттери опутывают вас сетью, как прядильщики, — не раз объясняла она Бену. — для них это вроде обмена: информация за деньги. Но ни у одного из них нет полной картины происходящего, оттого и ползут слухи. Именно поэтому он так болезненно воспринимает каждый выход в эфир «Боя с Тенью».

— А на камбузе, между прочим, готова жрачка! — объявил Рико.

На его консоли справа загорелся зеленый огонек.

— Бен, тебе пора передохнуть. Только принеси мне потом кофе. Нам здесь еще пару часов пасти нашу коровку. Эльвира не любит «хвостов».

Взяв Кристу за локоть, Бен повел ее в граничащую с рубкой кают-компанию. При той сумасшедшей скорости, что развила яхта, передвигаться оказалось довольно сложно — колени подгибались, а корпус отбрасывало назад. Криста внезапно ощутила чудовищный голод. Еще бы — она не ела уже много часов. От голода у нее ломило виски, а при одном воспоминании о вкусных запахах в городе желудок начинал болезненно сокращаться. — Мы, считай, жили здесь, в кают-компании, — заметил Бен. — Ну, когда работа шла. Тогда здесь было полным-полно народу. И такие штучки случались…

После сумрачной рубки Кристе померещилось, что кают-компания, облицованная некрашеным деревом, залита солнечным светом. Она мысленно увидела помещение полным народа: группа новостей расположилась вокруг двух больших квадратных столов и, прихлебывая кофе, яростно спорит перед выходом в эфир. Дивный светлый мирок…

На столах до сих пор остались свидетельства бурной работы: голокубики валялись на скатертях как попало. Криста уселась за стол и взяла в руки первый попавшийся кубик.

— О, это компромат на тебя! — воскликнула она, крутя голограмму под разными углами. — Флэттери умер бы от зависти!

— Скажи спасибо Рико, — пробурчал Бен. — Эти штуки он придумал. Если бы Флэттери не скушал «Мерман Меркантил», он был бы сейчас миллионером. Мы только потому и сумели приподняться, что Рико всю аппаратуру создавал своими руками. Мы всегда были на шаг впереди всех.

— А она очень красивая, — заметила Криста, разглядывая голограмму, на которой Бен и Беатрис улыбались в объектив, держась за руки. — Вы ведь долго работали вместе. Вы были влюблены друг в друга?

Бен неестественно закашлялся, нажал несколько кнопок на консоли, и кухонная машина тихо заурчала.

— Теперь уже трудно объяснить, — тихо сказал он, — были ли мы влюблены или просто пытались выжить, цепляясь друг за друга. Никто не мог нас понять, за исключением, пожалуй, Рико.

— Но ты занимался с ней любовью?

— Да, — ответил Бен, продолжая возиться с консолью кухонного аппарата. — Да. Мы занимались с ней любовью. В течение нескольких лет мы полностью отдавались друг другу и стали очень близкими людьми…

— А сейчас?

Бен все еще не оборачивался, и Криста увидела, как он вздрогнул, словно от удара бичом.

— Сейчас — нет!

— И теперь тебе грустно? Тебе ее не хватает?

Наконец он обернулся. И на лице его отразилась чудовищная борьба между обуревающими его эмоциями и мыслями. Кристе показалось, что сейчас он начнет вдохновенно врать и… И тяжелый вздох убедил ее: все, что он сейчас скажет, будет правдой.

— Да, — признался он. — Я тоскую по ней. И не как любовник. Это давно ушло в прошлое. Даже попытка восстановить наши отношения была бы мучительной для нас обоих. Я тоскую по работе с ней, потому что никто не умел, как она, разговорить объект перед камерой. Мы работали так: Рико следил за технической стороной, а мы с ней на пару «разминали тему». Я слышал, что теперь у нее роман с Макинтошем из Контроля, но сомневаюсь, что он может дать ей столько, сколько я. Но, как бы там ни было, жизнь продолжается. Для нас обоих.

— А если один из вас влюблен, значит, второй свободен?

— Пожалуй, ты права, малышка, — расхохотался Бен.

Криста покатала голокубик в ладонях и положила на стол.

— А в меня ты сейчас влюблен?

Бен снова рассмеялся и взял ее за плечи.

— Я помню каждый миг с тобой. Я помню, как впервые увидел тебя в лаборатории Флэттери. Помню, как ты искоса поглядела на меня и улыбнулась… Наши глаза встретились и… Я в жизни не испытывал ничего подобного. И до сих пор, стоит мне встретить твой взгляд… Да я думаю только о тебе. Я мечтаю о тебе. Похоже это на влюбленность? Или на любовь?

Криста почувствовала, как ее заливает румянец — от пяток до корней светлых волос.

— Со мной происходит то же самое, — призналась она. — Но мне не с чем сравнивать. И как мне теперь жить, зная, что ты… Ты все еще думаешь о ней?

— Любовь не соревнование, — очень серьезно сказал Бен. — Она вот взяла и объявилась. Бывали и у меня трудные времена, когда я ненавидел Би, и все же я понимал, что виноват сам, и все кончалось хорошо. Мы с ней были одного поля ягоды — если любили, так не допускали никого и ничего, что могло нам помешать. Она была потрясающей женщиной, уникальной. Иначе я бы ее не любил. Нас всегда сопровождали слухи и сплетни. Но она их называла «линиями, сходящимися в одной точке». Мы поклялись друг другу, что, если однажды для одного из нас наступят трудные времена, второй…

— И ты согласился на интервью со мной только потому, что она тоже работала в «Теплице»?

Бен снова рассмеялся:

— Ага, подколола меня? Допустим, я скажу «да». Без комментариев. Тем не менее я тогда думал, да и до сих пор считаю, что твоя история — самый горячий материал на всей Пандоре. Но делать о тебе репортаж снаружи было бы полной бессмыслицей. Хотя должен тебе признаться, что, измаявшись одиночеством, я все же надеялся, что встречу в Теплице ее…

— И что дальше?

— Встретил. Любовная страсть куда-то пропала, и мы остались добрыми друзьями. Отличными друзьями, которые прекрасно могут работать на пару.

— А ты сам-то понимал, что Флэттери нас с тобой использует?

Криста сняла шляпу и бандану и положила их на стол. Затем с удовольствием встряхнула волосами — и отметила довольную усмешку Бена. С тех пор как они ступили на борт «Летучей рыбы», он не позволял себе даже малейшего проявления симпатии к ней.

— Конечно, понимал. Потому-то все и… случилось так, как случилось. Флэттери оговорил заранее, что ни одно интервью не пойдет в эфир без его одобрения. Мне платили, давали время на общение с тобой — целых пять раз! Я понимал, что это сюжет века, но Флэттери это тоже понимал и платил за то, чтобы сюжет не появился на экранах.

— Так и было, — вздохнула Криста. — И он понятия не имел, к чему все это приведет. А теперь мы с тобой здесь. Мы вместе. И я счастлива. А кроме того, я ужасно хочу жрать! — Заметив удивленную физиономию Бена, она упрямо добавила: — Как бы это ни выглядело в твоих глазах!

Но Бен понял шутку и, прикоснувшись к ее фальшивому животу, как бы невзначай заметил:

— Да ты и так уже наелась до отвала!

И, пряча усмешку, занялся кухонным аппаратом.

Криста наблюдала, как за окном проносится сине-зеленый морской пейзаж келпопровода, и ее учащенное дыхание туманило зеркальную поверхность плаза. Хотя Теплица находилась на морском берегу, Кристе никогда не позволяли гулять по пляжу. Флэттери боялся, что она снова вступит в контакт с келпом.

Бен тронул Кристу за плечо. За окном были видны останки очередного келпа. Это растение сожгли до самого корня, лишь немногие отходящие от остатков слоевища отростки напоминали о его былом величии.

— Судя по сводкам, этот келп уничтожил три семьи — шестнадцать человек, — пояснил Бен. — Охранка тут же им занялась. Они называют это «прополкой».

И вновь их кораблик, миновав участок открытой воды, нырнул в сумрак келпопровода, но Кристе уже было все равно: все ее сосредоточилось на плече, которого касался Бен. Она была так счастлива, что с трудом сдерживала слезы. Ну как ему объяснить это, как? Ему, который столько раз прикасался к другим людям, сам того не замечая?

Бен достал из распределителя два подноса и водрузил их на стол. Затем разложил ложки, вилки, салфетки и зубочистки. Криста безумно хотела есть, но с тех пор, как она шагнула на борт этого судна, ею овладела какая-то сонливость, от которой вовсе не хотелось избавляться.

Солнечный свет давал ей особую силу, и Криста это знала. И этот изумительный поцелуй Бена тоже придал ей сил. И даже что-то в поведении Рико тоже добавляло ей сил — если бы она знала, что!

Криста взглянула Бену в глаза, но в них отражался только проносящийся мимо унылый сине-серый пейзаж.

— Теплицу атакуют, — донесся до нее голос Бена. А ей что за дело? — Можешь сама посмотреть.

На одном из мониторов в кают-компании шло сражение за периметр. Криста предпочитала старинное слово «стена», но пандорцы редко его использовали, поскольку их морская культура наложила своеобразное вето на ряд слов.

Пока Бен комментировал события, Криста набросилась на свою порцию и съела все до крошки. Затем она принялась за порцию Бена и оставила ему один овощной гарнир. О чем бы он ни сообщал, все слова сливались в ушах Кристы в назойливое пчелиное жужжание. А затем оно превратилось в колыбельную, которую уже два века никто никому не пел:

«Тихо, детка, тише, помолчи, мама купит тебе пересмешника…»

Надо учиться быть осторожной со своими воспоминаниями. На глазах у Кристы вырастали огненные грибы взрывов. И там гибли люди. И во время каждого взрыва время словно застывало: Криста возвращалась в прошлое. Не в конкретный момент, не в час, не в день, а просто в однажды.

При первых взрывах она возвращалась буквально на блинки, затем подольше — на моменты. Минута скоростной памяти, полной эмоций и впечатлений, была отличной крепкой нитью, чтоб залатать драное платьишко общей памяти о себе. Последний раз подобное было с ней уже давно. Тогда она отключилась на четыре часа и смогла заговорить лишь по прошествии трех суток. Флэттери немедленно использовал это событие для того, чтобы припугнуть свою команду и, конечно же, — в первую очередь — объект исследований.

Сейчас Криста испытывала нечто подобное — но не было ни страха, ни горячечного пота, ни кошмаров.

— Криста Гэлли, — позвал ее Бен. — Тебя ждет жизнь. Ты же наша «единственная». Ты же «ее святость». Ты — ожившая легенда. Ты самый главный человек на сегодня.

После этих слов она ощутила некое беспокойство. Да и тон, которым это было сказано, порождал беспокойство.

— Единственная? — пролепетала она. — Единственная, чтобы содеять… что именно?

— Ты — единственная, которую они так долго ждали. И если верить им, то только ты можешь спасти человечество. Или же ты секретное оружие келпа, которое уничтожит все человечество в одну минуту. Ты же сама видела в Калалоче — у тебя есть власть над всеми этими людьми. И тебе необходимо очень быстро научиться всему, что нужно богине. Мы тебе поможем. Но, поскольку никто не посмеет явиться перед богиней во вшивых лохмотьях, тебе будет нелегко отличить праздничный наряд просителей от повседневного.

— Но если люди поймут, кто я…

— Люди не поймут, кто ты, — перебил ее Бен. — То есть не поймут, кто ты в твоем понимании. Они хотят верить в нечто великое. В нечто, что сумеет их остановить.

Тебе надо научиться быть осторожной. Но в то же время ты должна оставаться тайной для всех. Нам необходима великая тайна, чтобы свалить Флэттери. Надеюсь, после всего виденного ты согласишься со мной. Доедай все, если еще не наелась. Скоро мы попадем к людям, у которых еда рассчитана по крошкам.

А ей действительно хотелось есть. Она была безумно голодна! Криста с наслаждением выпила бульон, съела все мясо, но овощи оставила Бену. Даже мясо с сандвича она сглотнула в момент, а затем потихоньку отщипывала крошки от булки, получая несказанное удовольствие от того, как они таяли во рту. И она попыталась растянуть эту благодать как можно дольше.

Наверное, надо было рассказать Бену обо всем. Им обоим это так нужно. Любому человеку необходимо прикосновение к другому. А она ведь тоже почти человек. Да, к ней уже прикасались люди — кто случайно, кто в отчаянной надежде на что-то. Те, кто отваживались ее коснуться, скорее всего принадлежали к секте заваатан, о которой Бен ей рассказывал. У них не было выбора. Они знали, что прикосновение к богине может привести к смерти. Или к невероятным затруднениям.

Когда Криста позволила Бену вчера поцеловать ее, она знала, что он может умереть. Но в то же время почему-то считала, что умрет и сама. И это ее мало тревожило. Первый раз в жизни она ощутила, что тоже не бессмертна, и с радостью поставила свою жизнь на кон. Но когда никто не умер, она даже отважилась ответить на поцелуй. Так, самую малость. Сейчас, стоило просто вспомнить об этом, сердце начинало скакать в груди, как сумасшедшее. У Бена зеленые газа, такие же, как у нее. И в них плещется такая нежность…

Он счастлив!

Криста вспомнила, что до сих пор еще ни разу не видела счастливых людей. Разве что директор…. А вся его свора всегда выглядела запуганной.

— И почему же ты меня поцеловал? — спросила она, пытаясь справиться с природной стыдливостью. Она боялась взглянуть на Бена, но все же совладала с собой и посмотрела ему в глаза.

— Потому что ты мне позволила, — улыбнулся он.

— А ты не боялся, что…

— Ты же не любишь, когда тебя боятся. Бояться, что ты можешь меня убить? Нет! Я создал свою теорию: люди получают то, чего ждут. Стало быть, те, кто тебя боялся, получали сумасшествие. Простая психация — и все.

Криста положила ладонь ему на грудь и тихо сказала:

— Ты ведь на самом деле ничего обо мне не знаешь… Тебе просто повезло. Нам с тобой повезло. — Она стала медленно расстегивать его рубашку. — Ты не выспался. Если уж кто-то должен стеречь твой сон — я готова.

Бен смутился:

— Есть еще и общие традиции. Если мы высадимся там, где есть женщины, ты должна будешь присоединиться к ним. Наверное, для тебя же будет лучше….

— А для тебя? Ведь до сих пор ты не знал, что такое женщина. Или я не права?

— Ты права, но ведь это не повод для…

— Для чего? — и Криста вдруг снова ощутила, как пылают щеки. — Я что, тебе не нравлюсь?

Его лицо просветлело. То ли радость послужила тому причиной, то ли ощущение румянца на собственных щеках — сейчас это было неважно.

— Ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься.

— Тогда все в порядке, — мурлыкнула Криста. — Я останусь с тобой.

— Все не так просто.

— Все зависит только от нас, — вздохнула она. — А теперь тебе нужно отдохнуть. Даже если ты невосприимчив ко мне, отдых тебе необходим.

Вторжение в неизбежный ход событий — кто бы его ни предпринимал, бог или человек, — все же требует определенной осторожности.

Дварф Макинтош, келпмастер, Служба контроля над течениями

Личный бункер Раджи Флэттери находился на глубине тридцати метров, поэтому во избежание возможных психических стрессов и приступов клаустрофобии потолки были сделаны высокими и на них, а также на некоторых стенах транслировалось происходящее снаружи. В данный момент шли последние минуты боя у периметра: на всех мониторах охрана директора добивала последних бунтовщиков.

— Все, завязывайте с этим и пришлите медиков.

Спасибо дирижабликам — теперь кругом пожары. Флэттери отдал приказ и, не дожидаясь подтверждения, отключил связь. Его бункер был со всех сторон окружен, словно сотами, различными комнатушками и офисами, где обитали безгласные исполнительные подчиненные (из которых личный доступ к директору имели хорошо если пятеро).

«Смешно: как мало нужно огня, чтобы все остыли!»

Флэттери смотрел, как отряды его коммандос безжалостно врезались в толпу и проходили насквозь, как нож в масле, оставляя за собой лишь тени, особо яркие и четкие под безжалостными лучами двух солнц Пандоры. И хотя сражение шло на экране, Флэттери почти чувствовал вонь горящих волос.

«Впечатлительность… Подсознание… что за дивные инструменты!»

Его личные телохранители топтались в предбаннике бункера. Так, на всякий случай. Да на всей Пандоре не было более защищенного места, чем его личные апартаменты. И обставлены они были со всем допустимым комфортом. Бокал с красным оркийским сам прыгнул к директору в руку. Из всех пандоранских вин он предпочитал именно этот сорт. Даже с утра пораньше.

— Капитан, — обернулся он к маячившему у дверей силуэту, — что с киношниками? Все прошло как задумали?

— Да, сэр, — раздалось в ответ натужное сипение. — Люди капитана Бруда захватили студию на орбите во время дневного выпуска. И что делать дальше, они тоже знают.

— А что с остальными головизионщиками… Ну, теми, которых послали снимать все это… безобразие?

— Капитан Бруд разрешил им вести съемку, сэр. Когда они закончат, капитан и его отряд отберут весь отснятый материал вместе со съемочным оборудованием. Он думает, что…

Но тут Флэттери, не совладав с собой, завопил на ни в чем не повинного адъютанта:

— Но если хоть кто-нибудь увидит это!.. Капитан Бруд… ему что, дан приказ думать? Кто распорядился? Вы?

Сипение превратилось в растерянное квохтание:

— Нет, сэр.

Флэттери был рад, что не видит лица адъютанта, — в бункере светились лишь экраны. У капитана полностью отсутствовал профиль: на месте носа у него располагались две щели, разделявшие широко поставленные глаза. Разговаривая с Неви, Флэттери мог хоть смотреть ему в глаза, но этому … б-р-р.

Директор заговорил, стараясь подпустить в голос как можно больше металла:

— Сегодня без моего личного одобрения в эфир не должен выйти ни один сюжет. Отряд капитана Бруда обязан полностью контролировать обстановку и заставить их пустить только то, что нужно мне, — даже если потребуется переписать весь материал заново. Ясно?

— Да, сэр.

— А эту жирную гусеницу, их менеджера, Милхауса, доставить ко мне в течение часа. Я должен добиться от них полного подчинения. Я не желаю терять очки на ваших ошибках! Скажите им, что пока могут пускать что-то из старых записей. По крайней мере, пока Бруд не заставит их записать то, что нам надо. А то, что происходит здесь, для всей остальной планеты должно остаться тайной за семью печатями.

— Слушаюсь, сэр. Разрешите выполнять?

— Капитан?

— Да, сэр?

— Вы честный служака, капитан. Ваша семья будет рада, что вы работаете на меня.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Широкая спина адъютанта исчезла в полумраке коридора. Флэттери глубоко вздохнул и слегка разбавил вино в бокале водой — приходилось сохранять ясную голову. На мониторах отряды коммандос, уже добравшиеся до скал, сжигали тела последних бунтовщиков. Это все штучки заваатан — ритуальные сожжения! Раньше Флэттери всеми силами поддерживал и поощрял как мог их стремление к самоуничтожению. Но после ритуальных сожжений посреди моря волны педантично выкидывали на пляжи Калалоча сотни полуобгорелых трупов.

«И не только в Калалоче, а по всей планете».

Даже сейчас, вспоминая, как первый раз увидел это, Флэттери не смог сдержать противную дрожь, и его замутило. И не только от отвращения. Он понимал, что стоит на пороге религиозного и экономического краха. Стоило любому идиоту коснуться келпа, как он тут же становился пророком. Мало того, что вся планета состояла из крошечных островков, которые связать экономикой было крайне затруднительно, так еще эти келпы! Не планета, а натуральный дурдом!

А после каждого ритуального сожжения женщины в поселениях отказывались покупать рыбу в течение недели. Они не желали даже случайно съесть хоть кусочек рыбы, пообедавшей недавно свежеподжаренным монахом. Флэттери вспомнил то время, когда он еще шел к власти: тогда море постоянно выбрасывало на берег сотни и сотни обгорелых останков. И тогда рыбу на побережье не покупали месяцами. Единственное, что ему тогда оставалось, так это полностью захватить торговлю и поставить продажу рыбы под жесточайший контроль.

«Контроль… — проворчал он. — Контроль — вот главное на этой планете».

Флэттери обернулся к центральному монитору, транслировавшему события в городе: его ребята работали жестче, чем ему хотелось бы, поэтому толпа, вместо того чтобы утихомириться, начала сопротивляться. И все же другого выхода, по-видимому, не было. В толпе была куча беженцев. Но ослабевшие от голода люди не могли противостоять сытым солдатам. Ладно, пусть солдатики учатся. Им предстоит еще много настоящей работы.

«Это и есть моя судьба, — думал Раджа. — Я должен их еще многому научить. Если я брошу этих пандорцев на произвол судьбы, то они просто сдохнут от голода. Или перебьют друг друга».

Он до сих пор никак не мог привыкнуть к своим очевидным успехам: он возвел и укрепил целый город, объединил политику и индустрию под единым знаменем, а кроме того, построил безднолет и подготовил его к полету в космос. И очень скоро он покинет эту вонючую дыру, по недоразумению считающую себя планетой, и устремится в дальние дали вселенной. А путь ему укажет его новый ОМП — Алиса Марш. Люди на Пандоре жили уже несколько сотен лет, а вот не сумели достичь того уровня прогресса, который он, директор, сумел насадить за каких-то два десятилетия.

Капкан уже готов и вот-вот захлопнется. Тогда Флэттери наконец-то удастся пресечь постоянно растущее влияние Теней на умы пандорцев. Уже сейчас этих диссидентов почти переловили. А те, кто еще на свободе… что ж, он позаботится о том, чтобы они так ослабли от голода, что уже не в силах были лезть в драку.

«Разве что между собой, деля объедки… Мои объедки!»

На сегодня потери Флэттери можно было считать минимальными, поскольку материалов на восстановление погибших при пожаре строений хватало в избытке.

Он оттолкнул тарелку и залпом осушил бокал. На очистку территории Теплицы от толпы уйдет еще часа два-три. Он развернулся к консоли и поздравил младших офицеров с победой.

«Ничто так не поднимает моральный дух войск, как грамотно одержанная виктория, — думал он. — Но нет ничего опаснее армии, которой не с кем воевать».

Флэттери знал, что его солдаты не обратят лазерники ни против него, ни против друг друга только до той поры, пока у них есть с кем сражаться: с Тенями, с мародерами и с келпами.

«Пустая голова — площадка для игр дьявола», — хмыкнул он и снова потянулся к кнопке голосовой связи.

— Доложите мне о перемещениях студийной амфибии, полковник.

— Она все еще погружается, — послышался голос полковника Джаффи, — сейчас она приблизительно в пятидесяти кликах от побережья Виктории.

— Ее никто не сопровождает?

— Нет. Амфибия идет одна по сети келпопроводов.

— А келпы ею еще не заинтересовались?

— Не совсем. Но Служба контроля отмечает в том районе некоторое повышение их активности.

— Ситуация контролируется?

— Да, сэр. Если ситуация обострится, мы можем полностью изолировать этот район и пустить течения через другие секции. Давление на навигационную сетку быстро растет, и кое-где она уже выгибается. Все наши суда испытывают трудности с продвижением. Мы попытались их предупредить, но вы же знаете, наши сонарные станции имеют очень узкий радиус действия…

— Я вас понял, полковник. Сообщите Контролю, чтобы сосредоточили все силы в этом районе: они должны удержать сетку любой ценой. Вплоть до уничтожения келпа.

— Да, сэр. Течение пока остается равномерным. А этих, с амфибии, вы хотите арестовать на Виктории?

— Это уже не ваше дело, полковник! — вспылил Флэттери. — Ими займется Белый отряд. Операция закончится тем, что мы выдерем всю заразу с корнем. Я уверен — с Тенями будет покончено раз и навсегда. В любом случае, продолжайте держать меня в курсе относительно поведения этого келпа. — И, не дожидаясь ответа, отключил связь.

«Да, выдерем их с корнем, — со злобной ухмылкой подумал он. — Но не всех. Надо оставить пару бунтовщиков на развод. А когда они снова подымут головы, мы их снова как следует прополем».

Раджа плеснул себе еще с полбокала вина и долил до краев водой.

«Умеренность во всем. И огромное терпение. Мы обрежем их почти под корень, как розовый куст. И пусть растут вновь и цветет под нашим контролем. Пока вновь не придет время их подрезать».

Флэттери вернулся к консоли и потянулся: как хорошо и спокойно в этом бункере! В размерах и комфорте он нисколько не уступает апартаментам наверху. А мониторы передают все детали происходящего снаружи даже более подробно, чем когда смотришь сквозь плаз на реальный мир. И мир этот принадлежит ему. Впрочем, как только безднолет будет полностью готов к старту, он тут же передаст все бразды правления этим мирком любому, кому такая дыра нужна. Но Беатрис Татуш заберет с собой.

Флэттери вывел на экран ее последнюю передачу. От него не ускользнула ни явная симпатия ведущей к Озетту, ни обычно не свойственная ей скованность. Но это лишь доказывало, что она уважает силу директора, но не испытывает слепого страха. У Флэттери такое поведение вызвало лишь прилив уважения к этой женщине. Но недооценивать влияние Озетта на нее тоже не стоит: этот парень в течение нескольких лет капля за каплей вливал ей в уши свой яд.

Флэттери усмехнулся. Он не из тех, кто полагается на случай: насчет Беатрис у него большие планы. И начало их осуществления положит встреча дикторши с капитаном Брудом из недавно созданного Белого отряда. Капитану приказано навести полный порядок в этой крысиной норе — студии головидения, арестовав несколько самых строптивых ее работников и отправив их туда, куда в самом скором времени отправится Озетт. Остальных это научит исполнять приказы, особенно когда директор самолично командует: «К ноге!» Да и помогать «Бою с Тенью» они уже тоже не отважатся.

«Я думал, что эти пираты выйдут в эфир с интервью с Кристой Гэлли сразу после ее похищения. Но они молчат. О чем это говорит?»

А о том, что они все еще не добрались до своей подпольной студии. Флэттери удовлетворенно хмыкнул.

«Им стоит поспешить. А то вряд ли им понравится то, что они будут говорить в моей передаче. Особенно после обработки наркотиками».

Отряд капитана Бруда наведет порядок на голостудии и припугнет Беатрис Татуш. Флэттери всегда любил планы, которые решали не одну, а две и больше проблем одновременно. Капитан Бруд отлично справится с ролью «плохого парня», а доблестный директор благородно вырвет перепуганную даму из его цепких лап. Да после такого она будет просто счастлива оказаться в его роскошных апартаментах в безднолете! Женщине ее красоты и ума там самое место.

«А наши с ней дети будут заселять новые планеты…» — мечтательно подумал Флэттери и выпил за будущее и за точное исполнение всех своих планов.

«Все эти жуткие пандоранские мутации совершенно ее не коснулись!» Флэттери точно знал, что Беатрис не делала в прошлом никаких пластических операций. Значит, такой родилась. «Мы с ней вдвоем положим начало новой расе». Алкоголь уже начал действовать, и Флэттери, прикрыв глаза, представил себе прекрасный девственный сад, по которому они бегут обнаженными… А воздух благоухает ароматом орхидей и диковинных фруктов…

На пульте загорелась лампочка, что означало: в подводный шлюз Кущей вошла амфибия. Коды доступа к этому шлюзу знали только двое — сам Флэттери и Спайдер Неви. Директор бросил взгляд на часы, удивленно хмыкнул и нажал на кнопку, отворяющую входной люк.

«Да, вот это скорость! — восхищенно покачал головой Раджа. — Неви все делает очень быстро. Другие, типа капитана Бруда, тратят слишком много времени, чтобы угадать, чем бы мне угодить. А Неви не гадает — он знает, что мне нужно, еще до того, как я сам это пойму. Вот с кем приятно иметь дело!»

Он встал и одернул на себе черный костюм, сшитый из шкуры рвача. Он всегда носил его в Кущах, поскольку этот наряд производил неизгладимое впечатление на его домашних зверушек и помогал добиваться полного их подчинения. Посмотрев в зеркало, он выбрал самую надменную позу и отрепетировал властный взгляд. Впечатляло. А костюм придавал фигуре директора еще большую выразительность.

На мониторе появилось сообщение, что на амфибии прибыли два человека.

«Какой кретин! Приволочь Зенца в Кущи — это… Это разгильдяйство! Ну сейчас уже поздно за голову хвататься».

Если теперь придется затыкать Зенцу глотку, надо будет приказать, чтобы Неви лично осуществил эту маленькую операцию.

Кущи были личным царством директора, находящимся под Теплицей. Твердую скальную породу резали лазерными пушками и вывозили на поверхность в течение двух лет, расчистив пещеру площадью четыре квадратных километра. Высота потолка в центральной части сферы достигала двадцати метров, и на нем, словно звезды, мерцали закристаллизовавшиеся пузырьки старого засохшего келпа.

Под землей был высажен огромный парк, за которым следил старый биолог-островитянин. Иногда Флэттери называл свой заповедник Ковчегом. Никому из работающей в Кущах прислуги не дозволялось подниматься на поверхность. Лишь один Спайдер Неви приходил и уходил когда захочется, но при этом строго следил, чтобы остальные не нарушали приказа директора. Те же, кто смел ослушаться, быстро исчезали как из Кущ, так и из людской памяти.

Люк бункера директора выходил прямо в сад, к круглому озеру с соленой водой диаметром метров пятнадцать. На его поверхности мерцали голубые блики установленных вдоль края фонарей. Это было все, что осталось от древнего оракула.

К озеру спускался поросший густой травой склон, по которому бежали три узеньких ручейка, начинавшиеся высоко в горах. И хотя животные не могли пока окончательно приспособиться к подземному искусственному освещению, цветы, деревья и трава чувствовали себя здесь великолепно. Стоя в дверях люка, Флэттери в очередной раз любовался своим чудо-садом, в котором он собрал все, что только смог, из земной флоры и фауны, прижившейся на Пандоре.

Здесь, в Кущах, не было людей-охранников. Но охрана была. Как только воду в озере всколыхнула приближающаяся амфибия, ручной рвач директора Хват тут же сделал стойку. Остальные трое, очевидно, прячутся где-нибудь поблизости в кустах. Прозвучали три зуммера подряд и немного позже еще три — это был личный сигнал Неви. Флэттери закрыл за собой люк.

Поднявшаяся посередине озера амфибия была одним из нескольких судов, которые директор сконструировал для собственных нужд. Эту последнюю партию амфибий построили в крупнейшем комплексе «Мерман Меркантил», затем полностью разрушенном землетрясением два года назад. Они могли летать, правда, не очень высоко, но зато были мобильны и на воде и под водой развивали скорость, недоступную другим моделям. Увидев, что люк рубки открывается, Флэттери надел обычную маску непроницаемости, предназначенную персонально для Неви, и нахмурился.

«Что ж, господин Зенц идет первым. Ладно».

Неви закрепил швартовочный конец, но прыгать на берег не торопился, ожидая, когда Флэттери осадит своих рвачей. Зенц замер в люке, открыв рот от изумления так широко, что было видно, как блестит слюна на его клыках.

Директор свистнул, и Хват тут же скрылся в кустарнике. Второй сторож, наоборот, выполз и устроился у ног хозяина. В отличие от Хвата, он был плодом генной инженерии, результатом блестяще проведенной операции по совмещению генов земной кошки и пандоранского рвача-капуцина. Звали его Архангелом. Операцию провел сам Флэттери и весьма гордился ее результатом: тварь получилась преданной и обожала своего хозяина. А эти две черты характера директор ценил у всякого, у кого их удавалось найти.

Глаза Архангела неотрывно следили за каждым движением приближавшихся Неви и Зенца, а когда они подошли совсем близко, сторож ощетинился и выгнул спину. Флэттери мог отдать ему команду «спокойно», но предпочел этого не делать.

«Зенц чувствует, что его загнали в угол. А когда животных загоняют в угол, они способны на любые сюрпризы».

Поскольку он уже все равно не жилец, при нем можно говорить открыто.

— Господин директор, — почтительно склонил голову Спайдер Неви.

— Господин Неви.

Они всегда здоровались только так и никак иначе. Флэттери вообще никогда не видел, чтобы Неви хоть кому-нибудь пожал руку при встрече или расставании. Он вообще избегал физических контактов с другими людьми. Если Спайдер к кому-то и прикасался, то лишь к тем, кого убивал лично. Флэттери не знал, в каких отношениях его суперагент с женщинами, но почему-то не испытывал ни малейшего желания спрашивать его об этом.

Флэттери улыбнулся и широким жестом любезного хозяина обвел прекрасный парк, словно приглашал Зенца полюбоваться Кущами вместе с ним.

— Добро пожаловать в наш маленький секретный садик.

Затем он развернулся и быстро зашагал вверх по склону к рощице фруктовых деревьев.

— Как жаль, что у нас нет времени показать вам весь парк. Здесь у нас почти тропическая жара… Ах да, что вы можете знать про тропики! Здесь у нас редко кто бывает — и сотни людей не наберется, которые видели этот сад.

«И не больше пяти, кто видел, но остался в живых».

Зенц тяжело задышал и выговорил:

— Я… Никогда в жизни я не видел такого!

Флэттери в этом не сомневался.

— Наступит день, и вся Пандора превратится в такой же цветущий сад!

Зенц просиял так, что Флэттери простил себе эту маленькую ложь. Затем он обернулся к Неви:

— Видели, что творится наверху?

Тот кивнул:

— Похоже, у нас сгорело около трехсот зданий. Команды сейчас заняты поиском раненых. Как мы и ожидали, такая ретивость подстегнет их готовность.

— Мы не можем себе позволить повторять прошлые ошибки! Поэтому ты должен заняться исключительно Кристой Гэлли. Ее похищение надо исхитриться использовать так, чтобы это сыграло нам на руку. Арестовать их сейчас легко, но это глупо. Не забывай, что сейчас она приманка, а не дичь.

Две белые бабочки подлетели к собеседникам и закружились над головами. Зенц шарахнулся.

— Они не опасны, — улыбнулся Флэттери. — но очень красивы. Разве нет? Они пьют нектар вихи и опыляют их. Благодаря им у нас теперь гораздо больше семян и саженцев, которые мы можем высаживать не только здесь, а и наверху, вокруг Теплицы. А вы сами знаете, что кусты вихи похлеще любого заграждения — одни колючки чего стоят! Правда, с размножением этих прелестных существ у нас пока проблемы. Видите ли, их куколки… Впрочем, об этом в другой раз. Нам надо еще обсудить два важных нюанса вашей миссии.

Флэттери неторопливо шагал вдоль деревьев, высаженных правильными рядами и находящихся в различных стадиях цветения и созревания плодов. Неподалеку над несколькими ульями кружились жужжащие пчелиные рои. Но Неви до пчел не было никакого дела — это Флэттери знал очень хорошо. И все же он в очередной раз восхитился мастерством, с которым его суперагент носил свою каменную маску невозмутимости. Директор сорвал два яблока и протянул их своим гостям.

— Золотое прозрачное — один из самых выносливых сортов земных яблок. И с момента создания этого райского сада я не перестаю в этом убеждаться.

Флэттери указал гостям на две деревянные скамейки и сел сам. Неви явно изнывал от нетерпения поскорее приступить к делу, но директор не торопился. Он не мог начать беседу, глядя, как Зенц пускает слюни над его великолепным яблоком.

— Есть нечто, что гораздо важнее простой поимки преступников, подчеркивая каждое слово наконец произнес он. — Озетта надо скомпрометировать. Он очень популярная фигура на голостудии, а благодаря Беатрис Татуш информация об его исчезновении просочилась в эфир. Это только укрепило мое желание выставить его перед всей планетой натуральным чудовищем и злодеем. Его нужно изобразить опасным сумасшедшим с бандой таких же, как он, выродков, которые захватили Кристу Гэлли и превратили ее в свою рабыню. А она к тому же от такого ужасного обращения уже на грани жизни и смерти. Будем играть на ее красоте и невинности. Но это уже оставьте мне и головидению. Итак, это первая часть вашей миссии.

— А вторая? — не утерпел Неви.

Перебивать шефа он вообще-то не привык, но, видно, очень уж хотел поскорее взяться за дело. Флэттери было любопытно узнать, как подобный энтузиазм сможет повлиять на качество работы.

— Криста Гэлли в скорейшем времени станет для них обузой, — неторопливо продолжил он. — Они будут сами рады от нее поскорей избавиться. А нам надо, чтобы она сама попросила нашей помощи. Она должна захотеть, чтобы ее спас именно директор. А народ всей планеты должен об этом узнать. И это единственный способ, гарантирующий нам абсолютный контроль над всей планетой и дающий возможность подавить мятежи в деревушках и в этих инкубаторах для Теней — заваатанских монастырях.

— Интересно, — кивнул Неви. — Но это потребует особой подготовки. Думаю, что здесь вашей «фабрике сплетен» с головидения придется изрядно потрудиться. А вы уже выяснили, какие психотропные средства сгодятся, чтобы… переубедить Кристу Гэлли?

— Краткий список веществ вы получите на амфибии, — улыбнулся Флэттери и взглянул на часы. — Могу сказать одно: если она поела, то в любую минуту может впасть в кататонию. Все инструкции, указания и препараты уже приготовлены. Задача переубедить ее полностью на твоих плечах. Способ переубеждения выбирай сам.

На лице Неви расцвела одна из его редких улыбок. И Флэттери снова подумал, что его суперагенту все же ничто человеческое не чуждо… хотя можно ли назвать это существо человеком? Спайдер поднялся со скамейки — ему не терпелось приступить к работе. И все же он задержался, чтобы спросить:

— А Татуш уже улетела сегодня вместе с вашими ОМП?

— Да, как и планировалось. А что?

— Не доверяю я ей. — Неви пожал плечами. — Она будет там, наверху, со Службой контроля… А нам придется полезть в келпы…

— От нее неприятностей не будет. И до сих пор от нее была одна польза. К тому же это уже мои проблемы. Вот и оставь их мне.

Зенц уже покончил с яблоком и теперь с изумлением озирался, восхищаясь всем, что попадалось на глаза.

— А заваатане сюда не прокопаются? У них же в скалах повсюду дыры.

«Он нам пока еще полезен», — напомнил себе Флэттери.

— Мои зверушки страшно любопытны, — ответил он вслух, указывая на Архангела. — К тому же девяносто процентов их мозга занято распознаванием различных запахов. Пока что сюда никто не прокопался. А если такой и найдется, то Архангел устроит ему хорошую встречу. А чтобы больше никто не полез, мы поставим в лазе пару ловушек.

— Отличный план, — просипел Зенц.

— Ты даже не попробовал яблоко. — Флэттери кивком указал на золотистый плод, зажатый в руке Неви.

— Я сохраню его для Кристы Гэлли, — вновь улыбнулся убийца.

Знаете ли вы, как это трудно — пытаться думать как растение?

Дварф Макинтош, келпмастер, Контроль над течениями

(из интервью для «Вечерних новостей», 3 джуэлеса 493 года)

Необъятный расправил свои серо-зеленые слоевища и принюхался к химическому составу течения. В запахе если и ощущалось нечто чуждое, то совсем слабенько, скорее какой-то незнакомый оттенок. Естественно, его ощущения были намного сложнее: понятия «вкус» и «запах» слишком грубые определения для комплекса информации, получаемой рецепторами келпа. Но зато теперь он точно знал, что течение несет к нему нечто новое.

Необъятный представлял собой клубок слоевищ, переплетенных между собой, как извилины огромного плавающего в море мозга. Он развился из обычного дикого келпа, закрепившегося некогда в развалинах давно заброшенного морянского сторожевого поста. К тому времени, когда на него наткнулась группа аваатологов под командой Алисы Марш, он едва умел отличать себя от всего остального. Именно от Алисы он и получил большую часть информации о людях.

Из ее воспоминаний он почерпнул множество понятий, и в том числе такое, как «рабство». Со временем келп понял, что сам уже давно в рабстве у Контроля над течениями. Ощутив раздражение в одном месте, он расправлял свои слоевища. Раздражение в другой части заставляло его светиться, чтобы указать дорогу в келпопроводе человеческим субмаринам. Короче, он складывал свои плети, вытягивался в определенном направлении, убирал листья с поверхности — и все это зависело лишь от того, в каком месте у него засвербело.

И делалось это очень просто: стимул — реакция. Все на чистых рефлексах. Без намека на обработку информации.

Но Необъятный имел в распоряжении вечность и потому позволил проводить над собой эксперименты. Тем более что люди ему не мешали и не отрывали его от все совершенствовавшегося процесса осознания себя. Благодаря Алисе Марш и ее коллеге Дварфу Макинтошу келп понял, какой реакции они ждут от него на тот или иной электрический разряд. Теперь любая исходящая от людей информация бережно собиралась и копилась в клетках Необъятного. Любая.

Наконец он созрел для того, чтобы наладить обратную связь. Теперь он решил сам попытаться воздействовать на людей. Причем не через прикосновение или химические вещества, а путем световых волн.

Но людям нужно было угождать, а не наоборот. Как-то раз, вскоре после того как он начал себя осознавать, его пронзила ужасная боль: огромный грузовой корабль разрезал на участке больше километра плавающие на поверхности стебли и отсек солидные куски. Но, после того как келп скомкал мертвые плети и отшвырнул подальше, заявились прислужники Флэттери и резали стебли до тех пор, пока он снова не впал в детство. Необъятный помнил, что после этой операции он на какое-то время утратил способность соображать и, когда она вернулась, решил, что никогда и никому не позволит ввергнуть себя в подобное состояние снова.

Особое трепетание слоевищ известило о том, что приближается Единственный, как он называл для себя голомастера. Необъятный чувствовал, что сумеет объединить разрозненные келпы одной волей, связать их единым бытием, тем, что люди называют душой. Но в его генетической памяти был пробел — полное отсутствие образцов, которые были не по зубам мастерам генной инженерии из морянских лабораторий. И этот пробел, словно готовое для будущего яйца гнездо, терпеливо ждал голомастера, который научит Необъятного, как объединить всех людей общим сознанием.

Он уже дважды забирал людей, но ему доставались лишь тела, а волю покорить не удавалось. Необъятный не испытывал никаких эмоций — ни жалости, ни сострадания. Лишь чистый разум и медитативное самоощущение себя. Но это помогало ему жить полной жизнью тогда, когда люди Флэттери с помощью электрострекал и подрезки превращали его тело в послушную марионетку.

Рефлекс — скорейший отклик организма на раздражение, и происходит он без участия мозга. Реакция — это уже ответ на раздражение, и ответ осознанный. Сначала келп, пока рос, считал себя одиночкой. Но когда его стебли переплелись со стеблями соседа, он понял, что значит «реакция». Он научился безжалостно убивать. Но потом усвоил, что за убийство его ждет наказание.

Необъятный собирался жить вечно. И логика подсказывала, что если он перестанет подчиняться людям, то жизнь его закончится очень скоро.

И вот наконец-то к нему приближается Единственный! Келп был уверен в этом так же, как слепая рыба-хлыст безошибочно ощущает присутствие мури.

Родоначальник всех келпов Пандоры Аваата некогда объединил их единым разумом, наделил единым голосом, единой волей. Первая атака на его генофонд произошла в незапамятные времена, когда планета только начинала формироваться. И обязан он был этим обычной плесени. Но затем солнечная буря залила планету потоком жесткого ультрафиолета, и все плесневые грибки погибли. Разве что где-нибудь в соляных кристаллах остались их мумифицированные останки, терпеливо дожидающиеся, когда океан Пандоры вернется к своему доисторическому состоянию.

Следующую атаку предприняли уже поселившиеся на планете люди. А точнее, один человек — биоинженер Хесус Льюис. В результате келп удалось возродить лишь пятьдесят лет спустя. И то ценой нечеловеческих усилий других биоинженеров. Затем, основываясь на их работах, за дело взялись морянские ученые и добились восстановления вида. Теперь келп, как и прежде, царил в океане и усмирял жестокие штормы.

И как прежде, крупные келпы рассылали по воде феромоны своим соседям. Чем больше они разрастались, тем легче было дотянуться друг до друга стеблями, и тогда уже можно было говорить напрямую на интимном языке химии. Необъятный уже занимал около двух с четвертью миллионов кубических километров океана.

Единственный приближался по келпопроводу, ведущему прямо на территорию Необъятного. Этот путь начинался из стойбища синего келпа, известного тем, что он изобрел индивидуальный способ нападения и сумел подчинить себе соседние келпы и объединить их под своей волей. Бедняга, его столько раз подрезали, что он окончательно растерялся и нуждался, чтобы его направили на путь истинный. Необъятный понял это сразу, как только ощутил запах принесенных течением синих слоевищ. Нельзя доверять Единственного такому опасному келпу. Голомастера необходимо сохранить любой ценой!

И Необъятный, слегка проигнорировав удары некоторых электрострекал Контроля, направил течение так, чтобы оно поскорее вынесло Единственного на безопасные глубины его личной территории.

Вы воспитаны в страхе божьей кары, являющейся основой вашего культа. Вы помните тысячи примеров ее из прошлого. И потому мыслите категориями прошлого, то есть мира, который уже ушел. Свободная же воля — свободная от любых рамок и привязок — всегда сориентирована на будущее. Мышление являет собой сиюминутный процесс, в котором вы при помощи своей боязни божьей кары моделируете волевое решение. Таким образом, вы являетесь конвекционным центром, через который прошлое осуществляет подготовку будущего.

Дварф Макинтош, келпмастер, Контроль над течениями,

из «Бесед с Аваатой».

— Изменить курс.

В голосе Эльвиры эмоций было не больше, чем в булыжнике. И все же Рико заметил, что ее снующие по кнопкам консоли пальцы слегка дрожат от сдерживаемого волнения. К тому же до сих пор она не прибегала к голосовому управлению кораблем, хотя бы по той причине, что вообще не любила лишний раз открывать рот. Уже одно то, что она стала командовать вслух, должно было сразу насторожить Рико, а теперь вот у нее еще и руки ходуном ходят…

— Почему?

Работая с суровой капитаншей не первый год, Рико усвоил ее манеру общаться с помощью минимума необходимых слов, и она, похоже, это оценила.

— Изменение канала, — она кивком указала на датчик. — Нас сбивают с курса.

— Сбивают с курса? — от удивления Рико почему-то перешел на шепот. Затем быстро окинул взглядом свой пульт и проверил показания датчиков. Судно по-прежнему продвигалось по келпопроводу, но теперь компас почему-то показывал, что огромный подводный коридор ведет не туда, куда вел, когда они в него вошли.

— И кто может нас сбивать с курса?

Эльвира лишь рассеянно пожала плечами — ее сейчас в первую очередь интересовали показания датчиков. Чтобы окончательно сбить возможную погоню с толку, она пошла по самым глубоким каналам, где освещения практически не было и отследить свое продвижение по келпопроводу можно было только по показаниям приборов.

— Мы же еще не вошли в район диких келпов. Вот там, конечно, всякое может случиться…

Рико вызвал на половину экрана одного из мониторов навигационную сетку Контроля над течениями, транслируемую с центрального поста на орбите. На второй половине высветился их собственный курс. При наложении его на сетку стало ясно, что они отклоняются в сторону от фарватера.

«Отклоняемся ли? Или нас тянут? Если судить по искривлениям сетки, создается впечатление, что весь наш сектор всасывается куда-то, притягивается к находящейся за пределами экрана точке».

— А что говорит морфлот? — наконец спросил он.

Иногда Контроль из-за погодных условий или бунта келпов был вынужден изменять сетку без всякого предупреждения.

— Ничего, — буркнула Эльвира. — У них все чисто.

Внезапно амфибия задрожала и пошла рывками, словно по ухабистой дороге. Тряска началась так неожиданно, что Рико машинально вцепился обеими руками в подлокотники кресла. Но, быстро освоившись, тут же сообщил по интеркому:

— Труднопроходимый район. Всем привязаться. Бен, тебе сейчас лучше быть здесь.

На мониторе появились и другие суда, в основном грузовые. И все они, возглавляемые амфибией, двигались в одну сторону, словно их тянуло к ближайшему келпу, который, по-видимому, и был причиной внезапного изменения курса. Сам келп вел себя очень странно — по быстрой смене его огней Рико понял, что растение чем-то взволновано. Оно словно боролось с собой, то направляя течение к себе, то вновь изменяя его по фарватеру.

Бен почти вполз в рубку, цепляясь за все, что попадалось под руку, и с облегчением рухнул на свое кресло.

— Мы можем вызвать Контроль? — спросил он, в то время как его пальцы уже скользили по консоли, выводя на монитор данные.

— Только если укажем свои координаты.

— Мы слишком легко ушли от них, — фыркнул Бен. — Уж наверняка где-то здесь у них спрятан «жучок».

— Был спрятан, — ухмыльнулся Рико. — Как только мы выбрались из гавани, я тут же почистил все что мог. И, конечно, нашел. А Эльвира запихнула эту маленькую бяку в большую креветку и отпустила ее в синее море.

— Ну, ребята, вы даете! — присвистнул с восхищением Бен. — Ну ладно, вернемся к нашим проблемам. Может, идущий впереди грузовик…

«Летучая рыба» вздрогнула, словно от удара огромного кулака. Эльвира молча сражалась с управлением, стараясь увести кораблик как можно дальше от келпа.

Рико знал (как, впрочем и все остальные), что любое нанесение вреда гигантской водоросли служит причиной молниеносного нападения. Огоньки на келпе мелькали уже с сумасшедшей скоростью. И было их много больше, чем обычно. Помимо обычных сине-красных огоньков, свидетельствующих о том, что келп разумен, он периодически наводил на судно белое навигационное освещение и слепил ярким солнечным светом, словно спроецированным с поверхности моря. В этом становище был как минимум один пробудившийся келп, что означало: малейшая ошибка со стороны людей повлечет за собой мгновенную смерть.

— Что ж это Флэттери не выходит в эфир, чтобы напомнить нам в очередной раз, какими безопасными он сделал все келпопроводы?

— Это все одна болтовня. Шоу, — вяло отмахнулся Рико. — Ты же не веришь этому ублюдку ни на йоту.

Грузовику, прежде следовавшему им навстречу, а теперь оказавшемуся в эпицентре вихря течений, устроенного взбесившимся келпом, похоже, приходилось много хуже, чем амфибии. Легкий маневренный кораблик еще может себе позволить заглушить мотор в келпопроводе, но большое грузовое судно, чтобы иметь свободу маневра, должно сохранять постоянную скорость. Навигационная сетка Контроля была составлена с учетом того, чтобы грузовики могли проходить келпопроводы с минимальным изменением курса и скорости. Судя по судорожным рывкам судна, Рико понял, что команда грузовика уже сдалась и не пытается противостоять разбушевавшейся стихии.

— Отклонение, — заметил он спустя минуту после того, как изучил на экране навигационную сетку морфлота. — Глядите, вся сетка поплыла.

— Ребята, нам нужно наверх, — заявил Бен. — Приготовиться к…

— Отставить! — заявила Эльвира. — Если наверху шторм, то там нам будет еще хуже, чем здесь. Прежде всего нам нужна информация.

Бен лишь развел руками и кивнул.

— Судя по идентификационным сигналам грузовика, это «Скромняга Мару», — сообщила Эльвира, все еще сражающаяся с управлением в тщетной надежде удержать свою любимую амфибию подальше от стен келпопровода. Однако эта задача была даже ей не под силу: келпопровод зажил своей непонятной жизнью, и его очертания ежесекундно менялись. Рико заметил, что лоб и верхняя губа неустрашимой капитанши покрылись крупными каплями пота.

Бен тем временем включил радиосвязь, в душе надеясь, что экстремальные обстоятельства не требуют подачи идентификационных сигналов.

— «Скромняга Мару», слышите меня? Вызывает «Серебрянка»! торопливо врал он. — Вы получали какие-нибудь сообщения, объясняющие нынешние возмущения?

В ответ сначала раздался треск статических разрядов, а затем из щелкающего микрофона посыпались обрывки фраз — подводная радиосвязь всегда была ненадежной, а рядом с келпами становилась почти неосуществимой.

— «Скром… Мару»… порядок… внутрь келпа. — Затем раздался странный металлический скрежет. — …ают с курса. Мы собираемся… балласт. Повторяю…

Эльвира рванула штурвал, и амфибия, словно пришпоренная, скакнула вперед. Губы грозной капитанши превратились в узенькую щелку, а костяшки сжимавших рычаги управления пальцев побелели от напряжения.

— Постой, мы не можем… — пробормотал прижатый давлением к креслу Бен. — Нам нельзя погружаться в келп!

— Они скинули балласт, — прошипела Эльвира. — И теперь этот огромный грузовик налегке собирается подняться. А мы для них навроде пробки в бутылочном горлышке, понял?

У Рико от этой перебранки заныли все зубы, и он поспешил сменить тему разговора:

— Бен, а девушка в безопасности?

— Она пристегнулась к койке.

Они вовремя освободили путь грузовику — и пары секунд не прошло, как он пронесся мимо, точно комета с хвостом из контейнеров с грузом. Несколько контейнеров по инерции врезались в стенки келпопровода и застряли там, освещаемые безумно пляшущими огоньками.

— Нет, в этом путешествии слишком много мистики, — снова заговорил Бен. — Давайте-ка лучше выбираться на поверхность. По мне, так лучше помериться силами с ВВС Флэттери. Очень уж здесь плохо.

Эльвира кивнула, и амфибия начала подниматься. Но в ту же минуту, судя по показаниям монитора, стебли келпа с мягкой, но непреклонной настойчивостью начали смыкаться вокруг «Летучей рыбы». Сначала они создали вокруг кораблика сферу, затем оплели его и затянули в непроглядное месиво слоевищ. Течения теперь менялись ежесекундно, и суденышко сотрясалось от кормы до носа. Эльвира еще пыталась хоть как-то править, но ее лицо было белее снега.

— Вот дерьмо! — взорвался Бен и непроизвольно сжал кулаки. — Но ведь Флэттери хвастался, что его Контроль может все…

Рико влепил ему затрещину, и Бен сник.

— Пойду проведаю Кристу, — угрюмо пробормотал он.

По дороге в каюту ему пришлось прибегнуть к помощи шторм-трапа — так трясло кораблик. На пороге рубки он обернулся: его лицо было таким бледным, что Рико сразу понял, о чем он мог подумать в такой момент. И улыбнулся в ответ.

— Рико, — с трудом выговорил Бен, — а если…

— Если келпы пронюхали о том, что она здесь?

— Ага. Что, если они действительно это знают?

— Нам остается только надеяться на то, что мы ей нравимся.

— Боюсь, ее мнение здесь мало значит, — пробормотал Бен и принялся открывать люк. Рико предпочел не обратить внимания на то, как дрогнул при этих словах голос его друга.

— Зато здесь есть кое-кто, чье мнение имеет большой вес, — пробурчал себе под нос Рико.

Люк скрипнул и открылся сам в тот самый момент, когда оператор вспомнил, что келпы могут оказывать большое влияние на Кристу Гэлли. А кроме того, он вспомнил о том, что за последнее время на их амфибии побывал лишь один посторонний предмет.

«Тот чертов „жучок“! Проклятый клещ Флэттери!»

— Мы вышвырнули этого паразита, Эльвира, но он уже подключился к нам. — Рико пытался сформулировать скачущие в голове мысли, — Если этот келп умеет вынюхивать — а я слышал, что умеет, — то, объединив информацию, посчитает, что мы просто банка консервированных креветок!

Капитан наемников может быть солдатом искусным или не очень. Ежели он искусен, доверять ему нельзя, поскольку такой человек извечно стремится к власти и либо пытается подчинить тебя, своего хозяина, либо подчиняет себе остальных солдат в ущерб твоей власти.

Макиавелли, «Государь»

По слухам, усиленно циркулирующим внутри отряда, молодой капитан Юрий Бруд был внебрачным плодом любви самого директора и неведомой морянской дамы. Причиной слухов были редкое внешнее сходство капитана с Раджей Флэттери и его головокружительный карьерный взлет. К тому же им обоим была свойственна где-то схожая жесткость в принятии решений, что тоже не могло пройти незамеченным у нижних чинов.

Как и все солдаты его отряда, капитан Бруд провел детство в припортовом районе Калалоча, но в отличие от очень многих мальков ему, помимо обязательных дисциплин, преподавались частные уроки математики, логики и стратегии. В те времена «Мерман Меркантил» заведовала образованием, и против нее могли идти лишь те, кто учил не то, что задавали в ее школах. Достаточно поднаторев в науках, Бруд самолично написал большой труд о промывании мозгов как об основном методе воздействия политических деятелей на массы. Его педагоги развели руками и признались, что он превзошел их.

Старинные роды как островитян, так и морян продолжали стойко хранить верность своим кланам, что на деле являлось пассивным сопротивлением директору. Сначала отряд капитана Бруда проходил обучение в Месе, а затем их отправили в Калалоч для исполнения обязанностей полицейского отряда. И вот тут солдаты вдруг почувствовали себя единой семьей, противостоящей полчищу врагов, островом во враждебном им океане. Все они были взяты из деревень, находящихся слишком далеко от места их службы.

«Выжить в экспедиции, получить новый чин и вернуться на отдых в Теплицу» — это было их единственным кредо.

Капитан сперва слегка сдрейфил. Но тут же его страх сменился гневом — и тогда только головы полетели! Когда пришел приказ заняться «полицейской работой», капитан Бруд и его ребята были уже «дедами» и до возвращения домой им оставалось не больше месяца. Капитан тоже стремился домой, но тем не менее хотел пополнить свой послужной список. Однако он не забывал, что его ребята хотят вернуться домой не только живыми, но и здоровыми. За последний год район, в котором он вырос, сильно изменился — там теперь появился ракетодром и стало поспокойнее. И все же пришлось много работать. Операций на счету было столько, что лишь успевай менять у интенданта форму. А потом оказалось, что служить придется еще один год. И весь этот год каждый день начинался и заканчивался перестрелкой.

Застыв в дверях голостудии, капитан Бруд любовался Беатрис Татуш и размышлял, какого дьявола он должен ее убивать. Конечно, дикторша даже вообразить не могла, о чем он задумался, однако один вид в секунду рассредоточившихся по студии солдат произвел на нее впечатление — во рту у Беатрис пересохло, и она откинулась на спинку кресла, словно ища опоры.

Капитан указал на работающие камеры троим из своего отряда. Солдаты поняли его без слов и, подойдя к операторам, взяли их под прицел.

Беатрис, ослепленная ярким светом прожекторов, лишь слышала всхлипы, ругательства да лязганье оружия. Большой монитор напротив мигнул, погас, снова загорелся, и… на нем появилось сообщение о прибытии последнего челнока. Но в списке пассажиров не было ни ее, ни кого-либо из съемочной группы.

«Но ведь не станут же они нас убивать!» — пронеслось у нее в голове.

— Дак, — обратилась она к ассистенту, — проверь монитор, пожалуйста.

Переведя взгляд с монитора на двери, Беатрис заметила молоденького капитана, с любопытством взирающего на нее, и вспомнила, что уже видела его раньше. Она помнила эти темные глаза и то, как он улыбался, ведя ее по лабиринту космодрома. Чуть заметно улыбаясь, он слегка склонил голову, как бы в приветствии, после чего кивнул троим солдатам, и те взяли на мушку операторов.

Стоило Беатрис понять, что происходит, как ее парализовал страх. Но только на одну секунду. Однако в эту секунду она почувствовала, как от дверей тянет запахом тлена и смерти. И тут же ее посетило видение ее собственной смерти. Среди призраков маячило лицо капитана. Но он больше не улыбался.

А потом…

Потом Беатрис помнила лишь тяжелое дыхание в залитой светом студии…

И солдата, стоящего над мертвым оператором и орущего второй камере что-то вроде «выключай все это дерьмо, все равно вы не в эфире»…

— Заткнитесь, суки! — крикнул третий оператор, — Дело сделано. Заткнитесь. Все равно вы ничего не измените!

— Вот и договорились! — Одним движением руки капитан Бруд выставил за спиной каждого работника студии по солдату. Беатрис стало холодно, по телу поползли мурашки, но ей пришлось взять себя в руки, чтобы не трястись на глазах этого бравого офицера.

«Бен был прав! — с горечью думала она. — Но кто бы в такое поверил?»

А тем временем на висящем напротив нее главном мониторе сама Беатрис брала интервью у директора во время одного из его ритуальных посещений орбиты. Выражение ее лица там, на экране… этот ее восторг!.. эта ее вера!.. Беатрис почувствовала, что ее сейчас стошнит. И все же не отрывала глаз от экрана, предпочитая мерзость, которую видела сейчас, тому… что увидит здесь, в своей студии.

Из хаоса звуков и света вычленился древний заваатанский плач по мертвым, который вдруг отчаянным голосом затянул из какого-то угла Харлан. Только сейчас Беатрис вспомнила, что оператор третьей камеры, парень со смешными, как веера, ушами, был его двоюродным братом. Был. А сейчас тот же солдат, что его пристрелил, уже тащил труп за ноги в другой угол. Голова оператора билась о протянутые по всей студии кабели, а рана на груди уже почти не кровоточила.

Трое убийц, убрав с дороги тела, вновь заняли свои места в павильоне. Теперь пятнадцать человек из гологруппы находились под прицелом у девяти секьюрити. А сверху жарили безжалостные прожекторы. Капитан обошел павильон, затем обернулся к Беатрис и указал на красный огонек на пульте:

— Красный, как я понял, означает, что вы в прямом эфире. И она до сих пор работает, верно? Или я не прав?

Беатрис не ответила. Ей почему-то показалось, что самое главное сейчас — остаться невозмутимой. Но отвести взгляд от его темных глаз… было уже выше ее сил.

Он больше не улыбался. И не склонял головы.

— Кончайте со всеми, — приказал он. И, кивнув в сторону Беатрис, добавил: — А ее оставьте.

Затем капитан крепко взял ее за локоть и повел к входному люку. А крики, стоны, проклятия в адрес Флэттери остались позади. Беатрис казалось, что до люка ей не дойти — под ногами то и дело попадались тела ее друзей. И ноги то подгибались, то вообще отказывали служить.

— Да-да. Полюбуйтесь на дело рук своих. — Капитан Бруд дернул ее за локоть так, что она почти пришла в себя. — Вот она, та самая каша, которую ваше голо так любит заваривать!

Беатрис не могла ответить. Она могла лишь дико закричать. Но демонстрировать свою слабость ей не хотелось. Капитан попытался поддержать ее за локоть, но она оттолкнула его. Осталось только переступить через тело ее гримерши, лежавшее у порога.

«Как же ее звали? — Беатрис снова охватила ледяная дрожь. — Я ведь даже не могу вспомнить ее имени!..»

Ее звали Нефертити. Правильно, Нефертити. Прелестная, смуглая, как сама Беатрис, с дивными раскосыми глазами. Беатрис приказала себе хорошенько запомнить это и сделать все, чтобы мир об этом неведомо как, неведомо когда, но узнал!

— А вы отлично держитесь, — раздался откуда-то издалека голос капитана. — Впрочем, в Месе два года назад было гораздо жарче. И вы там тоже были. Правда?

Беатрис застыла на месте, не в силах сделать ни шага. И… если бы она была в состоянии выдавить из себя хоть звук!

— Я вас там видел. — Капитан был что-то сильно словоохотлив. — Я видел, что вы со своим парнем вытворяли, когда чуть было не подорвались на мине. Вы вдвоем сработали — просто блеск.

Она слабо кивнула и попыталась сказать «да», но вместо слов из ее горла вырвалось сиплое карканье.

Только теперь она обратила внимание на пластиковый квадратик на кармане формы и прочла фамилию: «Бруд». И в ту же секунду обратилась к небесам, моля оставить ее в живых до тех пор, пока она не увидит своими глазами, как умирает капитан Бруд.

Прогулка по коридору закончилась, и они вернулись в съемочный павильон. Где еще не остыли шестнадцать трупов. Беатрис снова уставилась на монитор. Показывали давнюю запись интервью с Дварфом Макинтошем, келпмастером Контроля над течениями. Из всех настоящих людей, попавших на эту планету в гибербаках, он был единственным, кто выжил, кроме всемогущего Флэттери. Он такой высокий, что Беатрис приходилось вставать на приступочку, чтобы взять у него интервью. Она познакомилась с Дварфом в первый же день, как прилетела на орбиту. Накануне была их последняя ночь с Беном. А месяц спустя Беатрис поняла, что влюблена в этого дылду по уши.

— Трупы сжечь, — распорядился капитан, — каюту опечатать, а коробки с пленками, камеры и прочий хлам погрузить на челнок. — И, с поклоном распахнув перед Беатрис люк, сказал: — Мы ожидаем вашу новую съемочную группу с минуты на минуту. Она будет лучше прежней. За этим проследят мои ребята, а они умеют выполнять приказы. Мы будем счастливы путешествовать в вашей компании и следить за вами лично и всей компанией столько, сколько понадобится.

Свободный мозг — мертвый мозг.

Дварф Макинтош, келпмастер, Контроль над течениями

Наблюдательный пост Контроля над течениями на орбите представлял собой каюту с внешним обзором. Дварф называл ее «башенкой». Именно там было царство келпмастера Макинтоша, ежедневно спасающего планету от цунами всех видов и размеров. Особенно ситуация обострилась после того, как над становищем самого большого на планете келпа появились постоянные и потому явно подозрительные облака. Правда, они тоже помогали предсказывать поведение келпа. Например, сегодня они спокойны, а значит, во всем районе будет спокойно. Да, сегодня люди могли о Дварфе как бы и позабыть.

«Башенка» была собственным творением Макинтоша. Едва он возглавил Контроль, как тут же изваял себе из плаза и пластали этот наблюдательный пост.

«Я всегда найду себе работу», — частенько ворчал Мак себе под нос. Но только тогда, когда его никто не слышал. Что до звания келпмастера — то это скорее была привилегия, чем серьезное назначение. С одной стороны, ему было больно смотреть, как новоиспеченные варвары Флэттери кромсают келп. С другой стороны, он чувствовал себя гораздо спокойнее на орбите, чем на этой хляби пандорской.

Как и Флэттери, Мака в свое время клонировали. И он вырос в стерильной атмосфере Лунбазы. А потом была гибернация и все связанные с ней прелести. Короче говоря, всю жизнь (за исключением анабиоза) он провел, крутясь на орбите вокруг Земли. А его клоны и того не видели. В те далекие времена Флэттери открыто прикалывался на тему «А есть ли жизнь на Земле?». Но даже тогда Дварф Макинтош все равно выглядывал в иллюминатор, дабы убедиться, что у этой планеты еще есть будущее. И множество разных будущих.

Теперь же из своей «башенки» он наблюдал иную планету и взвешивал ее неосуществленные возможности. Он даже давал каждой флуктуации свое имя. Впрочем, самые дорогие имена он приберег для своих еще не рожденных детей. Последние два года он провел в космосе, упорно отказываясь от обязательного отпуска на Пандоре. Отсюда нельзя было найти ни одной звезды, которая напоминала бы об их солнечной системе. И Дварфу это почему-то очень нравилось.

Однажды его вывела из гибернации чудовищная боль, и, еле придя в себя, он обнаружил, что находится на Пандоре — точнее говоря, с точки зрения галактики, просто черт знает где! Помимо всех планетных ужасов, его еще донимал извечный кошмар: триллионы планетных систем вокруг новых звезд…

Остальные выжившие из его команды вцепились в эту планетку зубами. И очень быстро после этого перемерли. А Алиса Марш… Впрочем, она тоже умерла. Она умерла уже в тот день, когда впервые пошла на Лунбазе на курсы ОМП.

Лишь Мак и Флэттери бредили дальнейшим полетом в дали космоса. Правда, признаться, хоть Мак и обучался вместе с Флэттери на Лунбазе, он всегда Раджу терпеть не мог. А стоило им повстречаться с келпом — вот тут-то их разногласия и поперли наружу.

«Как только Флэттери поймет, что мы натворили, чем по сути своей является келп, то…»

— Доктор Макинтош, челнок готов к стыковке.

Мак выбрался из «башенки» и направился в кают-компанию к своей персональной консоли. Основной канал связи в данный момент контролировал его личный ассистент Спад Солеус.

Быстро осмотрев шесть экранов, демонстрирующих данные о состоянии келпа в районе космодрома, Дварф успокоился — келп вел себя так, как было приказано. А вот на восьмом мониторе появилось нечто неожиданное: громадное становище келпов в районе Виктории извивалось, словно в конвульсиях. Да уж, сегодня погибнет столько грузовиков, что хоть за голову хватайся!

Он отпихнул услужливо придвинутую чашечку кофе.

— По какой причине возмущение не устранено?

Спад лишь неопределенно пожал плечами и снова уткнулся в монитор. Затем еле слышно пробурчал:

— В голопрограмме заявлены изменения. Флэттери никогда ничего не делает без того, чтобы не раструбить обо всем на целый свет!

— Чьи программы заменены? — У Мака перехватило дыхание. Он ведь так надеялся… Нет, он так хотел, он собирался увидеть Беатрис сегодня! Он думал о ней непрерывно в течение всех двух месяцев с тех пор, как в первый раз ее увидел. Он мечтал о ней и верил, как в солнечный мираж, что однажды она навсегда останется на орбите.

— Понятия не имею, — буркнул Спад. — И понятия не имею почему. До сих пор с «Новостями» все было в порядке. Вы что-нибудь понимаете?

Мак отрицательно помотал головой.

— Ах, ну да, вы же сидели себе в своей «башенке». А тут вдруг посреди передачи Татуш сообщает, что Бен Озетт исчез! Ну а дальше можно только догадываться о том, что стало с ее группой.

— Пожалуй, — мрачно кивнул Мак. — Я его вообще-то недолюбливаю, но, откровенно говоря, он мужик что надо. Правда, в последнее время он как-то больше крутился в свите директора.

И хотя тема разговора была для Мака достаточно важной, он не мог не заметить, как Спад посерел, увидев темный экран.

— Не лучший выход для мужчины — болтаться в чьей-то свите, — продолжал бурчать Спад. — Честно говоря, хуже нет. Но коли вы не видели сегодня новостей, так на нет и суда нет.

— Какого суда? Ты о чем?

— Да о том вашем интервью, когда здесь открыли станцию, — обернулся к нему ассистент. — Они сегодня его повторили. Я-то знаю, что два года назад у вас седины было поменьше. Но ой как бы мне хотелось, чтобы эта Беатрис Татуш сегодня смотрела на меня такими сладкими глазками, какими тогда смотрела на вас.

— Молчать! — рявкнул Дварф Макинтош, и ассистент тут же покорно скрючился над консолью.

— Прости, — через минуту сказал Мак.

— Да ладно вам, — буркнул Спад.

— Ты хочешь, чтобы я извинился?

— Как-нибудь в другой раз… Что за чертовщина там творится? Наш келп, и вдруг…

— Это не наш келп, — вздохнул Дварф Макинтош. — Келп свой собственный. Он сам себе хозяин. А мы держим его в цепях. И он поступает, как любое порабощенное существо — пытается разорвать цепи!

— Но ведь тогда люди Флэттери быстрехонько его прополют, а то и еще хуже — вырежут все становище.

— Но это не навсегда. Проблема рабства до сих пор не разрешена. Цепи есть цепи: с одной стороны прикован раб, с другой — хозяин.

— Да бросьте вы, доктор Мак…

Макинтош расхохотался:

— Ты прав. Если взглянуть на все это с исторической точки зрения, то Флэттери лучше всех пандорцев разбирается во всем. Мы, клоны, тоже рабы. Рабы своего времени. Лишь клоны первого поколения имели настоящую закалку. Их тогда выращивали как доноров, если вдруг оригиналу потребуются какие-нибудь органы. Они нуждались в нас и делали все, что им приказывали. А теперь этот клон порабощает келп, затыкает ему пасть, и все это только для того, чтобы свободно совершить действия, надиктованные свыше! И, главное, ему не под силу отсечь нити давно умерших манипуляторов. Он сам не ощущает, сколько времени прошло.

— Ну и что нас ждет?

— Раскрытие карт. И если Флэттери сейчас высунет нос, ему надо будет в ладошки хлопать от счастья, если он хоть на что-то сгодится келпу. А в противном случае я ставлю два против одного, что ему не жить.

— Два чего?

Дварф Макинтош расхохотался — от души и громогласно, как и полагается мужчине его комплекции.

— Я даже не пытаюсь догадаться, откуда идет эта идиома. В те времена, когда я жил на Лунбазе, «два» означало четверть доллара. А доллар — это такие у нас были тогда деньги. Для нас это имело значение…

— А мы в таких случаях говорим: «Да я и шерстинки рвача не дам за его шанс».

— Что ж, пожалуй, так будет честнее. Опа! — Дварф Макинтош махнул рукой в сторону одновременно загоревшихся шести красных огоньков на пульте приема. — И кого же мы не изволили выслушать?

— Директора, — фыркнул Спад и машинально отъехал на стуле от пульта. — Он хотел, чтобы мы сотворили что-нибудь с келпом из восьмого сектора. Будто бы мы и не пытались с ним что-нибудь сделать…

— Ага! Сделаешь с ним что-нибудь… Как же! Стоит нам чуть усилить воздействие, и мы поджарим все, что находится внизу. Прелестное рагу получится: тушеный келп с подводными лодками и другими специями по вкусу.

— А если келп только того и хочет?

— Не дай Бог, если он разжился у нас подобной информацией! У нас есть только один способ решить проблему. Нам нужно найти такой способ воздействия, которым до сих пор мы не только не пользовались, но и не думали о нем.

Спад невозмутимо пожал плечами:

— Я с вами, приятель. Но вот что скажет директор?

Келп на дисплее вел себя уже совершенно нетипично: он стремительно скручивался, словно его самого затягивало в воронку неведомого водоворота. И уж кто-кто, а Дварф Макинтош понимал, что службы Контроля сами чуть не выворачиваются наизнанку, лишь бы его удержать.

Спад ткнул пальцем в один из мониторов:

— Электромеханический контур. В районе келпа движется «жучок».

— Механический или электронный?

— Может, и то и другое вместе, — меланхолически заметил Спад. — Но именно эта блоха и взбесила наш келп.

— Согласен, — кивнул Мак. — Ты словно читаешь мои мысли. Но электрический контур идет от самого келпа. И он должен быть направлен на кого-то еще. Это становище еще не доросло до того уровня, чтобы хоть что-то начать соображать. Ну, по крайней мере, не должно было.

— Док?

— Да?

Макинтош вперился в экран, на котором в ускоренном порядке проходили все метаморфозы келпа за последние полчаса. И вдруг ему показалось, что он начинает понимать, почему именно келп вдруг взбунтовался.

— Я вычислил кривую его неповиновения.

Дварф Макинтош обернулся к склоненному над консолью Спаду. Его ассистент был белее мела и словно раза в два убавился в плечах. Зато указательный его палец удлинился многократно. И этим белым копьем он тыкал в экран.

— Что это такое? — не разобрал с ходу Мак.

— Спираль. Весьма типично для восьмого сектора. — Ассистент говорил монотонно, словно читал лекцию.

— Но это же означает, что одно становище келпа пожелало объединиться с соседним! А ты что видишь? И как ты это понимаешь?

— Возможно, сосед не пошел на контакт и теперь пытается выпихнуть агрессора в его воды.

— Ох, Спад, боюсь, что ты прав.

Тяжело вздохнув, Дварф Макинтош шагнул к своей личной консоли и набрал только одному ему известный код (причем пользуясь исключительно указательными пальцами). Красные огоньки на пульте связи превратились в черные.

— Аварийный режим! — громогласно объявил он, подмигнув Спаду. — Когда в следующий раз Флэттери выйдет на связь, отрапортуй ему, что контакт был прерван по причине повреждения кабеля и что ты самолично этот кабель заклеил лейкопластырем. Тогда, возможно, ты заслужишь прощение. Но я вряд ли ошибусь, если скажу, что моя служба здесь закончена. А теперь мы со спокойной совестью можем наблюдать за тем, что вытворяет внизу этот келп.

Спад позеленел и шумно проглотил слюну, но Мака это только развеселило.

— Ты чего скукожился, Спадди? Это всего лишь растение. Оно не умеет летать и не сцапает тебя здесь.

— Ладно вам… Флэттери тоже никому не доверяет. И я повсюду вижу ловушки, впрямь как он…

— Да, это он любит, — согласился Мак. — Это становище разрослось за пару лет. Однако здесь директор почему-то не применил все положенные по инструкции методы усмирения келпов. Уж слишком быстро оно разрослось.

Дварф Макинтош ждал, что с секунды на секунду раздастся знакомый голос Флэттери, который скажет им, что делать.

— Есть! — воскликнул он, одновременно включая канал связи. — А теперь спрячься за спинкой моего кресла и смотри, как пекутся пироги. Там, внизу, творится какая-то ерундовина. Но я должен быть первым, кто разберется в этой чепухе. А если мы еще и сумеем совладать с этим становищем, то, глядишь, чему-нибудь от него научимся. А кроме того… — теперь Мак уже подмигивал так, что и слепой бы заметил, — Флэттери внизу, а мы с тобой на орбите.

Переговорник издал протяжный писк. Мак потянулся за словарем дешифровки сигналов для космических служб.

— Мы послали к вам нашу птичку пять минут назад, — сообщил бестелесный и бесполый голос. — Есть возражения?

— Да никаких, — отмахнулся Макинтош. — В вашем районе течения стабильны, а погодные условия не собираются меняться в течение ближайшего часа.

— Вас понял, Контроль над течениями. Птичка прилетит теперь уже через… четыре минуты.

Канон в D

Пачелбел

Необъятный содрогнулся от нахлынувшего чувства абсолютной свободы и расслабленно потянулся всеми стеблями. Давно уже все формировавшие его становища не испытывали подобного сладкого чувства. А так хорошо, как сейчас, ему вообще никогда не было. И даже продвижение субмарины по его артериям не доставляло ему ни малейшего дискомфорта.

Напротив, приближавшееся суденышко испускало мощные энергетические волны, наполнявшие его стебли подобием пульса. Щупальца держали кораблик очень нежно, чтоб случайно не раздавить хрупкой скорлупы.

Но суденышко пыталось вырваться, и, боясь повредить, Необъятный подтягивал его поближе к своему центру, очень осторожно передавая его из одной плети в другую. Он уже чувствовал, как его сознание соприкасается с сознанием Единственного. Как много в нем было понятного и знакомого Необъятному! Как много было келпового! Голомастер, Рико Лапуш, был там с кем-то еще, с кем-то, кого келп уже когда-то видел до того как… впрочем, неважно. Он очень скоро это выяснит.

Необъятный давно научился получать информацию от странных придуманных людьми волн головидения. И почти сразу после последнего пробуждения решил, что сможет поговорить с людьми на их языке — языке головидения.

Суденышко еще билось, пытаясь вырваться из нежных объятий. Теперь Необъятный наконец вспомнил о боли, которая с недавних пор беспокоила его, но на которую ему некогда было обращать внимание. А боль была чудовищной, поскольку все грузовые и пассажирские амфибии в районе номер восемь всеми силами пробивались к поверхности, безжалостно сжигая и разрезая слоевища на своем пути. Несколько он машинально прихлопнул, но поскольку в его сознание тут же хлынули раздражающие образы смерти, он приказал себе успокоиться и стерпеть.

«Смерть, — подумал он, — еще не ответ на жизнь».

Он даже открыл несколько келпопроводов, чтоб они могли выбраться. Теперь в его стеблях билось только одно судно — белоснежная амфибия голостудии. И как она ни вырывалась, Необъятный цепко держал ее и продолжал подтягивать все ближе к центру. Он очень надеялся, что вырваться ей не удастся и тогда он наконец поговорит со знаменитым голомастером Рико Лапушем.

В сознании вы можете обнаружить структуру, и одна из ее форм — красота.

Керро Паниль, «Беседы с Аваатой»

Беатрис слушала бесстрастный голос командира, отсчитывающий секунды до взлета. Ее дрожащие пальцы машинально оглаживали металлические захваты, словно расправляя складки на рукавах. Она пыталась представить себя в объятиях Мака. Но только чтобы он обнимал ее так же сильно, как когда-то обнимал Бен ночью на старом Вашоне. Но ничего не получалось. Перед глазами стояли лица ребят из ее группы.

«И все из-за ошибки! — беспрестанно крутилось в голове у Беатрис. — Все они умерли только потому, что этот ублюдок совершил ошибку!»

Она знала: капитан чего-то боялся. От него просто разило страхом, перед тем как он отдал свой фатальный приказ там, в студии. Она чувствовала, что капитан не знал, как с ним обойдется Флэттери — наградит или накажет. Беатрис понимала, что теперь от этого зависит и ее жизнь. И жизни еще многих и многих людей.

— Десять секунд до взлета.

Она сделала глубокий вдох ртом и медленно выдохнула через нос (этому методу релаксации научил ее Рико пять лет назад во время одной из смертельных переделок).

— Пять, четыре…

Она еще раз вдохнула и задержала дыхание.

— …Одна…

Сжатый воздух ударил в днище, и пара «катапульт» Аткинсона швырнула челнок в сторону орбиты. Беатрис всегда ненавидела эту часть полета: в памяти обычно сразу всплывало лицо одной толстухи, когда-то в начальной школе усевшейся ей на грудь. А еще в такие минуты она ненавидела собственное лицо — вздувшееся от прилива крови. Правда, на этом катере волноваться о преждевременных морщинках не приходилось — даже если что-то случится с мотором, их быстро подберут со станции. Сейчас Беатрис гораздо больше беспокоил Бруд, и она перебирала в уме доводы, которые приводила бы капитану в надежде остаться в живых.

В экипаже, пилотирующем челнок сегодня, не было ни одного знакомого лица. И больше половины членов команды носили не форму, а цивильную одежду. Все молчали. По-видимому, переваривали происшедшее. Но среди них не было того, кто заварил всю кашу. Этого человека Беатрис теперь боялась даже больше, чем капитана. А ведь Бен столько раз говорил ей, что этот псих однажды доберется и до нее. И тогда — смерть.

«Как он был прав тогда! И как он сейчас далеко!»

Беатрис потерла ладонями лицо и стала массировать уставшие веки. Надо прийти в себя. Сейчас не до истерик. Ей нужна информация. И как можно больше.

«Мак! — вспыхнуло у нее в голове. — Он поможет. Я уверена».

И в ту же секунду ее захлестнула волна страха: а вдруг и он… с ними? Ведь, в конце концов, он был, как и Флэттери, членом первого экипажа космического корабля. И они начали работать вместе задолго до того, как очутились на Пандоре.

«Что, если… что, если…»

Беатрис тряхнула головой, отгоняя страхи. Лучше уж вообще не думать о Маке, чем представлять его своим врагом. Она слишком хорошо его знает. И он вовсе не похож на Флэттери. Она помнит, как Мака потрясла новость о том, что Флэттери решил использовать мозг Алисы Марш для своего ОМП. Он тогда еще сказал ей:

— Я никогда не был сторонником этого метода. А теперь, после всего, что мы узнали о келпах, я просто убежден, что ОМП — не более чем очередной искусственный монстр, который еще дальше уведет нас с пути гуманизма.

По информации, полученной от Флэттери, Алиса Марш серьезно пострадала в аварии во время исследования келпов и была доставлена на поверхность уже при смерти. Мак тогда подробно рассказал Беатрис о том, кто такие клоны, и еще о том, что Алису готовили к этой участи с самого детства. Теперь Беатрис поняла, что Флэттери просто использовал удачное стечение обстоятельств. Однако для Алисы Марш оно было не просто неудачным, оно было фатальным.

«Но как теперь поведет себя Мак?»

Ему ведь тоже потребуется дополнительная информация. Например, сколько человек в ее охране? Как они вооружены? Есть ли у них определенный план или вся эта резня началась спонтанно? Она никак не могла вспомнить, сколько людей работает на орбите. Тысячи две или больше? И сколько у них там, на станции, охранников?

«Не очень много, — вспомнилось ей. — Совсем небольшой отряд, чтобы усмирять рабочих и ловить ворующих продовольствие».

В погрузившемся на челнок отряде капитана она насчитала двадцать три человека. И все вооружены до зубов. Те восемь, которые должны были заменить Беатрис съемочную группу, тащили с собой различную голоаппаратуру. И каждый солдат был носителем какой-нибудь древней, передававшейся из поколения в поколение мутации. Кроме них на борту находились еще два техника из Теплицы — эти должны были курировать подключение ОМП.

Беатрис наконец сумела справиться с противной дрожью в животе и почувствовала, что хоть и пристегнута к койке накрепко, но почти готова к действию.

«Нет, — возразила она сама себе. — Держи себя в руках. Мертвым ты уже ничем не поможешь. А ты единственная оставшаяся в живых свидетельница».

Беатрис все еще надеялась, что запись происходившего в студии успела уйти на чей-нибудь комп и этот кто-то, возможно, ее обнаружит.

«Но даже если так, кому ее можно показывать? Кто может хоть что-то изменить? Флэттери?»

Беатрис стало смешно от этой мысли. И вдруг она ощутила на плече руку капитана. Он держал Беатрис крепко, но не причиняя боли. В этом жесте не было дружелюбия, но был недопустимый при их нынешних отношениях интим. Почему-то ей вспомнилось, как отец так же сжимал ее плечо. Это было в ту ночь, когда он умер. Капитан был, похоже, ровесником ее младшего брата, но в его темных глазах плескалась безграничная усталость. Впрочем, особого ума Беатрис в них не заметила.

— Я знаю, о чем вы думаете, — заговорил он. — Я арестовал за свою жизнь несколько сотен человек. Да и меня самого тоже арестовывали. Так что уж поверьте мне, я вас очень хорошо понимаю.

Жестом он отослал охранников и вдруг бесцеремонно уселся рядом с Беатрис. В его голосе звучала мрачная сила, как если бы он не говорил вполголоса, а кричал. Охранники деликатно удалились на расстояние, с которого уже ничего не могли слышать, отвернулись и, заведя какой-то тихий разговор, лишь время от времени бросали на них искоса равнодушные взгляды.

— Мы с вами попали в переделку. И вы, и я. И нам обоим надо как-то из нее выбираться.

Беатрис ничего не оставалось, как согласиться.

— Мы оба в ловушке. Положение наше — или пан, или пропал. Причем ни один из нас не сможет вылезти в одиночку, так, чтобы не потянуть за собой второго.

С этим ей тоже пришлось согласиться.

«Но я сотрудничаю с ним только до той секунды, пока не встречусь с Маком».

И как это ни угнетало, Беатрис прекрасно понимала, что от сотрудничества с этим страшным человеком зависит ее жизнь.

— Вы человек военный, офицер. Как же это вышло, что вы проявили столь беспримерную инициативу? И ведь у вас было время принять решение. Вы действовали отнюдь не по наитию. Значит, действовали по плану, и мы… и я просто оказалась под рукой…

— Да вы просто ясновидящая! — быстро зашептал капитан, и в глазах его вспыхнули лихорадочные огоньки. — Мы можем только победить! С Флэттери будет покончено! Орбита и безднолет в наших руках! Продуктами станция обеспечена на много лет. Да к тому же у нас в руках органические мозги, которыми Флэттери так гордится! Да мы, черт побери, можем сами их натаскать как надо и улететь подальше отсюда…

Он что-то еще говорил, но Беатрис уже не слушала. Все ее мысли сосредоточились на одной фразе: «Продуктами станция обеспечена на много лет».

«Это в том случае, если он перебьет почти всех, кто живет и работает на орбите».

— …и ему придется это проглотить, — словно в бреду, шептал капитан. — Там сейчас восстание, и он не отважится уничтожить то, что создавал в течение стольких лет. Те, кто сейчас сражается против него внизу, играют мне на руку…

«А ведь он действительно собирается это сделать, — стучало у Беатрис в голове. — Он собирается вырезать всех до единого».

Бруд взял было Беатрис за руку, но она тут же ее отдернула, даже не пытаясь скрыть отвращение.

— Нам, — поправился он. — Они играют нам на руку. Вам и мне. И они поверят всему, что вы им скажете. По крайней мере, хоть ненадолго. — Он наклонился к ней совсем близко и почти беззвучно прошептал: — Вы ведь не хотите совершить еще одну ошибку, которая вновь будет оплачена человеческими жизнями?

Беатрис изо всех сил оттолкнулась от койки и прыгнула, не заботясь о том, куда ее унесет в невесомости. Бруд не стал ее ловить. Чтобы не удариться о стенку, она уцепилась за первую попавшуюся скобу и повисла рядом с двумя охранниками. Они были еще моложе, чем их капитан. Оба копались в куче съемочной аппаратуры.

«А ведь они всерьез собрались выходить в эфир», — подумала Беатрис и оглянулась на капитана. Он стоял спиной к ней и о чем-то разговаривал с охранниками. Судя по тону и резким жестам, он, похоже, объяснял им план дальнейших действий. Выходит, он может обойтись и без ее помощи. Но выходит и так, что, согласившись ему помочь, она сумеет сохранить многим людям жизнь. Но заставить себя вернуться к нему и попытаться договориться было выше ее сил. Она вздохнула и повернулась к своим новым операторам:

— Нет. Эта установка может дать панораму всего лишь пятнадцати уровней. Для челнока это годится, но если снимать в помещении побольше, понадобится камера помощнее.

В процессе инструктажа Беатрис украдкой бросила взгляд на капитана и убедилась, что он наблюдает за ней. Неожиданно он подмигнул, и она почувствовала ползущий по позвоночнику ледяной холодок.

— Публика хочет увидеть ОМП в процессе транспортировки и узнать побольше о его… ее прошлом. Давайте начнем с того, что немного пороемся в записях, — предложила Беатрис и протянула двухчасовую инструкцию для операторов, работающих в условиях невесомости, своим новым ассистентам. Эти двое мужчин и женщина, к счастью, не присутствовали в студии во время резни. Даже несмотря на то, что они были людьми капитана, Беатрис предпочитала общаться с ними. Что до остальных членов отряда, то любого, даже случайного контакта с ними она предпочла бы избежать.

Органический мозгопроцессор представлял собой плазмагласовый контейнер довольно сложной конструкции, в котором находился живой человеческий мозг. От него во все стороны торчали кабели, с помощью которых его очень скоро подключат к безднолету. Но больше всего Беатрис в свое время потрясло то, что жизнедеятельность ОМП поддерживало… тело!

Впервые она узнала об этом несколько лет назад, когда делала свой первый репортаж на эту тему. Ученые извлекли мозг из нежизнеспособного тела и поместили его в череп молодого и здорового, но получившего смертельную черепно-мозговую травму человека. Мозг и тело поддерживали жизнедеятельность друг друга, однако общение с пересаженным мозгом было невозможно — у него были отсечены все средства коммуникации. Этот живой, здоровый мозг оставался заключенным в саркофаге чужого ему тела.

Беатрис глубоко вздохнула и заставила себя вернуться к профессиональным обязанностям.

Она решила начать свой репортаж с интервью с медтехником — мужчина обладал набором разнообразных лицевых тиков и во время съемки все их неоднократно продемонстрировал. Но Беатрис не узнала от него ничего нового. Все это ей уже в свое время рассказывал Мак.

— …Как вы хорошо знаете, земляне высадились на Пандору в результате ошибочных действий ОМП.

— Я слышала, что мозг для ОМП обычно берут у детей с неисправимыми врожденными дефектами различных органов. Мозг для этого ОМП был взят у взрослой женщины. Есть ли разница и если да, то какая?

— Есть, — кивнул техник, — причем по двум параметрам. Во-первых, мозг был изъят из тела, которое все равно нельзя было спасти, и поэтому он… простите, она должна быть нам благодарна за то, что ее жизнь не оборвалась и, более того, ей оказана высокая честь служить на благо человечества. Во-вторых, эта женщина была одной из немногих выживших после гибернации. Она знает, что человечество должно выжить при любых обстоятельствах, а потому уже одна мысль о том, что она служит этой великой цели, является гарантией ее психологического комфорта.

— А она была к этому готова?

Техник взглянул на Беатрис с откровенным изумлением:

— Конечно. В свое время она прошла специальный курс обучения для ОМП. Остальные данные мы введем ей после подключения.

— Каким человеком она была?

— Простите, не понял вопроса.

В процессе интервью тики медтеха все усиливались, но теперь достигли апогея.

— Вы сказали, что она согласна выполнить свой долг из любви к человечеству. А была ли в ее жизни обычная любовь? Был ли у нее муж? Или дети?

Операторы все еще возились с аппаратурой. Жаль, камера не подключена. Мог бы получиться великолепный кусок.

Глядя на обнаженный мозг в прозрачной коробке, Беатрис не могла не думать о том, что это не просто кусок живой плоти, а человек. И вдруг техника со всех сторон обступили секьюрити из тех, кто участвовал в бойне на студии, а он, похоже, не имел ни малейшего понятия, чем это может ему грозить.

«И никто так ничего и не узнает, если только я не скажу об этом в эфире. Я похожа сейчас на этот мозг. Я жива, но отрезана от всех средств коммуникации. Интересно, о чем он грезит?»

— Я знаю о ней очень мало, — запинаясь, заговорил техник. — Да и то по записям. Я знаю лишь, что она имела ребенка, которого была вынуждена отдать под опеку, так как не смогла бы совмещать его воспитание с научной деятельностью по изучению келпа.

— Еще два года назад доктор Макинтош заявил, что ОМП — жестокий, преступный, малоэффективный и в конечном счете никому не нужный эксперимент. Как вы можете прокомментировать это заявление?

Медтех закашлялся.

— Я отношусь к доктору Макинтошу с глубоким уважением. Из основного экипажа «Землянина», или, если вам угодно, Корабля, выжили только трое: он, директор и этот ОМП. Естественно, в работе прежних ОМП были допущены ошибки, но теперь мы их усовершенствовали, и они будут работать как следует.

— Пожалуй, для кого-то из наших слушателей термин «усовершенствование» звучит несколько неопределенно. Вы же «усовершенствовали» его по образцу первого в истории человечества искусственного разума. Аппарата, который оказался умнее и совершеннее своих создателей. Для многих наших слушателей он до сих пор персонифицируется как Корабль, который до сих пор многие на планете почитают за бога. Почему же ваш отдел выбрал направление работы со скомпрометировавшими себя ОМП, вместо того чтобы заняться разработкой искусственного разума?

— Направление работы было нам спущено сверху.

— А, так вам было приказано вести исследования в этом направлении? Но почему? Почему директор посчитал, что лучше поставить на ошибочный, порочный вариант, вместо того чтобы использовать тот, который, между прочим, спас его жизнь? И ее жизнь, — Беатрис указала на ОМП, слепой, глухой, безмолвный, оплетенный проводами, связывающими его с теплым, дышащим, но неодухотворенным телом.

— Довольно! — раздался голос капитана. И Беатрис снова ощутила ползущий по спине липкий холод и с трудом сумела унять в руках дрожь. В помещении воцарилась мертвая тишина. Медтехник и люди из «ее группы» усиленно рассматривали пол и носки своих ботинок.

— Я поговорю с вами в каюте.

Она покорно последовала за Брудом в тускло освещенную пассажирскую каюту.

— Я был обязан вас остановить, — ледяным тоном начал он. — Я выполнял свои обязанности, не считаясь с тем, что думаю обо всем этом сам. Но очень скоро необходимость притворяться отпадет. Готовьтесь к стыковке. На станции вы получите материалы для сегодняшнего выпуска «Вечерних новостей».

За люком стыковочного шлюза станции их уже дожидались трое местных охранников, готовых к встрече со съемочной группой. Но к встрече с капитаном Брудом они не были готовы. Капитан придержал Беатрис за локоть и, прежде чем они шагнули в коридор, быстро прошептал ей на ухо:

— Их там трое. — В его глазах вновь вспыхнули уже знакомые лихорадочные огоньки, и она отвернулась, чтобы не видеть его лица. — Выберите себе одного. Одного, чтобы… развлек вас.

Беатрис буквальна окаменела от его требования и спокойного, почти фривольного тона, которым он произнес эти слова. На затылок словно кто-то положил ледяную ладонь, и она вспомнила, что чувствовала нечто подобное тогда, когда в студии началась бойня.

— Вам ни один не нравится? Какая неприятность.

Бруд отпихнул ее себе за спину и жестом приказал своим людям открыть огонь. Через пару секунд четверть отряда внутренней охраны орбиты лежала на полу.

— Вышвырните их через тамбур челнока, — приказал капитан. Занять станцию. Если убьете кого-нибудь одного, то убивайте уж всех, кто находится в том же помещении. И чтобы трупов я не видел. Беатрис сейчас объявит, что на орбите начался переворот. А чтобы остановить заговорщиков, прислали наш отряд.

— Зачем вы издеваетесь надо мной? — прошептала Беатрис. — Зачем вы говорите, что у меня есть выбор, когда его у меня нет? Вы же все равно всех здесь убьете. Но вы хотите, чтобы и я…

Бруд поднял руку в благословляющем жесте. До сих пор этот жест ассоциировался у Беатрис только с Флэттери.

— Диверсия… — вздохнул капитан. — Но это лишь часть игры. Да, кстати, вы уже лучше держитесь, чем в прошлый раз. Смотрите-ка, меня все это забавляет, а вас бодрит.

— Для меня это пытка, — выдохнула Беатрис. — Я не хочу быть сильной такой ценой. Я не хочу, чтобы умирали люди.

— Все однажды умирают, — заметил капитан, знаком приказывая своему отряду приступить к делу. — Но лучше, когда умирают не просто так, а с пользой для тех, кто еще живет.

Любой, кто принимает власть над городом, жители которого привыкли к свободе, должен помнить, что если он не уничтожит свободу, то она уничтожит его.

Макиавелли, «Государь»

Любимым цветом Спайдера Неви был зеленый, он находил его умиротворяющим. Сейчас он мчался на амфибии Флэттери сквозь зеленые воды океана и, откинувшись на спинку мягкого кресла, позволил себе наконец полностью расслабиться. Вокруг на десятки тысяч километров раскинулись плантации молодых келпов, и, куда ни бросишь взгляд, море кишело стеблями с нежно-зелеными листочками.

В солнечные дни Спайдер поднимался на поверхность и, вдыхая соленый, насыщенный йодистыми испарениями воздух, любовался раскинувшимися вокруг зелеными полями келпов. Зеленый цвет его успокаивал. Зато красный он не любил — этот цвет напоминал ему о работе и всегда казался агрессивным. Интерьер рубки судна Флэттери был выдержан в красных тонах и обставлен красной же мебелью. Даже кружка, которую ему подал Зенц, и та была красной.

— И что такого особенного в этой Татуш? — прокулдыкал Зенц. — А, директор на нее запал, что ли?

Неви не стал отвечать. Во-первых, он почти пропустил его треп мимо ушей, а во-вторых, ему не было до этого дела. Гораздо важнее было сделать первый глоток кофе за весь день с того момента, как они увидели выставленные морфлотом сигналы опасности. Неви их чуть было не проморгал, потому что они тоже были красными, как и все в рубке. С пульта донесся сигнал опасности. Неви рефлекторно вскочил и пролил кофе на брюки. Но даже в коматозном состоянии он отреагировал бы на этот сигнал точно так же. Их амфибия стала тормозить.

— Включай, — приказал он Зенцу, — послушаем, что говорят.

Зенц настроился на частоту морфлота. Сегодня, как обычно, когда они вышли в чистую воду, Неви отключил радио, так как болтовня в эфире его раздражала. Особенно когда он собирался немного отдохнуть.

— …Вы приближаетесь к закрытому району. В секторе восемь — сбой, мы не можем обеспечить безопасность прохода. Назовите свой порт назначения, и мы передадим вам сетку альтернативных курсов. Будьте готовы оказать помощь пострадавшим. Повторяю. Тревога по красному коду. Вы приближаетесь…

Неви остановил судно, но оставил работающим двигатель.

— Идиоты! — проворчал он сквозь зубы. — Их же предупреждали, чтобы они держали ее подальше от келпов.

— Вы думаете, что они там, внутри? Но ведь они могли проскочить этот сектор до того, как…

Неви обернулся к Зенцу и ожег таким злобным взглядом, что тот осекся и замолчал.

— Врубай дисплей. Посмотрим на их «сбой».

Параллельно Неви набрал личный код связи с апартаментами директора. Море на глазах менялось: несколько минут назад оно было штилевым, затем покрылось рябью, а теперь его поверхность избороздили небольшие барашки волн. У горизонта были видны силуэты нескольких всплывших грузовиков.

— Слушаю? — раздался резкий женский голос.

— Это Неви. Свяжите меня с директором.

Зенц вывел на монитор вид на сектор восемь сверху. Больше всего это было похоже на ураган — гигантская бешено крутящаяся воронка. Но в центре ее был келп, и именно он закручивал вокруг себя воду, причем не столько на поверхности, сколько на глубине. Ну что они там тянут, в этом чертовом офисе?

— Директор сейчас занят, господин Неви, — сообщил женский голос все тем же официально-хамским тоном. — У нас тревога. Неизвестные взорвали наш офис на поверхности. Отделение секьюрити атакует энергостанцию Калалоча. Кроме того, келп из восьмого сектора…

— Я сейчас нахожусь как раз в восьмом секторе! — Спайдер старался говорить как можно спокойнее, но уже с трудом сдерживался. — Если он не может подойти, выведите меня на прямую связь с Контролем над течениями.

— С Контролем над течениями уже час как потеряна связь. Мы пытаемся выяснить причину, но пока…

— Я оставляю свой канал включенным! — зарычал Неви. — Свяжите меня с директором, как только он освободится!

В ответ дежурная отключилась. Неви нажал на точку на переносице, пытаясь унять внезапно разыгравшуюся мигрень.

— Вам следовало бы окоротить эту бабу, — просипел Зенц. — Что она хотела сказать этим «Отделение секьюрити атакует энергостанцию Калалоча»? Секьюрити охраняет энергостанцию! Вот так! И никак иначе!..

— Нам необходимо срочно узнать, где сейчас находится Гэлли, и захватить ее как можно скорее, — перебил его Неви. — Как бы дела ни повернулись, обязательно найдется кто-то, кто захочет за нее поторговаться. — Он постучал пальцем с великолепным маникюром по экрану, демонстрирующему панораму восьмого сектора, а затем очертил по контуру стремящуюся к центру спираль. — Подозреваю, что она находится где-то здесь. А все течения направлены к центру. Значит, добраться туда побыстрее можно только одним способом: придется нам последовать за ними.

— Вы хотите сказать… Нам — плыть туда?! — заклекотал Зенц. — А как же атака на энергостанцию? А кто же будет командовать моими людьми?…

— Твои люди, похоже, не рассуждают о том, кто именно ими командует. Они сами разберутся, кого слушаться. Но если ты не согласен, я могу тебя прямо сейчас отправить наружу и еще радио дам в придачу!

Лицо Зенца побледнело, а затем его пухлые щеки вспыхнули от ярости.

— Я не трус! — задыхаясь, пробулькал он. — Но ведь в Теплице сейчас тревога, а я…

Его перебил сигнал личной связи директора, и тут же раздался знакомый голос:

— Господин Неви, у нас возникло несколько проблем, требующих немедленного решения и полного внимания. Что вы хотели мне сообщить?

— Мне необходима прямая связь с Контролем. Этот келп ведет себя как берсерк, и, если вы хотите заполучить Гэлли живой, его необходимо срочно усмирить или уничтожить!

— Я вижу, что он творит. По отношению к нему уже применили все, что можно. Правда, все суда уже выбрались на поверхность. Здесь у нас тоже несладко. Полчаса назад мой верхний офис взлетел на воздух. Погибли моя секретарша Рэйчел и охранник Элисон. Причем похоже, что он сам и приволок туда эту чертову бомбу. Выбирайтесь оттуда как можно скорее и гоните сюда на всех парах. Нам придется применить код «Брут». Что это такое, вам расскажет наш шеф безопасности.

И Флэттери прервал связь.

«Код „Брут“? — нахмурился Неви. — Ну что ж, выходит, началось. По крайней мере, теперь нам уже не придется выбирать, на чью сторону становиться».

Чью сторону возьмет Зенц, было ясно. Для него, бедняги, возвращение назад, к Флэттери, означало только одно — смерть. Слишком много ошибок, слишком мало стратегии.

«А может, он все же знал, что произойдет? Может, он сам спланировал переворот?»

Зенц уже связался со своим командным центром в Теплице и чавкал в микрофон какие-то важные указания. Но если переворот устроили секьюрити, то Зенц просто не мог быть в курсе.

Неви сосредоточился на изображении на мониторе. Похоже, за эти несколько минут никаких серьезных изменений там не произошло.

«Так что же опасней: вернуться или продолжить погоню?»

Он решил, что стоит продолжить. На Пандоре множество различных фракций, и все только и ждут, чтобы их объединил какой-нибудь мощный символ. Криста Гэлли годилась для этой роли идеально. И лучше, чтобы символ поднесли народу его руки, а не руки Теней. К тому же ему уже случалось проходить сквозь взбесившийся келп, и до сих пор он не сталкивался с проблемой, которая оказалась бы ему не по зубам. А если даже победят заговорщики, Неви в их глазах станет отважным героем, спасшим Кристу Гэлли и страшно любимого всеми Бена Озетта. Тогда вся пресса окажется на его стороне.

«Но от Лапуша все равно надо избавиться. Уж слишком давно он доставляет мне одни неприятности».

Но Неви вовсе не собирался становиться диктатором Пандоры (если только из-за этого началась нынешняя заваруха). Он предпочитал держаться в тени и лишь подхлестывать события, чтоб они складывались так, как ему нужно. Его неприязнь к Флэттери и его методам за все годы совместной работы превратилась в непосильную ношу. И все же он не собирался садиться на трон правителя.

«Код „Брут“, — повторил он про себя. — Переворот».

Нет, Зенцу затеять такую бучу не по плечу. К тому же у него превосходное алиби: когда все началось, он находился в открытом море один на один с личным агентом директора. Личным палачом директора.

Зенц уже закончил переговоры со штабом, а конфигурация спирали келпа так и не изменилась. Неви проверил наличие горючего: все четыре бака полны до краев. Он выключил мотор и перевел режим движения с подводного на воздушный.

— Возвращаемся? — встрепенулся Зенц. Но чего в его голосе было больше — страха или нетерпения, — понять было трудно.

— Нет, — с улыбкой ответил Неви, — Мы сейчас поднимемся в воздух, чтобы установить их точные координаты. А затем нырнем за ними. Горючего нам хватит как минимум на час.

Через час пришлось приводниться, чтобы пополнить запасы водорода, но Неви уже знал: то, что они ищут, находится прямо под ними.

Высшая сущность любви в том, что она превращает объект любви в существо уникальное и не имеющее замены.

Т. Роббинс, «Литературная энциклопедии атомного века»

Беатрис быстро протащили по коридору и заперли в съемочном павильоне голостудии. Там же оказались и три техника из команды Бруда, которые не принимали участия в убийстве встречавших их охранников, но говорить с ними не хотелось. Они, впрочем, тоже молчали. За спиной журналистки на огромном разборном экране светилось то же лого, что было вышито у нее на груди, — огромный объемный глаз, зрачок которого висел черной дырой над сценой, а ресницы почти касались голов воображаемой аудитории.

Беатрис всегда любила живую природу и ненавидела стерильную атмосферу студии, наводившую ее на мысль о клаустрофобии. Именно поэтому они с Беном так отлично сработались — они предпочитали кровь и грязь живого мира клюквенному соку и пудре сцены. Последние репортажи Беатрис обеспечили ей отличный контракт и гарантированное эфирное время. Однако все это осталось лишь на бумаге. Теперь же она с тоской вспоминала о трудных, но таких интересных годах вознесения девчонки с островов на самую верхушку голоолимпа.

Здесь, на орбите, Беатрис снимала небольшую каюту, от которой до студии было больше километра по прямой. Засыпая и просыпаясь там, она видела сквозь огромное плазовое окно Пандору. Ее отец был рыбаком, и Беатрис частенько тогда думала: «Вот сейчас у него перерыв на обед, а здесь, на станции, нет ни дня, ни ночи».

Данные ей Брудом инструкции были сухи и деловиты: «Расслабьтесь и отдыхайте, а мы сделаем всю работу сами. От вас требуется всего лишь правильно прочитать в эфире то, что вам напишут в шпаргалке».

А сейчас за каждым ее шагом следил с колосников маленький злой глазок видеокамеры секьюрити — беспородного гибрида дилетантской «мыльницы» и благородного профессионального триангулятора. Да, с каждым годом аппаратура на головидении все больше приходила в негодность. Как Беатрис сейчас не хватало ее собственного диктофона!

«Лучшего у меня не было… — с грустью думала она. — Кстати, а ведь последняя запись вполне могла сохраниться!»

Интересно, а может, люди Бруда вместе со всем студийным барахлом и его притащили сюда?

«Рико смонтировал этот аппарат для меня своими руками. Как, впрочем, и все наши триангуляторы… Те, кто разбирается в камерах, всегда предпочитали его аппаратуру любой другой».

И в сердце Беатрис вдруг вспыхнула надежда: а ведь точно, ее собственная аппаратура не потребовалась внизу, и ее так и не распаковали, а значит…

«Значит, она здесь». — Беатрис была в этом уверена.

Ладно, записи сейчас дело десятое, главное — ее камеры.

И все же ей хотелось бы знать, что сделали с ее записями…

«Последнюю запись надо сохранить. Но если другого выхода не останется, буду писать поверх нее».

Что бы они там ни затеяли, вряд ли задействуют аппаратуру во всем объеме. Правда, если посмотреть с точки зрения логики, они взяли с собой трех операторов…

Ее камеры до сих пор лежат в челноке.

Беатрис очень не хотелось возвращаться в коридор, где только что на ее глазах убили троих человек, но…

Беатрис украдкой взглянула на следящую за ней камеру.

«Интересно, в каком режиме она работает: прямой трансляции или записи?»

Скорее, трансляция — вряд ли они станут переводить пленку. Техники занимались предварительной проверкой аппаратуры и тихо переговаривались между собой. На Беатрис они не обращали ни малейшего внимания.

«А вдруг это все же идет в запись и в данный момент за мной никто не наблюдает?»

Вспыхнул световой сигнал, означавший, что уже три часа. В это время обычно начиналась подготовка к шестичасовому выпуску новостей. Достать свои записи — это еще полдела, главное — исхитриться запустить их в эфир вместо того, что будет сниматься под носом техперсонала Бруда. Она знала, кто мог бы ей помочь это провернуть — тот, кого сейчас она хотела видеть больше всех на свете. Мак сможет перекодировать частоту передачи и запустить ее материал.

Один раз такое уже удалось. Он сделал это по личной просьбе Беатрис. Ее и Бена…

«Но ведь Бен же и меня учил этому! — вдруг вспомнила Беатрис. — Он всегда подозревал, что может случиться нечто подобное».

Большинство пандорцев были слишком истощены, чтобы попытаться поднять восстание. Тысячи из них были вынуждены ночевать прямо на земле и в канавах, прикрывшись лишь куском драной полиэтиленовой пленки, которая не спасала ни от рвачей, ни от дождя, ни от холода. Дома Беатрис всегда учили: «Никогда не сдавайся! Борись до конца!»

Она помнила, как часто дед говорил ей: «Ключ ко всему — обучение, агитация и организация». И совсем недавно она повторила этот завет Дварфу Макинтошу.

Флэттери сумел организовать этот мир. Теперь Беатрис была готова использовать созданную им организацию против него самого.

В ее руках средства информации. Каждый человек имеет тело. И если все тела правильно сориентировать, они сумеют завоевать свободу.

Но удастся ли ей при этом остаться в живых?

А если даже и не удастся… Надо думать о том, что нужно суметь передать в эфир.

«Этим я помогу Бену с Рико. А может, и спасу их», — подумала Беатрис, хотя где-то в глубине души была почти уверена, что спасать уже некого. Несмотря на дикую усталость и пережитый сильный стресс, она заставила себя тщательно, во всех деталях, вспомнить все, что произошло в течение последних суток.

«Я должна добраться до Мака, — твердила она себе. — Если только Бруд… если только он не…»

Беатрис была не в силах закончить эту мысль. Надо думать о другом. Надо сконцентрироваться на поставленной задаче. Эта маленькая студия на орбите появилась только благодаря ее собственным усилиям — только так она могла найти предлог почаще улетать сюда, к звездам. Помещение было чуть больше того, что устроили ее же стараниями на челноке. Флэттери не возражал, поскольку очень хотел, чтоб его проект «Безднолет» получил освещение во всепланетных масс-медиа. И не пожалел на это ни средств, ни техники. Теперь-то Беатрис понимала, что за всем этим скрывалась совсем другая цель: пока люди, раззявив рты, восторгаются чудесами Флэттери, он исподтишка ворует у них жизнь.

Студия состояла из шести рабочих отсеков и одного жилого, где Беатрис останавливалась на время работы на орбите. Отсеки были совсем крошечными. С окружающим миром студию связывали лишь шесть мониторов да пара больших настенных часов. Обычно все шесть экранов работали как отдельные мониторы — на них демонстрировались репортажи из «горячих точек», различные видеоматериалы из записей и студийные записи, что значительно облегчало монтаж передачи. В центре студии находилась съемочная площадка, фоном для которой служил большой экран.

Бой часов и бурчание в желудке напомнили ей о том, на каком свете она находится, и Беатрис объявила:

— Три часа до выхода в эфир.

Однако консоль известила ее, что микрофон не включен.

— Мы уже на пять часов отстали от графика! — крикнула Беатрис.

Никакой реакции. Техники продолжали работать, обращая на нее внимания не больше, чем на мебель вокруг. Они монтировали запись прибытия отряда капитана Бруда.

Беатрис вывела запись своего материала об ОМП на монитор, и вновь ее охватила дрожь: перед ней был мыслящий мозг, запертый в саркофаге бездушной, но живой оболочки. И вдруг она подумала о той, чье тело лежало в коматозном состоянии. И ей показалось, что она почти что наверняка знает, чье это тело.

— Мне нужно переговорить с доктором Дварфом Макинтошем! — объявила Беатрис.

Она уже не в первый раз обратилась с этим призывом и получила все тот же ответ — никакой реакции. С того момента, как они состыковались со станцией, техники ее полностью игнорировали. Но по их осторожным косым взглядам Беатрис поняла, что их необщительность продиктована скорее приказом капитана Бруда, нежели собственной антипатией.

В отличие от прежних моделей этот ОМП после подключения сможет общаться посредством нейроэлектронных контактов. Кроме того, его подключат к корабельной нейромускулатуре, и он начнет жить ощущениями корабля. Флэттери считал, что это удержит нынешний тип ОМП от фрустраций, присущих всем прежним моделям.

Беатрис прекрасно понимала, что Флэттери больше не желает иметь дело с искусственным интеллектом, который бросил его на Пандоре. И все же находились люди, которые все еще верили, что однажды Корабль вернется. Гибербаки, в которых на планету прибыли Флэттери, Мак и Алиса Марш, были бесспорным доказательством того, что Корабль существует — Бог он там или нет.

«Если я попытаюсь разговорить хоть одного из этих техников, — подумала Беатрис, — это будет воспринято как мятеж против Бруда. Но, с другой стороны, это может помочь мне связаться с Маком».

К тому же Контроль над течениями и Дварф Макинтош находились буквально в нескольких метрах под студией. Беатрис будто слышала его голос и видела огромное тело, осторожно лавирующее между креслами. Контроль и голостудия были связаны между собой длинным кабелем, но между ними не было прямого сообщения. Ни одного коридора или лесенки. И оба помещения полностью звукоизолированы.

Беатрис попыталась вспомнить, что Мак рассказывал об их позывных, когда она выходила на связь во время своих командировок на планету. Но в памяти всплывали лишь его философские высказывания и нежные слова. И тембр его голоса. Но о том, как связаться с ним… Полная пустота в голове. Она попыталась наудачу нажать несколько кнопок, но это не принесло никакого результата.

«Он знает, что сегодня у меня передача, — успокаивала себя Беатрис. — Может, он сам заглянет сюда, чтобы меня навестить?»

Но только не ценой своей жизни! Только не это!

Манипулировать келпом при помощи разрядов — все равно что гальванизировать паралитика. Фокус в том, чтобы паралитик не начал шевелиться сам.

Раджа Флэттери,

интервью для головидения из офиса Контроля над течениями

Криста чувствовала страшное давление на свое сознание. Но это вовсе не походило на давление воздуха. Это было неописуемое чувство — нечто подобное мог бы испытывать один полюс магнита, когда рядом оказался второй.

— Не стоит бояться того, что келп занялся нами, — прошептала она. — По отчетам лабораторий Флэттери, меня лично келп в течение двадцати лет оберегал. Надеюсь, он будет оберегать нас всех…

— Главное слово в твоей речи — это «надеюсь», — усмехнулся Бен. Он упорно избегал взгляда Кристы, словно одно это могло помочь ему удержать судно на верном курсе. — Но если даже ты права, он будет заботиться о тебе, а не о нас. Мы для него — мусор.

— Келп так не думает, — перебила она. — Ты придаешь слишком большое значение словам Рико. Келп, он… Я была с ним знакома до того, как люди Флэттери его обкорнали. Это он меня оберегал. И потому бережно отнесется к нам всем.

— Тысячи людей уходили в глубину, но ни один не удостоился твоей участи.

— А почему келп выбрал именно меня?

Бен наконец отважился взглянуть ей в лицо, и от выражения его глаз Кристу пробрала дрожь. Все, что она до этого знала о нем, его внимательное, уважительное отношение к людям — все это мгновенно превратилось в глыбу льда под его леденящим взглядом.

— Я сам все время задаю себе этот вопрос, — пробормотал он. — И не только я.

— Потому-то Флэттери и не позволял мне выходить в море. Он говорил, что это делается для моей безопасности, но на самом деле он подозревал во мне шпиона Авааты. Некий бикфордов шнур. Но меня взрастила сама планета, и я могу понимать людей без всяких прикрас. Разреши мне… коснуться келпа. И тогда он успокоится. Я знаю, чего он хочет.

— Ни за что. Если Флэттери и Операторы правы, то твой химический состав теперь уже изменился. Он может тебя убить. А я не хочу, чтобы тебя убили.

— А я не хочу, чтобы вообще кого-либо убивали! — взорвалась Криста. — Сейчас келп возбужден. Он может взбрыкнуть в любой момент… И если никто не скажет ему, что…

Амфибия так стремительно рванулась вниз, что Бен едва успел ухватиться за скобу, чтобы не влететь в пластальную переборку.

Невзирая на увеличившееся давление, Криста продолжала:

— Аваате нужна наша помощь. И нам нужна помощь Авааты. Ты должен помочь мне, Бен.

И в ту же секунду грянул беззвучный гром. Такой же, как и тот, что остановил толпу на пирсе. Словно выхлоп нематериального выстрела необычайной мощности.

Почувствовав, что судно начало медленно вращаться вокруг своей оси, Криста уцепилась за сетку. Бен сначала зажал уши, но потом безвольно опустил руки и теперь сидел, тряся в недоумении головой. Суденышко сотрясалось так, что ныли зубы. Однако хватка келпа ослабла. Он выпустил свою добычу!

На панели интеркома замерцал огонек, и Криста услышала голос Рико:

— Бен, ты только посмотри на келп!

Из всех осветительных прожекторов остался лишь один, и то, что в его луче смогли разглядеть Бен с Кристой, было серо-черным и словно погруженным в смертельный сон. Они не осмелились попытаться активизировать огоньки келпа, хотя без них дорогу под водой найти было почти невозможно.

Но пока они наблюдали за пляской стеблей в воде, из обшивки вдруг тоненьким фонтанчиком брызнула вода, намочившая обоих. И это сделал тот самый келп, что минуту назад был так беспомощен, словно сам себя вырвал с корнем.

Криста поняла, что его поведение было просто затишьем перед бурей. Она поняла это не умом, а скорее всем своим существом, как уже случилось однажды в начале путешествия, когда она ощутила себя дирижабликом.

— Не похоже, что наши дела идут на лад, — вздохнул Бен. — Ты только посмотри на размер этих слоевищ! Иные с полдюжины метров длиной, а в толщину… Поди разбери.

— Отнесись к этому как к информации. Теперь ты понял, как выглядит настоящий келп?

— О чем ты?

— Ты сам сказал. Толщина некоторых из его слоевищ превышает объем нашего судна. Так что для келпа наша амфибия хрупка, как яйцо. Но он ее до сих пор не разбил.

— Может, ты и права, — пробурчал Бен. — До сих пор нам удавалось как-то оставаться в живых. Посмотрим, что ты скажешь, если келп вдруг передумает.

Снаружи вспыхнул свет и тут же угас.

— Это не наши прожекторы, — озадаченно сказал Бен. — Мы сейчас технически не способны их зажечь. Особенно из-за недостаточного количества кислорода.

Сквозь плаз были видны плавно колышущиеся серые слоевища и оборванные листки, огибающие их суденышко подобно стае рыбок.

— Видел? — указала в окно Криста. — Келп не хочет причинять нам зла. Если ты только позволишь мне…

— Мы все тут же сдохнем! — закричал Бен. — Он просто на время затих. Может, получил что хотел. А может, и наоборот. И еще неизвестно, что для нас хуже. — Он кивнул на бьющий из стены тоненький фонтанчик. На полу каюты уже появились лужицы. — Нам нужно разобраться во всем этом, чтобы выбраться отсюда. Давай попробуем.

Криста собралась с духом и выпалила:

— Я ничего не могу сделать, пока ты не позволишь мне…

— У вас все в порядке? — перебил ее по интеркому Рико.

— Похоже, пробита труба охлаждения, — отозвался Бен. — Пока течет помаленьку, но уже чувствительно. А что у вас?

— Ничего смертельного, но есть пробоины. Эльвира приказала подниматься на поверхность. Так вы оба целы?

— Целы, только промокли чуть-чуть, — Бен отодвинул ногу от подбирающейся все ближе лужицы.

И оба расхохотались. Возможно, Криста только сейчас обнаружила, что промокла насквозь. Бен поднял панель над ее койкой и тут же отпрянул — в лицо ему хлынула вода. Криста чувствовала себя безмерно усталой, но стоило ей взглянуть на свое отражение в плазе, как она зашлась от смеха. Мокрые волосы слиплись, и в их чудесном обрамлении влажно поблескивали зеленые глаза. На ее лице все еще читалось волнение, которое девушка слишком явно пыталась скрыть. Криста не могла понять, почему сейчас, когда дела, казалось бы, пошли на лад, у нее так саднит под правой грудью? Она прогнала с лица улыбку и расправила складки платья.

— Воду я сейчас перекрою, — пробормотал Бен и стукнулся головой о стол. Если он и хотел еще что-то добавить, то эти слова можно было прочитать лишь по движению губ.

Но тут в воздухе появились, закрывая переборку, бегущие строчки «Вечерних новостей». Фотографии Бена, Рико и с десяток других пропавших без вести. Дольше всего камера задержалась на лицах Бена и Рико. Кроме того, показали снимки Бена вместе с Беатрис. Но их было мало. Жаль, что сейчас Криста не видела Эльвиру. Она вздохнула и прошептала так, чтобы Бен смог услышать:

— А Беатрис красивая.

— Очень.

— Вы выглядите такими счастливыми.

— Да! — почти выкрикнул Бен.

Затем Криста услышала ругательство, короткое «плоп», и вода перестала журчать. Бен обернулся к ней, вытирая лицо остатками того, что еще недавно было его рубашкой. Он не мог не заметить, что зеленые девичьи глаза сейчас ощупывают его торс.

— Мы оба были счастливы, когда были вместе, — проворчал он, не оборачиваясь, чтобы не видеть снимков. — Но частенько мы оказывались по разные стороны баррикад. А в конце концов она предпочла улететь туда, — Бен ткнул пальцем в потолок.

— А ты хотел бы… другого?

— Нет, — вздохнул он. — Так должно было случиться. А у меня были свои дела на поверхности.

«Дела!» — подумала Криста. А ей-то хотелось услышать: «Так должно было случиться. Но теперь у меня есть ты». Но почему-то он этого не сказал.

Внезапно ее охватило странное, но уже знакомое состояние: волной накатила слабость, ноги не слушались, руки затряслись. Как тогда, когда дирижаблик унес ее во сне.

С год назад Криста стала видеть вещие сны. Сначала только по ночам. Она и сама понимала, что это не только сны, а что-то еще, и потому окрестила их для себя видениями. Позже они стали наваливаться в любое время суток, а последний поразил ее настолько, что на несколько секунд она перестала дышать. Криста была уверена, что видения насылает келп. И с каждым днем они приходили все чаще.

Это ощущение Криста называла «видеть сон другого человека». И вот теперь от келпа исходила очень похожая эманация.

Она увидела одновременно две картины. Первая — Рико в зеленой тоге, сплетенной из листьев келпа. А за его спиной — колышущиеся плети, на которых вместо листьев росли люди.

Они были покрыты выращенной келпом мембраной, но естественной, как ногти (только подстригать ее не было нужды). Их легкие не нуждались в воздухе, а ноги не скучали по твердой поверхности земли.

Второе видение явило келп небывалых размеров. Одна из плетей вдруг взмыла в воздух и ярко осветила верхушку водоросли. И тут же засветился весь келп, а за ним и вся планета. Глядя сверху, Криста увидела, как стебли светящегося келпа сложились так, что стали напоминать человеческий мозг. И этот мозг тоже светился. Криста испытывала чувство необычайной легкости, какое бывает лишь во сне.

И вдруг видения исчезли. Криста неохотно вернулась к действительности — ей все еще хотелось грезить. И теперь она уже была абсолютно уверена в том, что келп хочет ей что-то сказать.

«Мне необходимо выбраться наружу».

Она обернулась и посмотрела на снимок счастливых Бена и Беатрис, затем взглянула Бену прямо в глаза и, чуть дыша, сказала:

— Я счастлива, что ты рядом со мной, Бен. Так же счастлива, как Беатрис. И если мы сумеем найти общий язык, мы сумеем низвергнуть Флэттери. И келп об этом знает. А возможно, и Флэттери знает об этом. Живя внутри келпа, я многое поняла. Этот келп взбунтовался. Но ведь и мы взбунтовались! Этот келп усмирили, но он жив. Помоги мне добраться до него, и я сумею решить все наши проблемы.

— Нет! — отрезал Бен. — Ты не выйдешь. Мы все останемся внутри амфибии. Может, нам удастся добраться до оракула или до побережья.

— Но у нас нет времени! Не знаю откуда, но я знаю, что именно сейчас я смогу стать Аваатой, мыслящим центром всех келпов. Покажи, где здесь выход.

— Да не можешь ты этого знать! — закричал Бен. — Химия твоего тела давно изменилась. Да ты сама мне это говорила! Может быть, ты и останешься в живых. А вдруг нет? Давай подождем хоть несколько…

— Мы не можем ждать, — простонала Криста. И, устало потерев глаза, продолжила: — Думаю, что он использовал келпы для сбора информации. А в процессе этого сбора вытащили меня. И теперь он уже знает то, что хотел, а это дает ему власть над всей планетой. Он сломает ей хребет и даже не поморщится!

Криста видела, что Бен колеблется. Ему очень хотелось поверить ей. Точно так же он смотрел на нее вчера, перед как поцеловать. Он и теперь хотел поцеловать ее. Но, по словам Флэттери, это было опасно. И директор хорошо знал, что говорил. Правда, его желания опережали его возможности.

— Оставайся здесь. — Голос Бена показался ей удивительно тихим. Да и вокруг внезапно стало тихо. Пронизывающее Кристу биение пульса келпа исчезло. Бен взъерошил ее мокрые волосы.

— Сегодня Флэттери нас не достанет. Так что давай выбираться из этой дыры. Дай Рико и Эльвире попробовать свои силы.

Криста была готова поклясться, что он пытается убедить себя. Ему было страшно. А она так мало знала о природе страха! Но тот день, когда ей пришлось покинуть келп, энергетически был очень похож на сегодняшний. Только сегодня она сознает, в каком направлении нужно двигаться. Приближался вечер, и они были под водой на глубине четырех дюжин километров.

Немедленная выгода всегда подрубает корни будущей выгоды.

Дварф Макинтош

Эту запись Беатрис сделала два года тому назад, когда Контроль над течениями воцарился на орбите. Тогда она впервые в жизни оперлась на руку до сих пор недостижимого доктора Макинтоша и впервые испытала на себе все прелести невесомости.

А теперь ее держали в плену, и люди капитана Бруда делали то, что извечно делают солдаты с мирным населением во время оккупации. Правда, двигаться в условиях пониженной гравитации было трудно. И все же, даже после всего увиденного, ей казалось, что уболтать людей Бруда на передачу сообщения Маку вовсе не так уж сложно. Тревожила лишь одна мысль: «А что, если они и его убили?»

Мак очень чуткий человек, но его все симпатии оставались на планете, лежащей в ста пятидесяти километрах от станции. Беатрис всегда было трудно такое понять. Ее это ранило. Ведь даже Бен пытался ей помочь.

«Я уверена, что Бен жив, — убеждала себя Беатрис. — Я чувствую это».

И еще она очень надеялась, что Мак тоже жив. Отчасти потому, что он был частью смысла ее жизни, отчасти потому, что все ее нынешние планы зависели от его помощи.

«Бруду Мак тоже нужен, — размышляла она. — Ведь он хочет использовать меня как заложницу». Люк распахнулся, и на пороге возник капитан Юрий Бруд в бронекомбинезоне. Он ткнул пальцем в пустующее кресло за редакторским пультом.

— Вы думаете, что мои солдаты тупые вояки? И они не способны технически обеспечить передачу? — Он слегка запыхался, и в его темных глазах посверкивали искорки смеха. — Ладно, так уж и быть, мы, новички, покажем вам, на что способны. Директор приказал расстрелять вас сразу, как только мы ступили на борт челнока. Но Леон выдал в эфир слишком плохую копию приказа. Прочитать ее было невозможно.

Беатрис отвернулась от трех мониторов, на которые сейчас техники Бруда вывели хронику последних событий в Калалоче. Когда появилось изображение, на вспомогательном мониторе, висевшем прямо перед ее носом, вспыхнула красная надпись. Впрочем смотреть было не на что — ни боев, ни даже мелких стычек. Беатрис мельком глянула на экран и сразу поняла, в чем дело.

— Вы хотите выдать все это за несчастный случай с нападением дирижабликов? — спросила она. — Но вам это не удастся. Кто-нибудь из репортеров головидения все равно хоть что-то снял. И вам не удастся заткнуть все рты… — Заметив усмешку Бруда, она замолчала.

Почему-то перед ее мысленным взором всплыло лицо Флэттери. У Бруда точно такой же тонкий нос, бесформенные брови, и он так же вскидывает голову при беседе, словно хочет, чтобы его визави заглянул ему в ноздри.

Он ворвался в студию, дыша словно загнанный носорог, однако тут же попытался сделать вид, что абсолютно спокоен. А теперь он смотрел Беатрис прямо в глаза. От одного его взгляда у нее снова затряслись поджилки.

— Вы наверняка обратили внимание, как много новых лиц появилось среди членов экипажа в последнее время, — сказал Бруд. — В студии тоже появились новые люди. Заметили?

Он улыбнулся, и от этой улыбки Беатрис стало совсем нехорошо.

— Вы хотите сказать, что большая часть экипажа… подменена?

— Знали бы вы, сколько народу в последние дни занимались этим! — промурлыкал Бруд. — И все хотели одного — сделать дело. Наше дело.

— Наше дело — сообщать новости. Мы говорим правду о…

Хохот капитана прервал ее обличительную речь.

— Да, ваше дело — сообщать новости и говорить «правду». А наше — исполнять приказы. И если для их исполнения слегка придется покривить душой и «правду» приукрасить, то я пойду на это. Таким образом мы сделаем людей счастливее.

— Таким образом мы доведем людей до гибели! И вы будете в ответе за массовую резню, а затем…

— Смотрите сюда, — перебил он и ткнул пальцем в ближайший монитор, по которому побежали строчки. — Вам больше по вкусу такой мир?

Светящиеся буквы складывались в слова, и Беатрис читала:

«Тема: Жители Калалоча были вынуждены покинуть свои дома, чтобы избежать последствий нападения дирижабликов. Взрыв разделил поселение на две части.

Монитор N 1: эпизод со спасением старушки из горящего дома. Девиз: «О'кей, дорогуша! Жива — и о'кей!»

Устный комментарий: «Сегодня войска секьюрити Вашона спасли эту женщину из пылающего дома. Но погибло, по непроверенным данным, около тысячи человек. По прогнозам специалистов, сегодня остались без крыши над головой около пятнадцати тысяч человек. Многие из них нуждаются в оказании первой помощи».

Монитор N 2: эпизод с командой спасателей в форме охранки, восстанавливающих разрушенную стену вокруг Теплицы. Фон — стада домашнего скота.

Устный комментарий: «Тысячные стада скота мечутся вокруг Теплицы. Взрыв разрушил ограду пастбищ, и животные вырвались на свободу. Специалисты прогнозируют, что большинство особей можно будет вернуть в заповедник. Включая пару уникальных для Пандоры лам».

Монитор N 3: пылающие дома.

Устный комментарий: «В некоторых районах Калалоча до сих пор бушует огонь. Пожар длится уже более пяти часов. Большая часть рынка уничтожена, и больше сотни лоточников пропало без вести. Склад, хранивший семьдесят процентов отпущенного району риса и фасоли, потушить, по мнению специалистов, удастся только через пару суток. Пламя, вода и дым уничтожили большую часть припасов на этот год. Судя по прогнозам специалистов, запасов продовольствия не хватит на всех голодающих».

— Но это же… Но ведь все совсем не так! — выкрикнула Беатрис. Отчаяние взяло верх над осторожностью. — Флэттери хранит все основные запасы в подземных хранилищах.

— Ти-хо! — прошелестел Бруд. И, улыбаясь, поднес указательный палец к губам и кивнул на мониторы.

Беатрис уже успела возненавидеть его улыбку и потому тут же отвернулась.

Леон, единственный журналист из всех трех технарей, нахмурился и усиленно закашлял. Не смея в присутствии Бруда заговорить с Беатрис, он украдкой указал кивком на четвертый монитор.

«Монитор N 4: Порт. Горящие корабли и лодки. Усеянный человеческими телами пирс. Изображение дергается, словно снимающего все время толкают.

Устный комментарий: «По заявлению специалистов, более пяти тысяч человек сегодня оглушены взрывом на пирсе Калалоча. Однако при этом не пострадало ни одно судно, и они продолжают двигаться по расписанию».

Монитор N 5: Две плачущие женщины, поддерживающие друг друга. Обе зажимают руками уши. Фон — дым и языки пламени.

Женщина: «Нас ударило прямо по ушам. Это было как взрыв. Я знаю, это все они … Не понимаю, что с нами случилось. Все кругом мертвы…»

Устный комментарий: «Миссис Гратцер и ее соседка готовы под присягой подтвердить, что по меньшей мере два дирижаблика четвертого класса, привлеченные кострами лагеря перселенцев, взорвались и уничтожили несколько квадратных миль восточной части Калалоча. При этом были сожжены три морозильника с запасом рыбы на год».

Женщина: «Все, что мы зарабатывали годами, взлетело на воздух. А карточки, эти бумажки, остались!»

Устный комментарий: «Их можно будет использовать как облигации внутреннего займа в „Мерман Меркантил“.

Женщина: «Если идет речь о займе, то нам нужны гарантии».

Монитор N 6: Человеческие трупы на пирсе Калалоча.

Устный комментарий: «Для этих людей уже настал Судный день. Но для десятков тысяч голодающих и бездомных Калалоча испытания только начались».

Все мониторы одновременно потемнели, и на консоли Беатрис высветилась надпись: «Принято для эфира. В сокращенном варианте».

«Выходит, Бруд был прав. Они хотят извратить события».

Теперь Беатрис уже ничего не боялась. Она измучилась вконец, и ей было очень плохо.

— Мне необходимо встретиться с доктором Макинтошем, — пробормотала она. — Меня пригласили, чтобы освещать инсталляцию ОМП. И я намерена это сделать.

— Доктор Макинтош в данный момент очень занят, — ответил Бруд. — У Контроля над течениями большие проблемы. Он знает, что вы здесь.

— Тогда позвольте мне спуститься в его офис.

— Нет! — капитан расхохотался. — Не думаю, что позволю вам это сделать. Он сам придет сюда, когда настанет время.

— А как же все те, кто с ним работает?

— Они ничего не заметили и потому ничего не подозревают. Мы вели себя очень тихо и действовали избирательно. Когда меняют поршни, шестеренки оставляют. А с ними можно договориться. Мы же, таким образом, можем выиграть время и сделать все, что собирались.

— И что тогда?

В ответ Бруд опять расплылся в улыбке. Только вот чести не отдал.

— Я вернусь, чтобы проверить, как вы тут без меня. Валяйте и дальше эту бодягу с ОМП. Отличная работа, Леон. Ты, впрочем, и сам знаешь, что делать.

И капитан исчез также быстро, как появился.

— И что он имел в виду, Леон? — спросила Беатрис.

Парень не ответил. Он был таким же высоким и смуглым, как Бруд. И вдруг Беатрис осенило: а что, если они родственники?

Леон отошел к консоли редактора и уселся спиной к Беатрис. А затем, не оборачиваясь, сказал:

— Мы работали сюжет о Кристе Гэлли. И о Бене Озетте.

Беатрис стало холодно. Слова застряли в горле, и она одними губами прошептала:

— А… а тема сюжета?

— Криста Гэлли спасена солдатами службы охраны Вашона.

— А Бен… Что с ним?

Леон надолго замолчал. То, что он напечатал на своем мониторе, потрясло Беатрис: «Репортер головидения погиб при взрыве дирижабликов».

Тщетно она пыталась сдержать дрожь в руках и губах. Тщетно.

— Это ложь, — пролепетала она. — Как и все остальное. Все это ложь. Ведь правда? Правда ведь?..

Не оборачиваясь, Леон еле слышно прошептал:

— Не знаю.

Не боги ограничивают людей. Сами люди ограничивают себя и других.

Т. Роббинс, «Литературная энциклопедия Атомного века»

— Доктор Дварф, — прошептал Спад, — вы были правы. В этом секторе возмущение коснулось не только одного келпа. Сами посмотрите.

Дварф Макинтош обернулся к монитору, который обеспечивал работу «сеткомастера». Несмотря на внушительные размеры, Макинтош был крупным специалистом по мелочам. Он предпочитал возню с кабелями и чипами так называемому «культурному отдыху» работников орбиты.

Он с трудом протиснулся между консолями и датчиками, и склонившись над плечом Спада, заглянул в его монитор.

— Сигнал пришел уже тогда, когда мы поняли, что келп из сектора восемь проснулся. Мне пришлось попотеть, пока я вычислил его частоту.

— Но остальные келпы, по-моему, ведут себя спокойно, — заметил Макинтош, читая диаграмму на мониторе. — И этот к тому же добровольно освободил около двадцати наших грузовиков. Если наши данные не врут.

Спад кивнул:

— Было дело. Но этот келп до сих пор и сам свободен. Большинство судов уже на поверхности. И вот-вот там появится команда карателей. Но им сложно добираться без келпопроводов. Впрочем, мы в ближайшее время отладим сетку, и они уж разберутся с этим бредом.

— Слишком узкий фокус, — пробормотал себе под нос Макинтош.

Он настолько погрузился в созерцание келпа, что почти ощущал себя физически внутри водоросли. Чтобы избавиться от наваждения, он как следует потянулся и пошлепал пальцем по нижней губе.

— Но, не разобравшись с тем, вторым сигналом, мы не можем силой изменить навигационную сетку. Я в этом полностью уверен. Что ты можешь сказать о том, втором?

Вместо ответа Спад вывел на монитор Макинтоша диаграмму.

— Он передвигается.

— Ну да, — кивнул Макинтош, — Все келпы со временем разрастаются. И терпеть не могут келпопроводов. Об этом всегда нужно помнить.

— А как вы сами считаете? Ведь те келпы, которые посадили когда-то моряне, имели корни — разве нет?

— Слишком сильный сигнал, — возразил Макинтош. — Мы же регистрируем становище только тогда, когда оно начинает проявлять активность. И тогда ребята Флэттери его подстригают. Или оставляют как есть. Судя по сигналу, это становище размером с меня или с тебя…

— И оно может перемещаться.

— И оно может перемещаться.

Мак задумчиво почесал подбородок.

— И этот сигнал может заставить келп действовать так, как ему нужно. Даже несмотря на страх, что его обкорнают до самой кочерыжки. И в течение последнего часа сигнал усилился. Если Флэттери об этом узнает, то совсем осатанеет. У него и так хлопот полон рот — восстание и все прилагающиеся к нему радости. И какие же из всего этого следуют выводы?

Спад сурово нахмурился (явно подражая Маку) и задумчиво потеребил подбородок.

— Похоже, кто-то движется сквозь келп и при этом пытается выдать себя за мини-становище.

Макинтош издал восторженный вопль и схватил своего ассистента за плечо. Тот потерял равновесие, и оба свалились на пол. Выпученные глаза и разинутый рот перепуганного ассистента были примерно одного размера.

— В десятку! — ликовал Макинтош. — То, что мы принимали за возмущение в восьмом секторе, оказалось всего-навсего чем-то или кем-то, кто притворяется становищем. Он поднял Спада с пола, крепко обнял и снова воткнул в кресло, оборудованное наушниками и датчиками «сеткомастера».

— Но кто это? — пискнул Спад.

— Ты сам понимаешь, что в данный момент нам с тобой об этом лучше не догадываться.

Макинтош говорил настолько убедительно, что «сеткомастер», невзирая на треск в наушниках, сумел удержать остальные келпы в повиновении.

— Сейчас для нас главное — найти классного эксперта по информационным сетям, — возвестил Макинтош, и в его глазах вспыхнули искорки. — И лучшим экспертом станет для нас Беатрис Татуш. Срочно сообщи ей, что нам нужна ее помощь.

Спад откинулся на спину кресла и усмехнулся:

— Помощь… Теперь это так называется?

— Заткнись! — приказал ему Мак и тоже заулыбался. — Давай, работай! И оч-чень быстро!

Людьми движут две силы — любовь и страх. В зависимости от обстоятельств ими управляют и те, кто завоевал их любовь, и те, кто внушает им страх. Однако тот, кто внушает страх, имеет обычно гораздо больше власти, чем тот, кто внушает любовь.

Макиавелли, «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия»

Топливомер тихонько задребезжал, и Спайдер Неви выругался сквозь зубы. Они были так близки к цели, так близки… Но как ее прикажете настигнуть с опорожненными досуха баками?

— Нам придется опуститься прямо в этот студень, — буркнул он. — Следи за всеми мониторами и датчиками. Я не хочу, чтобы келп откусил нам задницу.

Они уже видели пару грузовиков, которым удалось выбраться на поверхность. С задними винтами у судов были явные проблемы, и двигались они как-то замедленно, словно келп успел накачать их своими токсинами. Впрочем, всем известно, что продвижение по келпопроводам опасно. С другой стороны, путешествовать по поверхности моря гораздо опаснее — там мореходов подстерегают штормы, ураганы и многие другие подобные сюрпризы природы.

Зенц машинально кивнул и вдруг побледнел.

— Но… Но я должен быть там… Дома. А этот келп… он же совсем рехнулся. И нас только двое…

— Даже если нас только двое, один полезет туда. В конце концов, мы здесь по твоей милости, а значит, изволь — заступай на вахту.

Неви оглянулся и увидел на лице Зенца именно то выражение, которое и ожидал увидеть, — неприкрытого страха. И боялся Одди Зенц не келпа, не океана, а именно его, Спайдера Неви. И этот страх давал Неви огромную власть, даже большую, чем власть Флэттери над людьми Пандоры. Флэттери носил маску, которая оставляла надежду тем, кто на нее смотрит. Неви не носил маски и надежды не оставлял никому.

— Но если мне придется вылезти, чтобы почистить дюзы, вы бросите меня здесь.

Неви выдал одну из своих редких улыбок.

— Мне льстит то, что ты признаешь мои способности. Но я предназначил тебе совсем другую роль в этой драме. И она еще не сыграна до конца. Я не стану приносить тебя в жертву за просто так. Зная меня, ты давно должен был уяснить, что я всегда убиваю ради чего-то и никогда — просто так. Человеческая жизнь имеет для меня определенную цену, мистер Зенц. И ты это прекрасно знаешь. Я оцениваю ее эквивалентно тому, что смогу от нее получить. А слово «цена» подразумевает «комфорт», не так ли? Убийство для меня — лишь повод прибарахлиться. Я мог бы прихлопнуть тебя, как надоедливую муху, но… тогда кто-нибудь другой однажды сумеет устоять перед соблазном, и вот он-то достигнет вожделенной цели. Понял?

Бледный как полотно, Зенц не отрываясь глядел сквозь плаз на келп и судорожно сжимал и разжимал свои макароноподобные пальцы.

— А вы знаете, почему я убиваю? — вдруг спросил Зенц.

Неви молчал. Он был слишком занят поисками участка чистой, не занятой келпом воды. Но стоило приблизиться к поверхности, как он понял, что подобных «лужаек» нет. Похоже, им придется туго: драться с келпом в его собственном становище… мало не покажется.

— Да знаю я, почему ты убиваешь, — наконец, как бы между делом, бросил Неви. — Как любое из низших животных, ты убиваешь, чтобы была еда. Это твоя работа, а дальше кончика носа ты и не видишь. Ты убиваешь потому, что приказали. И если ты не убьешь — убьют тебя. В этом-то и разница между мной и тобой. Я лично чувствую себя скульптором. Скульптором человечества. Народ — это каменная глыба, и я отсекаю все лишнее, чтобы получить то, что мне нужно. Но камень растет, а значит, мне нужно работать как можно чаще. Впрочем, время у меня еще есть.

Неви дал команду приступить к приводнению. Теперь нужно было запастись горючим. Дюзы с шумом начали всасывать воду, но почти сразу захлебнулись, забитые листьями. Даже если послать Зенца их чистить, все равно это займет гораздо больше времени, чем они могут себе позволить. Неви посмотрел на датчик,

«Пятнадцать минут. Ну от силы двадцать. Вот дерьмо!»

— Ладно, чистка отменяется. К северо-западу отсюда есть дикое становище. Там мы и загрузимся. А потом посмотрим — возможно, придется еще раз связаться с директором. Да не трясись ты так! Если я скормлю тебя келпу, это будет напрасная трата «людских ресурсов», а я человек бережливый.

Лицо Зенца слегка прояснилось, он встал и с унылым видом начал облачаться к костюм для подводного плавания.

— Это я так, на всякий случай, — пробормотал он. — Если что, я готов. Я много слышал о диких келпах. Люди исчезают там даже тогда, когда не дают им ни малейшего повода для нападения.

Неви поднял судно в воздух. Зенц его раздражал, но он твердо решил не убивать его до тех пор, пока это не посулит ему наибольшей выгоды.

Дорога к чистой воде заняла минут десять, и все это время амфибия двигалась навстречу урагану. Впереди, у горизонта, маячила темная масса, но в лагуне келпа было тихо и ярко светило солнце.

Неви включил дюзы, но на консоли тут же загорелась красная лампочка — они все еще были забиты. Неви попытался их продуть, но ничего не вышло.

— Надо поскорее отсюда убираться, — проворчал Неви. — Этот ураган движется слишком быстро.

Зенц что-то буркнул себе под нос, но все же поплелся на корму. Люк был открыт. Зенц хмыкнул.

«Неви таким образом хочет подстраховаться: если судно сейчас погрузится, то вода хлынет в люк и меня затопит, а если взлетит — меня просто снесет».

Неви знал, как выкрутиться в обеих ситуациях. Но сейчас лучше всего было встать и самому закрыть люк. Ему очень захотелось сделать это сию же минуту, чтобы дать старине Зенцу понервничать, но он все же передумал. Пусть работает спокойно — им еще минут пятнадцать здесь торчать, а ураган уже на носу.

Неви снова вышел на личную частоту Флэттери и немедленно получил ответ.

— Господин Неви, — голос директора был ледяным, — время уходит. Вы уже задержали их?

Спайдер слегка удивился подобной проницательности, до сих пор многие годы ему удавалось скрывать свои намерения. Солнечная активность двух светил Пандоры частенько создавала помехи, кроме того, в аппаратуру на море частенько залезали насекомые, отчего передатчики работали еще хуже. Да и келпы частенько вмешивались и гасили радиоволны. Но сегодня связь была отличной.

— Нет, — угрюмо признался Неви. — Мы еще до них не добрались. Сейчас мы заправляемся перед последним рывком. Полагаю, нам удастся захватить всех бунтовщиков живыми.

— Забудь про них! — рявкнул Флэттери. — Мне нужна Криста Гэлли. И немедленно! И не давай ей сказать ни словечка, пока не привезешь сюда. Понял?

— Понял, но я…

— В сегодняшних «Новостях» будет объявлено о гибели Озетта. Его тоже привези, но так, чтоб никто не видел. А вот с этим ублюдком Лапушем делай все, что тебе угодно.

— Так вам больше не нужна моя помощь там?

— Нет, — поспешно бросил Флэттери, но голос его звучал не очень уверенно. — Нет, я уже обо всем позаботился. Мы отозвали часть секьюрити с охраны доков и часть отрядов охотников за демонами. Эти ублюдки… их слишком много. Они взяли штурмом продовольственный склад, и теперь там шаром покати. Мы уже расстреляли человек триста, а они все прут и прут. Я приказал взорвать все продовольственные склады, которые подвергаются хоть малейшей опасности разграбления. Когда они увидят, как их драгоценная жрачка взлетает на небеса, то дважды подумают, прежде чем сунутся грабить то, что осталось. Короче, занимайся своим делом, а здесь у меня все под контролем. И не вызывай меня больше, пока беглецы не окажутся у тебя в руках.

Неви откинулся на спинку кресла и, прикрыв глаза, замер так на несколько минут, слушая треск статики в наушниках и ровный гул работающих дюз. Затем протянул руку, чтобы отключить связь, но внезапно застыл: в треске разрядов прослеживалась странная закономерность — до сих пор он не слышал ничего подобного. Ему казалось, что звучит какая-то мелодию, но он не мог ее уловить. На музыку накладывались голоса о чем-то беседующих людей, но нельзя было разобрать ни слова. Откуда-то издали наконец донесся голос Флэттери:

— Господин Неви… Господин Неви… Господин Неви… Господин…

Неви отключил связь и взглянул на море: приближающийся ураган было видно уже невооруженным глазом. Поверхность воды покрылась рябью, а все усиливающийся ветер стал отгонять амфибию из центра лагуны к стеблям синего келпа. Неви взглянул на приборы и убедился, что баки почти полны. Но больше всего ему не нравилось то, что, хоть он и выключил радио, его имя продолжало звучать — тихо, но явственно.

Едва дождавшись окончания заправки, Неви выключил помпы и подал звуковой сигнал — это означало, что Зенцу пора возвращаться. Шум воды стих, но Зенц не возвращался.

«Но ведь вода здесь абсолютно чистая! — пронеслось в голове у Неви. — Он должен был вернуться уже давно, сразу, как прочистил дюзы!»

Он снова подал сигнал и еще раз, но ответа так и не дождался. Кормовой люк все еще был открыт. Тогда Неви сам пошел на корму. Странный голос, эхом повторяющий его имя, стал громче, и теперь на него накладывался гул множества других голосов. Неви почувствовал, как по рукам побежали мурашки, и, прежде чем покинуть рубку, взял наизготовку лазерник.

Во рту появился противный металлический привкус; многие ему говорили, что это один из признаков страха. Неви сплюнул на палубу, но привкус все равно остался.

Сознание человека само заявляет о себе, и, таким образом, стоит этому огню вспыхнуть, он обнаруживает поистине космическую протяженность и не имеет границ ни в пространстве, ни во времени.

Пьер Тейяр де Шарден, «Гимн вселенной»

Необъятный ощутил запах какой-то неприятности в водах одного из ближайших становищ. Там шла какая-то борьба. Об этом же свидетельствовали принесенные течением оторванные листья. Направление течений вдруг резко изменилось, и до келпа донесся отчетливый запах страха. Затем также внезапно все успокоилось. Однако направление течений не изменилось.

Затем до Необъятного донесся запах смерти. Смерти человека, а не келпа.

«Похоже, резальщика самого подрезали», — подумал он.

Он потянулся к соседу дальними стеблями, но не смог дотянуться. Он ловил в воде лишь срезанные листья и куски слоевищ. Но эти клочки информации никак не складывались в общую картину. То был особый язык келпов, столь непохожий на то, что люди называют общением.

Потом появились люди. Они опустились в воды Необъятного, словно дирижаблики, и принесли с собой обрывки грез соседнего келпа.

Но ее святость была уже здесь. Ее присутствие разбудило соседний келп. Тот самый, из которого ее достал мясник Флэттери.

«А остальные — те, что с ней? Кто они?»

Вне его сетки обнаружилось несколько рыбаков. В океане Пандоры еще осталось несколько органических островов, все еще рискующих плавать по поверхности. Они использовали самые спокойные течения сетки. Необъятный щадил рыбаков, разведчиков и их плавучие города. Но те, кто командовал этими людьми, по-прежнему были к нему безжалостны.

Они всех заставляли себе подчиняться, и теперь острова были вынуждены двигаться по четкому расписанию. Этим занимался поработитель келпов — Контроль над течениями. Но за последние двадцать пять циклов вулканическая деятельность на дне океана усилилась, что вызывало такие мощные штормы, каких Необъятный не помнил за все свое существование. И эти штормы частенько стали приносить острова в его царство. Он воспринимал их как Необъятных людской породы и, гордясь своим благородством, не трогал.

Прилетевшие на своем летающем творении люди накидали в лагуну Необъятного листьев его соседа. Келп осторожно протянул стебель и обнюхал людей. От них пахло страхом и смертью, но, чтобы разобраться, нужно было прочесть информацию в их сознании — байт за байтом.

Необъятный ждал, когда выкинут все обрывки соседа, чтобы узнать о нем как можно больше. Затем, прикоснувшись к тому, кто был в воде, он выяснил, что это человек-одди-зенц. Он обвил стеблями человека-одди-зенца и потянул на дно. Необъятный знал, что этот человек убил столько других людей, сколько прошлый шторм, а может, и больше.

С тех пор как Необъятный проснулся, он все время пытался связаться с соседними келпами. «Чем больше келпов, тем лучше, — думал он. — И чем ближе мы друг к другу, тем лучше». Он не мог понять созданий, убивающих себе подобных. Наверное, это были больные особи. Но если они безжалостны к своим, то чужим от них вообще пощады ждать не приходится. И Необъятный решил, что станет отвечать им тем же.

Мы, островитяне, умеем пользоваться течениями. Мы понимаем, что обстоятельства и времена меняются. Измениться вместе с ними — это нормально.

Уорд Киль, «Записки»

Беатрис знала, что убивать Мака не в интересах капитана, особенно если Бруд связан с войсками на планете. Впрочем, она даже не пыталась думать о том, что вообще в интересах капитана Бруда. Из всего, что она успела о нем узнать, можно было сделать вывод, что он пытается исправить свою ошибку и повернуть к собственной выгоде путем нагромождения новых. Но долго ему так не продержаться. Однако он из тех, кто, идя ко дну, топит всех, кто оказался рядом.

Беатрис вывела на большой экран карту Пандоры и стала внимательно изучать. Карта была обзорной, и одним нажатием кнопки можно было получить любые сведения об интересующем районе: плотность населения, сельское хозяйство, рыбоводство и полезные ископаемые. Она могла с одного взгляда определить, где находятся фабрики (как подводные, так и наземные) и поселки фабричных рабочих.

Только сегодня, увидев людей капитана в работе и наконец-то прислушавшись к звучащим в сознании предостережениям Бена, она наконец поняла, как вышло, что все люди Пандоры (включая ее саму) однажды обнаружили, что скованы по рукам и ногам. В рабов их превратили голод и искусные манипуляции директора. Он распоряжался продовольствием, транспортом и идеологией. На экране перед Беатрис разворачивалась география голода.

Самым большим фабричным комплексом был Калалоч, предназначенный для удовлетворения нужд ненасытного проекта. На экране он выглядел как желто-голубая амеба с черным глазом посередине. Щупальца амебы были поселениями, и голубым цветом отмечались те, что принадлежали Калалочу. Оттуда все дороги вели либо в порт, либо в очередь. Люди в них жили либо в бараках, либо в перенесенных на берег остатках островных построек.

Желтым цветом (он почти терялся в океане голубого) были помечены лагеря переселенцев. Голодные, лишенные крова, они были слишком слабы, чтобы заниматься физическим трудом, и слишком истощены, чтобы бунтовать. Служащие директора ежедневно обходили лагеря и забирали с собой немногих счастливчиков, которым давали работу: мыть мостовые, очищать от птичьего помета камни в садах Флэттери или копаться на свалках в поисках вторсырья. За это им предоставлялось место в очереди и крохотный паек. Но таких были единицы на тысячи голодных, которыми Флэттери наводнил пригороды Калалоча. В лагерях были запрещены частные продуктовые лавки, а маклеры черного рынка слишком часто исчезали, чтобы это можно было списать на случайность.

В черте Калалоча также находились пристань, фабричный аэродром, деревня, Теплица Флэттери и несколько постов секьюрити, охранявших периметр от демонов.

Вдоль побережья располагалось еще несколько поселений: сельскохозяйственные и рыбоводческие фермы, снабжавшие Калалоч продуктами. И все они были окружены лагерями переселенцев. Охранники безжалостно расстреливали всех воров, а также хозяев нелегальных теплиц и садов на крышах хижин. Как и пойманных на браконьерстве рыбаков. И обо всем этом Бен неоднократно говорил. Да Беатрис и сама все это видела, но предпочитала закрывать глаза, поскольку получала достаточно продуктовых карточек и могла не голодать. А чтобы не терзаться муками совести, убеждала себя, что Флэттери кормит всех, кто хочет работать.

В течение последних двух лет у нее было очень много работы. И она давала работу другим. Беатрис уже и забыла, когда в последний раз голодала.

«За последнее время новых рабочих мест не прибавилось, — вдруг подумала она. — А претендентов становится все больше и больше».

Теперь она вновь стала такой, как все: загнанная в угол, не имеющая права выбора и вынужденная бояться всех и каждого.

…То отдай душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб.[29]

Христианская «Книга мертвых»

Все свои двенадцать лет Боггс был голодным. Но сегодня его терзал совсем иной голод, и мальчик сам это понимал. Он проснулся, но не почувствовал обычной ломоты в костях от сна на промерзшей земле. Когда он приподнял голову, на подушке из глины осталась прядь его волос. Он знал, что это значит: голод скоро оставит его навсегда. Он огляделся, но никто из родных еще не проснулся. Их скукоженные фигуры были едва различимы в тени скалы, под которой семья укрылась на ночь. Сегодня он должен раздобыть для них еду или хотя бы попытаться поскорей умереть. Умереть ему и так придется, но чем скорей, тем лучше.

Боггс родился с заячьей губой, щелью вместо носа и короткими ногами — родовыми признаками семьи его отца. Все шестеро его братьев унаследовали эту мутацию, но выжили только двое. Отец тоже давно умер. Как и Боггс, он с раннего детства до самой смерти жил в состоянии хронического недоедания. Даже материнскую грудь из-за заячьей губы не мог сосать как следует — часть молока всегда выливалась изо рта на подбородок. Мама пыталась собирать капельки пальцами и давала сыну их облизать. Потом Боггс видел это много-много раз, когда она кормила его братишек.

С неделю назад он наблюдал, как мать хотела накормить грудью его десятилетнего брата. Это было в тот день, когда им не удалось раздобыть никакой еды — даже ни одного жучка не поймали. Но ничего не получилось: у нее уже два года не было молока, и брат умер, сжимая в кулачке прядь своих рыжих волос. Боггс спохватился, что все еще держит собственные выпавшие волосы, и отшвырнул их прочь.

— Я возьму леску, мать, — сказал он на островитянском диалекте. — И принесу вам жирную рыбищу.

— Ты никуда не пойдешь. — Хриплый женский голос заполнил всю крошечную пещерку. — У тебя нет лицензии на ловлю рыбы. Они убьют тебя и отберут нашу леску.

Отец не раз пытался достать такую лицензию в социальном отделе. Все знали, что временные разрешения выдаются направо и налево — и даже можно было расплачиваться за них после рыбалки частью улова. Но директор строго регламентировал количество выдаваемых за день лицензий. Он называл это «консервацией», мотивируя тем, что, если рыбачить будут все, кто хочет, очень скоро в прибрежных водах не останется ни одной рыбешки. И тогда голодать придется всем.

— Консервация! — фыркнул Боггс и уставился на вожделенную леску, обмотанную вокруг щиколотки мамы, как браслет с подвесками из двух сверкающих крючков. К ней прилагался мешочек с наживкой, но ее они съели несколько недель назад. Теперь у них осталось лишь десять метров синтетической лески и два крючка.

Боггс подполз к матери и заглянул в огромные выпуклые голубые глаза — единственное наследство, оставленное ей ее матерью. Зрачки были подернуты полупрозрачной пленкой. Боггс запустил руку в волосы и сунул матери под нос клок волос, поскольку она уже почти ничего не видела.

— Ты сама знаешь, что это значит! — Ему было трудно говорить, но он держался из последних сил. — Со мной покончено. — Он коснулся и ее головы, и в руке оказалась еще одна прядь — на сей раз седая. — С тобой тоже. Смотри!

Женщина посмотрела без всякого интереса — ей уже не нужно было никаких доказательств — и кивнула.

— Бери, — выдохнула она и приподняла костлявую ногу, чтобы Боггсу было удобнее разматывать леску.

Он выбрался из пещерки на берег и огляделся: повсюду, сколько хватало взгляда, копошились просыпающиеся костлявые люди в лохмотьях. Кое-где в утренний воздух поднимались струйки дыма от костров.

Боггс взял жестяную банку, заменявшую ему котелок, встал, пошатываясь, и заковылял к воде. Он-то думал, что потеть уже не может, но через минуту лоб покрылся солеными каплями. Сначала было холодно, но мальчик прилагал столько усилий, стараясь удержаться на ногах, что согрелся.

Впереди уже маячил невысокий волнолом — кусок скалы, вдающийся в море. Время от времени волны капризного прилива разбивались о камень и окатывали с ног до головы счастливых обладателей рыбацкой лицензии.

Чтобы одолеть сто метров от пещерки от волнолома, Боггсу понадобилось полчаса. Он уже стал плохо видеть, но все же постарался повнимательнее осмотреть окрестности — не видно ли где патруля.

— Чтоб их демоны сожрали! — пробурчал он.

В лагерях переселенцев было введено регулярное патрулирование; поначалу это мотивировалось необходимостью охранять жителей от рвачей, а позже — от нахлынувших с юга полчищ нервоедов. Боггс с содроганием вспомнил, как недавно на одну семью напали нервоеды и в мгновение ока сквозь глазные яблоки добрались до мозга, чтобы отложить там свои яйца. И все это произошло без единого стона или крика. Боггс так никогда и не узнает, почему эти люди не кричали — то ли были слишком истощены, то ли уже сразу ничего не чувствовали. Это было ужасно, и патруль на месте испепелил еще бьющиеся в конвульсиях тела.

Так что и от патруля бывала польза. А еще солдаты следили, чтобы каннибализм не стал нормой. Директор усиленно поддерживал слухи о черном рынке и его огромных запасах, подрывающих экономику Пандоры. Но Боггс никогда не видел ни «огромных запасов», ни даже намека на какую-то там «экономику». Это слово он как-то услышал по их крохотному радиоприемничку и запомнил его. Для него оно было простым сочетанием букв, не имеющим ни малейшего смысла.

Слева замерцали слабенькие огоньки — это были три костерка из древесного угля на краю обрыва над волноломом. Топлива в лагере почти не было, а ведь нужно было как-то сжигать умерших. Но когда непогребенных трупов накапливалось слишком много, патруль приходил на помощь и сжигал их лазерниками. Солдаты называли это «а-ля охота на нервоедов».

У ближайшего костра кто-то дежурил. Боггс подошел поближе и узнал Сильву. Он нерешительно остановился и покашлял. Сильва была его ровесницей, и о ней ходил слух, что однажды она убила всех своих братишек и сестренок, пока те спали. Но пока она поддерживает общий огонь, ее никто не посмеет тронуть. Похоже, она не заметила Боггса. Ему нужна наживка, но драться за нее у него уже не было сил.

Он опустился на четвереньки и стал пробираться к крайнему костерку. Затем лег на живот, протянул руку и ощупал теплую скалу. Наконец пальцы наткнулись на что-то, что не было камнем. Он вцепился в это, дернул изо всех сил и сжал добычу в кулаке. С одной стороны этот предмет был горячим, с другой — ледяным. Боггс не стал разглядывать то, что удалось добыть, и, подхватив банку, пополз назад. Сильва его не заметила.

«Принесу и ей рыбку, — мысленно пообещал Боггс. — Я поймаю большую рыбу для мамы и братьев и маленькую для Сильвы».

Прибрежного патруля вроде не было.

«Они уже сегодня прошли, — подумал мальчик. — Они уже были здесь, проверили лицензии и теперь ушли в горы — искать тайные склады продуктов».

Боггс вышел на волнолом и встал подальше от других рыболовов. Они вполне могли его прогнать, потому что пришли раньше. А еще могли отобрать у него леску и рыбу и избить, как когда-то избили его отца…

«…Но сначала им придется дождаться, когда я что-нибудь поймаю. Пора приниматься за дело».

Он лег на край волнолома, чтобы с берега его было труднее заметить, размотал леску, привязал к ней камешек и насадил на крючки то, что до сих пор сжимал в кулаке.

«Это наживка, — твердил он себе. — Это наживка».

Боггс размахнулся и изо всех оставшихся сил забросил свою «удочку» в воду. Потом легонько подергал за леску — так, хорошо, крючки ни за что не зацепились. Наживки оставалось еще на две или даже три попытки.

— Мальчик, а у тебя есть лицензия?

Услышав за спиной тихий голос, Боггс оцепенел. Все тело вдруг ослабло так, что он не мог даже пошевелиться. Да что там пошевелиться — рта раскрыть не мог.

— Если есть, то ты поздновато пришел. Она действительна лишь на один день, и тратить время впустую — слишком большая роскошь.

С обрыва скатилось несколько камушков, а затем на волнолом рядом со скорчившимся мальчиком спрыгнул тощий долговязый мужчина. Он был абсолютно лысым, но на подбородке и щеках торчали редкие волосенки. Его блестящая, словно лакированная, лысина составляла странный контраст с испещренным глубокими морщинами лицом.

— Я такой же нелегал, как и ты, — быстро прошептал старик. — Короче, решил воспользоваться последним шансом. А ты?

— Я тоже.

Старик обошел Боггса и склонился над его наживкой. Потыкав в нее пальцем, он усмехнулся:

— И у меня то же самое.

Он говорил совсем тихо. И не только потому, что боялся патруля. Похоже, ему было стыдно.

Внезапно леска Боггса слегка дернулась, а затем рванула с такой силой, что мальчишка едва не вывихнул руку.

— Одна есть! — От возбуждения старик заговорил громче и, облизывая сухие губы, предложил: — Парень, она точно клюнула, дай я помогу ее удержать…

— Нет!

Боггс намотал леску на кулак и потянул.

— Нет! Она моя!

Рыба явно была большой и сильной. Боггс изо всех сил уперся ногами в скалу и всем телом подался назад. В глазах у него потемнело. Будто издалека доносились восторженные восклицания старика. Боггс присел на корточки, быстро сгреб свободной рукой все камни, какие нашлись рядом, и улегся за этой баррикадой, ухватившись за туго натянувшуюся леску обеими руками.

Затем дернул, что-то с плеском вылетело из воды, шлепнулось на берег и вцепилось ему в обе лодыжки. Нет, это не рыба. Боггса держали человеческие руки. Раздался смех.

— Ты поймал просто великана, парень! — проревел чей-то бас. — А лицензию ты можешь показать?

И снова взрыв хохота.

— А вы?.. А вы…

— Охрана? — подсказал голос. Теперь он звучал ближе. — Можешь прозакладывать свою задницу, парень, что так оно и есть! Ну, где твоя лицензия?

Секьюрити схватил мальчика и поднял в воздух. Боггс открыл глаза и увидел мокрый костюм для подводного плавания и стоящие торчком влажные черные волосы.

— Так у тебя ее нет? Я прав? — Мужчина поставил Боггса на ноги и встряхнул так, что у того кости застучали. — Так есть или нет?

— Нет, но… Я…

— Воришка, крадущий последние крохи у голодающих? Да? И ты думаешь, что имеешь право сам решать, кому жить, а кому умереть? Так, да? Такое право есть только у директора. Ну что ж, рыбий корм, я тебе покажу, где водятся рыбки покрупнее!

Охранник закусил загубник своего акваланга, закинул мальчика себе за спину и, сжав лапищей у себя на груди обе руки мальчика, прыгнул вместе с ним с волнолома.

Вода хлынула Боггсу в носовую щель, он захлебнулся и забился изо всех сил. Потом вода попала в легкие, и мальчик затих. Последнее, что он видел, — это мерцающая водная гладь над головой и уносящиеся к ней пузырьки воздуха изо рта.

Порази мечом своей мудрости сомнения, порожденные нетерпением сердца. Приди к гармонии с самим собой и поднимайся на бой, великий воитель!

Квитс Твисп, старец, из «Бесед заваатан с Аваатой»

Твисп и Моуз набрали полные мешки пыльцы взорвавшихся дирижабликов и теперь несли их в свой горный храм. Всю дорогу Твисп сосредоточенно молчал, а Моуз не переставая что-то бормотал себе под нос. Хотя последнее время Твисп все реже показывался в горной обители, монахи не придавали особого значения его частым приходам и уходам. Некоторые из них знали, что он сотрудничает с Тенями, но не подавали виду. А даже если бы узнали, то все равно никто не стал бы мешать ему.

Все еще продолжающиеся в городе бои нисколько не коснутся монастыря. Это Твисп знал по опыту. Он шел, откинув плащ за спину, закатав рукава и подставив лицо солнечным лучам. Сейчас он мог себе позволить хоть на несколько часов позабыть о кодах, шифровках и прочих деталях его тайной жизни. Но уже сегодня его могут призвать, чтобы он принял решение и отдал приказ, который кардинально изменит жизнь на Пандоре. А пока этого не произошло, он предпочитал нежиться под теплым солнышком, чувствуя, как соленый бриз, точно женские ручки, нежно гладит волосы.

Собирая пыльцу, оба монаха перемазались с ног до головы и изрядно вспотели. Лица их были покрыты синими пятнами. Пыльца, в которой заключалась сама душа Авааты, впитывалась в кожу и сквозь поры проникала в кровь. Твисп ходил по этой тропе уже столько раз, что ноги сами вели его. Точно так же он доверялся своей интуиции, когда путешествовал по келпопроводам.

«Тот, кто контролирует настоящее, контролирует и прошлое, — произнес голос в его мозгу. — А тот, кто контролирует прошлое, контролирует и будущее».

Нечто подобное он уже где-то читал. Но гораздо раньше услышал это высказывание от келпа.

«Аваата контролирует прошлое, — подумал он. — Она путешествует по нашей памяти, по нашей генетической памяти, и этим прокладывает нам твердый курс в будущее».

Будто со стороны он увидел свои ноги, как они размеренным шагом поднимаются по узкой горной тропке, избегая ненадежных камней и осыпей. И они выполняют эту работу без малейшего участия того, что большинство людей назвали бы сознанием.

«Дешевый трюкач!» — подумал Твисп о себе с усмешкой.

Идущий следом Моуз запел какой-то гимн. Твисп прислушался, но не узнал мелодии. Ему стало интересно: где сейчас путешествует сознание молодого монаха и почему он запел эту странную мелодию? Но Твисп слишком уважал внутренний мир любого человека, чтобы спрашивать о нем столь откровенно.

Каждый новый контакт с келпом или с пыльцой дирижабликов помогал Твиспу все глубже погружаться в свое прошлое. Да, потеря тех, кого любишь, всегда порождает боль. И не менее мучительно больно вспоминать о них. Но зато были и другие воспоминания, очищавшие душу и исцеляющие душевные раны. Например, то, как он впервые коснулся губами соска материнской груди, сладкий вкус ее молока, нежный убаюкивающий голос и тихое «тук-тук» ее островитянского сердца.

А дважды келп переносил его в более глубокое прошлое, в память его человеческих предков, однажды явившихся из бездны космоса. И из этих путешествий во времени Твисп почерпнул гораздо больше, чем знания по истории своего вида. Он обрел в них мудрость, сознание, лишенное всяческих рамок и оков, наличие коих присуще людям машинного века типа Флэттери. Потому-то директор и пытался всячески мешать любым контактам с келпом, а в конце концов и вовсе их запретил. Даже в качестве религиозного ритуала.

«А вы хотели бы, чтобы ваши дети узнали ваши секретные мысли, надежды, стремления? Прочитали бы сны, о которых вы никогда и никому не расскажете. А?» — вопрошал Флэттери и был абсолютно уверен в своей правоте.

Но это высказывание только еще больше утвердило Твиспа в мысли, что у директора обыкновенная паранойя.

Но Флэттери удалось подчинить себе большинство пандорцев. По крайней мере, тех, кто зависел от его подачек и хотел иметь легальную крышу над головой. Он сумел убедить людей, что келпы выделяют вредный нейротоксин, и изобрел антидот, необходимый представителям тех профессий, кто был вынужден работать под водой.

«И этот антидот вовсе не безобидная микстурка, прописанная больному для успокоения, нет, — благодаря ему люди ощущают воздействие келпа, но искаженно. И действительно начинают его бояться».

Прежний пандорский ритуал погребения умерших в море был категорически запрещен. Теперь тела сжигали, и память, заложенная в клетках, улетала с дымом к небесам. Флэттери мотивировал это требованиями элементарной гигиены.

«Брошенные в воду трупы все равно выносит на берег, — говорил он. — Один небольшой прилив — и мы задохнемся от вони разлагающихся останков».

Твисп потряс головой, чтобы отделаться от навязчивого образа Флэттери, от мягкого голоса с искренними интонациями, от его липкой манеры убеждать. Не стоит переводить пыльцу на воспоминания об этом подонке. Он видел глубокие исторические корни нынешних событий.

«Люди порабощали людей во все времена, — думал старый монах. — И выход в новую галактику — еще не выход из положения».

Как же удалось людям древности сбросить ненавистные цепи голода?

«Благодаря смерти, — ответил голос в его мозгу. — Смерть утешала обиженных и избавляла их от обидчика».

Но Твисп надеялся, что пандорцы найдут лучший выход. Это был путь Флэттери: голод, убийство, натравливание брата на брата. Следы, что ноги монаха оставляли в пыли, вели прочь от директора, а не за ним.

«И что хорошего, если я сяду на его место? Просто сменяем длинного убийцу на длиннорукого».

К тому моменту, когда драгоценная ноша была доставлена в обитель братьев по клану дирижабликов, Твисп уже не нуждался ни в каких дополнительных ритуалах. Он и так плыл по бескрайнему океану памяти келпа. Его сознание удерживал лишь звук голосов монахов, приготовляющих пыльцу к ритуалу. Твисп пробормотал какие-то извинения и удалился, чтобы побыть в одиночестве на своем любимом утесе. А за его спиной монахи уже опустились на колени, и старцы, проходя мимо каждого, высыпали специальными ложечками на высунутые языки щепотки синей пыльцы. Процедура сопровождалась псалмами, песнями Земли, песнями Корабля и пандоранскими островитянскими и морянскими песнями.

Щепотка пыльцы позволяла встретиться с теми, кто умер, отправиться в путешествие в свое прошлое и вспомнить о том, что давно и прочно забыто. А еще можно было прожить жизни своих родителей или более далеких предков. И лишь немногие могли нырнуть в глубины памяти всего человечества — они-то потом и становились наставниками других на пути к Истине. Твисп отдался ритму тихо рокочущего водяного барабана и плавно скользнул в тот день, когда впервые познакомился с келпом.

Двадцать пять лет назад он впервые ступил на землю, но не как свободный, а как пленник ДжиЛаара Гэллоу. Это было в тот день, когда он с несколькими друзьями остановил победное продвижение армии Гэллоу и тем закончил гражданскую войну. И в тот же день гибербак с орбиты принес на планету Флэттери.

Тот день пандорцы впоследствии назвали «Вершиной Авааты» в благодарность келпу за ту роль, которую он сыграл в их победе. Но Твисп еще ни о чем этом не знал. Он просто ждал, когда Гэллоу его убьет. А затем келп увел его к бородатому бродяге по имени Ной. Старик был слеп, перепутал Твиспа со своим внуком Авимаилом и накормил его свежим пирогом. Даже теперь, много лет спустя, Твисп помнил вкус рассыпчатого, тающего во рту теста.

— А теперь иди, и слушай, и смотри! — напутствовал его слепой.

Твисп повиновался и навсегда остался благодарен Ною, келпу и тому солнечному дню «Вершины».

— Наш ковчег достиг суши. И мы останемся здесь навсегда, — сказал Ной. — Мы оставляем море.

До сих пор Твисп избегал келпа. Он считал: пандорцы пандорцами, а Твисп — Твиспом. Но потом в жизни людей появился директор. И тогда Твисп почувствовал, что не может отделить себя от других. Боль его сопланетников стала и его болью.

Твисп много читал, изучал историю и, как все островитяне, ходил с пустым желудком. Голод отвоевывал у людей дом за домом, поселение за поселением. Те, кто не верил посулам директора, стали уходить в горы и рыть подземные ходы. Теперь же благодаря щепотке пыльцы Твисп в первый раз увидел, как много он успел сделать и как это было сложно.

И вдруг до него донесся тихий голос. Это был голос из другого мира, мира старца Ноя, и Твисп уже не надеялся услышать его в своем мозгу.

— Срази голод пищей, — прошелестел голос. — Срази тьму светом, а иллюзию иллюминацией.

— Авимаил, — одними губами выговорил Твисп. — Наконец-то ты здесь. Как ты меня нашел?

— По запаху свежего пирога, — рассмеялся тот. — И по страстному призыву твоего сердца.

И Твисп заскользил в поисках друга по келпопроводам извилин своего мозга. Здесь не было ни стеблей, ни листьев — он добрался до самой сердцевины своего келпа.

«Этот дирижаблик должен помнить что-то о становище своего деда. Просто чудо, что ему удалось избежать ножниц Флэттери».

— Это не чудо, старец, а иллюзия чуда.

Теперь голос звучал уже не внутри Твиспа, а снаружи. Монах медленно обернулся и только сейчас заметил, что молодой Моуз уже давно теребит его за плечо.

— Ты тоже путешествовал по стеблям келпа, братец?

— Да, — ответил Моуз, не разжимая губ.

Все ученики Твиспа рано или поздно начинали говорить без помощи органов речи. Вот и этот научился. Один раз, приняв пыльцу, он посмотрел в зеркало и провалился в такие места, о которых и вспомнить потом не мог.

— Я помню, что… — с трудом подбирая слова, начал молодой монах, но Твисп его перебил, также продолжая мысленное общение.

— Ты сказал «иллюзия». И что же такого показал тебе келп?

— Это язык, на котором общаются дирижаблики, пока зреют на ветке. Они учатся проецировать иллюзии, как голограммы. Старец, если вы последуете по стеблю до самого корня, вы познаете власть и силу иллюзий.

Но тут Твисп снова провалился в глубины своего сознания.

«Нет, — подумал он. — Не в свое сознание, а в сознание Авааты».

— Именно так, — прошелестел тихий голос.

Твисп увидел свое тело с огромной высоты и, безразличный к этой оболочке, устремился в космические бездны.

«Что есть иллюзия? И что есть реальность?» — спросил он.

— А что есть карта? Она иллюзия или реальность? — спросил голос.

«И то и другое, — ответил Твисп. — Она реальна, потому что ее можно взять в руки и пощупать, и она иллюзорна, потому что на ней лишь значки, символы и условные изображения того, что существует в реальности. Карта — это не часть ландшафта».

— Ты прав, рыбак. А с чего ты начнешь, если захочешь построить лодку?

«Нарисую чертеж».

— А ведь твой чертеж тоже станет реальностью, однако он не будет лодкой. А что ты будешь делать дальше?

В его мозгу чередой пронеслись образы всех лодок и судов, которые он построил своими руками, на которых хоть раз ловил рыбу или плыл по волнам океана.

«Дальше я…»

Он попытался собраться с мыслями, гадая, что хочет услышать от него Аваата.

— Не думай об этом, — остановил его голос. — Что ты станешь делать, когда создашь чертеж?

«Построю модель».

— Но ведь это тоже пока не лодка. Это модель. Иллюзия, символ. И тем не менее она реальна. Если ты захочешь научить людей жить по-новому, как ты этого сможешь добиться?

«Дать им модель поведения?»

— Возможно.

«Начертить им карту дальнейшей жизни?»

— Возможно.

В наступившей тишине до Твиспа донесся пульс волн далекого океана.

— Но и карта, и модель имеют свои ограничения, — продолжал голос. — Какие?

Твисп почувствовал, что сейчас его мозг взорвется от напряжения. Аваата подталкивала его к какому-то очень важному решению. Если бы он только сумел это ухватить!..

«Размеры»!

Сам ли он это понял или келп вложил ответ в его сознание, результат был один.

«Размеры! Модель никогда не даст нам полного ответа, потому что ее невозможно испытать в полной мере, в применении ко всем сферам жизни!»

Из его груди вырвался вздох облегчения.

— Ты прав, друг Твисп. Ну а если ты сможешь создать иллюзию жизни, опыт, полученный в процессе ее проживания тоже будет иллюзией? Или же станет реальным опытом?

Внезапно его отшвырнуло в прошлое Пандоры, и он увидел мир глазами одного из своих предков — участника войны клонов. И он увидел висящую в небе черную тушу Корабля, и его последние слова отдались звоном в ушах: «Порази меня, Святая Бездна!» Твисп и не ожидал, что голос Корабля окажется не электронным стерильным подобием человеческого, а страстным и живым. В нем звучали мольба и благоговение. Так прощаются навсегда, уходя тропою дальних солнц, чтобы сгинуть без следа. И еще этот голос был очень похож на тот, что Твисп не раз слышал в своем мозгу.

«Корабль снял с себя бремя людей и отправился к Святой Бездне, — прошептал Твисп. — И чтобы научиться жить в полную силу, нам нужно научиться избавляться от бремени самих себя».

Но тут он понял, что сказал он это вслух или просто подумал и Моуз слышал его слова.

— Мы должны овладеть искусством насылать иллюзии, — все еще со стороны услышал Твисп свой голос. — А если мы научимся брать врагов в плен, не причиняя им вреда, то таким иллюзиям просто цены не будет!

И его сознание захлестнула волна одобрения и теплой поддержки.

Мы, островитяне, умеем пользоваться течениями. Мы понимаем, что обстоятельства и времена меняются. Измениться вместе с ними — это нормально.

Уорд Киль, «Апокрифические записки»

До выхода «Новостей» в эфир оставалось чуть больше часа, но Беатрис уже видела, что ее «новая группа» не сумеет уложиться в график подготовки. У них возникли какие-то технические проблемы, и они сражались с трудностями, не смея спросить ее совета. Результат их деятельности на экране не очень впечатлял. Даже на самый неискушенный взгляд от всего материала разило откровенной фальсификацией. Да, цензор над цензорами хорошо поработал. Леон шепнул ей, что материал об ОМП ни в коем случае не выпустят.

Она почему-то вспомнила, как несколько лет назад, когда Контроль над течениями еще размещался в морянском поселении под водой, ее группа записала одно из «Духовных наставлений» Флэттери — так называлась серия пропагандистских передач, в которых Директор «запросто» беседовал с представителями различных социальных слоев Пандоры. Все шло прекрасно, пока не настало время выйти в эфир.

«Келпы наступают на нас» — вот самый больной вопрос нашего времени. Келпы уничтожают суда, нарушают связь…»

У Беатрис волосы встали дыбом, когда она вспомнила, как при помощи монтажа, редактирования, различных фоновых и голосовых наложений она выставила Флэттери полным идиотом. Зато добилась того, что в передаче почти не осталось лжи.

«Мы с Маком тоже виноваты. Сколько мы сделали для укрепления власти директора».

В данный момент любая отсрочка, любая заминка Беатрис только на руку. Ей нужно время, чтобы обдумать, как сказать в эфире то, что необходимо, но так, чтобы при этом не убили ни ее, ни остальных. Главное — подобрать нужные слова. Большинство бедняков будет слушать ее по радио. Она хотела, чтобы ее услышали и поняли все. Внезапно в голове возникла мысль, что келпы тоже на ее стороне. Сначала она отмела ее как истерический бред, но, подумав, решила, что в этом есть доля правды.

«Когда совершается очередной государственный переворот, то за этим всегда стоят конкретные люди и организации», — подумала она и стала мысленными галочками отмечать подходящие кандидатуры: недовольные из лидеров «Мерман Меркантил», Тени, перемещенные островитяне, капитан Бруд (который скорее всего работает на «Вашон секьюрити»)…

«Или заваатане», — подумала она, хотя прекрасна знала, что они не станут действовать подобным образом. Их единственным ответом на политическую борьбу всегда было стремление закопаться поглубже под землю или забраться повыше в горы.

«Бруд попал в оппозицию, — продолжала размышлять Беатрис. — Резня на студии была большой ошибкой. И теперь он пытается как-то оправдать свой поступок и обернуть его в свою пользу. А если же на планете сейчас происходит переворот, он выждет, пока кто-нибудь не победит, и постарается примазаться к победителю».

Тут Беатрис пришло в голову, что у Флэттери нет друзей, зато чертовски много врагов. Он дал слишком много поводов, чтобы его возненавидело все население планеты. Он снизошел на планету в очень подходящий момент и заявил: «Я ваш капеллан-психиатр. Я могу перестроить ваш мир так, что это спасет вас всех. Ваши дети заслуживают лучшего мира».

«Ну почему, почему ему все тогда поверили?»

Впрочем, после стольких лет работы на студии Беатрис могла ответить на этот вопрос. Он ежедневно выходил в эфир, если не в прямой трансляции, то в видеозаписях своих так называемых «Мотиваций». Только теперь она поняла, сколько лжи было в этих передачах. А ведь она сама принимала участие в создании многих из них. Не говоря уже о последнем цикле «Проект „Безднолет“. Флэттери верили потому, что он не давал ни минутки передышки и всех настолько отвлек насущными проблемами — голодом, поиском работы, самой работой, — что ни у кого не оставалось времени подумать и проанализировать то, что происходит на самом деле.

Флэттери стал самым кошмарным демоном в этом населенном демонами мире, но, в отличие от всех остальных тварей, он был человеком. И, что еще хуже, он был оригиналом человека — его гены никогда не подвергались ни вмешательству келпа, ни искусственным мутациям, изуродовавшим половину населения планеты. Теперь Беатрис понимала, почему он сумел так высоко подняться. Пандорцы сами ему помогли. И она была в числе самых активных помощниц. Сейчас, пойманная в ловушку, она тихо радовалась тому, что люди Бруда никак не могут добиться чистого сигнала передачи. Ей это может ой как пригодиться.

«Если я скажу все, что написано в шпаргалке, то помогу ему снова».

Пора было себе признаться, в чем именно она помогала Флэттери. Нет, она не помогала ему справляться с социальными и геологическими потрясениями. Она не помогала ему переселять жителей органических островов, разбившихся о поднявшиеся из воды скалы, или спасать морян, чьи подводные города ломались как скорлупки при сминании земной коры.

«Я помогала ему готовить побег. Он строил свое жестяное яйцо вовсе не для того, чтобы разведывать новые планеты. Он строил себе личный корабль».

Беатрис выругалась сквозь зубы и треснула кулаком по консоли. Так, спокойно. Консоль может еще пригодиться. В тусклом стекле экрана она увидела отражение незнакомого женского лица. Волосы были черными и всклокоченными. Под налитыми кровью глазами лежали темные круги. Землистый цвет лица, запавшие щеки и в центре этого кошмара — красный нос. Она машинально протянула руку, чтобы вызвать на помощь Нефертити, но рука замерла на полпути. Никогда уже Нефертити не будет расчесывать ей волосы и шептать на ухо за секунду до эфира: «Ты сногсшибательна, Би! Срази их наповал!»

И кулак снова в ярости обрушился на консоль. Леон приподнял голову, глянул в сторону Беатрис и тут же снова уткнулся в схемы. С выходом в эфир что-то не ладилось. Он и его люди еще не успели привыкнуть к невесомости, и каждая накладка, вызванная непривычной обстановкой, злила их все больше и больше.

Беатрис понимала, что если прочтет текст так, как ей написали, то поможет не только Флэттери, но и Бруду. Но вот эта ноша была ей уже не под силу. Сейчас Бруд занят транспортировкой ОМП на станцию. Какое счастье, что хоть этого она не видит! Если Леон не успеет отладить технику до возвращения капитана, тот просто взбесится. Беатрис даже представить себе не смела, каков капитан Бруд в гневе.

Дварф Макинтош был нормальным человеком, точнее, голубоглазым клоном из гибербака, а Беатрис была островитянкой почти без отклонений от нормы. В течение нескольких поколений одни мутации сгладились, другие закрепились, но в результате стало рождаться все больше островитян, близких к человеческому стандарту. Похожих на Флэттери и Макинтоша. Один их внешний вид уже давал пришельцам право управлять аборигенами.

«Но ведь Флэттери нельзя назвать нормальным в полном смысле слова. В его мозгу что-то не так устроено. Нормальные люди не уничтожают представителей своего вида».

Беатрис знала историю генетического геноцида, проведенного Хесусом Льюисом. И ее собственная семья пострадала от его последствий. Теперь она наконец-то поверила в слова Бена, обвинявшего Флэттери в порабощении всей планеты. Он превратил и островитян, и морян в рабов, и чем страшнее был спровоцированный им же самим голод, тем крепче была его хватка на горле Пандоры.

Последние двадцать пять лет были временем беспрерывной череды катастроф планетарного масштаба: корни келпов сминали земную кору, и она вздымалась, формируя первые островки суши. В результате этих мощных горообразующих процессов большинство морянских городов было разрушено, а большинство плавучих островов разбилось о скалы. Ее остров тоже так погиб. Беженцы были вынуждены поселиться на диких, необжитых землях и заново, после трехсот лет морских путешествий, учиться выживать на суше. Но Флэттери не помог им, он только добавил новых проблем.

«Эта планета восстала против нас. Она хочет нас уничтожить, — сказал Беатрис Мак, когда они познакомились. — Но мы не дадим ей этого сделать».

Но Мак никогда не выступал против Флэттери открыто. Он предпочел остаться в комфортабельных условиях орбитальной станции, где мог вкусно есть, сладко спать и грезить о полетах к дальним звездам. Но кроме этого, он стал главой Контроля над течениями и самым главным специалистом планеты по изучению ее самого загадочного аборигена — келпа. Ему было нелегко расставить приоритеты в своей работе.

«Келп — изумительнейшее создание, — признавался он Беатрис. — Но Контроль над течениями нам просто необходим. Если нам не удастся наладить поставки пропитания, люди перемрут от голода. Контроль над келпами сильно облегчает нам жизнь, а в таких делах результат превыше всего».

А потом он изобрел «сеткомастер» — навигационную сетку, которая позволила следить за навигацией с орбиты и переместить штаб Контроля из морянского города в космос. Несмотря на то что во время последнего землетрясения подводный комплекс сильно пострадал, в нем осталось несколько действующих лабораторий, продолжающих изучать течения. Благодаря сетке регулировкой всех течений на полушарии мог управлять один человек.

Два года тому назад, когда «сеткомастер» в торжественной обстановке был подключен, Беатрис стояла рядом с Маком в качестве почетной гостьи. И хотя официально ее пригласили как известную журналистку, она предпочитала думать, что Мак, приглашая ее, больше думал о себе, чем о работе. Стоило ей появиться, как в его голубых глазах вспыхнули искорки, и с тех пор они частенько вместе гуляли по коридорам станции, любуясь сквозь прозрачные потолки звездами. А затем случайные прикосновения, нежные пожатия рук плавно перетекли в любовный роман.

«Надеюсь, что у нас еще будут такие прогулки», — подумала она и всхлипнула, проглотив слезы.

Над входным люком загорелась красная лампочка, и Беатрис вздрогнула от неожиданности. Это был студийный аналог дверного звонка, дублировавшийся на всех рабочих консолях. Во время записи люк всегда был заблокирован.

«Кто-то хочет войти».

Но кто бы это ни был, он не из отряда Бруда. Беатрис поняла это по тому, как побледнело и вытянулось лицо Леона.

«Это Мак! — взмолилась она. — Пусть это будет Мак!»

— Ни с места! — ткнул пальцем ей в грудь Леон, отбросив прежнюю предупредительность. — Я сам этим займусь. Ваш текст появится на экране в считанные минуты. Текст стандартный. Я заменяю режиссера, и вы должны подчиняться моим указаниям. И выполнять их полностью.

Затем он подплыл к люку, пристегнулся поясом к скобе, нажал кнопку интеркома и объявил:

— Идет запись! Вход запрещен для всех, кроме персонала студии.

Беатрис задержала дыхание. Значит, они собираются работать при закрытых дверях. До сих пор на студии присутствие аудитории только поощрялось. Никто и никогда не запрещал работникам станции в свободное время зайти и посмотреть на съемку.

— Я Спад Солеус из Контроля над течениями, — раздался высокий голос, напоминавший о недавнем счастливом времени, и вызвал у нее непроизвольную улыбку. — У нас ЧП. Доктор Макинтош должен немедленно обсудить ситуацию с Беатрис Татуш.

От этих слов сердце Беатрис затрепетало в груди, а на щеки вернулся румянец. Зато ладони мгновенно вспотели.

— Она в прямом эфире. Передайте доктор Макинтошу, чтобы подождал.

— Он не может ждать. У нас полетела связь, и сетка может разладиться в любую минуту.

— Но у нас приказ. — Судя по тону, Леон уже начал терять терпение. — Разве что после программы…

— Но доктор Макинтош командир орбитальной станции! — заявил Спад. — И он действует по приказу Флэттери. Сетку нужно восстановить немедленно! Нам нужно воспользоваться вашей аппаратурой, и Беатрис Татуш нам нужна для консультации. Должен вам напомнить, что все энергоснабжение станции контролируется нашими службами и мы можем обесточить вас в любую секунду.

— Подождите минутку, — уже более вежливым тоном сказал Леон. — Я попробую что-нибудь сделать.

Он выключил интерком и прижался лбом к переборке.

— Вот дерьмо! — Он с размаху стукнулся лбом об стенку, и только ремень удержал его от полета через всю студию. — Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!

«Молодец, Спад!» — подумала Беатрис. Он ведь наврал Леону про энергоснабжение. Да, некоторые кабели действительно шли через помещения Контроля, но далеко не все. Эту студию Беатрис оборудовала с помощью Мака, и никто не знал всех тонкостей ее устройства так, как они вдвоем. А Леон здесь вообще был чужаком. Кроме того, у него и так голова шла кругом от всех навалившихся проблем. Но без приказа капитана Бруда он и шагу не смеет ступить. А вызвать Бруда так, чтобы не переполошить всю станцию, он тоже не может.

Сердце Беатрис колотилось, как сумасшедшее, а руки тряслись так, что их пришлось засунуть в карманы. Но, даже несмотря на опасность, дилемма, которую должен был немедля решить Леон, ее даже рассмешила.

«Вот-вот, пусть покорчится», — злорадно подумала Беатрис.

Леон вновь нагнулся к интеркому:

— Сюда не войдет ни один человек, пока мы…

— Мы можем перехватить вашу линию и переключить на себя и без вашего согласия! — перебил его Спад. — На орбите команды отдает доктор Макинтош, а он приказывает…

Леон ударом ладони отключил связь, отстегнулся и поплыл к своему столу, но, не рассчитав силы толчка, налетел на двух техников. Выпутавшись из проводов, они повисли у него на плечах и помогли опуститься в кресло.

Беатрис проскользнула к люку, включила интерком и воткнула в него штекер своего личного переговорника, запустив его плавать под потолок. Все это заняло четыре секунды. Ее манипуляций никто не заметил. Вернувшись к своей консоли, она включила личный коммуникатор и набрала номер Мака. Тут же на всех консолях студии загорелся огонек связи, и в следующую секунду над Беатрис навис разъяренный Леон.

— Я же приказал ничего не касаться! — взревел он. Теперь он больше не притворялся мягким интеллигентным редактором — перед ней во всей красе явился офицер охранки, распекающий своих подчиненных во всю мощь глотки. — Да я бы тебя с дерьмом смешал, если бы нам не нужна была твоя мордашка! Но мы сделаем все по плану, сестра! Только попытайся еще раз, и полетишь отсюда со станции без челнока, поняла?!

Беатрис спрятала довольную улыбку. Да, студия звукоизолирована, и этот тип мог орать на нее сколько угодно безнаказанно. Вот только интерком был включен, а подсоединенный к нему переговорник болтался всего в каком-то метре от орущего Леона. Чтобы изобразить испуг, ей даже не понадобилось прибегать к актерскому мастерству — слишком часто за последние сутки это было ее естественным состоянием.

— Я буду слушаться! — закричала она изо всех сил. — Только не убивайте меня, как вы убили всех остальных! Я буду слушаться!

Леон кивнул и направился к своим сотрудникам, но не успел он до них доплыть, как на станции завыла сирена общей тревоги.

Несмотря на бьющий по ушам тоскливый вой, Беатрис была счастлива. Она очень хорошо помнила по прежним учениям, что последует за этим сигналом. Четыре гудка подряд означали: «Пожар. Срочная эвакуация сектора Контроля над течениями». Студия головидения также относилась к этому сектору.

И пока Леон и его помощники метались по студии, вопрошая, что, черт возьми, происходит, Беатрис, откинувшись на спинку кресла, шептала: «Спад, я тебя обожаю!»

Власть, как и любая другая живая тварь, ради самосохранения пойдет на что угодно.

Уорд Киль, «Апокрифические записки»

Первым, что увидел Рико, шагнув в кают-компанию, были широко раскрытые остекленевшие глаза Кристы Гэлли, безвольно раскинувшейся на койке. Ее зрачки лучились зеленым фосфоресцирующим светом. Рико видел это впервые, но, сам не зная как, понял, что сейчас она пребывает в ином мире. В первую секунду ему больше всего захотелось удрать и задраить за собой люк, но он взял себя в руки и остался.

Бен распростерся на полу, сжимая одной рукой ее лодыжку. Его собственные ноги все время дергались, как у ребенка, видящего кошмарный сон. Да и сам Рико воспринимал всю открывшуюся ему сцену как какой-то ночной кошмар.

— Бен! — позвал он, не решаясь отойти от люка. Но тот не ответил.

Тогда Рико бросился на колени, склонился над своим лучшим другом и вдруг заметил, что и у Бена глаза широко открыты. Но оба, судя по движению груди, дышали. Голова Кристы была повернута в его сторону, и Рико явственно слышал ее дыхание. Рико вспомнил предостережения Операторов и не стал прикасаться к лежащим.

Он выругался сквозь зубы и полез в нагрудный карман за ампулой — небольшой розовой трубочкой длиной с фалангу его мизинца. С одной стороны из нее торчали два прикрытых изоляционными чехольчиками проводка. Рико содрал изоляцию, отбросил в коридор и развернул гранатку «усиками» от себя.

— Черт тебя побери, Бен! Операторы же предупреждали, что, стоит ей намокнуть, она сразу же начнет вырабатывать яд в три раза быстрее!

Отдача от выстрела ощутимо встряхнула его, но ему уже было все равно — вряд ли его тело понадобится ему надолго. Он вновь склонился над Беном.

— Ты только дыши, — шептал он. — Ты, главное, не переставай дышать!

Рико обернулся, взглянул на Кристу и сам удивился той ярости, что охватила его при виде этой хрупкой девушки. Умом он понимал, что не столько ее ненавидит, сколько боится, но организм не улавливал разницы и продолжал фонтанировать адреналином.

«Если она его убила, то я…»

Здравый смысл не позволил Рико закончить эту мысль.

Из груди Кристы вырвался стон. Звук показался Рико каким-то потусторонним, и он почувствовал, как по спине поползли мурашки.

— Криста? Ты меня слышишь?

Она еле заметно пошевелилась, словно преодолевая сопротивление собственного тела. Затем закрыла лицо руками, словно заслоняясь от удара, и беззвучно прошептала одно слово. Но по движению ее губ Рико понял, что она сказала «Флэттери…»

Казалось, что фраза не окончена, и он стал ждать продолжения. Тело Кристы вытянулось, оцепенело и до Рико явственно донесся шепот:

— Он… Наркотики…

— Флэттери пичкал тебя наркотиками?

Криста опустила веки, что, видимо, означало «да».

— Так это он сделал тебя ядовитой? Он, а не келп?

И вновь она подняла и опустила веки.

«Летучая рыба» сделала резкий поворот, и Рико швырнуло на пол. Он судорожно вцепился в ближайший ремень и постарался подобраться поближе к переборке. Какое-то время суденышко вертелось, как юла, но затем выровнялось.

Металлическая обшивка амфибии скрипела и стонала, похоже, ей приходил конец.

«Келп играет с нами! Он знает, что Криста здесь!» — пронеслось в голове у Рико.

Криста болталась на своей койке, пристегнутая страховочными поясами и мокрая до нитки. Рико одним прыжком оказался рядом с ней и до тех пор, пока амфибия не перестала метаться, удерживал ее за ремни, следя, чтобы девушка не ударилась о стенку. Затем наступила пауза. Значит, можно перевести дух и оглядеться.

Рико обернулся к Бену и попытался, не прикасаясь к нему, понять, насколько серьезен его транс. Бен дышал легко, и на его щеках играл обычный румянец. Более того — он непроизвольно повернулся на бок и протянул руку к Кристе. После их бредового разговора Рико истолковал это как добрый знак. И все же залез в нагрудный карман Бена и достал вторую ампулу — для Кристы. Ее глаза то и дело закатывались, а пальцы правой руки растопырились: то ли она дает отпечатки пальцев, то ли отталкивает что-то от себя…

Рико не решился стрелять в девушку. А через несколько секунд она и сама успокоилась.

— А что, если… — спросил Рико сам себя. Операторы предупреждали его, что антидот может быть опасен, если его ввести лишь одному из двоих, которые могут соприкоснуться. Например, человеку ввести, а келпу — нет. Так, может, ей этот антидот вообще вреден?

«А может, химия ее тела изменилась именно потому, что Флэттери пичкал ее своей отравой? А вдруг этот антидот в больших дозах может… убить ее?»

Но Рико колебался не только поэтому, его страшило то, что она сотворила с его лучшим другом. Сам Бен не мог сказать, что с ним сделалось. И тут Рико понял, что будет ждать развития событий, чтобы понять, стоит ли стрелять вообще. И ждать долго не пришлось: глаза Кристы вновь засветились зеленым, а пальцы растопырились в отталкивающем жесте. И Рико приготовился всадить в нее заряд.

«А ведь Флэттери это понравилось бы, — вдруг отпечаталось в его мозгу. — Он был бы просто счастлив объявить всему миру, что ее святость Криста Гэлли убита Тенями».

И вдруг Рико как-то сразу, в одну секунду, осознал, увидел все пружины этой хитрой махинации. Сверкнувший в его мозгу свет тут же был продублирован разноцветным мерцанием, вспыхнувшим за плазовым окном кают-компании.

— Да, я понял. — Рико говорил это для Кристы, хотя и не был уверен, что она слышит. — В этом есть смысл. Он сделал тебя настолько ядовитой, что никто не смел и близко подойти. А затем публично заявил, что во всем виноваты келпы. Я правильно понял?

Она лишь слабо кивнула и устало опустила веки. Теперь ее тело обмякло, расслабилось, и Рико готов был поклясться, что причиной этому был не антидот.

Коридор залили разноцветные потоки света, и амфибия забилась, словно в конвульсиях: оказывается, она уже всплыла и Эльвира прочищала дюзы, чтобы поскорее подняться в воздух. Каждый рывок машины исторгал из груди Кристы стон, а по щекам девушки струились обильные слезы. И Рико вдруг захотелось ее успокоить. Только сейчас он понял, что Флэттери использовал Кристу, так же, как и всех, кто его окружал. И что ее жизнь в Теплице была отнюдь не райской.

«Она была там такой же рабыней, как все мы. Диковинкой из кунсткамеры. А он сделал из нее чудовище».

— С тобой когда-нибудь случалось что-нибудь подобное?.. Ну, до того, как Флэттери стал тебя накачивать своими снадобьями.

Она молчала, лишь зрачки двинулись слева направо и обратно.

— Я думаю, он надеялся, что твой яд убьет нас. После чего он заберет тебя и раскричится на весь мир, какой он герой и какая ты ядовитая гадина! И если бы я выстрелил в тебя этим антидотом… — Рико осторожно убрал ампулу в нагрудный карман, — ты умерла бы и он раструбил бы на всю планету, что мы тебя безжалостно убили. И тогда весь народ Пандоры поднялся бы против нас…

Криста вновь опустила веки. Внезапно Бен издал слабый стон.

— Рико, как у вас? Порядок? — спросила по интеркому Эльвира.

Бен попытался что-то сказать, но, поняв, что пока ему это не удастся, просто слабо кивнул. Криста тоже кивнула, но сумела выговорить чуть слышное «да».

— Я их накачал разными лекарствами, — усмехнулся Рико. — Им пока не очень хорошо, но скоро станет лучше. Здесь мне делать больше нечего, так что скоро я присоединюсь к тебе. Ты собираешься полетать или поплавать?

— Как получится. Ты бы приглядел за штурвалом.

— Иду! — радостно отозвался Рико. Он уже убедился в том, что Бену с Кристой ничего не угрожает и их со спокойной душой можно оставить в кают-компании.

И все же на прощание он сообщил:

— Интерком оставляю включенным. В случае чего немедленно сообщите мне, о'кей? А когда Эльвира меня отпустит, я вернусь.

Криста снова растопырила пальцы и выговорила:

— Келп… он счастлив…

— Келп счастлив? — Рико воздел руки и произнес с нескрываемым сарказмом: — Ну тогда и я счастлив! …А ты-то откуда знаешь?

Она пошевелила пальцами и с трудом изрекла:

— Сво-о-бода.

И повторила, тщательно артикулируя это слово:

— Сво-бо-да!

Рико глянул в плазовое окно и остолбенел при виде внезапно пришедших в движение повсюду, насколько хватало взгляда, келпов, прежде столь бездейственных и столь прекрасных теперь в свете двух солнц Пандоры. Алки — меньшее из двух — с год назад начало пульсировать, и до сих пор его пульсация пронизывала планету. А от горизонта к ним приближалась темная туча. Ближайший келп поспешно собрал слоевища и нырнул в глубину.

— Ну совсем как малек в ванне, — рассмеялся Рико.

Еще ни разу в жизни он не видел такие… разумные келпы.

— Надеюсь, что ты права, — пробормотал он себе под нос. — Да я уверен в том, что ты права. Келпы помогут нам гораздо больше, чем Флэттери со всеми его посулами.

Рико уже совсем собрался уходить, но вдруг вернулся и потряс за плечо сначала Кристу, а потом Бена.

— Мы пробьемся, дружище, — шепнул он Бену.

Впрочем, он сказал это не столько для друга, сколько для себя.

Вернувшись в рубку, Рико включил интерком и вызвал кают-компанию. Умом он понимал, что его друзья в безопасности, но ему самолично хотелось в этом убедиться.

— Мне неприятно об этом говорить, но, похоже, что именно Контроль спас наши задницы, — признался Рико. — Келп уволок нас на глубину и попытался содрать с нас обшивку своими сучьями. Но вмешался Контроль, келп задергался и отпустил добычу. А затем они сумели как-то дать келпу по башке, и он прочухивается до сих пор. Но что бы они ни сделали, мне это понравилось. — Рико проверил показатели датчиков и заговорил снова: — Похоже, келп сбил своей собственной пульсацией нашу сетку. Но теперь все постепенно налаживается. Я отключил охлаждающую систему, чтобы сэкономить топливо, так что вы оба можете греться где-нибудь поближе к моторам. И поскольку мы все здесь от рождения дышим воздухом, я надеюсь, что вытащу вас из этой переделки.

Сообразив, что не все здесь дышали воздухом с рождения, он прервал связь и задумался. Но его тягостные размышления прервала активная деятельность Эльвиры, готовящей амфибию к полету.

«Бену об этом пока знать необязательно, — решил Рико. — Да и мне тоже, если честно».

— Поболтай со мной, дружище. О чем угодно.

— Рико… По… рядок…

И хотя голос, произнесший эти слова, был слабым и тихим, Рико широко улыбнулся. Амфибия мужественно пробивалась вперед, и Эльвира неустанно вызывала морфлот. Но связь отсутствовала. Лишь статические разряды били по ушам.

— На нас идет шторм, — сообщил Рико Бену. — И вскоре нам не поздоровится!

Вообще-то Рико не хотелось волновать друга сообщением о том, что шторм может их уничтожить. Да при том, что морфлот упорно молчит и все море кишмя кишит келпами, думать о шторме… Лучше подумать о чем-нибудь другом.

Любой, кто угрожает рассудку или его символической системе, угрожает целостности самого человечества.

Уорд Киль, «Апокрифические записки»

Наконец Бен очнулся, и первым, что он ощутил, были волосы Кристы. На его губах еще сохранился соленый вкус ее волос. Шум работающих механизмов свидетельствовал о том, что опасаться больше нечего. Какая вода, когда кругом воздух!

Он помнил начало разговора с Кристой. Они болтали ни о чем, шутили, и вдруг… вдруг его тело осталось, а он сам унесся неведомо куда. И после этого путешествия до сих пор не мог поднять головы. Он даже попытался звать на помощь, но ни гортань, ни легкие не повиновались. Криста лежала рядом, и ее расширившиеся от страха зрачки из зеленых стали голубыми.

«О нет! — взмолился он. — О нет, они были правы!»

Во время взлета он цеплялся за ноги Кристы, та только слабо повизгивала, но не брыкалась. Похоже, она была просто не в состоянии двинуть ногой. Бен был тяжелее и потому проще перенес перепад давления. Он собрался расстегнуть ремни Кристы, но его руки внезапно стали неподъемно тяжелыми, и он повалился рядом с девушкой. Он мог дышать и видеть, но любое движение вызывало судороги. Бен заставил себя сползти с койки, чтобы не видеть Кристу. Он положил руку на щиколотку девушки и всем телом ощутил ее судорогу. Бен вспомнил, в кармане лежит ампула с антидотом, но у него не было сил ею воспользоваться.

«Рико скажет, что я идиот», — подумал он.

Теперь, когда связь с морфлотом была утрачена, им оставалось только одно — подняться в воздух. Вот только как на это отреагируют местные хищные птички? Рико и так уже досталось. Ему только… этой каши не хватало.

«Эльвира найдет выход, у нее рукаве куча сюрпризов».

Зов пронизал Бена насквозь: он ощутил его каждой клеткой кожи, мышц и крови. Но после всего, что с ним случилось, он чувствовал себя медузой на песке и был абсолютно беспомощен. Он мог лишь дышать широко отрытым ртом и валяться на полу. Но с ним бывало и похуже. Теперь он мог беспрепятственно путешествовать по сознанию Кристы. Но Рико и пластальные переборки судна мешали ему. Они словно черный занавес окутывали мысли Кристы.

И все же он прорвался. Образы из ее воспоминаний хлынули в его мозг.

— Бен! — донесся до него издалека слабый зов Рико. Оператор еще что-то говорил, но Бен услышал только страшный взрыв, с которым антидот вошел в его тело. Зов пронизывал все тело и тем не менее Бен ощущал, как Рико теребит его, пытаясь привести в себя.

Время трепетало, словно тонкая нить, туго натянутая между ним и Рико. Стальные плитки коридора, всегда отливавшие серебром, неожиданно вспыхнули золотом. И Бен забыл обо всем.

Но теперь он понимал гораздо больше, чем прежде. В мозгу Кристы Гэлли нашли приют тысячи тысяч воспоминаний. И теперь из ее сознания в сознание Бена просачивались капли памяти, насыщающие жажду его пересохшего рта. Но разум не поддавался опьянению эмоций — лепесток за лепестком он обдирал заветный цветок, пока не обнаружил внутри готового к драке Рико Лапуша.

И все же, хотя Бен все видел и слышал, он ощущал странное отторжение от собственного тела. Что, впрочем, было скорее любопытно, чем страшно. Он вспомнил передачу, которую они готовили вместе с Беатрис, о людях, вернувшихся из объятий смерти. И все интервьюируемые рассказывали одно и то же. Они вспоминали о теплых объятиях смерти, о полном спокойствии… Но никто не упоминал о зове. Они рассказывали, как видели свои тела из разных точек комнаты. Вспоминали, как суетились медики, которые пытались заставить забиться уже остановившееся сердце. Описывали все, что происходит с душой, оставившей тело, с такой точностью, что теперь Бен мог стать крутым экспертом по этой части: он испытал все это на себе.

Однако то, что испытал он, не испытывало до сих пор ни одно тело и ни одна душа. Он ощутил себя мальком, морянским ребенком, с восторгом взирающим на светлеющую поверхность воды из лагуны келпа. Над ним светился круг чистой воды, а обрамляющие его плети келпа тоже светились и окружали мерцающий водный свод синеватым гало. С трудом вынырнув из чудесных видений и вернувшись под безжалостные лучи двух солнц, Бен заметил на стене скукоженную тень Рико. А в лагуне резвились Пловцы — легендарное племя, умевшее проходить сквозь келпопроводы голышом.

И он осознал себя Кристой, когда та была еще ребенком. Точнее, это был Бен со всеми его воспоминаниями, но он же был и Кристой-ребенком, взлелеянным келпом.

Он чувствовал, что Рико чем-то взволнован, и попытался сказать ему: «Все в порядке. Я здесь».

Но ничего не получилось. Губы не повиновались.

И тут появилась Пловчиха. Она была уже старухой, но Бен до сих пор ни разу не видел Пловцов. Он представлял их себе губастыми, как лягушки, хилыми тварями с тусклыми рыбьими глазами и хвостами вместо ног. Пловчиха приблизилась, и Бен понял, что они ровесники. С ее плеч свисал красный плащ, и она протянула Кристе несколько кусочков сырой рыбы, которую та с жадностью проглотила. Криста покинула келп, и потому Пловчиха явилась за ней из своих неведомых глубин. Но она не захотела говорить. А может, и не могла вовсе.

Откуда-то издалека, из-за сияющего кольца стеблей келпа, до Бена донесся зов Рико.

— Я устрою вас поудобнее и сделаю все, чтобы вы не замерзли, — разнесся эхом по вселенной голос оператора.

Круг лагуны над головой стал удаляться, а голос Рико — приближаться.

— Криста дышит, — сообщил голос Рико. — Не знаю, слышишь ли ты меня, Бен, но мы с Эльвирой вытащим тебя из этой заварухи. С тобой все будет в порядке. И с этой проклятой девчонкой тоже будет полный порядок. Мы уже почти вынырнули. Мы найдем, куда вас пристроить… — Рико с трудом удавалось скрывать подступающие к горлу слезы. — Мы найдем, где вас спрятать, дружище. И ты еще будешь ого-го!

Рико коснулся его плеча и вышел из каюты.

Только теперь Бен почувствовал, что может оборвать пуповину, связывающую его с келпом. И когда он представил себе, как пойдет по коридору, его захлестнула радость бытия. Но он уже чувствовал в себе силы, чтобы пересечь мостик между своим сознанием и сознанием Кристы.

Мерцание огней в коридоре и внезапный рывок судна были доказательством того, что амфибия пытается выбраться на поверхность. Бен еще подумал, что было бы глупо помереть в разгерметизированном судне, в полном сознании, задерживая в груди последний глоток воздуха. А еще ему вспомнилось, как тонул остров Гуэмос и как они с Рико чуть не погибли в тот день. А ведь тогда ему было очень страшно. Сейчас же он испытывал лишь легкую грусть и покорность судьбе.

И вдруг его пронзила новая мысль: а что, если этот нейротоксин (каким бы он ни был) парализует его дыхательные пути? Или сердце? Он очень надеялся на Рико. Уж кто-кто, а этот парень сумеет его поддержать. Бен почувствовал, как начинает приходить в себя.

«Значит, антидот работает», — подумал он.

Он снова попытался перейти мостик между своим сознанием и сознанием Кристы, но вдруг обнаружил, что вместо этого вернулся на «Летучую рыбу». Пол под ним был жестким, и он с облегчением осознал, что если слегка изменить позу, то станет лучше. Он чувствовал себя великолепно, вот только трудно было определить, кто это говорит с ним… по интеркому? Кажется, Рико. И он чем-то очень обеспокоен.

— Поболтай со мной, дружище. О чем угодно.

Бен старательно откашлялся — во рту пересохло, и говорить было трудно, но он все же сумел выговорить:

— Рико… По… рядок…

Где-то рядом вздыхала Криста — она все еще не пришла в себя.

«Интересно, а ее куда уволокло?»

— На нас идет шторм, — сообщил Рико. — И вскоре нам не поздоровится!

Бену стало смешно. Ему очень хотелось спросить Рико: «И вправду шторм? Такой крутой? А что ты называешь сильным штормом?»

Но он хохотал так, что просто сил не хватило задать эти вопросы.

Новый правитель неизбежно вынужден принижать тех, кем он управляет. Но таким образом он приобретает врагов в лице тех, кого в процессе становления новой власти оскорбил, и не находит друзей даже среди ее сторонников.

Макиавелли, «Государь»

Флэттери предпочел безопасность своих пещер прогулке под теплым солнышком. Неви и Зенц выполняли задание, секьюрити уничтожали восставших, а Криста Гэлли — где бы она сейчас ни пряталась — тоже обречена: ее судьбу будет решать директор. Флэттери улыбнулся и поднял лицо к небу. Он любил смотреть на небо. Он обожал природу. Разве можно сравнить эти вечно изменчивые формы со стерильным садиком на корабле? А на Лунбазе? О нем вообще не стоит вспоминать. Вот-вот должен начаться послеобеденный дождь. Как и остальные выжившие после гибернации уроженцы Лунбазы, Флэттери был неравнодушен к природным явлениям.

Он облокотился на парапет, тянущийся вокруг Теплицы, и стал наслаждаться видом созданной его гением деревни. Но тут ветер бросил ему в лицо удушливый запах гари. На Флэттери был красный пиджак, означающий для всех служб охраны, что он еще жив, и напоминающий всем остальным, что он — директор. Пусть они поглядят на него, бесстрашно появившегося на крепостных стенах. Пусть сообразят наконец, против кого посмели восстать.

И все же два солнца — это перебор. Сколько бы он ни прожил на этой вонючей планете, обилие солнц его раздражало. Да и все исследования его лабораторий — и геологических, и социологических, и келповедческих говорили об одном: надо уносить ноги с этой проклятой обанкротившейся планетишки! Скоро здесь такое начнется… Что дожидаться нет никакого смысла.

Одна из его секретарш вдруг преградила ему дорогу. Как, бишь, ее зовут? Вентана?

— Отчеты о возмущениях келпов, сэр. — Она помахала в воздухе стопкой бумажных листков.

Флэттери кивком приказал одному из охранников взять у секретарши материал, а сам застыл на солнцепеке, обмахиваясь шляпой. Поля белой шляпы были намеренно сделаны широкими, для того чтобы потрафить островитянам. А ее цвет, по мнению Флэттери, символизировал чистоту, правду и справедливость. Отчеты Контроля его мало интересовали. Он заранее знал, что ничего нового они сообщить не могут. К тому же между станцией и восьмым сектором стоит огромная грозовая туча. Он любил природу, но терпеть не мог солнечных ожогов. На его залысинах уже появились два угрожающе красных пятна, и Флэттери терпел из последних сил, но не чесался. Персональный врач только месяц назад избавил его от возникшего под воздействием солнечных лучей раздражения кожи, и вот опять!

«Но народ должен меня увидеть, — думал Флэттери. — Личное появление всегда действует безотказно».

На небольшом расстоянии его сопровождала тройка самых надежных телохранителей. Со стены хорошо были видны деревня, порт и часть города. Лучший обзор открывался лишь с вершин гор, на которых обосновались беспомощные заваатане. Большинство их, словно неграмотные крестьяне, верили в божественную сущность Корабля и в то, что он однажды вернется, как некий бог-машина, чтобы разрешить все их проблемы. При этой мысли Флэттери расхохотался так громко, что его телохранители вздрогнули и стали настороженно озираться.

— Спокойно, джентльмены, — помахал он им шляпой. — Вы же сами видите, что здесь нам не грозит никакая опасность. Сюда никто не заберется.

— Приношу директору свои извинения, — склонил голову Аумок, чистокровный островитянин — но мой долг состоит в том, чтобы всегда быть начеку.

Флэттери милостиво кивнул, принимая извинение. «Этот парень неплохо работает», — подумал он, а вслух сказал:

— Очень хорошо. Полностью полагаюсь на ваш профессионализм.

Если похвала и польстила Аумоку, он этого никак не проявил и продолжил бдительное наблюдение за ближайшими окрестностями.

— Но там, наверху никого нет, кроме заваатан! — улыбнулся Флэттери.

— Вы в этом уверены, сэр? — спросил телохранитель.

Впервые за десять месяцев, что он служил в охране директора, островитянин посмел оспорить мнение шефа. Флэттери только осклабился в ответ.

Последнее время заваатане действительно вели себя подозрительно: они стали частенько бродить под стенами и по пляжу группками, в которых всегда было одно и тоже количество монахов. Но всегда это были разные люди. На курсах подготовки капеллан-психиатров он изучил историю подавления неортодоксальных религиозных объединений. И присутствие в такой близости от его Теплицы неизвестного количества враждебно настроенных элементов, к тому же в физической подготовке превосходивших большую часть его охранников…

«Как они быстро бегают по своим горным тропкам! И зачем им это?»

Флэттери все же решил ознакомиться с отчетами Контроля о странном поведении келпов и о передвижении судна голостудии.

— Итак, Марта, как вы считаете, их удастся поймать?

Его офицер связи — невысокая толстушка, выглядевшая в своей синей форме довольно смешно, закусила губу. Флэттери как-то переспал с ней и убедился, что на ощупь она много приятнее, чем на вид. Лет пять назад, впрочем, она была очень даже ничего. Начинала она свою карьеру рядовым телохранителем, но затем проявила достаточно серьезные познания в радиоаппаратуре и электронике. Так что, когда она подала заявление на должность в отделе связи, Флэттери не думая его подписал. К тому же, убирая ее подальше от себя, он пресекал все сплетни о новой пассии директора.

— Я… Не знаю, что и сказать, — наконец выговорила она. — «Жучок», который я поставила к ним на судно, работает отлично, и, судя по его показаниями, судно легло на обратный курс и…

— Вы думаете, они идиоты? — перебил ее Флэттери. — Я приказывал подсадить «жучка» прямо на Кристу Гэлли или исхитриться запихнуть его ей внутрь, а вы сунули его куда попало! Судя по показаниям Контроля, ваш «жучок» сейчас мирно плывет в порт на грузовике, везущем несколько тонн дохлой рыбы.

Офицер побледнела и словно сделалась ниже ростом. Флэттери позабавил ее растерянный вид.

— Я боялась… — призналась Марта. — Я побоялась к ней прикоснуться.

Она опустила голову, словно подставляя шею под карающий меч. Скопившиеся в ямках ключиц капельки пота ярко сверкали в безжалостных солнечных лучах. Перед штормом всегда так жарко и стихает малейший ветерок. В воздухе уже запахло дождем.

Флэттери вспомнил их единственную приватную встречу. Это тоже было днем, и жара стояла такая, что их тела были скользкими от пота. Его густая черная поросль на груди буквально приклеилась к ее маленьким тогда белым грудкам. Тогда она его не боялась. Ну разве самую малость. И то был благоговейный страх. Да, тогда все было проще.

«Черт побери! Чего это я опять впал в сантименты?»

Флэттери выпрямился во весь рост, сразу став выше Марты на две головы, и рявкнул:

— А вам мало моих заверений, что она абсолютно безопасна?

Офицерша судорожно кивнула, но так и не подняла головы.

Флэттери был доволен собой: если даже эта, так хорошо знающая его женщина боится Кристы Гэлли, то что говорить об остальных! Они должны просто трепетать от страха. Отличная была идея — начать накачивать ее нейротоксинами! А кроме того, он успел озаботиться и еще одним новым фокусом, благодаря которому Гэлли уже должна лежать в состоянии полной кататонии. Так что далеко она не убежит, вернется как миленькая!

Сейчас благодаря последним инъекциям нейротоксин должен буквально брызнуть у нее из всех пор, и тогда столь давно созданная Флэттери легенда об ее ядовитости наконец станет правдой, в которой любой (а в данный момент в первую очередь его враги) сможет убедиться на собственной шкуре. Только он, директор, может ее спасти. Очень скоро Тени убедятся, что украли настоящее чудовище, и попытаются поскорее от нее отделаться.

«Химия способна творить чудеса!» — подумал Флэттери с улыбкой и заговорил отеческим тоном:

— Я понимаю ваш страх, Марта. Самое главное, что ее неумелые попытки обмануть нас не достигли успеха. Доложите о понесенных нами потерях.

Внезапно вспыхнувшие лучи двух лазерников заставили на секунду обоих собеседников зажмуриться. Открыв глаза, Флэттери обнаружил, что его охранники зажарили парочку спускавшихся со скал рвачей-капуцинов.

— Интересно, а…

Но он так и не закончил фразу вслух. «А если эти заваатане уже научились дрессировать рвачей?»

— Мне нужна карта основных мест обитания рвачей, скоординированная с ближайшими к ним монастырями заваатан.

Марта кивнула и стала расстегивать висевший на ремне чехол переговорника. Аумок тут же развернулся и впился глазами в ее руки. Марта так и не заметила, что, пока аппарат связи не блеснул в солнечных лучах, дуло лазерника телохранителя было нацелено ей в голову. Не торопясь, она набрала код своей личной связи.

Флэттери знал кое-что об истории заваатан, но по сравнению с тем, сколько ему хотелось бы знать, это было чудовищно мало. Они были хорошо организованы, но вели себя довольно спокойно. Если бы они еще не совали носы во все дыры… По слухам, они незаконно выращивали на побережье различные овощи и зерновые, а затем раздавали урожай беженцам. Флэттери это здорово мешало, так как ослабляло его основанное на страхе голода влияние. Но ему не хватало полиции, чтобы охранять объект и Теплицу и одновременно ежедневно устраивать облавы на территории в несколько тысяч квадратных километров. «Безднолет», вне всякого сомнения, был гораздо важнее.

Один из солдат приблизился к стене, размахивая только что снятыми шкурами рвачей, и Флэттери одобрительно кивнул.

«Заваатанам меньше достанется», — подумал он.

Он мысленно поставил галочку, чтобы не забыть отдать шкуры на анализ: где эти рвачи выросли, с кем общались, что ели, когда и почему.

— Что слышно о ходе военных действий, — обернулся он к Марте.

— Периметр практически полностью под нашим контролем.

Офицер связи надавила пальцем на бледный участок кожи за ухом, где был имплантирован приемник.

— Почему-то идут большие помехи. В городе ущерб минимальный. Часть зданий повреждена, но им, как обычно, потребуется в основном косметический ремонт. Палки и камни — плохая защита от лазерников. Арестованных собирают во внутреннем дворе.

Она замолчала, прислушиваясь к дальнейшим сообщениям.

— В первую очередь доложите о положении дел на энергостанции, в порту и с навигационной сеткой, — приказал Флэттери.

Марта пробормотала несколько слов в микрофон передатчика и из бесстрастного комментатора в секунду превратилась в растерявшуюся женщину. Текущая из имплантанта через среднее ухо прямо в мозг информация ошеломила ее настолько, что она вновь склонила голову, словно не в силах была вынести ее бремя.

— На энергостанции скопились огромные силы противника. Атаковавший наши части охраны отряд секьюрити осуществил прорыв и закрепился вне зоны действия наших лазпушек. Меньше чем в километре оттуда находится лагерь беженцев, где собираются отряды в поддержку бунтовщиков.

— «Операция Эйч»! — рявкнул Флэттери. — Обработайте их с воздуха.

Марта еще больше побледнела и, чтобы ее не подслушали телохранители, перешла на шепот:

— «Операция Эйч», сэр… Но ведь в лагере останется полно свидетелей… И они будут знать, что бунтовщиков поджарил не дирижаблик, а…

— Используйте цепеллины, — приказал он. — У нас есть несколько штук в ангаре, которые выглядят точь-в-точь как эти твари. Поднимайте их в воздух! О свидетелях позаботимся позже. Я хочу, чтобы всех бунтовщиков — и военных, и беженцев — немедленно уничтожили! Понятно?!

Марта кивнула, и ее пальцы забегали по кнопкам передатчика.

— Что в порту?

— Порт в рабочем состоянии, сэр. Все суда движутся в соответствии с расписанием. Много пострадавших, но все потери возмещаются из вспомогательного состава. Челнок с ОМП вылетел по расписанию и прибыл на орбиту. Контроль над течениями сообщает, что отменил электрообработку келпа, так как, хоть сетка в секторе восемь в данный момент пока и не поддается восстановлению, келп больше не проявляет открытой агрессии.

«Отменил?!»

Вот когда Флэттери пожалел, что врал Макинтошу! Он-то был уверен, что келп сдастся, если его достаточно долго лупить электроразрядами. Ему бы никогда не пришло в голову, что Макинтош прекратит обработку.

«Идиот! О чем он только думал, оставляя келпа в сознании? Он что, не знает, сколько нам нужно действующих келпопроводов?»

Флэттери глубоко медленно вдохнул носом воздух и также медленно выдохнул через рот.

— Это помогло?

— Несколько торговых судов пропало без вести. Остальные уже на поверхности и возвращаются в порты, так как приближается шторм.

— Прикажите доктору Макинтошу немедленно восстановить келпопроводы в этом секторе или я это сделаю сам, своими методами. Даю ему на все один час.

— Слушаюсь, сэр.

Настроение Флэттери сильно подпортилось. В центре Калалоча сверкнули две небольшие вспышки и через секунду послышался грохот взрывов. Директор жестом подозвал к себе одного из охранников.

— Пусть из захваченных главарей бунта выжмут все что можно. Впрочем, я не ожидаю, что мы узнаем что-то особо интересное. Остальных загоните вон туда, — он указал на обрыв, находящийся на полпути к монастырю. — Пусть полюбуются на то, что натворили. Это у вас не займет много времени.

Из всего, что сообщила Марта, больше всего его заинтересовали сведения о келпе. Он сплел такую хитрую сеть небылиц, легенд и откровенной лжи вокруг Кристы Гэлли, что уже сам запутался, что в созданном мифе правда, а что — его выдумки. Когда-то он приказал ее изолировать от келпов, руководствуясь скорее интуицией, чем на проверенными данными, и теперь убеждался в том, что интуиция его не подвела.

«Келп ее учуял!»

— Я приказала Контролю над течениями применить хирургическое вмешательство, — сообщила Марта. — За час они должны восстановить сетку любой ценой. Я объяснила им, что это жизненно важно.

— Может быть, необходимо просто уничтожить это становище?

— В этом нет нужды. Келп как неорганизованная толпа — стоит ему нанести малейший вред, как он тут же приходит в себя и успокаивается. Конечно, этот сектор пока не будет столь эффективно работать, как прежде, но, по крайней мере, станет проходимым.

— Когда его подрежут, проследите, чтобы образцы тканей доставили в лабораторию на предмет полного анализа. Необходимо выяснить, как ему удалось противостоять обычным средствам воздействия. Все обнаруженные новые химсоединения отправить в токсинохранилище.

— Заваатане, сэр… Не считаете ли вы, что было бы политически правильным…

— Отдать им обрезки этого келпа? — фыркнул Флэттери. — Нет уж, пусть сами собирают. Я не желаю иметь ни малейшего отношения к их ереси. Кроме того, я хочу, чтобы токсины были только у меня в руках. Я еще устрою хороший сюрприз этим, как их называет Неви, паразитам.

Марта вновь защелкала кнопками переговорника.

Флэттери не сомневался, что келп почувствовал присутствие Кристы Гэлли. Как иначе объяснить его внезапный бунт? И случилось это сразу после того, как амфибия Озетта избавилась от подсаженного Мартой «жучка».

«Келп учуял ее, как только „жучок“ попал в воду», — резюмировал Флэттери и снова улыбнулся. Да, завидовать тем, кто сейчас находится на борту «Летучей рыбы» не приходится: уж келп заставит этих Теней побледнеть!

— Что там у нас с остальными летательными аппаратами? — спросил он Марту.

— Погода ухудшается, сэр. Очень плохая связь и высока вероятность аварии. В пределах досягаемости в воздухе патрулируют два «Кузнечика», но они очень хрупкие и не могут летать на большие расстояния. У вас есть для них приказы, сэр?

— Пусть ведут наблюдение, насколько позволяют погодные условия. Я хочу знать, куда двинутся беглецы, когда у них начнутся еще большие неприятности. Неви вот-вот должен до них добраться.

Флэттери машинально отметил, как вздрогнула Марта при одном упоминании имени его спецагента.

«Это одно из его главных достоинств, — подумал Раджа. — При одном упоминании его имени людей уже пробирает дрожь».

Он отпустил Марту и вновь возвратился к созерцанию раскинувшегося перед ним пейзажа. Это было его царство. Невдалеке металлически поблескивала живая изгородь из вихи; их острые, словно кинжалы, листья жадно тянулись к Алки, поливавшему их живительным потоком ультрафиолета. Этот кустарник заменял любую колючую проволоку, и поэтому Флэттери распорядился высадить по всему периметру эти восхитительные кустики. Два века семена этого удивительного растения мирно дремали на дне океана, дожидаясь, когда на планете вновь появится суша. И дождались. Теперь буйные заросли служили отличной защитой от любых хищников, как многоногих, так и двуногих.

Сейчас в их ветвях резвилась стайка бегунов-нагульников. И хотя эти многоножки были плотоядными, с человеком они старались не встречаться. Они вообще предпочитали падаль. Этот вид (как и некоторые другие) выжил благодаря тому, что сумел пробраться на органические острова и прятаться на их периферии. Кое-кто из бедноты даже пробовал с голодухи ловить их, но занятие это было очень опасным. Два года на этом самом месте, прямо под обрывом, на глазах Флэттери стая этих тварей накинулась на старика-островитянина и задавила массой. Пока старик охотился за половиной стаи, вторая пряталась под скалой, чтобы напасть на охотника. Как только он приблизился к засаде, многоножки взобрались на него, и он под тяжестью копошащихся тварей рухнул на землю. Все произошло в течение нескольких блинков, и Флэттери надолго запомнил этот урок. Он приказал выжечь все гнезда бегунов-нагульников в округе и передать их обжаренные трупики жителям деревни. Это был красивый политический жест.

Но директор знал, что все твари и растения, которые хорошо умеют защищаться, могут быть использованы для защиты Теплицы. Его садовник отлично разбирался не только в растениях, но и в животных, и теперь помимо изгороди из вихи еще одну линию обороны составляли гнезда бегунов-нагульников. А еще одну стаю поселили со стороны тропы, ведущей в горы. Флэттери частенько любовался теперь по вечерам, как черные, сверкающие на солнце многоножки резвятся в поблескивающих металлом ветвях вихи.

— Смотрите! — крикнул один из телохранителей и указал на подкрадывавшегося к стайке рвача. Охранник установил лазерник на максимальную мощность и прицелился, но Флэттери знаком остановил его.

Последние двадцать метров до своей жертвы капуцин преодолел тремя огромными прыжками и набросился на нее, урча от голода. На секунду стая словно оцепенела, и рвач успел схватить и проглотить несколько многоножек, но оказалось, что пауза понадобилась бегунам для того, чтобы принять решение и перегруппироваться. В следующую секунду рвач исчез под черным сверкающим живым ковром и рухнул прямо в куст. Флэттери взглянул на собирающиеся над морским горизонтом тучи и мечтательно улыбнулся:

— Красота-то какая! Чудо как красиво!

Мы нечто большее, чем сами способны измыслить.

Прюденс лон Вейганд, доктор медицины,

пятая копия, маточный экипаж безднолета «Землянин».

Пока директор любовался, как бегуны-нагульники до костей объедают труп рвача, за ним, в свою очередь, наблюдал заваатанский старец Твисп. Это зрелище напомнило ему о тех временах, когда он был простым моряком. Пыльца все еще действовала, и в мозгу старика во всех деталях высветилась картина, как стая мальков поскребучек на его глазах с быстротой молнии сожрала мури, превышавшую их размерами во много раз. С тех пор Твисп научился относиться к поскребучкам с уважением. Так же, как и впоследствии к бегунам-нагульникам.

«Маленькие шустрые бандиты», — думал он о тех и о других. Но была у них одна особенность, о которой Твисп не мог думать без смеха: их крошечные пенисы в процессе спаривания отрывались и оставались в теле самки — таким образом, сперма всегда достигала матки, что обеспечивало выживание вида. Новый пенис у самца вырастал за несколько недель.

На Пандоре среди мужчин даже появилось что-то вроде нового вида спорта: поймать бегуна-самца и оторвать у него причиндалы. Приготовленные на пару, они считались одним из самых изысканных деликатесов, и ходили слухи, что сам директор не брезгует салатом из «нагульнячьих пипок». Но поймать даже одну многоножку было нелегко, и многие охотники возвращались не только с пустыми руками, но порой и недосчитавшись собственных пальцев.

Эти твари были настоящей хорошо организованной бандой — они всегда оставляли половину стаи в засаде. Еще большее сходство с грабителями с большой дороги придавало им то, что верхняя половина их мордочек была черной, словно они носили маски. Твисп никогда не слышал, чтобы бегуны-нагульники нападали на человека первыми, но стоило их разозлить, как они моментально и безжалостно атаковали. Сам он никогда не пытался испытывать их терпение.

Он уважал этих маленьких тварей за их умение моментально объединяться против общего врага. Кроме того, если одна особь из всей стаи начинала ощущать голод, это чувство передавалось всем. Тени уверяли, что со временем все жители Пандоры сумеют сплотиться, как бегуны-нагульники.

— И это время пришло, — глядя на Флэттери, прошептал Твисп.

Эти слова унесло порывом ветра, и в его крови было еще достаточно пыльцы, чтобы услышать грозную музыку зарождающегося вдалеке шторма.

«Да-а-а!» — простонал ветер, как всегда на открытом пространстве. Только в пещере за надежным плазом прорвавшийся иногда сквозь люк порыв жалобно выл: «Не-е-ет!» В первый раз Твисп явственно услышал это тридцать лет назад. Тогда рядом была женщина, которую ему вряд ли удастся забыть. И тот ветер оказался прав, как, впрочем, и сегодня.

Бегуны-нагульники покончили с трапезой и, позевывая и облизываясь, лениво расползлись по кустам. Даже отсюда были видны их узенькие алые язычки.

Твисп обучал монахов своего клана, все время держа в голове образ стаи нагульников. Заваатане так же, как и отряды Теней в каждом поселении, уже были подготовлены к восстанию. И все же где-то на подсознательном уровне старик понимал, что сражаться надо иными методами. И он спросил у ветра:

— Как я могу спасти их всех… включая Флэттери?

Ветер мгновенно стих, и на долину обрушилась жара.

Твисп уже давно знал, что Флэттери приручил несколько стай бегунов-нагульников, а все остальные уничтожает. Неустанное наблюдение за Теплицей принесло немало плодов: так Твисп точно узнал, где находятся секретные гнезда «директорских» бегунов, а также где у них выходы на поверхность. Терпеливо и внимательно изучал он эти живые мины, раздумывая, как бы в нужный момент развернуть их против Флэттери и его клики.

Картина гибели рвача отвлекла его внимание от куда более трагических сцен: сотни людей — покалеченных, обожженных — все еще выбирались из дымящихся руин того, что еще утром было Теплицей. Повсюду валялись трупы. Восстание голодных против общего врага было так же неизбежно, как накапливающий силы за горизонтом шторм. Твисп наблюдал за ползущими по тропинке кучками беженцев, надеющихся укрыться за безопасными стенами монастыря.

«Новые рекруты. Для нас и для Теней».

Но улыбка его была скорее угрюмой, чем радостной. Пандорцы никогда не отличались воинственностью: слишком мало было на планете людей и слишком много демонов. Даже доведенные голодом до отчаяния, пандорцы всеми силами пытались избежать необходимости воевать с такими же людьми, как и они. Исключение составляли охранники, которым Флэттери очень хорошо платил именно за это. Болезнь, от которой Твисп, как ему казалось, отделался много лет назад, вновь дала о себе знать, стоило ему только взглянуть на Флэттери.

— Я ведь тоже когда-то поначалу поверил в него, — прошептал монах. — Разве я был не прав?

Но он знал ответ ветра еще до того, как услышал его. Тогда он был слишком ленив и надеялся найти кого-то, кто будет думать за него, кто будет заботиться о нем и принимать за него решения. Как и многие другие, он мечтал только об одном: жить тихо и спокойно.

Но потом произошли такие события, что его терпение превратилось в лохмотья, как нынче его монашеская ряса. И все двадцать пять лет с тех пор он надеялся, что однажды народ Пандоры восстанет и сдерет с плеч директора королевскую мантию, сотканную из страха и голода. Надежда и мечта — разные вещи, это Твисп хорошо знал. Чтобы надежды оправдались, необходимо время. А для многих и многих пандорцев подобное ожидание — непозволительная роскошь. Им смертный приговор уже вынесен, и исполнителем его было время.

Едва освоившись в кресле директора, Флэттери первым делом прибрал к рукам «Мерман Меркантил», получив таким образом полный контроль над поставками продовольствия. Затем захватил все транспортные и коммуникационные артерии планеты. И это стоило жизни нескольким близким друзьям Твиспа, тогда занимавшим важные посты в «Мерман Меркантил» и Контроле над течениями.

«Слишком много тогда было несчастных случаев и подозрительных совпадений».

К горлу подступил комок. Все они были молоды, наивны и ни один из них не имел ни малейшего шанса спастись от всемогущего директора. И теперь, как и раньше, время было на стороне Флэттери. Он один мог себе позволить ждать. «Какая ирония судьбы! — грустно улыбнулся Твисп. — Тот, кто может позволить себе ждать, ждать не желает. Интересно, а на что он надеется?»

— Старец!

Твисп с раздражением отвлекся от своих мыслей — он узнал голос Моуза. Мало ему своих переживаний, так еще этот мальчишка лезет с разговорами.

— Ну что еще?

Молодой монах никогда не осмелится подойти к нему и встать рядом над обрывом. Это было одно из негласно установленных правил их взаимоотношений.

— Почему вы стоите там? — проскулил Моуз.

— А почему ты стоишь там? — не оглядываясь, спросил Твисп.

— В палате необходимо ваше присутствие. Это очень срочно. Там, внизу, готовятся к чему-то важному, но я не понимаю к чему!

Твисп промолчал.

— Старец, вы слышите меня?

И вновь Твисп не ответил.

— Старец, молю вас, только не заставляйте меня снова идти туда, вниз! Вы же знаете, как я боюсь внешнего мира, у меня щеки бледнеют от страха!

Твисп ухмыльнулся себе под нос и двинулся к входу в пещеру. Тем более что начался вечерний дождь, обрушившийся на долину, как стая бегунов-нагульников на свою жертву. Он уже знал, какое решение приняли Операторы. Что пришло время отказаться от надежд и ожидания. Что Флэттери пора скинуть. Что люди уже поднялись, хоть они и не организованны до конца и не вооружены. Что только заваатане и Тени имеют достаточно сильную организацию, которая может обеспечить свержение директора. Что в очередной раз тысячи людей отдадут свои жизни во имя жизни вообще и свободы в частности.

— Пойдем со мной к Операторам, — усмехнулся старец. — Я покажу тебе нечто такое, отчего щеки твои быстро покраснеют. Ты будешь свидетелем. Впрочем, это тоже небезопасно.

Твисп истово поклонился у входа в пещеру и вошел. Его оранжевая ряса на фоне грозового неба казалась ярче, чем обычно.

В темном коридоре стояли двое послушников-охранников в шлемах, вооруженные лазерниками. У одного из них, парня лет пятнадцати, на бритой голове рос костяной гребень, отчего он выглядел выше Твиспа. Вторым охранником была совсем юная девушка. Оба носили черные доспехи клана рвачей и оба, как положено, были настороже, о чем свидетельствовали цепкие быстрые взгляды, которыми они буквально впились в пришедших. Убедившись, что все в порядке, они сняли крепления люка из пластали и открыли для монахов проход в следующую пещеру. Все эти предосторожности — задраенные люки, толстые стены, вооруженные охранники — были предприняты не из-за угрозы нападения рвачей или плоскокрылов, а ради того, чтобы не допустить людей Флэттери в святую святых монастыря. За все годы, проведенные в горах, Твисп сам большим докой по части организации охраны. В результате его деятельности рейды секьюрити были редкими — считалось, что заваатане слабые, беззащитные и безобидные сумасшедшие, до одури нюхающие пыльцу.

— Иллюзия — это самое сильное оружие, — обучал Твисп послушников. — Старайтесь выглядеть перед ними жалкими сумасшедшими, глупыми и вызывающими чувство брезгливости. Кто вас таких арестует?

В результате патрули охранки никогда не заходили дальше первой палаты — так называлась огромная прорезанная в скале круглая зала, в которой жили около трехсот монахов из девяти кланов. В центре залы была общая трапезная, а каждому клану был отведен свой спальный сектор, где все имели личные ниши. Эти крохотные кельи, выдолбленные высоко в стене, опоясывали залу тремя ярусами. Многочисленные веревочные лестницы, свисавшие из келий, слегка приглушали гул голосов живших здесь монахов. Освещение обеспечивали четыре гидрогенных мотора, установленные на нижних уровнях монастыря. Монашеское общежитие выглядело так убого, что патрули Флэттери редко задерживались тут хоть на несколько минут. Разве что из любопытства.

Здесь жил и Моуз. У Твиспа тоже имелась своя ниша на третьем ярусе справа от главного входа. Но он очень редко ночевал там. Уже более года старец жил в потайной пещере вместе с теми, кто был известен Теням под именем Операторов.

Твисп c Моузом поднялись в одну из келий на втором ярусе. Ее стену украшал старинный гобелен островитянской работы. Но никто (разве что детишки во время игры) ни за что не догадался бы, что за ним скрывался ход в другую пещеру. Сделав несколько шагов, монахи оказались в зале — базальтовые стены были сплошь покрыты фресками, рассказывающими о различных стадиях взаимоотношений человека и келпа. Они остановились у барельефа «Эффект Лазаря», который изображал человеческую руку, касающуюся указательным пальцем келпового стебля, протянутого ему из моря. Твисп поддел палец на барельефе ножом, камень со щелчком отодвинулся, и огромная каменная плита в казавшейся монолитом скале развернулась, открывая проход. Этот каменный лабиринт был создан Операторами, когда они решили подключить к своей работе заваатан. Во время очередных геологических пертурбаций на Пандоре многие ходы засыпало, и их приходилось восстанавливать. Единственным человеком, кто знал этот лабиринт в совершенстве, был глава Операторов — островитянин Твисп.

Моуз побледнел от волнения — даже до него доходили слухи о тысячах крестьян и беженцев, которые приходили за помощью к заваатанам и исчезали без следа. Да молодой монах своими глазами видел около сотни людей, которые входили в большую пещеру, а потом не возвращались. Операторы называли их посланцами к обиженным и намекали, что все они ушли во внешний мир. Моуз слушал, но до сих пор у него не было случая увидеть то, что скрывалось за слухами и легендами.

Юноша редко позволял себе вспоминать о том, что родился и провел первые годы своего голодного детства всего в пяти километрах от того места, где сейчас стоял.

«Они никогда не возвращались!»

Твисп почти физически ощутил страх, исходящий от молодого монаха.

«И зачем я его мучаю? А вот Бретту здесь понравилось…»

Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Сейчас не время тосковать по умершим друзьям. Лучшей тризной по ним будет уничтожение гнезда их убийц.

— Идем, — сказал Твисп. — Со мной тебе нечего бояться. Пора и заваатанам размять мускулы. Он ободряюще улыбнулся и первым шагнул в ярко освещенный коридор. Но Моуз стоял как вкопанный и жалобно смотрел на своего спутника. Старец обнял юношу за плечи и потянул за собой. Как только молодой монах оказался в коридоре, каменная плита со скрежетом встала на место.

— Я хочу, чтобы ты запомнил все, что сегодня видел и еще увидишь.

Моуз проглотил слюну и кивнул:

— Да… старец.

Ему удалось взять себя в руки, лицо порозовело, а ритуальные шрамы на голове и шее налились кровью. Он поплотнее закутался в плащ, словно ему было холодно, и двинулся вслед за наставником.

Здесь, в коридоре, царила какая-то первозданная тишина. После непрерывного живого гула первой палаты она не успокаивала, а настораживала. Освещали проход старинные зеленые лампы морянской работы, горящие ровным холодным светом, без копоти и тепла. Стены здесь сходились под правильными углами, что было характерно для морянской архитектуры и совершенно чуждо островитянам. Весь коридор был облицован пласталью и уходил далеко вперед, сверкающий и прямой как стрела.

Откуда-то с потолка донесся электронный голос, и Моуз снова в испуге застыл на месте, втянув голову в плечи.

— Охранный код для спутника?

— Один-три, — ответил Твисп.

— Продолжайте движение.

Лишь пройдя еще какое-то расстояние, Моуз наконец отважился спросить:

— Что это за место?

— Сам увидишь.

— А что значит «охранный код»?

— Это дополнительная проверка, — объяснил Твисп. — На тот случай, если бы ты был врагом, а я — твоим пленником. Назови я другой код, эту часть коридора полностью перекрыли бы. Не знаю, удалось бы мне тогда спастись, но тебя-то уж точно убили бы.

И Твисп усмехнулся про себя, заметив, что молодой монах ускорил шаг, пытаясь держаться к нему поближе.

— Операторы находятся глубоко под нами. Они живут под морским дном.

— Это все построили моряне? — спросил Моуз.

Коридор резко свернул налево и закончился тупиком. Твисп прижал ладонь к преграждавшей путь блестящей стене, и панель скользнула в сторону, открыв небольшую комнатушку, в которой могло уместиться не больше полдюжины людей.

— Это все построили люди, — ответил старик. — А моряне они были или островитяне… какая, в конце концов, разница?

Панель скользнула на место, и Твисп произнес одно-единственное слово: «Операторы». И комнатка почти бесшумно поплыла вниз.

— Ой, старец… — Моуз ухватился за руку Твиспа и прижался к нему всем телом.

— Не бойся. Здесь нет никакой магии. Сегодня ты увидишь еще много разных чудес. Но все они — дело рук человеческих. Со временем все наши братья и сестры узнают о них. Ну как, я был прав? Щечки-то у тебя вон как разрумянились!

Моуз улыбнулся, но до конца спуска продолжал цепляться за надежную руку наставника.

Я, как и все мои соотечественники, боюсь будущего — полного загадок и новизны, но время неустанно подталкивает нас к нему навстречу.

Пьер Тейяр де Шарден, «Гимн вселенной».

Библиотека заваатан

Доуб изо всех сил жал на педали своего трака, чтобы заставить его вползти на очередной холм по бегущей в безлюдной гористой местности проселочной дороге. Конечно, ехать по ней было то еще удовольствие, зато она была не такой узкой, как две другие, хоть и ровные. Правда, сегодня трак не так часто брыкался, как обычно. Наверное, боялся взбучки. В этом месяце Доуб и Грэй уже в третий раз отважились на подобное путешествие, и все ради того, чтобы узнать, не украли ли с причала лодочку Стеллы — старушку «Кашет».

— Да сядь ты этой твари на голову! — окончательно выйдя из себя, гаркнул Грэй.

Оба мужчины насквозь промокли под дождем. Мокрые, коротко стриженные волосы облепили их головы, словно толстый слой влажной краски.

— А может, мне нравятся такие упражнения! — заорал в ответ Доуб. — Мамуля говорит, что это развивает мускулатуру.

— Это о сексе так говорят, дурень!

Сегодня Доуб впервые услышал от напарника что-то похожее на шутку. Грэй зашел к нему с полчаса тому назад, когда закончил работу. Но вместо рубахи-парня, жившего по соседству, Доуб увидел угрюмого незнакомца с плотно сжатыми губами. Грэй работал в личной охране директора, и Доуб знал, что, когда он в таком настроении, лучше не задавать ему вопросов.

А сегодня, как назло, вопросы так и лезли из него. Огромные клубы дыма над городом явно означали, что сегодня там творится что-то невероятное.

— Это хорошо, что дождь, — как бы невзначай заметил Доуб. — Воздух чище станет. И для растений хорошо. Надеюсь, когда-нибудь и здесь, в горах, тоже что-нибудь начнет расти.

— Заваатане это могут…

— Могут — что?

— Да вырастить тут чего-нибудь. У них огромные фермы в горах. Они такие же умные, как островитяне, только колдуют не на островах, а на земле.

Доуб недоверчиво посмотрел на соседа. Впрочем, он и сам слышал кое-какие слухи. Да и кто их не слышал…

— А ты меня не разыгрываешь? Они выращивают там, на верхотуре, всякую еду и директор им разрешает?

— Точно. У него не хватает сил, чтобы одновременно наводить порядок и внизу, и наверху.

— Но ведь там, наверху, один камень.

— Ты говоришь так потому, что все так говорят. А в первый раз ты об этом от кого услышал, вспомни-ка!

— Ну, в новостях. А вот тех, кто бывал наверху, я лично пока не встречал…

— Я там был, — буркнул Грэй.

Доуб остановился и уставился на соседа: сегодня что-то произошло. Что-то такое, отчего его лучший друг стал совсем другим человеком. До сих пор Доуб знал его как весельчака и заводилу. Грэй частенько заходил к нему вечерами выпить бормотухи и поболтать о всяких технических новинках. А иногда, когда Доуб себе мог позволить, они прихватывали жен и вчетвером спускались в город, чтобы весело провести вечерок в каком-нибудь кабачке. Да, сегодня Грэй был сам на себя не похож… Но… Но он сказал, что был наверху!

— Ты? — ошарашенно переспросил Доуб. — Ну и… как оно там?

Он понимал, что задал очень опасный вопрос. И еще он понимал, что может поплатиться за свое любопытство.

— Там… Там очень красиво, — вздохнул сосед.

И стал рассказывать, стараясь перекричать рев трака.

— Там сотни садов. Поля с пшеницей, которая вызревает за один сезон. И каждый участок окружен цветами…

На лице Грэя появилось странное задумчивое выражение, и Доуб насторожился. Он уже не раз видел у друга в глазах тоску с тех пор, как тот устроился в охрану директора. До сих пор Грэй ничего не рассказывал о своей работе, а Доуб и не спрашивал. Меньше будешь знать — дольше проживешь.

Правда, когда Стелла начинала крыть директора на чем свет стоит, он не возражал. Она была его ровесницей — обоим по двадцать два. Но она выросла в актерской семье и потому из кожи лезла, стараясь показать, что уже совсем взрослая. Она додумалась развести гидропонный садик прямо в комнате и так расстаралась, что человеку повернуться было негде. А в подполе она растила грибы. Грэй, конечно же, знал об этом, но делал вид, что не знает. По другой линии в роду Стеллы были островитянские садовники, передававшие свои секреты из поколения в поколение. Ее семья владела патентами на семена, которые в результате направленных мутаций давали на Пандоре наилучший урожай, и около трех столетий хранила секрет гидропоники. Доуб считал, что, если бы он позволил, Стелла вырастила бы цветы на стенах.

А еще она с утра до вечера болтала как заведенная. Но Доуба это вполне устраивало: чем больше она говорила, тем меньше приходилось это делать ему.

Грэй махнул рукой, давая понять, что надо заглушить мотор. Трак злобно фыркнул и замер на верхушке холма, с которого открывался вид на долину.

— Надеюсь, я могу на тебя положиться, — сказал Грэй. — Нам есть о чем поговорить.

Доуб глубоко вздохнул и кивнул.

— Да, конечно, старина. Только я немного побаиваюсь, сам понимаешь.

Грэй мрачно усмехнулся.

— Понимаю, как не понять. — Он указал на раскинувшийся внизу лагерь беженцев. — Там, внизу, тысячи голодных. Любой из них не задумываясь убьет тебя за один плод из садика Стеллы. А люди Флэттери прикончат тебя, если узнают, что ты нелегально выращиваешь еду. А я могу убить тебя, если ты хоть кому-нибудь проболтаешься о том, что я тебе сейчас расскажу.

Доуб растерялся. По жесткому взгляду Грэя он понял, что тот не шутит. И все же ему страшно хотелось услышать то, что хочет рассказать друг.

— Даже Стелле?

Взгляд Грэя потеплел — Стелла ему всегда нравилась. Он относился к ней как дочери — своей-то у них с Билли не было.

— Там видно будет, — кивнул он. — А теперь слушай.

Грэй заговорил почти шепотом и все время, пока говорил, с опаской озирался по сторонам. Доуб наклонился к нему поближе, делая вид, что копается в пульте управления. Почему-то ему казалось, что за ними следят.

— Как ты знаешь, я уезжал на месяц. Меня послали наверх шпионить за заваатанами. Заслали меня с хорошей легендой, скрытой камерой и паролями, чтобы можно было выйти на связь и вернуться. Воздушная разведка доложила Флэттери о том, что наверху есть нелегальные фермы, как сельскохозяйственные, так и рыбоводческие, и он захотел узнать детали. То, что я там увидел… изменило всю мою жизнь.

Грэй поднял крышку контрольной панели и сунул под нее подпорку. Друзья выросли в поселении морян, и Доуб до сих пор не переставал удивляться, насколько прочно морянская методичность и аккуратность въелась в его соседа.

Грэй по-прежнему обшаривал взглядом дорогу — здесь, на диких территориях вне периметра, хватало врагов и помимо людей — и шептал:

— Это, считай, островитяне, только без островов. Их там, наверху, тысячи! Флэттери и понятия не имеет, что их так много. Они здорово умеют маскировать свои посадки. Те крошечные садики, что видели с воздуха шпики директора, специально оставили на виду. А вот под камуфляжной сеткой и под землей у них… Но это отдельная история. Они по-прежнему выращивают пузырчатку, только теперь не строят из нее, а заливают ею голые камни… Вот такие, как здесь. И сажают свои огороды. Поверь, им хватает и на еду, и на семена, совсем как в старые добрые времена.

А на плоскогорьях они заготавливают «переносные огороды». И делают это так: отливают из пузырчатки двадцатиметровый квадратный «коврик» толщиной всего в палец и проделывают в нем канавки. Потом туда засыпают семена — и готово: сворачивай, неси куда хочешь, расстилай хоть на камне, хоть на песке — урожай обеспечен. В эти «коврики» уже заранее закладываются все необходимые удобрения, вода и химическая защита от вредителей. Как думаешь, Стелле это понравилось бы?

— По твоим словам, там прямо рай небесный, — пробормотал Доуб. — Она до сих пор тоскует по жизни на острове, хоть ей и было только пять, когда мы переселились на сушу. Да и я по всему этому соскучился. Даже не столько по океану, сколько по свободе. Тогда мы боялись переселения, но нам и в голову не приходило опасаться друг друга.

Доуб вдруг испугался, что сказал слишком много, и прикусил язык: признаваться секьюрити в том, что ты его боишься, было равносильно признанию в каких-то грехах. По нынешним временам страх в глазах уже являлся достаточным поводом для ареста и последующего расследования.

— Да, — вздохнул Грэй. — Мы ведь с тобой действительно боимся друг друга. Разве не так? Даже мы с тобой. А вот те, там, наверху, — он кивнул на горные вершины, — они осторожны, но и только. Страха там нет.

— И о чем же ты доложил своему начальству? Неужели ты…

— Думаешь, я рассказал, как они там счастливы? Думаешь, я сумел предать нормальных людей, которых встретил впервые за двадцать лет? Нет. Нет, я наврал в своем отчете и даже заготовил фальшивые снимки. Только не думай, что я такой уж смельчак. Я знал, что Флэттери подозревает о существовании этих тайных поселений и ферм. И еще я знал, что именно Флэттери хочет увидеть. Больше всего ему хочется, чтобы они оказались хлипкими и маломощными, просто потому что у него силенок не хватает их прикрыть! Ты только посмотри вокруг, Доуб, — Грэй широким жестом обвел открывающуюся с холма панораму города и порта. — Для охраны и устрашения всего этого нужен его боесостав целиком. А тот уже изрядно потрепан. Сегодня в Калалоче были волнения. Говоря начистоту, вспыхнуло восстание. Это подавят, начнутся другие. А то, что сообщают в новостях, — лапша на уши всяких болванов, которую варят по указанию Флэттери крупные специалисты по ее профессиональному развешиванию. Его вранье дурит нас, а дураков легче держать в ежовых рукавицах.

Так что ему было необходимо убедиться в том, что наверху нет ничего серьезного. Вот я и показал ему пару чахлых грядок и хилых деревьев, высаженных у грязных хижин. Видел бы ты, как он обрадовался! Так что теперь, надеюсь, он туда не полезет. У него и здесь дел полно. Его основные военные силы сосредоточены у нас и на Виктории, кроме того, под его контролем все еще находится весь рыболовный флот и куча морских патрулей. Но мир гораздо больше, чем тот кусок планеты, что он прибрал к рукам. Намного больше, Доуб и растет с каждым днем. Я думаю, что вам со Стеллой следует перебраться наверх.

— Что ты сказал? — Доуб резко выпрямился и стукнулся головой о крышку панели. — Ты что, с ума сошел? Ведь она же у меня… Короче, нам сейчас ни о чем таком и думать нельзя.

— Да я все знаю, Доуб. Стелла ждет ребенка. Она сама рассказала об этом Билли, а та не смогла удержаться и проболталась мне. Но ведь скоро она уже не сможет этого скрыть, а значит, вам понадобятся дополнительные продовольственные карточки. И тогда к вам придет комиссия, чтобы обследовать ваши социальные условия. Ты хочешь, чтобы они увидели ваши сады? Ты готов пойти на такой риск?

Доуб вздохнул и сплюнул на дорогу.

— Вот дерьмо!

— Ты послушай меня. — Грэй по-прежнему говорил вполголоса. — Выход есть. «Кашет» сможет идти под водой?

— Отчего нет. Конечно, ей не угнаться за последними моделями или, скажем, патрульным катером, но старушка бегает еще очень даже ничего.

Грэй оглянулся на фургон трака. Он был невелик — всего два метра в ширину и четыре в длину. Доуб зарабатывал себе на жизнь тем, что возил запчасти в различные автомастерские на побережье.

— А ты сумел бы вместе с прицепом проехать сотни три кликов по пересеченной местности?

Доуб с сомнением покачал головой:

— Не выйдет. Две сотни — это верх. Топлива не хватит. Будь у меня преобразователь… я бы всю планету мог объехать.

— Понял, — задумчиво кивнул Грэй. — Вот только море тебе по дороге не попадется. А преобразователь не работает на пресной воде. Впрочем, у меня есть старая канистра со сжатым водородом — его тебе хватит на всю дорогу.

— Ты это о чем? — Дрожащей рукой Доуб откинул со лба густую каштановую челку. — Ты что, думаешь, нам дадут доехать на этом траке прямиком до самой верхотуры? Как же! Уже на полдороге нас схватят за задницы.

— Вот поэтому ты будешь добираться туда иначе, — спокойно ответил Грэй. — У меня есть карта, и я составил для тебя план. Ты же не против самой идеи, а? А я сумею доставить вас со Стеллой к моим друзьям заваатанам. Ну, согласен?

Доуб поднял голову и вдруг заметил поднимающийся по дороге к ним навстречу отряд секьюрити. Вид у солдат был довольно зловещий.

— Вот дерьмо! — пробормотал Доуб.

Он опустил крышку панели, завел мотор и стал разворачивать машину в сторону дома.

— Нет! — крикнул Грэй. — Мы едем в город, чтобы установить стартер на «Кашет». Только за этим и едем! Ну-ка, помаши им по-приятельски!

И охранник первым приветственно помахал солдатом. Доуб с мрачным видом сделал то же самое. Командир отряда помахал в ответ, и секьюрити зашагали дальше по своим делам.

— Видел? — обрадовался Грэй. — И вот так везде. Главное — знать, что именно им нужно, что для них проще, и ты выпутаешься из любой ситуации. Ладно, о переезде наверх поговорим на обратной дороге. Да не волнуйся ты так, все продумано до мелочей.

И впервые за весь разговор Грэй широко улыбнулся.

«Сады… — Доуб поймал себя на том, что тоже улыбается. — Стелле там точно понравится».

Воздержание от действия не дает свободы от него. Равно как одним самоотречением внутренней свободы не завоюешь.

Квитс Твисп, старец, из «Бесед заваатан с Аваатой»

Твисп всегда считал, что «палаты» — отличное название для их подземного дома, где каждый член совета имел отдельный кабинет, несколько офисных помещений, а кроме того, персональную спальню. Общими были лишь залы для совещаний, но и их было несколько. Конечно, на взгляд морян, все это было сооружено топорно и впопыхах, а Флэттери вообще назвал бы город примитивным. Но строители сейчас были заняты в первую очередь разгребанием завалов, образовавшихся во время прошлогоднего землетрясения, названного в народе Великим разломом 82 года.

Комнаты Твиспа находились рядом с эскалатором. Он распахнул люк и жестом пригласил Моуза войти.

— А теперь посиди здесь. — Старик указал на низкий диван, сделанный из органики, как креслопес.

Моуз огляделся: если не считать черных блестящих стен из оплавленной до стекловидного состояния горной породы, в остальном это было типичное жилище островитянина. Вся комнатка — не больше четырех шагов в длину. Стены увешаны полками с сотнями рукописных книг. Текст был написан, точнее, выцарапан, на подобии бумаги, сделанном из слоевищ келпа. Твисп начал собирать свою библиотеку, еще когда был рыбаком и работать с видео— и голоаппаратурой попросту не имел возможности. На каждом острове была своя крошечная типография с ручным прессом, где записывали хронику и делали оттиски художественных произведений, которые хотелось оставить потомкам.

Твисп задраил люк и с улыбкой обернулся к своему ученику:

— Бери любые книги, что понравятся. Что в них проку, когда они просто стоят на полке.

Моуз опустил голову.

— Я… я никогда вам не говорил… — промямлил он. Грязные поломанные ногти впились в ладони. — Я не умею читать.

— Знаю, — кивнул Твисп. — Ты так хорошо научился скрывать это, что даже я не сразу все понял.

— И вы мне ничего не сказали?

— Я ждал, когда ты сам об этом заговоришь. Желающие поучить всегда найдутся. Вот только если человек сам не захочет учиться, толку от таких уроков не будет. Научиться читать очень легко. Вот писать — это уже посложнее.

— Учение никогда не давалось мне легко.

— Ничего. — Твисп ободряюще похлопал юношу по плечу. — Говорить же ты научился. Научиться читать не труднее. Мы с тобой ежедневно будем заниматься за кофе, и сам увидишь, что еще до конца месяца станешь читать. Но предлагаю начать с кофе. Его попьем прямо сейчас, а к занятиям приступим завтра. Не возражаешь?

Моуз просиял и с готовностью кивнул. Наверху, в монастыре, с тех пор как директор стал распоряжаться продовольствием, ему нечасто приходилось пить кофе. Но молодой монах не роптал, так как добровольно принял обет бедности — привыкать не приходилось, ведь он вырос в нищете. Здесь, у заваатан, нищета не была угрюмой и безрадостной — наоборот, ему очень нравилось в монастыре. Твисп занялся приготовлением кофе, не вставая из-за стола, — его длинные руки доставали до любой полки шкафчика с продуктами.

Кроме полок с книгами, дивана, столика и буфета в комнате еще как-то поместилась каменная ванна с нагревательным баком. Моуз откинулся на спинку старинного дивана, и тот сам принял наиболее удобное для сидящего положение. Да, с его матрасом в каменной нише просто не сравнить! На одной из полок стояло несколько голокубиков. Большинство из них хранило голографическое изображение рыжеволосого парня, стоящего в обнимку со смуглой хрупкой девушкой.

— У меня скоро совещание, — сказал Твисп с легким вздохом, и его мощные плечи поникли. Встряхнувшись, он засыпал ароматный порошок в кофеварку. — Я могу пригласить тебя с собой… По старинному обычаю мы начнем с обеда… Но лучше я накормлю тебя чем-нибудь здесь. Чувствуй себя как дома. Этот люк ведет к выходу наверх, а вот тот, — он кивком указал соседнюю стенку, — в палаты совета. Если пойдешь со мной, заранее подготовься к тому, что увидишь много необычного.

— В моей жизни каждый день случается что-то необычное.

Твисп расхохотался.

— Ну что ж, тогда думаю, тебе здесь понравится. Ты помнишь клятву, которую дал, принимая послушничество у заваатан?

— Да, старец, конечно, помню.

— Тогда повтори ее, пожалуйста.

Моуз откашлялся и сел прямо.

— Отрекаюсь отныне и вовек от любых видов и форм грабежа и покражи еды во всех ее видах, равно как от разрушения домов и мародерства. Я обещаю хозяевам домов не вторгаться в их жилища, когда никого нет дома, и не беспокоить самих хозяев просьбами при встрече, в чем даю клятву. Да не принесу я беды и разрушения, да не стану я угрозой ничьей жизни, ничьему здоровью! Я исповедую лишь добрые мысли, добрые слова и добрые дела.

— Отлично! — похвалил Твисп и подал юноше чашку горячего кофе. — Я позвал тебя сюда, потому что совет хочет выслушать твое мнение. Сегодня нам нужно принять очень важное и тяжелое решение. До сих пор нам еще не приходилось брать на себя такой ответственности. И это решение может потребовать от заваатан (в том числе от нас с тобой) нарушения нашей клятвы. Особенно той ее части, где речь идет о человеческой жизни и здоровье. Я хочу, чтобы ты присутствовал на заседании совета, и именно от тебя может зависеть, решим мы, что клятву стоит нарушить, или же нет.

Твисп, прихлебывая кофе, подошел к молодому монаху и заметил, что чашка в руке юноши дрожит.

— Ты сможешь высказать свое мнение по этому поводу, Моуз?

— Да, старец. Я это сделаю, — ответил Моуз. Его голос прозвучал твердо, а руки спокойно легли на колени. — Дать клятву… Это уже на всю жизнь. И я обещаю быть верным этой клятве, пока жив. И я сдержу свое обещание! — Моуз завершил речь коротким кивком и застыл, не поднимая глаз.

«До чего же он запуган, — с жалостью подумал Твисп. — В этом мире наконец-то начинают устанавливаться сносные условия для жизни, а люди боятся друг друга. Даже своих близких».

Внезапно раздавшийся стук в люк, ведущий в палату совета, заставил обоих вздрогнуть. Твисп открыл дверь и впустил рыжеволосую молодую женщину, одетую в широкую зеленую рясу клана келпа. На карманчике слева на груди было вышито ее имя: «Снейдж». Ее голубые глаза влажно блестели, а веки были совсем красными.

«Она только что плакала!»

— До заседания совета осталось пять минут, сэр, — шмыгнув носом, сообщила Снейдж и протянула Твиспу ноутбук. — Вот последние сводки, сэр. — И добавила дрожащим голосом: — Боюсь, проект «Богиня» закрылся. Мы уже несколько часов не имеем от них ни малейшего известия.

Ее губы дрогнули, и по щекам покатились крупные слезы. Твисп мысленно оценил состояние секретарши как депрессию.

— Но ведь Лапуш каждый час должен был выходить на связь с помощью своей камеры…

— Возможно, все дело в нарушении связи, — всхлипнула Снейдж. — Келпы не вмешиваются, но, похоже этот сектор глушат с берега. То связь просто идеальная, то сплошные помехи. Может, дело в повышенной солнечной активности… Только это не похоже на солнечную активность! Помехи идут только по определенным каналам.

Снейдж вытянула из рукава носовой платок и высморкалась.

— Вы очень расстроены. — Твисп наклонился к ней. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Да, сэр. Вы можете вернуть мне Рико. Я понимаю, что Криста Гэлли гораздо важнее… Намного важнее для нас, но я…

— Ваш монитор работает?

Она судорожно кивнула, утирая глаза рукавом.

— Тогда фиксируйте все сообщения, идущие из офиса Флэттери. И те, что поступают к нему, тоже. И еще, пожалуй, то, что идет с челнока. И немедленно передавайте все в зал совета. Мы вернем их… Рико и Озетта не так просто запугать.

Услышав последнюю фразу, Снейдж приободрилась, еще раз высморкалась и перестала плакать.

— Спасибо. — Она даже попыталась улыбнуться. — И, прошу, извините меня, пожалуйста… Я должна вернуться в офис. Еще раз спасибо.

Твисп вышел вслед за Снейдж, и вскоре они с Моузом уже находились в информационном центре — огромном зале, полном суетящихся людей. Моуз узнал несколько знакомых лиц — это были те беженцы, что приходили к заваатанам и навсегда исчезали в недрах первой палаты. Все они были одеты либо в такие же зеленые рясы, как рыжая Снейдж, либо в темно-коричнивые комбинезоны совсем недавно образованного клана землепашцев.

По мере того, как Твисп шел к своему месту, переступая через змеящиеся повсюду кабели, мимо информационных экранов и столов, заваленных кипами бумаг и переговорными устройствами, его походка становилась все более упругой, плечи распрямлялись и сам он, несмотря на свою седую бороду, молодел с каждым шагом. Этот центр был его любимым детищем, результатом напряженного двадцатипятилетнего труда. Именно здесь находились Операторы — коллективный мозг распространившихся по всей планете Теней.

«Флэттери считает, что мы базируемся на Виктории, — говорил Твисп членам совета, когда все только начиналось. — И я хочу, чтобы и весь остальной мир тоже так думал. Организация Теней не более чем иллюзия, но мы будем поддерживать ее всеми силами. В этой игре на кон поставлены вся планета и вопрос выживания человеческого рода. Мы должны набраться терпения».

Он надеялся, что и сегодня их терпения хватит, чтобы не наделать глупостей.

Прогнав со старинного креслопса парня из обслуги, Твисп предложил Моузу сесть. Небольшой закуток, где они находились, бы отделен от инфоцентра огромным листом плаза. Сквозь него Моуз увидел, как рыжая Снейдж дружески кивнула Твиспу и вновь попыталась улыбнуться.

Эта девушка напоминала Твиспу малютку Карин Алэ, которая стала одной из первых жертв Флэттери.

«Зато скольких она спасла… Чертовски хорошенькая была девчонка!»

Старик тряхнул головой, чтобы отделаться от грустных воспоминаний, и уселся за свою консоль. У каждого сидящего за круглым столом члена совета были личная консоль и монитор, в центре зала стоял головизор.

Твисп скинул драную рясу и остался в оранжевом комбинезоне клана дирижабликов. На груди у него был вышит символ Теней — две сошедшиеся в пожатии руки. Как и их глава, остальные трое членов совета явились на заседание в сопровождении свидетелей. Пятое кресло пустовало, и монитор над ним был погашен.

Все трое приглашенных, как и Моуз, сидели, боясь пошевелиться, и, широко открыв глаза, озирали все явившиеся им чудеса. Твисп откашлялся и произнес слова, которые члены совета жаждали услышать в течение двадцати лет:

— Братья и сестры, время пришло.

Внесли миску с супом, и после древнего обряда благословения еды суп разлили по тарелками. Все ели в благоговейном молчании. Это был классический островитянский рыбный бульон — почти прозрачный, и лишь на дне мисок плавали несколько оранжевых кружочков мури. Сверху бульон был посыпан мелко нарезанным зеленым луком, острый запах которого разносился по всему залу.

Пустое кресло принадлежало Дварфу Макинтошу — единственному оставшемуся в живых члену экипажа Корабля. Если, конечно, не считать Раджу Флэттери, директора. Макинтош порвал с прежним товарищем по гибернации. Он предпочел более близкое по духу учение заваатан, напоминавшее ему чем-то философию дзен. Он обрил себе голову, по его собственным словам, «в память о погибшей душе Флэттери и чтобы никогда не забывать, кто я есть».

В прошлые времена Макинтош и Флэттери публично спорили почти по любому поводу. Дошло до того, что побежал слушок, будто директор перевел Контроль над течениями на орбиту только для того, чтобы убрать подальше Макинтоша. Недавно Маку удалось усовершенствовать систему связи, используя в качестве основного центра приема-передачи келп. И теперь все каналы инфоцентра были подключены к келпу. Кроме того, Макинтош разработал систему кодов, благодаря которой любой из членов совета мог моментально связаться с ним на орбите.

«Надеюсь, этот канал связи нас не подведет, — подумал Твисп. — Что бы там ни было — солнечная активность или специально созданные помехи на общественных каналах, келпу это не страшно. Надо распорядиться, чтобы Снейдж поискала связь с Рико на этой линии. Вполне возможно, что, даже если запись до нас не дошла, келп ее поймал и сохранил».

После трапезы Твисп предложил членам совета принести присягу, и каждый по очереди произнес несколько фраз. Эти тихие слова могли стать причиной гибели множества людей на всей планете. Все были торжественны и серьезны. Судя по выражению лиц, люди понимали важность момента. Они были согласны, что время пришло. И, что еще более важно, знали, для чего пришло время.

Семидесятипятилетняя островитянка Венус Брасс, чьи дети и муж были на ее глазах сожжены солдатами директора и которая сама чудом избежала смерти, сумела создать целую империю из продовольственных ферм. Но Флэттери забрал все ее земли и отдал своей «Мерман Меркантил». Эта фирма занималась посреднической деятельностью между крупными рыболовецкими судами, а также одиночками вроде Твиспа и рынком. Захапав «Мерман Меркантил», Флэттери уже не задумывался о том, сколько он заработал при каждой частной сделке, — директор всегда был в выигрыше.

Калебу Нортон-Вангу, законному владельцу «Мерман Меркантил», было всего двадцать три — он являлся самым молодым членом совета. Он был сыном Скади Ванг — главы «Мерман Меркантил» и друга Твиспа Бретта Нортона. Однажды лодка с родителями Калеба по непонятным причинам взорвалась прямо у него на глазах. Но тогда еще никто и подумать не мог, что к этому приложил руку их замечательный директор.

В тот вечер Калеб уцелел чудом — он долго просил у родителей разрешения поиграть с другими ребятами на берегу. Ему было тогда всего десять лет. Остальные годы своей жизни он строил планы мести Флэттери и пытался вернуть «Мерман Меркантил».

Твисп, спавший в своей лодке, проснулся от взрыва и криков мальчика. Позже он взял ребенка с собой, и они вместе отправились в горы. От отца Калебу передалось умение видеть в темноте, а от мамы — способность общаться с келпом с помощью прикосновения. Однако, обнаружив, что келп хранит память его родителей, Калеб стал по возможности редко пользоваться келпосвязью.

«Он еще очень молодой, неопытный, — думал Твисп. — Он слишком торопится, а потому делает одну ошибку за другой. И не желает их признавать!»

Последнее время он редко виделся с Калебом, поскольку тот курировал Викторию — второй плацдарм Флэттери. Твисп всегда боялся, что парень сорвется и начнет вендетту против директора и его людей. Он надеялся только на то, что воспитал мальчика как следует и тот не расправится с Флэттери так же, как он расправился с его родителями.

Слово взяла представительница не входящих в метрополию островов Мона Плоскокрыл — краснолицая женщина средних лет.

— Мы с вами хорошо спрятались. — Ее низкий островитянский голос разнесся по всему помещению. Нахмурив густые брови, она продолжала: — Каждый из наших фермеров имеет запас продовольствия на шесть месяцев. Член совета с побережья сообщил, что у них положение не хуже.

Венус Брасс кивнула, подтверждая ее слова.

— Но, откровенно говоря, — продолжала Мона, — наши люди вовсе не горят желанием принять участие в восстании. Они не голодают и потому хотят, чтобы их оставили в покое. Они без вопросов примут любого беженца. Мы, естественно, приготовились к обороне… Но я вынуждена предупредить вас, что наши люди не способны убивать себе подобных.

Венус Брасс вновь кивнула. Ее хриплый голос после нежного щебетания Моны напоминал воронье карканье:

— У нас то же самое. Наши люди стараются обрести свободу в море, а сушу уже окрестили бедой. Мой народ сильный и смелый, но он уже познал грех. Как и народ Калеба, они жили рядом с людьми Флэттери, торговали с ними и даже заключали браки. Они не хотят никого убивать. Да у них родня в охранке! Как же это?! Но вы все видели, как Флэттери двинул свои отряды против…

Ба-бах!!!

Все вздрогнули. Оказалось, что это Калеб треснул кулаком по столу.

Твисп ощутил, что тоже машинально сжал кулаки, но заставил себя расслабиться и положил руки на колени.

— Вот об этом-то и мечтает Флэттери! — воскликнул Калеб. Никогда прежде Твисп не слыхал, чтобы его питомец говорил с такой горечью. — Мы способны только болтать о том, что ничего не можем сделать, чтобы прекратить массовые убийства. Неужели из всех присутствующих я единственный свидетель преступления Флэттери против людей?!

— Если мы будем говорить о том, что не в наших силах, то рано или поздно выясним, на что реально способны…

— И, как обычно, все закончится пустой болтовней! — воскликнул Калеб. — Мы все учили историю и знаем, что люди голодают только тогда, когда другие люди отбирают у них еду. Наша задача — всего-навсего прекратить этот грабеж. И не в следующем году, ни даже в течение следующего часа, а немедленно!

Венус вскочила с места и, подбоченившись, закричала:

— Твои люди готовы начать прямо сейчас?!

Калеб хмуро улыбнулся.

«Этот мальчик умен не по годам… — пронеслось в голове у Твиспа. — Он уже знает, как и когда использовать подобную улыбку».

— Флэттери тоже не дурак, — между тем продолжал Калеб. — Но у меня есть план действий, вполне отвечающий нашим целям. Мои люди уже согласились ему следовать. И, судя по сообщениям моих информаторов, большая часть из вас со мною согласна.

— То есть… О чем это ты? — просипела Мона и села в кресло. — Если мы проявим хоть какую-нибудь активность, Флэттери тут же нас засечет и пришлет отряд усмирения.

Этот аргумент приводился так часто, что навяз на зубах, однако Калеб мужественно выслушал его. Он лишь попытался посмотреть в глаза Твиспу. Глава Операторов очень хорошо помнил этот нетерпеливый, властный взгляд. Отец Калеба, Бретт Нортон, точно так же смотрел на человека, которого ему пришлось убить, чтобы спасти жизнь Твиспу и жене.

Мона тем временем продолжала защищать своих людей:

— Они согласны и в дальнейшем принимать беженцев, но уговорить их оставить буквально из ничего построенные дома не получится. Они не пойдут на открытый конфликт, но будут по-прежнему вести тайную работу на благо Пандоры.

— Понял, — усмехнулся Калеб. — Они выбрали путь бегунов-нагульников. Все знают, что, если в стае появляется хоть одна голодная особь, голод начинают ощущать все. Мы связаны между собой, и у нас есть план, как накормить всю стаю.

Твисп с трудом удержался от улыбки.

«Похоже, парень пронюхал о моем повышенном интересе к бегунам».

Все члены совета имели равные права. Но если решение было принято сообща, все должны были ему подчиниться. Твисп понял, что пора вмешаться в обсуждение.

— У каждого из нас есть свой план, — сказал он. — Но теперь пора их все свести в один общий. Участники проекта «Богиня» уже четыре часа не выходят на связь. Думаю, это заставит нас поторопиться с принятием решения.

Присутствующие тревожно зашептались. Четверо свидетелей, и так перепуганные насмерть, после этого заявления побледнели еще больше.

Твисп поднял руку, призывая всех к тишине:

— Но у нас на сковородке есть еще одна рыба. Успокойтесь и выслушайте меня.

На его мониторе появилось сообщение о том, что Дварф Макинтош отправил ему послание. Твисп кивнул Снейдж, чтобы та его приняла и расшифровала, и продолжил:

— Флэттери правит людьми при помощи страха и голода. Но его главная цель — улететь с планеты на безднолете. Думаю, все здесь не против того, чтобы избавиться от него как можно скорее.

Члены совета согласно кивнули, лишь Мона нашла нужным вставить:

— Да, но он хочет забрать с собой около трех тысяч самых здоровых и обученных людей, а свою проклятую охранку оставить здесь…

— Но они сами хотят лететь, — перебил ее Твисп. — И если они сами захотели осваивать вселенную — это их дело. Главное для нас то, что мы наконец от него избавимся. Но мы должны ослабить его власть до того, как он улетит. Он должен сбежать от нас, а не улететь по своей воле, — только тогда мы можем быть уверены в том, что он не вернется. Мы можем нанять преступников, не нарушая при этом собственных принципов. Но если мы его не свалим, то наше будущее и будущее наших детей повиснет на ниточке.

Снейдж прочитала сообщение Макинтоша.

— Твисп, проект «Богиня» захвачен.

— Захвачен? Ну, это звучит получше, чем «потерян». Где они сейчас? И кто их захватил?

— Келп. Доктор Макинтош полагает, что келп унюхал Кристу Гэлли и решил захватить ее. Это он устраивал все эти помехи. Но келпосвязь действует по-прежнему хорошо.

— Хватает ли ему информации, чтобы разобраться в сложившейся ситуации? — спросил Твисп, массируя лоб, чтобы избавиться от внезапного приступа мигрени. Сегодня он как никогда чувствовал свой уже немалый возраст.

Снейдж принесла ему передатчик, и Твисп подключил его к своей консоли. Тут же послышался спокойный голос Мака:

— Келп из восьмого сектора захватил нашу амфибию и уволок ее в глубь становища. Для этого ему пришлось перекрыть несколько келпопроводов, в результате чего несколько торговых судов и грузовиков получили повреждения и бог знает сколько пропало без вести. Пока что точное число потерпевших аварию судов неизвестно. Контроль над течениями попробовал воздействовать на него всеми возможными методами. Никакого результата…

Члены совета обменялись недоуменными взглядами. Твисп и сам был озадачен.

«Келп сопротивляется. Но именно это нам и было нужно».

— У нас есть свои люди в том районе? — спросил Калеб. — Кто-нибудь из клана келпа, кто знает, что можно предпринять?

Мона пробежалась пальцами по консоли и кивнула:

— Да. Там неподалеку оракул и наблюдательный пост, где полно народа.

— Но если там сейчас невозможны любые подводные перемещения, то это означает, что наши люди тоже в опасности, — заявила Венус. — Я могу отправить туда субмарину, но если в этот район невозможно попасть, то…

— Сейчас для нас самое главное — это полностью разрушить планы Флэттери, — перебил ее Твисп. — Куда бы ни направились его люди и что бы они ни предприняли, у них на пути должны вставать наши и полностью их блокировать. Причем так, чтобы директор ни о чем не узнал. Любой его шаг должен приводить к новым потерям и новым вопросам. Мы должны сломать его морально. Не свидетельствует ли его попытка вмешаться в дела Контроля о том, что он принимает нас всерьез?

— Возможно, — сказала Снейдж. — Но я сомневаюсь.

— Попросите доктора Макинтоша остановить систему Контроля, — сказал Твисп. — Само собой, тут же последуют репрессии. Но мы с вами знаем о келпах гораздо больше, чем люди Флэттери, да и большая часть становищ на нашей стороне. Как это ни опасно, течения нужно остановить в масштабе всей планеты.

Сам старый рыбак, проведший большую часть жизни в открытом море, глава Операторов лучше других знал, на какую судьбу он обрекает тысячи людей, которые сейчас находятся в море — как на его поверхности, так и под водой. Тысячи ничего не подозревающих моряков будут застигнуты внезапным штилем, и многие из них — во владениях недружественных келпов. Но жребий брошен. И ответственность за это полностью лежит на Флэттери.

— Победим мы или погибнем, теперь зависит от полного объединения для совместных действий всех жителей Пандоры, — объявил Твисп. — Мы должны взять его измором. Бороться голодом против голода, страхом против страха…

Калеб поднял руку, прерывая его, и, извинившись почтительным кивком, сказал тихо, но твердо:

— Нам не нужно бороться голодом против голода. — Его голос в эту минуту был похож на голос отца. — Мы люди. Мы будем бороться с голодом едой.

На несколько мгновений над столом совета повисла тишина, затем свидетельница Моны вскочила:

— Я — за! Мы все — за!

— Ну тогда, может, ты нам и объяснишь, Калеб, как нам одним махом скинуть Флэттери и накормить всех голодных! — проскрипела Венус.

— Это так просто, что вы охнете от изумления, — усмехнулся молодой человек. — Сейчас на ваших мониторах появится краткий план. Вы сами понимаете, что в первую очередь нам нужно объединиться, как предлагает Твисп. Кроме того, нам немедленно нужно выпустить в эфир Озетта и Кристу Гэлли. Мы можем рассчитывать на «Бой с Тенью?»

— Да, ты прав, — не отводя глаз от своего монитора, кивнула Мона. — Сейчас ключ ко всему — время. Люди не присоединятся к нам, если не будут знать, зачем и как. Но Бену Озетту они поверят, а Кристу Гэлли вообще боготворят. И план действий они должны узнать именно сейчас.

— Мои люди сейчас агитируют в бедных кварталах, — спокойно сообщил Калеб. — Их около пяти тысяч. На бедняков лучше всего действует живое слово.

— От Макинтоша больше не поступало сообщений? — спросил Твисп.

Снейдж, прикусив нижнюю губу, кивнула:

— Есть. Он сообщает, что Беатрис Татуш на орбите и она заболела… попив воды.

Изумленно подняв брови, она еще раз прочла сообщение, словно не верила своим глазам.

Твисп почувствовал, что сердце вот-вот выскочит у него из груди.

— Это наш личный код с Маком на случай прослушивания, — объяснил он. — Очевидно, Флэттери прислал вместе с Беатрис отряд секьюрити. Похоже, он подозревает Мака. Черт, как это некстати! — Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, старик продолжил: — Очень плохо, что она не на нашей стороне. Макинтошу так нужна сейчас поддержка верных людей.

— Ну что ж, давайте прикинем, какую помощь мы можем оказать ему отсюда, — предложил Калеб. — Нужно мобилизовать наши суда с побережья и выручить «Летучую рыбу».

И молодой человек встал, намереваясь немедленно отправиться на Викторию.

«Он нужен нам здесь».

— Калеб, — остановил его Твисп. — Нам с тобой предстоит другое путешествие. Оно займет часа три. На побережье живут сообразительные ребята, они и без тебя сумеют справиться. Я прошу тебя, ради старых добрых времен, сплаваем вместе на станцию у оракула. Может, кому-нибудь удастся связаться с келпом и выяснить, чего он добивается.

Корни и крылья. Но позвольте крыльям пустить корни, а корням взлететь.

Хуан Рамон Хименес

Стелла Блисс распаковала три ящика с орхидеями в торфяных горшочках и разместила их под деревьями в небольшой аллее, ведущей к крыльцу дома Уиттлов. Ей вчера предложили эту работу, и только что расцветшие орхидеи оказались как нельзя кстати. По профессии она была цветочным скульптором и уже сделала себе имя и клиентуру.

Сегодня она была одета в новую лиловую блузку с пышными рукавами и плотные рабочие перепачканные землей штаны. Блузка подчеркивала ее слегка увеличившуюся вследствие беременности грудь, а штаны так туго облегали бедра, что она сомневалась, сумеет ли влезть в них в следующий раз.

Стелла пыталась не обращать внимания на охранников и слуг, под любым предлогом останавливавшихся, чтобы посмотреть, как она работает. Она терпеть не могла находиться в центре внимания, хотя должна была к этому уже привыкнуть: при росте в двенадцать ладоней волей-неволей привлекаешь к себе взгляды, даже если на тебе рабочая одежда.

Стелла любила одеваться в яркое, так что сама напоминала цветок. Доуб рассказывал своим родителям, что дома пчелы летают за ней роями, но никогда не жалят. Пышная темные волосы обрамляли смуглое скуластое лицо с сияющими зеленовато-голубыми глазами. Пухлые губы всегда были сосредоточенно поджаты. Но в последнее время она часто улыбалась, задумчиво прислушиваясь к биению новой жизни внутри себя.

Семья Стеллы выращивала декоративные и плодовые растения в течение уже девяти поколений. Но главным, конечно, были их эксперименты в выведении новых съедобных сортов. Однако девушка не забывала и о цветах, а также об опылявших их пчелах.

Теперь в ней подрастал представитель десятого поколения садовников. Стелла мечтала о том, что это будет девочка, о всем похожая на свою мать. Она знала, что так и будет, как знала о ее рождении ее собственная мать и знали все женщины их рода на протяжении многих поколений. Но эта многовековая традиция в нынешние времена ложилась на нее тяжелым бременем ответственности. Орхидеи были гордостью Стеллы — она долго выводила этот вид и теперь была счастлива, что результат ее трудов наконец оценят по достоинству художники, музыканты и скульпторы со всех концов Пандоры.

Узнав, что его честь Алек Декстер дальтоник, она решила расположить цветы, доверившись собственному вкусу. Большинство выбранных орхидей были в лиловой гамме, и художница не могла противиться искушению продемонстрировать все найденные ею нежнейшие оттенки их восковых лепестков.

Хлипкий с виду, но держащийся с большим гонором охранник сунул нос во все ее коробки и даже потыкал ножом в пару торфяных горшочков. С того момента, как Стелла переступила границы поместья, ее уже дважды обыскивали, причем один раз лично — женщина из охраны. И она подозревала, что этот обыск тоже не последний на сегодня. Чтобы не вспылить, она постаралась думать только о цветах.

Охраны кругом было полно — один наряд дежурил на входе, второй патрулировал дом. Здесь жил глава охраны «Мерман Меркантил, который, по мнению Флэттери, являлся для Теней мишенью номер один. По слухам, он был первым из трех претендентов на пост директора в случае, если Флэттери по каким-то причинам не сможет выполнять свои обязанности.

Его огромный дом, выстроенный из камня и пластали, устоял во время последних землетрясений, превративших пол-Калалоча в руины. Поместье было окружено массивной двухметровой каменной стеной, край которой был густо усажен битым стеклом и острыми кусочками металла. Находясь в этом чудесном саду, было трудно поверить, что очередь этого сектора находится всего в квартале отсюда. На крики, стоны и рев моторов, доносящиеся время от времени из-за каменной ограды, здесь никто не обращал внимания.

Мрачный охранник сорвал одну из орхидей и заложил себе за ухо, все в свежих шрамах после недавней трансплантации. Стеллу чуть не стошнило. Это и пропотевшая под мышками форменная рубашка — были не самым приятным зрелищем, особенно в такой душный вечер.

— Ну, и что вы там нашли, — спросила она, когда охранник закончил обыск. — Агрессивно настроенных червей?

Охранник нахмурился, нервно переводя взгляд со Стеллы на начинающие скапливаться у горизонта грозовые тучи и обратно.

— У меня нет чувства юмора! — рявкнул он. — Не заводи меня!

— Вы что, боитесь, что толпа однажды ворвется сюда и…

— Я ничего не боюсь! — гордо заявил он, выпячивая цыплячью грудь. — Моя обязанность — защищать господина Декстера, и я с ней отлично справляюсь.

Не ответив, Стелла склонилась к ящику и достала несколько горшочков, которые хотела высадить вдоль аллеи. Ей всегда нравился этот процесс — она любила вдыхать запах свежего торфа и держать в руках своих питомцев, ощущая пальцами гибкость стеблей и упругость корней. Закончив посадку, она почистила свои коротко остриженные ногти над одним из горшочков, чтобы ни крошки торфа не пропало даром.

— Должно быть, вы любите цветы, и вам непросто было решиться сорвать цветок и заложить за ухо.

— Я пьян, — буркнул охранник. — Но если бы цветок хорошо пахнул, было бы лучше.

— Это нетрудно исправить. Понюхайте-ка вот этот, — предложила Стелла и протянула охраннику лиловую орхидею. Он взял цветок, поднес к носу и снисходительно улыбнулся. Его лицо слегка просветлело, и Стеллу это порадовало.

— Да, — кивнул он. — Этот будет получше.

— Этот вид начинает пахнуть только тогда, когда растению исполняется год. А растить его надо не меньше пяти лет. Я могу научить вас.

— Цветочки! — фыркнул охранник, однако уходить не торопился. — Что от них проку! Ты бы лучше выращивала то, что можно есть.

— Что? — Стелла отшатнулась от него в притворном ужасе. — Всех, кто без лицензии выращивает фрукты и овощи, расстреливают на месте. А вот на выращивание цветов лицензии не нужно. К тому же душа тоже нуждается в пище. Цветы дают человеку духовную пищу, которую, впрочем, не измеришь фунтами и килограммами.

Парень по-прежнему хорохорился, но держался уже без прежней наглости. Стелла собралась было рассказать ему о своих пчелах, но вовремя прикусила язык: на сбор меда у нее тоже не было лицензии.

Полив высаженные цветы, Стелла вымела с дорожки комки торфа и листья. Закончив работу, она поняла, что слегка нервничает. Похоже, сегодня она застряла в городе. Сюда ее подбросила соседка Билли, так как в моторе «Кашет» что-то перегорело и лодка не заводилась. Но ночевать в городе Стелле совсем не хотелось. Она вообще не любила город — его узкие улицы и закрывавшие небо дома наводили на нее тоску. Конечно, был еще общественный транспорт, но из-за беспорядков в городе он не действовал. А идти пешком десять кликов, да еще и без надежной защиты Доуба было просто опасно.

— Стелла, милочка, вы закончили? — выглянула из люка парадного хозяйка дома миссис Уиттл.

Это была сухощавая седоволосая женщина с бледной кожей потомственной морянки. На ее лице всегда цвела радушная улыбка. Именно эта хрупкая, всегда спокойная и деликатная в общении женщина во время печально знаменитого землетрясения в 73 году собственноручно спасла целое судно, нагруженное произведениями искусства. После первого толчка она записалась в команду добровольцев, эвакуирующих подводный музей, и приняла на себя командование старой грузовой субмариной. Не заботясь о себе, она до последнего грузила на суденышко экспонаты и не прервала работы даже тогда, когда треснул фасад здания и из щелей ударили струи воды с такой силой, что, попади под такую струю человек, его рассекло бы пополам, как мечом.

— Да, миссис Уиттл. Вам нравится?

Пожилая женщина окинула взглядом аллею и, судя по выражению лица, осталась крайне довольна.

— Очаровательно. Вас не напрасно мне так нахваливали, милочка. Но у меня возникли некоторые затруднения, и вы можете помочь мне с ними справиться.

— Чем я могу вам помочь?

— Сегодня часть нашей прислуги не вышла на работу… вы сами знаете, что творится в городе. Вы не могли бы задержаться еще на какое-то время? Нам нужен человек, который встречал бы гостей и провожал к столу. У меня есть список приглашенных, а на столе лежат карточки с фамилиями, которые нужно будет прикалывать гостям на грудь. А после этого вы можете остаться до конца приема уже в качестве моей гостьи. Вы ведь не откажете мне?

Стелла всегда испытывала к богатым исключительно негативные чувства. Всего в ста метрах отсюда бедняки простаивали сутками в очереди, чтобы получить крохотный паек, оплачиваемый тяжелым изнурительным трудом. Слуги из богатых домов не стояли в очередях, и на их продовольственных карточках стояла печать: «Доппаек». А что касается охранников, то им с черного хода складов наваливали полные сумки продуктов без всяких карточек. Стелла взялась за подобную работу только для того, чтобы иметь прикрытие для своих домашних занятий. Оплата ее практически не интересовала — ее огородик давал ей гораздо больше еды, чем она могла купить на все заработанные карточки. А чтобы получить карточку со штампом «Доппаек», нужно было преодолеть столько бюрократических рогаток, что у нее никогда не хватило бы на это ни сил, ни терпения.

Но сегодня «Кашет» не заводилась, и поэтому попасть домой ей не удастся.

— Да, — кивнула она. — Я могу остаться. Вот только я неподобающе одета… И потом, мне нужно, чтобы меня после этого отвезли домой.

Миссис Уиттл улыбнулась еще шире и взяла Стеллу за локоть.

— Ну что вы, милочка, вам не о чем беспокоиться. Конечно же, мы доставим вас домой, обещаю вам. А теперь пойдемте скорей в гардеробную моей дочки. Думаю, мы отыщем там что-нибудь, что вам придется по душе и по фигуре. О, там есть элегантное черное платье, которое будет на вас выглядеть просто изумительно. Впрочем, уверена, что вы великолепно выглядите в любом наряде.

От этого комплимента Стелла смущенно покраснела.

— Благодарю вас! А… ваша дочь не обидится?

Лицо миссис Уиттл на мгновение потемнело, но она тут же взяла себя в руки и гордо подняла голову.

— Нет, милочка, думаю, не обидится. Ее убили во время беспорядков в колледже в прошлом году. Это было ужасно.

— О, простите. Я… очень вам сочувствую.

— Что ж, она хотела жить своим умом, — вздохнула миссис Уиттл. — И всеми силами пыталась отстоять право на это. — И, чуть помолчав, прошептала: — Я так гордилась ею. Когда-нибудь я расскажу вам о ней подробнее, но сейчас не время и не место.

Платье было черным и блестящим. Оно непривычно обтягивало бедра и поднимало потяжелевшую в последнее время грудь, а декольте было таким глубоким, что Стелла почувствовала себя неловко — никогда еще не она появлялась на людях в таком виде.

— Ох, видел бы меня сейчас Доуб, — прошептала она, красуясь перед огромным трельяжем. — Ему бы здорово понравилось.

— Можете оставить его себе, милочка, — вздохнула миссис Уиттл, глядя на Стеллу повлажневшими глазами. — Да и вообще, поройтесь в этих шкафах и возьмите все, что понравится. Незачем им тут висеть без толку — в конце концов, это не картины.

Стелла попыталась отказаться, но миссис Уиттл, не слушая никаких возражений, собрала большую коробку дочкиных вещей. Затем она отвела Стеллу на ее пост к маленькому столику в прихожей.

Вскоре заявился почетный гость Алек Декстер. Он засучил до локтей рукава пиджака и рубашки и на чем свет стоит костерил жару и духоту. Стелла приколола ему на грудь карточку и машинально разгладила ткань. Но, вместо того чтобы присоединиться к гостям, важная персона осталась со Стеллой, беззастенчиво оглядывая ее с ног до головы. Стелла поймала оценивающий взгляд Декстера и с вызывающим видом уставилась ему прямо в глаза. Это безмолвное сражение продолжалось несколько секунд, пока гость не капитулировал.

— Я сегодня весь день в бегах, — извиняющимся тоном пробормотал он. — А после вечеринки мне еще предстоит произнести речь на двухчасовом обеде в «Прогресс-клаб», а затем еще в восемь коктейль у директора. Потому-то я никак не могу сбросить вес и страдаю одышкой. А вы просто очаровательны, милочка. — И, склонившись как можно ниже к ее груди, якобы ему трудно было разобрать буквы на ее нагрудной карточке, он прочел вслух: — Стелла. Стелла Блисс.

Затем Декстер протянул руку, она ее пожала и отметила про себя, что у него потные ладони.

«Не думала, что большие шишки позволяют себе потеть на глазах у подчиненных».

Высокий гость Алек Декстер достал платок, промокнул выступившие на лбу и верхней губе капли пота и жестом подозвал к себе своего шофера, торчавшего у входа в надежде поймать хоть малейшее дуновение ветерка.

— Мне нужна другая рубашка, — приказным тоном объявил он. — Сегодня подойдет серо-голубая.

— Но ведь все улицы перекрыты, — возразил парень. — Я не успею привезти ее до обеда.

Голос его звучал довольно уныло, но выражение лица оставалось почтительно-бодрым, и Стелла поняла: чего Алек Декстер не терпит, так это жалоб своего персонала.

— Ну тогда купи мне рубашку! — рявкнул хозяин. — Магазины открыты до комендантского часа. И ближайший из них всего в нескольких кварталах. — Отпустив парня взмахом руки, он уже в спину ему добавил: — Потом эти деньги спишешь на мелкие расходы. И помни: либо ты изменишь свое отношение к работе, либо тебе придется искать другую!

Сквозь распахнутый шофером люк на фоне сгущающихся сумерек были видны два стоящих спиной к входу охранника и третий, склонившийся к висящему и пищащему у него на поясе переговорнику. Секьюрити отстегнул аппарат, сказал в него несколько фраз и внезапно бросился в дом. Перескакивая враз по пять ступенек, он взлетел на крыльцо и бросился к его чести Алеку Декстеру. Лицо охранника было белым как полотно. И хотя разговор велся шепотом, Стелла отчетливо расслышала каждое слово.

— Общая тревога по коду «Брут», сэр. Вы останетесь здесь или отправитесь в Теплицу?

— Черт! — выругался Декстер, и его щека дернулась, словно он получил пощечину. Он, как и мистер Уиттл, был одним из трех возможных заместителей директора. Его лицо побелело так же, как у охранника.

Потирая лоб, он молча наблюдал, как во двор поместья въезжает грузовик, набитый секьюрити, как солдаты выпрыгивают из кузова и разбегаются, занимая оборонную позицию. С полдюжины их, чумазые и потные, поднялись наверх и, оттолкнув высокую персону, прошли в зал для приема.

— Это наши? — спросил потрясенный Декстер у своего охранника.

Тот лишь пожал плечами:

— Не знаю, сэр. — Лазерник плясал в его дрожащих руках, и он держал его так крепко, что костяшки на пальцах побелели.

— Хм, — нахмурился Декстер. — Боюсь, что нам трудно определить, на чьей они стороне, пока мы сами не знаем, на чьей стороне мы. Говоришь, общая тревога? А Флэттери? Он не….

— Да, сэр. Общая тревога. И Флэттери ее объявил.

— Ну что ж, подождем немного. Если нам придется принять бой, то я предпочитаю сражаться здесь, рядом с этой очаровательной дамой.

Он склонился перед Стеллой в поклоне и поцеловал ей руку. Затем спокойным шагом направился в зал для приема к хозяйке и ее гостям. Сквозь распахнутый люк Стелла увидела стол, ломившийся от деликатесов, многие из которых она видела впервые в жизни. В центре красовалась высеченная из цельной ледяной глыбы метровая фигура дельфина.

С улицы донесся шум боя, и охранники бросились задраивать двойной входной люк. И тут Стелла по-настоящему испугалась.

А мистер Декстер так ни разу и не взглянул на ее орхидеи.

Тот, кто обладает сознанием, должен уметь бороться с иллюзиями.

Прюденс лон Вейганд, доктор медицины,

пятая копия, маточный экипаж безднолета «Землянин»

Бомбы, сброшенные с «ястребов» Флэттери на восьмой сектор, серьезно повредили зеленый келп, уничтожили десятки тысяч рыб и стаю дельфинов и подняли со дна такую тучу ила, что отказали фильтры во всех подводных судах в радиусе пятидесяти кликов от эпицентра взрыва. Синий келп, чье становище находилось по соседству, инстинктивно подтянул к себе все стебли и постарался как можно глубже нырнуть. Он спрессовал свои листья так плотно, что едва мог дышать. О питании думать уже не приходилось.

Но даже сжавшись в комок, синий келп занимал площадь около ста километров в поперечнике. А его внешние плети в расправленном состоянии могли дотянуться до соседних келпов, находящихся от него на расстоянии более двухсот восьмидесяти его диаметров. Остальные завоевывали еще необжитые пространства чистой воды и росли не по дням, а по часам. Но, подчиняясь инстинкту самосохранения, он избегал контактов с одомашненными соседями — все они служили человеку из страха перед электрострекалами. Все это синий узнал, регулярно считывая информацию с их приносимых течениями обрезанных умирающих стеблей. И в скором времени к нему опять принесет огромное количество подобных останков. Эти взрывы несут смерть его зеленому соседу. Но не ему. Так что еды вскоре будет хоть отбавляй, а значит, можно будет разрастись еще больше.

Но в этот день течения несли и что-то иное, незнакомое. И запах этого чего-то будоражил келп, не давая ему окончательно свернуться и надолго спрятаться на дне. Это нечто обладало странной аурой, тревожащей его генетическую память и задевающей неведомые струны где-то в самой глубине подсознания. Он никому не позволял приблизиться, не распознав прежде, что это такое, и синий келп, не в силах больше сдерживаться, широко распахнул стебли навстречу сильному и очень приятному запаху.

Накормите людей и лишь потом требуйте от них добродетели.

Достоевский, «Братья Карамазовы»

Волнение, вызванное взрывами, еще не успело утихнуть, а «Летучая рыба» уже выскочила на поверхность и беспомощно закачалась на волнах. Лучи солнца ворвались в салон так неожиданно, что Рико зажмурился. Он ощупью нашел свои солнечные очки, но они мало помогли — перед глазами все еще плясали ослепительно яркие пятна. Кое-как проморгавшись, он выглянул наружу и заметил тонкую едва заметную линию у горизонта по правому борту. Это было очень похоже на землю. По левому борту на протяжении двух-трех километров море бурлило, как вода в котле.

Рядом с командирским креслом Эльвиры растеклась большая лужа морской воды. Сама капитанша трясла головой, пытаясь оправиться от контузии, полученной при первом же взрыве. Ее нос распух, и комбинезон на груди был испачкан кровью.

«Что бы там ни было, но Эльвира вытащит нас из любой передряги», — подумал Рико.

Каким-то образом ей удалось вернуться из машинного отделения сразу после того, как амфибия вздрогнула от первого взрыва. А потом взрывов было так много, что Рико со счету сбился.

— Эта сволочь Флэттери только и умеет, что взрывать на фиг всех, кто с ним не согласен, — проворчал он.

Огоньки келпа гасли один за другим, и бурное море на глазах покрывалось всплывшими оборванными плетями.

— Сестра моя келп, — проговорила Эльвира, глядя, как и Рико, на волны. — Она отступает, чтобы спасти себя.

— Эльвира, мне не очень нравится твое «сестра моя». Больше всего на свете я хотел бы оказаться как можно дальше отсюда.

— Воздухолеты! — воскликнула она, указывая пальцем в небо. Ее пальцы машинально отстучали на консоли команду на погружение. Но мотор молчал.

— Сдох, — с непроницаемым лицом констатировала она. — Фильтры забиты илом и… останками келпа.

— Не дрейфь, Эльвира! — Рико взял ее за руку и слегка пожал, чтобы успокоить. — Это те самые гады, что сбросили бомбы. Если прикинуть, сколько тонн этой дряни они сюда приволокли, то выходит, что горючее у них уже на пределе. И подводные мины нам тоже не грозят.

Рико отстегнулся от кресла и принес Эльвире полотенце.

— Держи. Вытрись и переоденься в чистый комбинезон. Похоже, нам придется здесь ненадолго задержаться, а я не хочу, чтобы ты заболела — ты же мокрая хоть выжимай.

Капитан взяла полотенце, и Рико с удовлетворением отметил, что она начинает приходить в себя.

— С орбиты Флэттери может отследить курс даже одноместной лодчонки, — размышлял он вслух. — Эти ребята на воздухолетах не могут приводниться, а поскольку у нас на борту Криста Гэлли, кинуть на нас бомбу они тоже не решатся. А нам нужно попытаться доставить ее и Бена к хорошим медикам. И чем скорее, тем лучше.

Две взрывные волны встряхнули судно, и лишь после этого сверкнули вспышки двух новых взрывов. Рико даже на мгновение увидел лица пилотов.

— Это же совсем мальчишки! Ты видела их, Эльвира? Они выросли при Флэттери и не представляют себе жизни без него. — Он с размаху треснул кулаком по подлокотнику. — Почему они там? Им бы сейчас любиться за запертым люком с какой-нибудь милашкой… Да неужто матери не сумели объяснить им, что к чему?!

— Их матери голодают, Рико. Они хотят жрать!

Лапуш удивленно уставился на Эльвиру. До сих пор он не слышал от нее ничего, кроме отрывистых команд или неизбежных комментариев к ним. Капитан отстегнулась и теперь прокладывала через валявшуюся как попало мебель путь на корму.

— Зачем ты туда идешь? Море еще неспокойно. Фильтры опять забьет.

— Сиди тихо! — бросила она, и это прозвучало как приказ.

Эльвира стянула комбинезон и тщательно вытерлась, демонстрируя прекрасную, типично морянскую мускулатуру.

— Займись ребятами, а пойду чистить фильтры.

И только когда она надела костюм для подводного плавания, Рико вдруг осознал, что вид ее светлой кожи и стройного тела заставил его вспомнить о том, что он мужчина. Особенно его впечатлили заострившиеся от холода соски маленьких грудей. Они оба понимали, что между ними никогда ничего не может быть, но это неожиданное возбуждение напомнило Рико о Снейдж. Ему сейчас очень ее не хватало.

Эльвира права. Ее план логичен и разумен. Рико быстро прикинул в уме, что нужно сделать в первую очередь.

«Бен и Криста. Надо последить, чтобы они продолжали дышать. Кроме того, надо слушать радио и быть готовым к сюрпризам со стороны „Вашон секьюрити“.

Эльвира шагнула к люку, не попрощавшись с Рико даже взглядом. Несмотря на бешеную качку, Рико добрался до шкафа и вытащил оттуда три подводных скафандра. Затем, цепляясь за скобы направился вниз, в кают-компанию. По дороге он прислушивался к прерываемым помехами переговорам между экипажами воздухолетов.

— «Страж» рапортует базе. Груз сброшен. Мы накрыли вашу рыбку.

— Вас понял, «Страж». Мы отметили ваши координаты. Наша птичка уже вылетела. Расчетное время прибытия — тридцать минут. Доложите обстановку.

«Тридцать минут!» — Рико словно ошпарило.

Эта «птичка», должно быть, амфибия, причем из самых быстроходных.

— Здесь не хватит места для хорошей драки, и это нам на руку. Мы должны успеть подготовить им несколько сюрпризов.

Радио продолжало во всех подробностях рассказывать о «Летучей рыбе» и тех, кто на ней находится, но вскоре сигнал ушел в сторону.

Рико склонился над Беном и с ужасом убедился, что не замечает движения грудной клетки. Однако, судя по цвету лица, Бен довольно неплохо себя чувствовал и без дыхания. Лапуш попытался измерить пульс приятеля и приложил руку к его шейной артерии. Сердце билось, но очень медленно — не более двух ударов в минуту. Глаза Бена были по-прежнему открыты и по-прежнему лишены какого бы то ни было выражения. Чтобы увлажнить слизистую оболочку глаз, Рико несколько раз поднял и опустил веки Бена и оставил его глаза закрытыми.

Затем он отстегнул ремни и с трудом запихнул друга в скафандр.

— Мы на поверхности, — сообщил он на тот случай, если Бен его слышит. — Они сбросили на келп несколько бомб, но, думаю, нанесли ему лишь поверхностные повреждения. Эльвира сейчас очищает фильтры от листьев. Флэттери посадил нам на хвост свой транспорт, и тот может прибыть с минуты на минуту. Нам нужно исхитриться и выскочить из этой ловушки.

Криста застонала и попыталась сесть, забыв, что пристегнута к своей койке.

— Твоя подружка приходит в себя. Я и ее наряжу в скафандр, а затем зашифрую сообщение для Операторов — пусть знают, что у нас тут творится. Но, похоже, о нашем присутствии здесь известно и еще кое-кому.

Он застегнул скафандр Бена, на всякий случай ослабив воротник, и обернулся к Кристе. Девушка плакала, не отрывая красных зареванных глаз от лежащего в беспамятстве на полу Бена. Похоже, она уже полностью сознавала, где находится.

— Ты меня понимаешь? — спросил Рико. Несмотря на то, что она была пристегнута ремнями, он предпочитал держаться от нее подальше.

Криста кивнула:

— Да.

— Раньше с тобой такое случалось?

— Да, — призналась она, и ее голос дрогнул. — Один только раз. До того, как он начал делать мне уколы. Я сделала вид, что выпила его пилюли, но потом их выплюнула.

— И что было дальше?

Она слабо пожала плечами.

— Почти то же самое. Что-то вроде приступа. Но это длилось… совсем недолго. — Она кивнула своим мыслям и продолжила, но уже шепотом: — Никто, кроме Бена не сумел меня заставить почувствовать себя человеком.

Рико заметил, что ее зрачки начали расширяться.

«Возможно, в ней еще бродит какая-то тайная отрава. Черт бы побрал этого Флэттери!»

— Мы на поверхности, — сообщил он. — И абсолютно беспомощны. Тебе нужно переодеться в скафандр на случай срочного погружения.

И вдруг в его памяти вспыхнули предостережения Флэттери и Операторов: «Ей нельзя позволить погрузиться в море. Ей запрещено вступать в контакт с водорослями». Но все это были лишь меры предосторожности на случай возникновения некой опасности, а вот если их настигнет «Вашон секьюрити», опасность станет настолько определенной, что из этих двух зол лучше выбрать кота в мешке.

— Если ты сама не справишься со скафандром, я тебе помогу. Как мне ни грустно в этом признаваться, я до сих пор боюсь к тебе прикоснуться.

И Рико на вытянутых руках подал ей костюм.

— Я не могу выпутаться из этой сбруи, — пожаловалась Криста.

Рико нажал кнопку мгновенного освобождения креплений, и через секунду девушка была свободна. Оператор тут же отскочил подальше. Отчасти в этом была виновата качка, отчасти — условный рефлекс.

Заметив это, Криста сама отпрянула от Рико, побледнев и стиснув зубы от негодования.

— Интересно, что я, с твоей точки зрения, такое?

— Не знаю, — честно ответил он. — А ты сама-то знаешь?

— Я знаю, что я никогда даже не допущу мысли… Я не способна даже подумать о таком… — Она указала на распростертого на полу Бена. — Я не способна на такое!

— Это все наркотики, — тяжело вздохнул Рико.

Он пытался говорить сердитым тоном, понимая, что Кристе вовсе не нужен новый враг, ей нужна поддержка и подтверждение ее слов. И наконец он нашел фразу, которая, по его мнению, должна была ее успокоить:

— Все эти снадобья, которыми ты напичкана, — продукт работы Флэттери, а вовсе не твоего организма.

Криста рыдала, не в силах оторвать глаз от Бена. И это говорило в ее пользу.

«Так-то так, — одернул Рико сам себя, — но Бен-то еле дышит».

— Давай одевайся, — поторопил он девушку. — У нас почти нет времени.

Криста послушно сбросила платье и полезла в скафандр. Рико вновь склонился над Беном. Тот слегка пошевелился, и Лапуш предпочел посчитать это добрым знаком. Да и дыхание Бена стало выравниваться.

Похоже, Криста понятия не имела о том, что значит скромность. С другой стороны — на монстра она тоже не походила.

«Да уж, столько лет прожить в качестве подопытной зверушки… Откуда тут набраться девичьей стыдливости».

Рико, как и Бен, вырос на острове, а островитяне всегда были очень щепетильны в отношении соблюдения приличий. Что, однако, не помешало Рико отметить, что у Кристы самые красивые ноги из всех, какие он видел за всю свою жизнь. И вновь он вспомнил о Снейдж, надежно спрятанной у Операторов. И вновь вздохнул. Надо будет помимо общей сводки передать и короткую весточку персонально для нее. Он обернулся к Кристе.

«Пожалуй, девочка бледновата», — подумал он.

Она еле двигалась. Натянуть костюм и справиться с застежками ей удалось, лишь приложив максимум усилий. Она еле дышала, лоб был покрыт каплями пота, а лицо было еще бледнее, чем тогда, когда Рико впервые ее увидел. Глаза ее вновь начали стекленеть, а ноги затряслись мелкой дрожью.

— Может, тебя опять пристегнуть?

Криста покачала головой.

— Нет, — ответила она с трудом ворочая языком. — Начинается…

И рухнула на койку навзничь, уставившись широко открытыми глазами в пустоту.

— Ты еще здесь? — выкрикнул Рико. — Ты слышишь меня?

— Да, — пролепетала она. — Да…

Рико до сих пор не мог заставить себя прикоснуться к ней. Что бы там ни источало ее тело, но это самое чуть не прикончило Бена, и Лапуш не хотел стать следующей жертвой. Он осторожно склонился над ней и вставил застежки ремней в гнезда. Закрепив их, он опустил изголовье койки. Девушка вновь погрузилась в свои грезы.

Проделав все это, Рико поспешил надеть скафандр и между делом заметил, что море начало успокаиваться. Он слышал, как Эльвира скребет фильтры, и надеялся, что на нее келп не станет насылать видения, как, по слухам, проделывал это с другими. Судя по звукам, неустрашимая капитанша пребывает в добром здравии.

— Похоже, нам везет, — пробормотал он себе под нос. — Лучший в этом чертовом мире штурман уверен, что выбраться из всей этой байды — раз плюнуть.

Внезапно на носу судна раздался протяжный скрежет и прокатился эхом по всей «Летучей рыбе». За ним последовал еще один. Когда келп схватил их, звук был точно таким же. Рико бросился в рубку, но было уже слишком поздно.

Судно накренилось, и его вышвырнуло через открывшийся люк на палубу. Сквозь пляшущие перед глазами темные пятна он сумел заметить, что кораблик поднимается в воздух. Рико снова стукнулся головой, но не настолько сильно, чтобы не увидеть, как «Летучую рыбу» обхватили щупальца дирижаблика и повлекли за собой в небо.

— Вот дерьмо!

Он с трудом поднялся на четвереньки и пополз по накренившейся палубе к спасительному плазу рубки. Там он сможет открыть оружейную стойку и выстрелить из лазерника в…

Впервые в жизни он видел дирижаблик так близко и поразился, насколько эта тварь огромна — больше ста метров в диаметре, и два сгребших амфибию щупальца не короче. Даже самое маленькое щупальце было толщиной с тело Рико.

Дирижаблик поднимался все выше и выше.

«Теперь понятно, откуда взялась эта качка. Прежде чем схватить нас, он сбросил свой чертов балласт».

Только теперь Рико вспомнил об Эльвире и, вскарабкавшись на край палубы, взглянул на раскинувшийся внизу океан. Она была жива! Наполнив воздухом скафандр, Эльвира всплыла на поверхность и теперь гребла, перевернувшись на спину. Она наверняка заметила Рико, но не помахала ему рукой.

— Проклятье!

Он даже не мог спустить ей трап, поскольку боялся завести мотор: малейшая искра — и несколько сотен кубометров водорода из мешков этого чудовища тут же взорвутся. Дирижаблик между тем подтянул «Летучую рыбу» к самому брюху. Никогда еще Рико не был так близко к оранжевому чуду природы, но издалека не раз видел, как они взрываются. Особь намного меньшая, чем та, что их схватила, исхитрилась испепелить целый квартал в Калалоче, попутно живьем поджарив шесть сотен человек. Они с Беном делали об этом репортаж.

Но выжившие тогда завидовали мертвым. Рико вспомнил, что Бен не захотел ограничиться кратким репортажем и они снимали и записывали все подряд: обгоревшие тела, закопченные кости, леденящие душу крики, стоны и блевотину.

— Главное — сними глаза выживших, — твердил Бен. — А остальное я сам сделаю.

Бен брал интервью и расспрашивал людей не столько о взрыве, сколько о том, как они теперь живут. Они отсняли восемнадцать часов рабочего материала об умирающих и заживо сожженных. А затем, привлеченные запахом падали, город атаковали рвачи. Съемочной группе тоже пришлось отбиваться от почуявших запах добычи тварей. Кадры этой атаки, отбитой под руководством Рико, обошли весь мир.

Растянувшись на палубе, Лапуш тем не менее следил за курсом. Берег все приближался, но внизу бесновался шторм. Оставалось только надеяться, что вес судна не заставить дирижаблик опуститься слишком низко. С большим трудом Рико пробрался в рубку и уселся в кресло командира. Похоже, утащившая их тварь хорошо знала, в каком направлении лететь. И пунктом ее назначения был берег. Если животное сдуру не разобьет судно о скалы, то есть может быть, и удастся приземлиться.

Рико не нравилось подобное сотрудничество с дирижабликом, но лучше как-нибудь высадиться на сушу, чем погибнуть. Интересно, а есть ли в шифровальной книге Операторов код на такой поганый случай? Ладно, главное — спасти Эльвиру от людей Флэттери. О том, что случится, если сделать это не удастся, Рико даже думать не хотел.

Впереди показался скалистый лик прибрежных утесов, омытых волнами вечернего шторма. Над сушей угрожающе нависли черные и люминесцентно-синие, как вспышки лазерников, тучи.

«Никакого огня, — заклинал себя Рико. — Мы не должны пользоваться открытым огнем».

Облачное прикрытие было как нельзя кстати. При такой почти нулевой видимости воздухолеты Флэттери и шпионы с орбиты не сумеют за ними проследить. Суденышко тряхнуло. Подняв голову, Рико смог разглядеть брюхо дирижаблика во всех подробностях — оно было испещрено беловатыми шрамами от когтей плоскокрылов, Нос «Летучей рыбы» накрепко завяз в его кожистых складках.

Внезапно Рико повалило на пол и стало швырять по всей кабине, как тряпичную куклу: дирижаблик уже летел над сушей, ловко лавируя между скалами. Вскоре болтанка прекратилась. Рико добрался до кресла и выглянул в плазовое окно. Однако все, что ему удалось увидеть, — это необъятное брюхо дирижаблика и выпущенное им облачко голубой пыльцы. Оператор быстро ощупал руки и ноги — целы, потом несколько раз кашлянул — ребра тоже не сломаны. Все в порядке, если не считать синяков да шишек.

— Отлично! — подбодрил он себя. — Все мне советовали: «Держи ее подальше от келпа»… А теперь гляди-ка куда мы добрались!

Рико несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь — безуспешно. Оставалось лишь надеяться, что суденышко будет все так же плавно снижаться. Очень уж не хотелось разбиться в лепешку о скалу, когда до земли рукой подать.

С неба обрушился вечерний дождь и омыл плаз рубки. Рико снова вспомнил об Эльвире, которая боролась со штормом в открытом море, и мысленно пожелал ей удачи. Вот только шансы ее, похоже, равны нулю. Скорее всего, она уже в объятиях своей сестры — келпа.

— Надеюсь, у этого чудовища осталось уже не так много водорода, — прошептал он себе под нос и смело включил освещение кабины и радио.

Пара ламп зажглась, но радио молчало. Рико снова сделал глубокий вдох — и в нос ему ударила вонь гнивших на берегу листьев келпа. Кое-как откашлявшись, он отправился проведать Бена и Кристу.

Если вы считаете, что созерцание важнее действия, то почему навязали мне кошмар войны?

Квитс Твисп, старец, из «Бесед заваатан с Аваатой»

Мак ждал ответного звонка от охраны, когда его внимание привлекли появившиеся на мониторе данные: в восьмом секторе были зафиксированы многочисленные взрывы, серьезно повредившие келп.

«Он не стал ждать, — подумал Мак. — Флэттери всегда получает то, что хочет, даже если придется выбрать из двух зол большее».

Он был уверен, что где-то там находилась Криста Гэлли. Этим и объяснялся интерес директора к этому сектору. На мониторе высветились сравнительные таблицы состояния изувеченного домашнего келпа и его не пострадавшего дикого синего соседа. Мак еще с Алисой Марш проводил некоторые исследования этого самого большого становища в мире.

«Он научился прятаться от нас, притворяясь таким же домашним, как келпы вокруг него. И при этом он пользуется такими методами, что наша аппаратура не способна пока его отследить».

Но теперь, когда его коснулись последствия бомбежки, он может впасть в буйство. Если он действительно настолько велик, как показывали датчики, то один мог полностью заменить Контроль над течениями.

«Если этот келп на нашей стороне, то Флэттери влип, — подумал Мак. — А если он не с нами, что тогда?»

Но еще больше его занимали мысли о Беатрис. Обычно по прибытии на орбиту она тут же связывалась с ним. Но сегодня почему-то молчала. А когда Мак сам не смог связаться с ней, позвонив в студию, он заподозрил неладное. Прежде Беатрис никогда не отключала личный канал — это было не в ее характере. А буквально через блинк после ухода Спада одной из ведущих внешний обзор видеокамер было зафиксировано, как из шлюза челнока выбросили человеческое тело. Охранники студии тоже не отвечали на вызов.

— Что за чертовщина!

«Сеткомастер» сообщил, что нащупал синий келп и провел его анализ. Синий был абсолютно не поврежден и обладал мощным потенциалом развития. Оказывается, во время взрывов он рефлекторно сумел погасить ударную волну.

«Это новый тип келпа. Он впитал воспоминания всех наших одомашненных келпов и научился их использовать».

Установленные на домашних келпах датчики не пострадали от взрывов, но почему-то на мониторе вместо множества пляшущих кривых, отражающих частоту их колебаний, пульсировала одна-единственная — синего келпа.

С другой стороны, навигационная сетка начала потихоньку восстанавливаться. Лишь небольшой район моря в северо-западном углу сектора никак не реагировал на сигналы, и там ничто не изменялось. Оставалось только надеяться, что ущерб там не слишком велик, как сейчас кажется.

— Ну что ж, — пробормотал Мак. — Похоже, он пока настроен весьма дружелюбно.

Макинтош мечтал, что однажды сумеет найти способ, как с помощью Контроля над течениями натравить келпы на Флэттери. Мак работал в этом направлении со всеми разумными становищами, какие ему удалось обнаружить. Директор слишком далеко зашел. Мак всегда считал, что война действует на человека как очень сильный наркотик, и не хотел, чтобы пандорцы к нему привыкли.

— Я хочу увидеть этот сектор визуально, — отдал он команду монитору сектора. — Думаю, нам удастся их засечь.

Но на экране бурлили грозовые тучи и полностью закрывали сектор. Где-то там, под ними, были Озетт, Лапуш и Гэлли. Если только глубинные бомбы не разнесли их в клочки.

«А студия все не отвечает. Если Спаду не удастся к ним пробиться, придется искать какой-нибудь другой способ вызвать их на разговор».

Под ложечкой противно засосало, и это не имело никакого отношения к невесомости, к которой Мак давно привык. Он приказал себе успокоиться. Точно так же, как в момент стыковки челнока с Беатрис на борту. Только тогда его на мгновение пробрала дрожь. Мак прикинул, сколько человек прилетело этим рейсом. Челнок был рассчитан на тридцать-сорок пассажиров, в зависимости от массы багажа. На сей раз везли ОМП со всей системой жизнеобеспечения, и к нему должно было сопровождать несколько специалистов. Если на борту что-то произошло, то любой участник пролета должен об этом знать.

Про ОМП вспоминать не хотелось. Особенно о том, как Флэттери его раздобыл. Ее звали Алисой, она была женщиной, а не бесполым существом. Но директор быстро привык называть свой новый ОМП «это». Когда-то, еще на «Землянине», именно Мак отвечал за системы жизнеобеспечения ОМП. И теперь его мутило при мысли, что придется вернуться к исполнению этих обязанностей.

— Ладно же, — прошептал он. — Прежде чем до этого дойдет, я успею преподнести Флэттери несколько очень неприятных сюрпризов.

Тихий звонок, извещающий о том, что в поле зрения голокамеры келпа начинает что-то формироваться, отвлек Мака от грустных мыслей. Эту систему слежения он отладил после долгих консультаций с Беатрис. Они надеялись, что однажды благодаря ей смогут увидеть генерируемые келпом образы. Но они и мечтать не смели о том материале, что получили за первые же два месяца работы экспериментальной модели.

Этот келп уже довольно долго вел привольную жизнь, и потому ему было что сказать. Но до сих пор его мысли выражались миганием вспыхивающих разноцветных огоньков и странными звуками. Однако он порой выдавал и ясные, отчетливые образы, связанные с реальными событиями и конкретным временем. Что же до звуков и игры цвета, то это вполне могло быть его «мыслями». Или чем-то другим. Но пока Макинтош был не в состоянии их расшифровать.

Мак оттолкнулся от кресла и перелетел к своему новому детищу — голоэкрану. Невесомость, типичная для всех находившихся слишком близко к оси вращения станции помещений, ему почти не мешала. Все равно выбирать не приходилось — для Контроля над течениями это была идеальная точка. Правда, первое время он чувствовал себя лучше всего в отсеке швартовки челноков — там была хоть какая-то сила тяжести.

Он мог создать нормальное тяготение на всей станции, но тогда пришлось бы ускорить ее обороты, а это в свою очередь сильно затруднило бы наблюдение за планетой. Да и при его габаритах отсутствие веса было предпочтительнее присутствия.

С тех пор, как Мак познакомился с Беатрис Татуш, он стал подумывать о том, чтобы соединить свой кабинет и голостудию прямым коридором.

На голоэкране вспыхнуло изображение летящего над морем довольно крупного дирижаблика, по обыкновению волокущего двумя щупальцами какой-то балласт. До сих пор картинка ни разу еще не получалась такой четкой. Один из датчиков определил этот образ как источник раздражения келпа. Глыба, которую волок за собой гигант, вдруг сверкнула металлическим блеском, и Мак впился глазами в трехмерное изображение, висевшее перед ним словно в воздухе.

— Это не камень!

И тут на его глазах разыгралась полная картина пленения «Летучей рыбы». А когда похититель очутился над скалами, Мак увидел все происходящее уже глазами дирижаблика. Переживая за друзей, он даже вскочил на ноги, но тут дирижаблик взорвался, и экран погас.

— Там где-то неподалеку есть оракул, — пробормотал Мак. — Возможно, нам удастся организовать бригаду спасателей.

Он вернулся в свое рабочее кресло и вызвал по интеркому Спада. И тут же раздался вой сирен.

Четыре гудка означали, что где-то в районе оси вспыхнул пожар. То есть в том секторе, где находился Мак. Больше всего он испугался за челнок и склад горючего.

Сирена завывала без остановки, сообщая о том, что источник пожара находится в секторе, в котором размещались Контроль над течениями, голостудия и швартовочная станция челноков. При подобной тревоге все люки между помещениями автоматически блокировались. По всей станции во всех остальных секторах сейчас тоже выли сирены и мигали сигнальные лампочки. Из интеркома донесся спокойный голос:

— Всем находящимся в заблокированной зоне немедленно надеть скафандры. В случае пожара помещение будет разгерметизировано. Приготовиться к разгерметизации. Всем находящимся в заблокированной зоне…

Макинтош быстро набрал на своей консоли команду «Проверка» и ввел код Контроля над течениями. Если датчики не зафиксируют в помещениях Контроля ничего опасного, то люки разблокируют. Затем Мак последовал указаниям интеркома и натянул скафандр, сразу же активизировав переговорник внутри шлема. После чего выскочил из кабинета и оказался в коридоре как раз в ту минуту, когда здоровенный охранник со всего размаху обрушил приклад своего лазерника на голову Спада. Тот кубарем покатился к люку голостудии, а солдат бросился за ним и, уцепившись за ближайшую скобу, повис над своей жертвой.

— Стой! — закричал Макинтош, но охранник не услышал и снова ударил Спада прикладом, на сей раз в лицо. Несчастный ассистент потерял сознание и растянулся на полу.

Макинтош включил переговорник на полную мощность и завопил:

— Да остановись же!

Охранник, явно привыкший к земной силе тяжести, не умел маневрировать в условиях невесомости. Резко обернувшись на крик, он отпустил скобу и по инерции понесся прямо навстречу Макинтошу. По пути, пытаясь уцепиться за что-нибудь, солдат выпустил из рук лазерник, который полетел прямехонько к Маку. Поймав оружие, тот устремился к Спаду и, зависнув рядом, с облегчением заметил, что парень уже приходит в себя.

— Я слышал… Они говорили, что убьют ее… — еле шевеля разбитыми в кровь губами прошептал ассистент. — Это я врубил тревогу… Я просто не знал, что еще придумать…

— Ты хорошо придумал, — ответил Мак. — А теперь давай одевайся. Если возникнет вакуум, лучше быть в скафандре.

Пока Спад одевался, в коридоре появился отряд пожарных, а за их спинами уже стали скапливаться зеваки. Несмотря на громоздкие скафандры, пожарные двигались так быстро и легко, что Мак им даже позавидовал. Заметив, что все еще держит в руках лазерник, он огляделся в поисках его хозяина, но охранник исчез. Люк голостудии все еще был заблокирован.

Макинтош подключил кабель своего переговорника к шлему Спада и сказал:

— Для Беатрис учебная тревога не в диковинку. Так что она наверняка уже надела скафандр.

— А она знает сигнал «Отбой»?

Макинтош кивнул.

— Знать-то знает — вот только сумела бы воспользоваться своими знаниями.

Чтобы в заблокированном по пожарной тревоге помещении не возник вакуум, требовалось, чтобы бортовой компьютер получил две команды «Отбой»: первую — от своих автоматических сенсоров и вторую — от средств визуального наблюдения. Поскольку сенсоры в студии, естественно, не засекли и намека на возгорание, компьютер ждал сигнала от поста, ведущего визуальное наблюдение. И пока вторая команда не будет получена, подозрительный участок останется заблокированным для всех, кроме пожарных.

Интерком снова ожил:

— Внимание! Сектора с восьмого по шестнадцатый на центральном уровне! Через три минуты будет откачан воздух. Готовность: три минуты. Всем находящимся в заблокированной зоне немедленно надеть скафандры…

Электронный прибор, позволявший пожарным открыть заблокированный люк, не сработал. Не сработал он и со второй попытки. Макинтош подключил кабель переговорника к плате у люка и попытался выйти на связь со студией.

— Ну, что там? — спросил Спад по внутренней связи.

— Ничего, — грустно помотал головой Мак. — Помехи. Но они же не…

На третьей попытке люк все-таки поддался и распахнулся. Пожарные бросились внутрь. Макинтош, спрятав лазерник за спину, рванулся за ними.

Беатрис была единственной, кто уже надел скафандр. Она стояла у стены рядом с люком и, как только Мак шагнул в студию, бросилась к нему. Если бы при этом она не держалась за скобу, их обоих унесло бы к противоположной стене.

Все остальные находившиеся в студии еще только разбирались в устройстве скафандров, и вторжение пожарной команды явилось для них полной неожиданностью. Один из чужаков попытался прорваться, но был пойман на лету двумя пожарными, которые приковали его к скобе и на всякий случай спеленали страховочными ремнями. Остальные заметили лазерник в руках Мака и застыли на месте.

Пожарные рассыпались по студии, и, убедившись, что непосредственной опасности нет, один из них послал компьютеру команду «Отбой». Интерком тут же объявил: «Отбой», и Мак принялся расстегивать шлем. Беатрис забарабанила кулаками по его груди:

— Они перестреляли всю мою группу! Они убили твой наряд охраны! Вон там, в шкафу, у них спрятано оружие!

Один из пожарных тут же бросился к шкафу.

— Этих — арестовать! — приказал Макинтош, — а оружие раздать нашим. Боюсь, оно нам может понадобиться.

Пожарные быстро связали Леона и двух его помощников ремнями и веревками, входившими в их снаряжение. Никто из троих даже не пытался оказать сопротивления: они понимали, что в условиях невесомости их шансы равны нулю. Пожарным же, привыкшим к отсутствию тяжести, их задание не показалось сложным — даже волоча за собой на буксире пленников, они двигались так легко, что Мак снова невольно залюбовался ими.

Беатрис крепко обняла его и поцеловала в губы. Даже не ощущая сквозь скафандр тепло его тела, она согрелась от одного его присутствия.

— Я представлял себе нашу встречу совсем по-другому, — улыбнулся Мак и, почувствовав, что она все еще дрожит, обнял ее крепче.

— Их еще много на станции. Я насчитала тридцать два человека. Их главарь, капитан Бруд, скорее всего находится в отсеке ОМП.

— Спад, ты слышал?

— Да, доктор Мак.

— Полностью заблокируй желтый сектор. Доступ только для своих. К сожалению, кое-кто из наших тоже окажется в этой зоне, но зато мы выиграем время.

Спад активизировал ближайшую консоль и отдал приказ.

Макинтош подлетел к пожарному в белом шлеме,

— В этом коридоре есть большая кладовая. Сейчас она пуста. Заприте пленников там, а затем я буду ждать вас в учебной лаборатории. Это рядом с Контролем. Если найдете оружие наших охранников, возьмите с собой. Желаю вам поймать как можно больше этих крыс.

— Слушаюсь, командир! Да, кстати, они все привыкли к нормальной силе тяжести, сэр. Вы сами видели, как они неуклюже передвигаются. Так что нашим оружием будут невесомость и вакуум.

— Вы абсолютно правы, — согласился Макинтош. — А также стратегия.

Он взял Беатрис за руку и повел ее к выходу.

Даже когда твои плоть и жир пожираемы пламенем, ты цепляйся за нее, покуда жив.

Зогар, «Книга славы»

Спайдер Неви молил небеса, чтобы Флэттери было также весело в осаде взбунтовавшейся черни, как ему самому сейчас в лапах келпа. По воде тихо плыло тело Зенца: старый неудачник лежал на спине с закаченными глазами, а вывалившийся изо рта загубник тянулся за ним на шланге. Обвившаяся вокруг пояса длинная плеть неотвратимо тянула его к краю лагуны.

Хорошо хоть у него хватило ума надуть воротник костюма — только поэтому его голова и плечи не погрузились под воду. Впрочем, толстяк и так не потонет. Метким выстрелом Неви перебил плеть и нырнул в лагуну. Он схватил Зенца и повлек к люку, все время опасаясь, как бы келп не очухался и не схватил его самого за пятки. Обошлось. И Зенц тоже вроде жив.

«Было бы намного легче, если бы он все же утонул, — подумал Неви. — Впрочем, он еще может мне пригодиться. От живого намного больше проку, чем от мертвого».

Впрочем, не стоило забывать, что здесь келп все еще может до них дотянуться. А один зомби из двух членов экипажа — более чем достаточно. Судно стало медленно поворачиваться. Неви выругался сквозь зубы.

«Он подтягивает нас к себе поближе».

Спайдер обвязал тело Зенца линем и вытянул на корму. Затем багром снял налипшие листья и куски плети.

Если раньше ситуация выглядела нелепо, то теперь Неви стало просто смешно. Теперь ему уже все равно, сохранит Флэттери власть или нет, кто бы там ни залез наверх, — уж его-то, Спайдера, услуги всегда найдут спрос. И суперагента вполне устраивала такое положение дел. Ему это напоминало партию в шахматы, когда у тебя есть три-четыре хороших хода в запасе, пока твой противник потеет, пытаясь избежать шаха. Что ж, пришло время и Флэттери узнать настоящую цену Спайдеру Неви.

«Он ведь меня специально отослал, разве не так?»

Зенца спасла автоматика, которой был напичкан его комбинезон, — именно она не позволила ему после атаки келпа уплыть неизвестно куда. Впрочем, инстинктивно отбиваться от своего спасителя она ему тоже не мешала. Неви, который весил шестьдесят пять килограммов, пришлось изрядно попотеть, прежде чем удалось втащить на борт почти стокилограммовую тушу напарника и отволочь ее в кресло второго пилота. Он и сам удивлялся, какого черта он так заботится об этом старом дураке. Единственным объяснением было, пожалуй, соображение, что если он не сумеет доставить Флэттери Кристу Гэлли и Озетта, то хоть привезет директору козла отпущения.

Неви снова вывел амфибию в центр лагуны и стал готовиться к вертикальному взлету. Правда, при этом он сожжет больше горючего, чем может себе позволить, зато келпу уже не удастся его задержать.

Включив автопилот, Спайдер дал команду на взлет, и его тут же вдавило в кресло. Словно огромный жук, маневренное суденышко взмыло сразу на сто метров над морем. Установив курс, Неви позволил себе расслабиться. Черт! Обычная подзарядка, на которую требуется не больше десяти минут, заняла больше часа. И это в то время, когда и секунды нельзя потерять!

Спайдер включил радио, но разобраться, что именно происходит сейчас в Теплице, ему так и не удалось. Тогда он попытался связаться с Флэттери по его личному каналу, но ответа не получил. Зато, поймав фрагмент переговоров между воздухолетами, услышал такое, что чуть не подпрыгнул в кресле.

«Какой идиот додумался посоветовать Флэттери бомбить судно, за которым мы охотимся?»

Неви злобно припечатал кнопку отключения радио и отключил автопилот, а то его уже мутило от этой качки. Надо немедленно на что-то решаться. Причем до того, как Зенц очухается. Он установил желтую стрелку на мониторе в перекрестье зеленых линий навигационной сетки на координаты, указанные воздухолетом.

Судя по сопению в соседнем кресле, шеф службы безопасности начал приходить в себя.

При одной мысли о том, что Зенц может быть шефом чего бы то ни было, Неви чуть не расхохотался.

Скорее уж — не-безопасности.

Правда, нужно признать все-таки, что Зенц целый год неплохо справлялся с городскими бунтами, которые случались все чаще. Но голодные мятежники — это одно, а Криста Гэлли и Тени — совсем другое.

— Сто метров в диаметре!.. — вдруг прохрипел Зенц. Он широко открыл глаза и уставился прямо перед собой. Его зрачки то сужались, то расширялись в каком-то странном ритме.

Неви даже головы не повернул — Зенц начал бредить, как только судно поднялось в воздух. И все это время нес какую-то чепуху о гигантском дирижаблике.

— Келп как с цепи сорвался, когда Криста Гэлли… — бормотал он, захлебываясь. — Огромный дирижаблик подхватил амфибию и…

— Это все глюки, — отмахнулся Неви.

Он знал, что напарник его не слышит, но сказал это тем ровным и спокойным тоном, каким всегда говорил с Зенцем. Это всегда себя оправдывало: старик начинал нервничать и пресмыкаться, и Неви легко добивался от него чего угодно. Вот и сейчас, как знать, может, один звук его голоса заставит Зенца даже в бреду присмиреть и заткнуться. Неви очень на это надеялся. И так нервы на пределе!

Шторм накинулся на суденышко с такой силой, что ремни больно впились Спайдеру в грудь, а желудок устремился прямо к горлу. Как большинство пандорцев, он предпочитал путешествовать по келпопроводам, особенно во время вечерних штормов, но сегодня все решала скорость. Кошка заигралась, и мышка чуть не сбежала. А может, Зенц не бредит? Мало ли что мог показать ему келп. А вдруг это правда?

Если Озетт и Гэлли сумели выбраться на материк, то у них одна дорога в этих диких землях — прямехонько в лапы к рвачам. А головизионщик отнюдь не производит впечатления крепкого парня. Неви знал, что Флэттери нужны оба и живыми. И — по крайней мере пока — то, что нужно директору, нужно и его правой руке. И забывать об этом ни в коем случае не следует.

«Но еще больше им обоим нужен живой Зенц», — подумал он.

Неви всерьез задумался о дирижаблике: не отразится ли контакт с ним на психике Кристы Гэлли?

«А что, если он действует по ее просьбе? И что он еще может сделать?»

А тут еще эти заваатане, изрывшие все побережье… Но селиться в этих диких краях, не имея надежной охраны, — чистой воды самоубийство. Хотелось бы знать, как же они охраняют свои фермы и монастыри? Или кто их охраняет? Во всяком случае, пока монахам удавалось оставлять с носом и Флэттери, и рвачей, а это не могло не вызывать у Неви определенного уважения к ним.

Судно выскочило из шторма, и впереди замаячила береговая линия. Но оба солнца все еще прятались за пеленой туч, и видимость была средненькой. Неви знал, что заваатане обработали на этом острове территорию в несколько тысяч квадратных километров, но все следы своей деятельности умело скрывали под камуфляжными сетками. И не нужно обладать большим воображением, чтобы представить себе стоимость раскинувшихся внизу плодородных земель.

Причем этот фокус заваатане ухитрялись проделывать очень быстро: там, где еще пару недель назад стояли голые скалы, сегодня можно было собирать урожай. В высокогорные районы они проводили трубы и качали воду помпами, а в долинах хватало небольших озер и речек. На многих озерах монахи построили рыбоводческие фермы. И объем продукции этого тайного комплекса намного превышал их собственные потребности — Неви был уверен. Он был гораздо лучше Флэттери осведомлен об этой стороне деятельности заваатан, но не спешил делиться с директором своей информацией. Спайдер Неви отчитывался лишь в том, за что ему заплатили.

«Интересно, а куда они девают излишки?»

Он знал, что, когда получит ответ на этот вопрос, для него не останется никаких вопросов о Тенях.

«Нет еды — нет Теней».

Да, обидно будет, если Флэттери все же исхитрится уничтожить фермы ради того, чтобы прикрыть эти закрома для бунтовщиков. Их ведь можно использовать с умом и получать огромную прибыль…

Только сейчас Неви вдруг с полной ясностью осознал, что Тени имеют все шансы на победу, и от этой мысли у него холодок пробежал по коже.

Он уважал заваатан уже хотя бы за то, что, несмотря на железную хватку Флэттери, они сумели не только не поддаться ему, но все эти годы успешно отстаивали свою независимость. Спайдеру очень не хотелось марать руки в грязных делишках директора, но чего уж там — выполняя одно это последнее задание, он уже измарался по уши.

Глядя на расстилающуюся внизу благодатную цветущую землю и рощицы молоденьких деревьев, Неви улыбнулся — здесь-то он и отмоется добела. Профессиональная охрана на этой планете еще долго будет в цене. Например, охрана от Флэттери и его кулдыкающего шефа службы безопасности.

«В нынешнем году здесь появится еще много новых ферм — в этом сомнений нет».

Землетрясения последних лет все больше и больше людей загоняют на плоскогорья. И, как не старайся, их не удержишь и даже не сосчитаешь тех, кто ушел. Впереди опять возникла стена дождя — амфибия нырнула в нее, и видимость резко ухудшилась.

Неви перевел взгляд на монитор. Шум плотных водяных струй, внезапно обрушившихся на металлическую шкуру корабля и обзорный плаз, почти оглушил его. Чтобы хоть что-то различить внизу, он включил посадочные огни, но дальше пары сотен метров все равно ничего не было видно. Резкий зуммер напомнил, что судно все еще идет на предельной скорости. До указанных воздухолетом координат оставалось всего несколько километров. Зенц тем временем уже пришел в себя настолько, что заворочался, усаживаясь поудобнее.

— Ну, и что с тобой было? — спросил Неви.

— Ни за что не хотел бы вернуться туда снова.

— Куда вернуться? Где ты был?

— Везде, — просипел Зенц и вытер рукавом вспотевший лоб. — Я был везде… в один и тот же момент. И я видел, как их прихватили.

— Они должны быть где-то здесь, поблизости.

— Они на берегу. В горах.

Неви недоверчиво хмыкнул: он считал, что здесь давно уже не осталось диких скал — все засажено до сантиметра.

«Нет, сюда Флэттери не стоит направлять войска, — подумал он. — Ни один солдат не вернется на побережье».

— Приближаемся к точке назначения, приготовиться к посадке, скомандовал Неви. — Ну, видишь их?

— Нет… Да! — Толстый палец ткнул в экран. — Вон они, рядом с… Вы только поглядите! Я знал, что мне это не приснилось!

От возбуждения Зенц стал брызгать слюной. Неви брезгливо поморщился. Ливень закончился так же внезапно, как начался, и теперь оранжевые останки дирижаблика и обломки разбившейся амфибии были видны как на ладони.

Погибший дирижаблик и при жизни был одним из самых крупных, а теперь обрывки его шкуры разлетелись на несколько сотен метров. Кое-что ветер отогнал к морю, остальное перекатывалось по грязному песку у подножья отвесных скал. Судя по характеру повреждений, судно голостудии с размаху налетело на эту неприступную стену.

Неви не хотелось приземляться рядом с останками монстра — он не раз видел, как действует на заваатан эта порхающая в воздухе голубая пыльца. Пляж был слишком узким, и поверхность его не внушала доверия. А у скал валялось множество огромных валунов. Оставалось выбирать между посадкой на воду и посадкой на вершине утеса. Но первый вариант его мало привлекал — встречаться с водорослями снова ему как-то не хотелось. Хватит с него и дохлого дирижаблика.

— Электронное и инфракрасное сканирование, — скомандовал он. Слегка подстрахуемся, чтобы избежать каких бы то ни было сюрпризов, а затем сядем и подумаем, как извлечь их из этого гроба.

Внезапно до Неви дошла вся абсурдность ситуации: Флэттери уже почти закончил подготовку своего драгоценного безднолета и вот-вот смотается; его сейчас больше всего волнуют мысли об идеальной колонии, которую он собирается основать где-то неизвестно где, но главное — за миллионы километров отсюда. Пандора нестабильна, а о ее лунах и говорить не приходится. Неви понимал, что бегство Флэттери — подтверждение того, что их самые худшие опасения оправдаются. Однако он сомневался, что доживет до этого.

Особенно если начнет задумываться, что для него опаснее — водородный мешок, голубая пыльца или щупальца. Лучше от греха подальше опуститься на край утеса — вон и площадочка ровная имеется, и не очень крутая тропочка вниз.

Когда днище судна коснулось камней, Зенц уже окончательно пришел в себя после келпирования.

«Если эта девчонка и вправду святая, как о ней болтают, посмотрим, каким чудом она спасется от этого убийцы».

Лишь этого требует от нас Корабль, лишь в этом заключена суть богоТворения: обрести в себе человека и подняться с ним вровень.

Керро Паниль, «Войны клонов»

Взломав монтировкой не желавший открываться люк, Рико ворвался в кают-компанию и увидел, что Бен уже пришел в себя и, цепляясь дрожащими от слабости руками за подлокотники кресла, пытается встать.

— Бен, дружище…

Оператор перелез через опрокинувшийся стол и склонился над другом, следя, однако, за тем, чтобы ненароком к нему не прикоснуться. В морянских зеленых глазах Бена уже светилось сознание, но, похоже, ему еще трудно было сфокусировать взгляд. Вокруг валялись обломки мебели и куски обшивки разбившегося судна.

— Ты можешь говорить?

— Я… — Бен закашлялся и просипел: — Я… да. Похоже, могу.

— Да ты сиди! — прикрикнул на него Рико. Он внезапно ощутил странный гул в голове и сделал глубокий вдох, стараясь снять напряжение. — Мы уже никуда не спешим… Так что расслабься и отдыхай.

— Криста… — Голос Бена звучал словно издалека, и в нем появились незнакомые обертоны. — С ней ничего не случилось?

Гул не прекратился, а, напротив, перерос в вибрацию, от которой губы и пальцы Рико слегка зазудели. Как это похоже на Бена! В первую очередь он думает о других, а потом уже о себе. Оператор бросил взгляд на второе кресло — ни малейшего движения. Во время аварии все лампы погасли, и в полумраке каюты Рико показалось, что девушка не дышит.

«Черт!»

— Да сиди ты! — повторил он, усаживая Бена в кресло. — Я сейчас сам посмотрю, что с ней.

Но тело еще плохо слушалось после контузии: руки ослабели, а колени дрожали. Внезапно в каюте стало еще темнее — это ливень обрушил на суденышко плотные потоки воды. Но человеческие тени почему-то были уже не обычного серого цвета — они мерцали переливами зелено-голубых оттенков с узенькими трепещущими язычками лимонно-желтого пламени по краям.

Вокруг тела Кристы Гэлли распространилось золотистое сияние, и в его неверном свете Рико заметил, что, хотя девушка по-прежнему не подавала признаков жизни, губы у нее нормального розового цвета. Обрадовавшись, он нагнулся к ней, чтобы пощупать пульс, но тут же, спохватившись, отпрянул. Он все еще не мог заставить себя прикоснуться к ней.

Она лежала, чуть приоткрыв рот. Надутый воротник комбинезона поддерживал голову, что помогало ей дышать. Но даже сейчас она была удивительно прекрасна. Рико любовался ее отрешенным лицом и мысленно молил небеса: «Ради Бена, ради всей изголодавшейся Пандоры, сделайте так, чтобы она не умерла!» У него на глазах окружавшее тело девушки золотистое сияние приобрело глубокий изумрудный оттенок. От него самого тоже струился зеленый свет, но более прозрачный и салатового оттенка; его язычки плясали в воздухе, словно ножки огромной амебы. Один из них дотянулся до изумрудного протуберанца ауры Кристы, и Рико понял, что она жива. Теперь оставалось лишь следить, чтобы она оставалась живой и впредь.

— Рико?

— Да, Бен? — рассеянно произнес Рико и удивился, что слышит свой голос будто со стороны.

«Но ведь я здесь, и голос мой при мне».

— С ней ничего не случилось?

Рико решительно набрал полную грудь воздуха, собираясь ответить, и прозрачное зеленое облачко мельчайшей пыльцы оказалось в его легких.

— С ней все в порядке, — еле ворочая языком, проговорил он. — Действие наркотиков Флэттери уже закончилось.

Он медленно обернулся: на сером фоне водяных струй вырисовывался темный силуэт Бена. Бьющие в плаз потоки высекали из него разноцветные искры, которые летели в Бена, а от него рикошетом рассыпались по всей каюте. Журналист ссутулился в кресле, устало потирая глаза, и вокруг него тоже плясало сияющее пламя. Но оно было не зеленым, как аура Кристы и Рико, а обычным, оранжевым и даже на вид теплым.

«Споры дирижабликов…»

— Похоже, я надышался пыльцы, — признался Рико Бену. Говорить было все труднее — язык онемел и еле шевелился во рту. — А ты как себя чувствуешь?

— У меня мигрень, — раздался жалобный голос Бена. — И чертовски сильная… А еще у меня руки и ноги не слушаются, хотя и могут двигаться, как надо. Наверное, контузия.

Рико помог ему удобнее устроиться в кресле. Их ауры переплелись. Бен уткнулся лбом в колени и обхватил голову руками.

— Да, я понял, о чем ты… Я и сам хожу, как одурманенный. Причем началось это давно.

— Да, — пробормотал Рико и снова глубоко вздохнул, — это началось давно. На тебя действовали наркотики Кристы. Точнее, снадобья Флэттери.

— Верно, наркотики, — согласился Бен. — Он накачивал ее какой-то пакостью, чтобы все думали, будто она выделяет ядовитый сок келпа. Фигляр.

Бен встал и, опираясь одной рукой на плечо Рико, а второй на переборку, на негнущихся ногах направился к креслу Кристы. Рико молча наблюдал, как он проверяет пульс девушки и пытается уловить дыхание.

— Она жива, — наконец сообщил Бен. — И если она в таком же состоянии, в каком был я, то может нас слышать. — Он похлопал ее по плечу и, склонившись к уху, прошептал: — С тобой все будет в порядке.

Рико надеялся, что это правда, а не ложь в утешение. Но в то же время нутром чувствовал, что со всеми троими «в порядке» уже никогда не будет. От этих мыслей его салатовая аура словно съежилась и, лишь когда он вытряхнул их из головы, снова расправилась и весело заплясала, сплетаясь с изумрудными и оранжевыми протуберанцами.

«Опасно не ее прикосновение, а наркотики, которыми ее накачали, — напомнил он себе. — Но как долго они действуют — вот вопрос».

А еще он вспомнил, что одна доза пыльцы действует совсем недолго, но удлиняет время для того, кто ее наглотался. А времени у них совсем не оставалось. Единственным, на чью помощь они сейчас могли рассчитывать, был… келп. Рико чувствовал это интуитивно и доверял своему чувству.

«Это все пыльца…» — пробился слабый голос рассудка.

— Ладно, надо проверить, что уцелело, — сказал Бен.

Рико с трудом сосредоточился. Он знал, что Бен прав и если они оба надышались пыльцы, то обоим надо предельно сконцентрироваться.

— Если мы не возьмем себя в руки, считай — мы уже трупы, — услышал он собственный голос.

Бен усмехнулся.

Рико снял с пояса лазерник и проверил заряд.

— Они уже знают, что мы приземлились, — пробормотал он. — Надо поскорее выбираться из этих обломков. А то они нас быстро вычислят.

Чтобы собраться с силами, он прислонился к переборке.

— Не настолько хороши наши дела, чтобы мы тут могли в полном составе рассиживаться и предаваться грезам, — через минуту проворчал он и решительно полез в вывороченный люк.

— Принеси мне немного пыльцы, — крикнул ему в спину Бен. — Это поможет нам решить проблему транспортировки Кристы.

— Ни в коем случае! Ей уже достаточно. Кроме того, мы не знаем, чем именно ее пичкал Флэттери. Большая доза может убить ее…

И вновь Рико услышал свой голос словно со стороны. Бен продолжал настаивать и убеждать его в том, что все правильно, мол, она уже получила дозу пыльцы, но, чтобы поставить ее на ноги, нужна гораздо большая доза, что Криста пробует пыльцу не в первый раз и до сих пор все обходилось…

— Рико, я не шучу. Ей она необходима как антидот. Ты же сам видишь, что с ней творится. Ну подумай ты своей головой!

Но Рико ничего не желал понимать. Больше всего его сейчас занимала мысль о том, что у них нет времени на долгие споры.

Поэтому, не говоря ни слова, он вернулся в каюту и взял Кристу за ноги. Бен подхватил девушку под мышки, и они вдвоем перенесли бесчувственное тело в остатки того, что еще недавно было рубкой «Летучей рыбы».

Как ни странно, несколько ламп еще работали, и в их свете друзья смогли оценить величину ущерба. Если кают-компания и корма почти не пострадали, то вдоль граничащей с рубкой переборки шла огромная трещина, а нос и вовсе валялся отдельно. Одно из крыльев выскочило из пазов и торчало под невероятным углом уродливым скелетом — обшивку с него содрало, как кожуру с апельсина.

Бен пнул обломки кресла и стал устраивать Кристу на полу, а та все цеплялась за его руки и шептала его имя. Рико тем временем расчищал путь на свободу, раскидывая в стороны куски обшивки и толстой шкуры дирижаблика. Внезапно он почувствовал запах водорода, и его это сильно встревожило. Конечно, дождь им здорово помог, он потушил все, что загорелось, но если здесь до сих пор сохранилась высокая концентрация водорода, то любая искра грозит новым взрывом. При этом он имел в виду вовсе не те мистические искры, которые видел в кают-компании, а вполне реальные — от перекореженной, но до сих пор не обесточенной аппаратуры.

— Бен, водород еще не рассеялся до конца! Это не очень опасно, но нужно действовать осторожно. А поскольку мы все еще слегка плывем от пыльцы, нужно быть осторожными вдвойне. Так что, пока я не разгребу проход, сиди смирно.

С этими словами Рико залез на остатки фюзеляжа и, орудуя остовом крыла, как копьем, попытался скинуть на землю придавивший рубку большой кусок оранжевой шкуры. Попутно он обозревал окрестности. Разбитое судно лежало у подножья высокого утеса, вдоль которого тянулась отделяющая его от моря не очень широкая полоса пляжа. Большая часть останков дирижаблика была раскидана по песку и камням до самой воды. Корпус амфибии все еще обвивали два огромных щупальца. Пыльца до сих пор действовала, и поэтому для Рико все вокруг светилось, мерцало и переливалось ярчайшими красками.

«Зато снаружи газ уже рассеялся, — подумал он. — Ветер с моря, и довольно свежий. Он разогнал водород без остатка».

Рико ощутил вонь подгоревшего жира и жженой плоти и вдруг обнаружил, что прожигает мешавшую выбраться шкуру своим лазерником. Ах да, попытки убрать ее привели к тому, что он наглотался еще пыльцы и понял, что сознание упорно куда-то уплывает, а медлить нельзя. Жирный вонючий дым заполнил всю кабину, и Рико услышал у себя за спиной надсадный кашель Кристы.

— Криста!

В голосе Бена звучала не тревога, а радость! Когда Рико наконец скинул ошметки шкуры на землю, в рубку хлынул свет и ворвался поток свежего воздуха. Ливень смыл большую часть пыльцы в море, но все же им досталась приличная доза. Голова Рико шла кругом; она бы уже давно оторвалась и воспарила в небеса, если бы ее не удерживал якорь — звук человеческой речи. И Рико заставил себя заговорить.

— Мы просто надышались пыльцы, — бормотал он как заклинание. — Это все скоро пройдет…

Заглянув в рубку, он обнаружил Кристу уже вполне ожившей: девушка лежала, опираясь на локоть, и, тряся головой, отчаянно кашляла и моргала.

— Бен, мы спасены, — внезапно громко и отчетливо произнесла она. — Аваата присмотрит за нами.

И в ту же секунду сквозь дыру в обшивке проскользнуло щупальце, обвилось вокруг пояса Рико и осторожно вынесло его наружу. И хотя объятия дирижаблика были довольно крепкими, боли Рико не почувствовал. Он услышал возглас Бена и почувствовал, как рука друга скользнула по его руке в тщетной попытке удержать. Берег и обломки их суденышка почти мгновенно скрылись из глаз, и перед Рико раскинулся безбрежный океан.

В прежние времена угодить солдатам было важнее, чем угодить народу, так как у солдат было больше власти, чем у народа. Сегодня все правители считают более важным удовлетворить потребности народа прежде, чем потребности солдат, так как ныне первые имеют больше власти, нежели последние.

Макиавелли, «Государь»

Голомастер Рико Лапуш был очень ценным приобретением. Необъятный ценил его как лучшего из людей скульптора образов. Почти десять дней он наслаждался, прокручивая человеческие голопередачи и так и сяк. Благодаря этим передачам он наконец-то разобрался в хитросплетениях человеческого поведения. Если у него в памяти находились факты для сравнения, он сопоставлял их с новыми и получал более полную информацию. Еще он научился у людей лгать. А потом, со временем, постиг разницу между ложью и иллюзией, между правдой и мистификацией.

Теперь Необъятный хотел научиться искусству голографики. Он уже пытался предпринимать некоторые опыты в этой области: создавал иллюзорные корабли-призраки, фабриковал фантомные радиопередачи, чтобы подшутить над людскими радиостанциями. Но голографика сулила намного больше возможностей и удовольствия. Теперь Необъятный уже неплохо разбирался в людях и знал их историю. И он считал, что голографика — язык образов и символов — может стать идеальным языком для общения с ними.

Кроме этого, конечно, были и иные формы общения, например голосовой способ при помощи электрических волн. Люди давно уже использовали его для общения: информировали друг друга о косяках рыбы, об изменении погоды и передавали загадочные звуковые модуляции, которые называли музыкой. Если не считать музыки, все остальное Необъятный легко понимал, но эти разговоры были ему уже не очень интересны. Но потом отыскался человек, осмелившийся называть себя келпмастером, и нашел способ, как использовать для связи электропотенциал самих келпов. Эта линия связи пролегала между орбитой и заваатанским монастырем, и Необъятный всегда был в курсе переговоров. Он и сам иногда пытался передавать сообщения по этой линии, используя образы реального и идеального миров. И хотя келпмастер и слушал его, судя по всему, в технике голографики Необъятный разбирался довольно слабо.

Келп и мечтать не смел, что заполучит в учителя самого Лапуша — голомастера! Уж кто-кто, а он хоть и был келпом, но уже научился отличать мастерское голо от ремесленных поделок.

Щупальце унесшего Рико дирижаблика в свою очередь держала длиннющая плеть синего келпа, и по ней к Необъятному напрямую транслировался весь заснятый автоматической камерой Лапуша видеоряд.

Флэттери был у людей самым главным, но Необъятный не видел для него будущего. Этот человек поработил не только келпы, он осмелился поработить представителей своего собственного вида! Флэттери не доверял своих мыслей ни единому живому существу. Он планировал украсть у людей этой планеты будущее, и от его мыслей за версту несло стойкой вонью чудовищной алчности. Захватив контроль над келпопроводами, Флэттери наложил свою загребущую лапу и на средства коммуникации между людьми и залил эфир потоками лжи. Необъятный вообще удивлялся, как человечество в таких условиях до сих пор не вымерло. Допустив подобное, они предали самих себя.

«Ради спасения собственной шкуры Флэттери не задумываясь пожертвует любым из них, — однажды осенило Необъятного. — Даже если это будет последний живой человек на планете».

У синего келпа в отношении Флэттери не было больше никаких иллюзий.

Но он понимал, что до тех пор, пока люди позволяют Флэттери быть своим директором, они не в состоянии реализовать свой потенциал единения. А не сделав этого, они не сумеют объединиться с келпом. Флэттери видел в этом угрозу для себя, и поэтому до тех пор, пока он у власти, настоящая Аваата не возродится. Как ни наращивай мозговые клетки, Флэттери их все равно обкорнает.

Со дня своего пробуждения Необъятный неутомимо искал способ объединить все искалеченные директором становища. И вот теперь он нашел ответ: с помощью голографики. Если он научится проектировать голообразы, то сможет говорить и с людьми, и с келпами на понятном им языке. И никакие расстояния не будут больше помехой.

«Язык общения между разумными существами разных видов, — мечтал он. — Да это же революция!»

Проследить за Рико Лапушем в последние дни было непросто, так как большую часть времени он проводил на материке. Голомастер находился в пределах досягаемости келпов всю жизнь — и тогда, когда жил на древнем плавучем острове, и тогда, когда позже перебрался в подводный город морян. Но за всю жизнь он ни разу не сделал даже попытки вступить с келпом в контакт.

«Для него это вопрос свободы личности». В отличие от Флэттери с его параноидальным страхом лишиться власти, Рико просто считал, что его мысли и внутренний мир — сугубо интимная зона, и ничье присутствие в ней он не потерпел бы. И в силу своего характера он не сумел бы почувствовать себя одним из объединенных, как это получалось у многих заваатан. Так что всю информацию о Рико келп получил из других источников и его собственных голорепортажей.

Вполне возможно, что голомастер Рико Лапуш может стать для келпа и войномастером, если одних образов окажется недостаточно. Но в любом случае, для образов время уже наступило. Прежде Необъятный позволял людям, восставшим против Флэттери, использовать себя как примитивный канал связи, теперь же пора наладить обратную связь и активно вступить в борьбу с директором.

Необъятный объединит все становища и восстановит в правах истинную правительницу Пандоры — Аваату. И он поможет людям после победы над Флэттери научиться жить в симбиозе со всей планетой. Но для выполнения этой задачи оракулов и келпопроводов мало, лучшим их оружием станут образы, и келпам нужно как можно скорее научиться ими пользоваться.

«Объединение с келпами нарушает права человека! — декларировал Флэттери. — Если ваш сын вступает в связь с келпом, то и он, и все остальные, кто находится в этой связи, и даже сам келп вторгаются в самые интимные уголки вашего внутреннего мира, копаются в сокровенных мечтах вашей юности, в ваших снах и мыслях. Но ведь это же прямое насилие над вашим мозгом!»

Он издал закон, по которому контакт «с целью общения» был признан преступлением, и разработал столько видов наказания за все виды «контакта», что люди действительно стали бояться общаться с келпами. К счастью для келпов, заваатане полностью игнорировали законотворчество директора.

Необъятному нужно было забрать Рико как можно быстрее и так, чтобы тот не успел никого предупредить. Их общий враг Неви буквально наступал им на пятки, и тут уже было не до дипломатических расшаркиваний. Что же до Кристы Гэлли — перед ней синий келп испытывал глубокое благоговение. Она станет играть первую скрипку в симфонии келпа. Но без гения Рико келп видел будущее келпорожденной мрачным и безнадежным. Впрочем, без помощи голомастера таковое будущее ожидает всех жителей Пандоры.

Дирижаблик переключил канал связи с камеры Рико на собственный панорамный обзор. Обломки «Летучей рыбы» покоились на крыше одного из древнейших оракулов, сохраненных маленькой, но твердой в вере общиной заваатан. Его пещера (кстати, намного превышавшая размерами подземные хоромы Флэттери) дала приют и самим монахам, и живому корню келпа. Проникнуть туда на лодке любого типа было почти невозможно. Монахи использовали естественный ход, проточенный корнем в камне, и лишь расширили его и отвели от него несколько ответвлений. Схожая система туннелей была построена и в оракуле, находившемся под монастырем Твиспа.

В своем оракуле Флэттери, прежде чем там поселиться и начать проводить свои эксперименты, истребил все живое. Он выжег одно из крупнейших поддерживающих континент келпогнезд. Но большинство оракулов заваатанам удалось спасти, и сейчас они составляли длинную цепочку вдоль побережья, обеспечивающую, помимо всего прочего, людям и келпам связь со всей планетой и орбитой.

От заваатан Необъятный узнал механизм возникновения образов и видений в человеческом мозге и на этой основе разобрался, каким образом сам создает видимые им образы. Но вот когда он научится проецировать их для других, а Рико Лапуш заснимет их и пустит в эфир, тогда и начнется возрождение Авааты и человечества Пандоры.

«Будь проклят Флэттери! — думал Необъятный. — Будь прокляты его эгоизм и алчность!»

Келп быстро, но осторожно, чтобы не напугать Рико, втянул оператора в пещеру оракула. Он вовсе не хотел, чтобы знакомство голомастера с его новым учеником — Аваатой началось со страха.

Сможем ли мы когда-либо испытывать чувство счастья после того, как убили в бою своих братьев?

«Бхагават-гита»

Стоило Мертвяку заявить после раздачи полуденной пайки, что он побежит П, как все отделение навалилось на него и постаралось кулаками и ногами добавить ему хоть немного ума, ну а коль учение не пойдет впрок — отделать его так, чтобы он попросту был не состоянии бежать по мысу Рвача. Но ничего у них не вышло.

— Знаю я, почему ты это затеял, — сказал ему командир отряда Кремень. Его сестра недавно вышла замуж за брата Мертвяка в Лилливаупе, так что они были свояками.

После «внушения» он отвел Мертвяка за валуны, обозначающие границу одного из лагерей беженцев в Калалоче и диких земель, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз.

— Все, кто на это пошел, как и ты, кормились, убивая других. Ты просто хочешь помочь своей семье. Хочешь, чтобы они получили твою страховку, так?

Ни слова не говоря, Мертвяк сел, оперся спиной о валун и, запрокинув голову, уставился на синее безоблачное небо.

— И кто же получит твою пайку? Мать? Или брат? Или та маленькая аппетитная белесая шлюшка, которую ты на днях приволок в лагерь?

Мертвяк сделал движение, точно хотел задушить командира, но рука его остановилась в миллиметре от шеи свояка. Кремень и бровью не повел. Кремень — он Кремень и есть.

— Эх, братишка… — Он выругался и лихорадочно зашептал, глядя Мертвяку в глаза: — А не лучше ли вернуться домой живым? До конца срока осталось всего-то чуть больше месяца. Подумай, только месяц! И если ты все еще не можешь перестать об этом думать… — он огляделся по сторонам, — то дома ты с этим справишься! Дома все забудется…

— Я уже не нужен дома! — перебил его Мертвяк. — То, что я здесь натворил… Я уже не нормальный человек. И ты — тоже. Нам нельзя возвращаться домой. Нельзя!

— И поэтому ты собираешься пробежаться туда-обратно по мысу Рвача? Но ты же сам знаешь, чем это кончается. Да, Лишайник пробежал по периметру месяц назад, да, Плевок тоже благополучно вернулся и отхватил сразу годовой паек, но их было всего двое. Двое из двадцати восьми! Это же натуральное самоубийство. И ты сам это прекрасно знаешь.

— Все равно, это лучше, чем возвращаться домой таким, — ответил Мертвяк так тихо, что Кремень еле разобрал слова за свистом ветра. — Если мне это не удастся, они получат мою страховку и жалованье. А если я вернусь, то мой выигрыш будет им хорошим подспорьем.

— Все так. Вот только им гораздо нужнее всех пайков ты сам. Если я вернусь домой без тебя, моя сестрица меня дерьмо жрать заставит.

— Я не могу вернуться. И ты это знаешь лучше, чем кто бы то ни был. Нас снова заткнут в какую-нибудь дыру. Или отправят охотиться за Тенями куда-нибудь на край света. А когда не останется никого, кого нужно убивать, нас…

Мертвяк сплюнул и замолчал. Кремень посмотрел вокруг и даже заглянул за валун. В отдалении его отряд патрулировал берег моря. Ребята прикрывали друг друга, в любую минуту готовые отразить нападение рвачей, Теней и прочих демонов.

— Ты мне родич, — вернулся к разговору командир. — А кроме того, ты еще и лучший солдат нашего отряда. Да ребята прекрасно знают, что обязаны тебе жизнью. Что, и это для тебя ничего не стоит?

— Это стоит не больше кучки дерьма. Это всего лишь значит, что я добыл больше всех ушей. Против нас выходят с камнями и палками, а мы доблестно палим в них из лазерников и газовиков… Да так твою перетак, Кремень, даже будь они животными, и то это нельзя было бы назвать честным спортом.

— По-моему…

— А по-моему, тебе хватит думать за меня — лучше подумай о себе самом. Я научился в отряде убивать, но научиться получать от этого удовольствие не могу! И научиться спокойно спать по ночам — тоже! Кроме того, я слышал, что в Лилливаупе ни одного убийцу не возьмут на работу.

Мертвяк встал, поправил форму и закинул лазерник за плечо.

— Будь что будет. Я побегу П, даже если ты запретишь делать ставки. Но тебе все же лучше уступить. Солидный выигрыш — это хороший стимул. А кроме того, я придумал один хитрый трюк.

Кремень машинально окинул взглядом берег, нависшие над ним утесы и разбросанные там и сям валуны. Когда живешь в диких землях, осторожность входит в привычку. Кроме того, на этом самом месте всего неделю назад они выжгли два гнезда нервоедов. А этих тварей Кремень ненавидел больше всех остальных вместе взятых демонов.

— Ладно, валяй, — вздохнул он и зашагал к своему отряду.

Жаркие солнца уже успели слизнуть с горизонта последние тучки пронесшегося шторма и высушили досуха черные камни мыса Рвача, выдававшегося в море узким клином на три километра. Название свое этот мыс получил за то, что пользовался особой популярностью у желавших бежать П.

Народная игра «Бежать П» была ровесницей человечества Пандоры. Еще первопоселенцы бились об заклад, делая ставки на бегуна, отважившегося без одежды и оружия обежать поселение вдоль внешней границы. Те, кому удавалось спастись от кишевших вокруг периметра демонов, получали свой выигрыш продовольственными карточками или вещами. Позже эта игра была негласно запрещена корпусом Вашона. В старину каждый, кто пробегал П, делал в знак своей победы татуировку над бровью — синий шеврон. Теперь же запретили и это, но игра осталась, лишь перешла в более отдаленные районы. Причем наибольшей популярностью пользовались те, где демонов было больше. Из двадцати восьми бегунов, которых лично знал Кремень, уцелели двое, но и это ровно в два раза превышало среднестатистическую норму победителей по всей планете.

— Обычно принято ставить два к одному, — объявил Мертвяк. — Что означает: либо вы вшестером делите мой месячный паек, либо я, когда вернусь, получаю с вас сразу годовой.

— Если ты только вернешься… — проворчал Маклин. — Ну, и что ты предлагаешь?

— Я хочу бежать пять к одному.

— Пять — к чему?!

— Да он больной на голову!

— Хрен тебе!

— Вот дерьмо, а ведь при таких ставках он из кожи вылезет, но вернется! — хмыкнул Маклин. — Я выхожу.

— Сначала выслушайте меня, джентльмены, — попросил Мертвяк. — Видите вон ту скалу? Я не только пробегу П, но и доплыву до нее, а затем вернусь обратно. Но при ставках пять к одному.

— Не расслабляться! — одернул изумленных солдат Кремень. — Не забывайте: мы здесь как на ладони и такой кучей представляем собой очень соблазнительную мишень. Ладно, к делу. Играем или нет? Кто хочет сделать ставку?

— Я согласен.

— Принимаю.

— Я тоже.

— А вот моя.

Солдаты отсчитали по пять месячных продовольственных купонов и сдали их Кремню. Мертвяк ставил пять своих против их двадцати пяти. Кремень предпочел не участвовать в пари, но свояк не стал его уговаривать, а лишь спросил:

— Сделаешь для меня кое-что?

— Говори.

— Назовите эту скалу моим именем. Я хочу, чтобы обо мне помнили, а горы — они подолговечнее людей.

— Скала Мертвяка, — произнес Маклин. — Неплохо звучит. Мне нравится.

Кремень метнул в него один из своих знаменитых взглядов, и солдат тут же принялся с преувеличенным вниманием оглядывать окрестности. Командир обернулся к Мертвяку:

— Ладно, раз ты готов, нечего тянуть. Хотя, честно говоря, мне было бы легче пристрелить тебя прямо здесь, чем смотреть, как ты будешь бежать. Но если ты помедлишь еще минуту, я, пожалуй, так и поступлю.

Мертвяк полез в карман и протянул командиру бумажный конверт:

— Держи. Здесь все мои бумаги. Остатки жалованья, премиальные и страховка в случае чего пойдут брату.

— А уши кому?

— А вот хрен тебе!

Мертвяк расстегнул рубашку, демонстрируя висевшее на груди ожерелье из ссохшихся коричневых ушей. Человеческих ушей. Но сейчас они выглядели невинно, как раковины или клочки кожи. Так и не сказав больше ни слова, Мертвяк разделся догола, отдал свой лазерник Кремню и в одних ботинках побежал к мысу. Его фигура быстро уменьшалась, и вскоре он был похож на малька, крутящего на бегу обруч вокруг шеи.

Отряд разделился: одни несли охрану, другие наблюдали за бегуном в бинокли. Через минуту менялись.

— Он уже добежал до конца мыса, — доложил Маклин. — Кто поставит против того, что он поплывет, не скинув ботинки?

Все молчали, лишь Радуга помахал еще одним купоном. Бинокли шарили по мысу в поисках рвачей или, что еще хуже, нервоедов. Радуга проиграл. Но когда Мертвяк помахал им с верхушки скалы, все заговорили разом, не скрывая удивления.

«Больше всех удивляется сейчас сам Мертвяк», — подумал Кремень.

— Да, этот парень заслужил, чтоб его имя осталось в истории! — расхохотался Маклин.

Мертвяк все еще стоял на вершине скалы и, потрясая ожерельем из ушей, что-то кричал в небо. Но, судя по яростным жестам, он не молился, а проклинал.

На обратном пути, когда до оконечности мыса оставалось не более десяти метров, дорогу ему преградил рвач, до этого, видно, гревшийся на солнышке на отмели. Оба нырнули, вода взбурлила и окрасилась зеленым — друзья Мертвяка поняли, что он все же исхитрился каким-то образом ранить рвача. Но ни тот, ни другой больше так и не появились на поверхности.

Кремень раздал выигрыш и сунул в карман конверт с документами Мертвяка. И, ни на кого не глядя, принялся собирать одежду своего родича. А еще через минуту отряд направился в лагерь.

Мечты, сумасшедшие мечтания движут жизнь вперед.

Гастон Башлар

Сначала Кристе снился ставший уже привычным за последние годы сон о том, что она вернулась в свою подводную колыбель и келп баюкает ее, укачивая на теплых течениях. Но потом она потерла глаза, и перед мысленным взором заскользили, словно стайка рыбок в лагуне, совсем иные образы: склонившееся над ней такое красивое лицо Бена, висящий в объятиях щупальца над каменным колодцем Рико… Были и другие мерцающие, переменчивые, приходящие и уходящие без спроса…

— Криста!

Это был голос Бена.

— Криста, просыпайся! Келп утащил Рико.

Она открыла глаза, но образы не исчезли — они наслаивались друг на друга, проступая деталями в самых неожиданных местах, — словно стопка рисунков на целлофане. Но тут, заслоняя их все, появился Бен. Он тряс ее за плечи, и в глазах его была усталость и тревога. Вокруг него по-прежнему теснились различные образы, но теперь уже выплывшие из его памяти.

— Я видел, как вокруг его пояса обвилось щупальце, — рассказывал Бен. — Боюсь, что оно утащило его под воду.

— С ним все хорошо, — прошептала Криста. — Все хорошо…

Бен помог ей встать и подвел к пролому в обшивке. Криста глубоко вдохнула насыщенный запахом пыльцы воздух и почувствовала, как где-то внутри нее нарастает биение пульса, создающего волны, которые смывали усталость и боль. Тело снова ей подчинялось.

— Я видела Рико. Келп спас его. С ним все в порядке.

— Это все пыльца, — тихо возразил Бен. — Если келп действительно уволок его, то Рико уже захлебнулся. А нам пора уходить. Тут кругом демоны, да и люди Флэттери…

«Он мне не верит! Он думает, что я… что я…»

Плотный вечерний воздух вновь превратился в образ Рико. Он был мокрым с головы до ног и судорожно дышал. Вдруг он поднял голову и весело расхохотался. А окружало его… его окружала чья-то очень дружественная аура. Но чья она, Криста не видела. Она лишь знала, что рядом с Рико друг.

— Заваатане — вот кто нам нужен, — сказала она, вдыхая пыльцу полной грудью. — Они в пещерах под нами. Они уже идут сюда.

— Это все действие пыльцы, Криста, — не сдавался Бен. — У тебя галлюцинации. Нам нужно срочно разыскать Рико и побыстрей убираться отсюда. Люди Флэттери…

— …уже здесь, — подхватила она. — Да, они уже здесь. Это не галлюцинация, это… — она хихикнула, — это… целлофан.

Мысленно она перебрала несколько листов целлофана и нашла нужную картинку — две фигуры на краю обрыва. Она приблизила изображение и узнала обоих — это были люди из личного окружения Флэттери — Неви и Зенц, причем последний в самом плачевном состоянии. Он был лишь телом, пустой оболочкой, которую одушевлял стоящий рядом Неви. Это было видно по тянущимся внутрь Зенца щупальцам черной ауры его партнера. Колышущееся пятно мрака принюхивалось к ветру, словно взявший след рвач.

Криста почувствовала, как Бен подталкивает ее к пролому. Омытое штормом небо уже очистилось от облаков, и в нем сияли, перекрещиваясь, две радуги. Глядя на них, Криста засомневалась в себе. А вдруг Бен прав? Вдруг она просто надышалась пыльцы? Арка радуги засияла еще ярче и стала пульсировать в такт пронизывавшему ее тело пульсу.

— Ты их видишь? — спросила она.

— Что — радуги? Да, вижу. Дай мне руку, я помогу тебе спуститься.

— А ты не думаешь, что это какой-то знак?

— Ну, по преданиям, Господь сотворил радугу как знак того, что потопа больше не будет. Но это было на Земле, а мы с тобой на Пандоре. И я вроде не слышал, чтобы Господь переносил свои знамения и обещания с планеты на планету. Ну, спускайся же.

Но звучавшее в голосе Бена нетерпение возымело обратное действие. Кристе расхотелось торопиться и вообще куда-то идти.

«Рико в безопасности, — думала она. — Бен мне не поверил, потому и дергается».

Она поставила ладонь козырьком ко лбу и оглядела край нависающего сверху утеса. Его очертания полностью совпадали с ее видением, однако там, где она видела Неви с Зенцем, сейчас было пусто.

И тут она снова увидела Рико. Он уже выпутался из притащившей его в пещеру плети келпа и сейчас стоял посреди разбросанных по песку обрывков шкуры дирижаблика. Он сердито смотрел на них, и вся его фигура — склоненная набок голова, руки в боки — выражала нетерпение. Он словно говорил: «Ну сколько вас можно ждать?»

— Посмотри-ка вон туда, Бен. Видишь Рико?

Криста указала на усевшуюся на камень фигуру у самой полосы прибоя. Бен рассмеялся и погрозил ей пальцем:

— Я вижу лишь солнечные блики на воде. Но они слишком яркие, чтоб на них долго смотреть. Да и ты побереги глаза. — Но там же Рико…

— Это все пыльца, — вздохнул Бен и, соскочив на камни, обернулся к Кристе: — Постарайся не прикасаться к шкуре дирижаблика. Думаю, нам следует подняться наверх и обследовать утес.

— Нет! — выкрикнула она, даже прежде, чем успела понять — почему. — Только не наверх. Я чувствую, что там нехорошо. Я видела, что там, наверху, Неви и Зенц. Они хотят нас поймать.

Бен подхватил Кристу за талию, помог ей спрыгнуть и поставил рядом с собой.

— Ну хорошо, — со вздохом согласился он. — Я тебе верю. Но если не на утес, то куда же?

Она беспомощно огляделась, а потом с надеждой посмотрела на лижущие берег волны.

— Вот туда мы точно не пойдем, — твердо сказал Бен. — И даже не проси. Может, ты и можешь там жить, но я уж точно не смогу.

Он внимательно огляделся и, прикусив губу, задумался.

— Даже если ты видишь там Рико, как, по-твоему, мы можем до него добраться?

Криста с грустью смотрела на колышущиеся на ветру обрывки шкуры дирижаблика. Пусть это просто растение, пусть оно уже мертво, но даже сейчас она ощущала струящуюся от этих останков теплую волну любви. И тут у нее в памяти всплыли давно забытые картины детства. Она вспомнила, как келп нянчил ее, кормил, оберегал и на языке ферментов и химических соединений обучал обычаям людей. Одного прикосновения к шкуре ей было достаточно, чтобы понять, что этот дирижаблик вырос в одном становище с нею.

Криста медленно оглядела пляж. Бен во многом был опытнее ее в этом мире, и она должна полагаться на его мнение. Без ресничек келпа ей тоже грозила бы под водой смерть. Наконец-то она вспомнила! Яркая лавина воспоминаний захлестнула ее. И сейчас ей больше всего на свете хотелось вернуться туда, назад, схорониться в надежных зарослях келпа, и ей уже было все равно — сможет она дышать под водой или нет.

«Ты эгоистка, — прозвучал в голове предостерегающий шепот. — А эгоизм больше недопустим».

Криста не раз слышала, что прибрежные районы абсолютно бесплодны. Теперь она убедилась в этом: куда хватало взгляда, повсюду были лишь камни, камни, камни… Черные скалы, серый песок и буроватая пена на гребешках зеленых волн. И все же здесь была жизнь: тут и там и даже в трещинах утеса трепетали зеленые травинки. Нечто, а может, некто вновь заговорил в ее голове и указал ей на один из валунов.

— Туда!

Она взяла Бена за руку и ткнула пальцем в сторону огромного черного камня с небольшим вихи на макушке. Он лежал метрах в тридцати от стены утеса — ровно на полпути между ним и морем.

— Нам туда. И мы окажемся там, где нужно.

Но в этот момент из-за ближайшей скалы показались Неви с Зенцем. С лазерниками наизготовку они зашагали, огибая валявшиеся тут и там обломки скал, к обломкам амфибии. Увидев их, Криста не только не удивилась, но и не испугалась. Рядом мрачно выругался Бен и стал озираться, пытаясь найти хоть какое-нибудь укрытие. Но она знала, что в этом нет необходимости. Она это знала, и все.

И это открывшееся ей Знание было так огромно, что весь мир замолк в удивлении. Она не слышала больше ни плеска волн, ни свиста ветра, ни неспешных шагов двух осторожно ступавших по каменной осыпи убийц.

— Руки за голову и встать лицом к обшивке! — вспорол тишину дрожащий кулдыкающий голос Зенца.

— Да, — шепнула Криста Бену, — мы именно туда и стремились.

Взявшись за руки, они молча наблюдали, как за спиной Неви и Зенца тот самый валун с вихи начинает медленно и беззвучно, словно на шарнирах, вылезать из земли.

— Руки за голову!

Верхняя часть валуна бесшумно откинулась, словно крышка, и из его недр скользнули, как тени, несколько мужчин, вооруженных сетями и арканами.

— Скажи мне, что ты тоже это видишь, — прошептал Бен. — Скажи мне, что это уже не пыльца, а на самом деле.

— Все так, как должно быть, — почти пропела в ответ Криста. — Мы на пороге великих событий, и они не заставят себя ждать.

Неви посмотрел ей в глаза, и его что-то насторожило в ее взгляде — даже не оглянувшись, он отпрыгнул в сторону и откатился по песку за ближайший валун. Но сети были уже в воздухе, и в следующий момент одна из них опутала ошарашенного Зенца, а вторая лишь скользнула по руке отскочившего суперагента. Еще через секунду блеснули две вспышки, и оба метателя сетей рухнули на песок. Зенц заворочался, пытаясь высвободиться. А дуло лазерника Неви уже смотрело в глаза Кристе, и даже с расстояния тридцати шагов его отверстие в стволе показалось девушке огромной черной пропастью.

— Я убью ее! — объявил Спайдер. — Можете мне поверить. У меня это быстро.

Все застыли в молчании, и Кристе показалось, что все они являются тщательно выписанными персонажами на огромной картине. И она, похоже, догадывалась, кто художник.

Неви тоже застыл, не сводя глаз со своей жертвы. Его бледное лицо было по обыкновению непроницаемо. Криста вновь услышала вялые шлепки прибрежных волн, и в голове у нее стало проясняться.

«Но ведь есть же какое-то…»

И тут ее посетило полузабытое, но очень знакомое чувство. Ничего подобного она не ощущала с тех пор, как ее вытащили из моря…

— Связь, — прошептала она.

Она слышала дыхание стоящего рядом Бена и ощущала его, как свое. Они были единым существом, с единым сердцем, бьющимся в единой гармонии с радугами, волнами и пульсацией Великой Бездны. Она слышала его мысли и невольно восхитилась тем, что он решил пожертвовать собой ради нее. Она явственно видела, как он мысленно выстраивает порядок действий: «Рывком спрятать ее за спиной, а самому принять выстрел, чтобы отвлечь внимание и дать шанс снова бросить сеть». За секунду до того, как он решился, Криста тронула его за плечо:

— Нет. В этом нет необходимости. Разве ты не чувствуешь?

— Я чувствую стеснение в груди. Он — единственная преграда между нами и…

— Нашей судьбой? О нет, никаких преград нет.

За спиной Неви появился широко улыбающийся Рико и помахал Кристе рукой.

Спайдер встал и, осторожно ступая по скользким от прошедшего недавно ливня камням, направился к ним. Криста всегда любила запах дождя — он был таким же влажным, как запах моря, но в нем не было и десятой доли оттенков запаха морского побережья: запаха волн и водорослей. И мертвого дирижаблика, распростершегося на песке, как спящий любовник.

— Ну, видишь? — с улыбкой обернулась она к Бену.

— Думаю, да. — отозвался тот.

Неви прорычал что-то, и оставшиеся в живых охотники стали вытаскивать Зенца из сетей. И вновь Криста почувствовала себя лишь персонажем картины.

— Замри, — прошептала она.

Бен застыл.

Неви остановился, и его лицо выразило крайнее изумление.

— Где они? — проревел он и сощурился, хотя солнца били ему в спину. — Куда они делись?

Криста с трудом удержалась от смеха, и Рико, оценив ее мужество, беззвучно зааплодировал.

— Не понял, — сказал Бен. — Мы что теперь — невидимки?

— Нет, мы не невидимки, — ответила Криста. — Нас просто невозможно увидеть. Для него мы сливаемся с фоном, на котором стоим. Думаю, это Рико научил келпа такому фокусу.

Бен сжал ее руку и только открыл рот, чтобы еще о чем-то спросить, как вновь грянули выстрелы.

Сегодня утром я начну восхождение к горним высотам, неся с собой все надежды и невзгоды матери своей; и там… из всего, что в нашем суетном мире немощной плоти рождается и умирает под солнцем, я призову Огонь.

Пьер Тейяр де Шарден, «Гимн вселенной»

Твисп вел Калеба к мерцающему впереди огоньку у края оракула. Эта пещера была из маленьких — когда-то здесь пролегал один из тянувшихся на несколько километров вдоль побережья боковых отростков того самого корня, который Флэттери приказал выжечь. Это была укрытая от посторонних взглядов пещерка, где легко дышалось и всегда пахло йодом и солью.

Походка Калеба была почти точной копией походки его отца. Да и сам он и фигурой, и манерами слишком часто напоминал Твиспу Бретта: такой же высокий, широкоплечий и так же пытливо взирающий на мир, моментально реагируя на любое движение или изменение света. Пока еще были живы родители, Калеб ходил к оракулу чаще других. Даже в сумраке пещеры Твисп сумел разглядеть, что недавняя еще юношеская угловатость Калеба сменилась уверенной грацией молодого атлета.

— Да, твой отец тобой гордился бы, — вздохнул Твисп.

— Зато тебя он любил больше всех.

Они остановились около края пруда и какое-то время просто наблюдали за колыханием стеблей келпа у самой поверхности воды. Здесь, в пещере, можно было говорить только тихо, так как любой звук разносился эхом по самым дальним уголкам. За их спинами тихонько возились монахи. Они разбирали большой бур, при помощи которого велись все горные работы.

— Твои родители познакомились, когда были моложе, чем ты сейчас. А у тебя есть кто-нибудь?

И вновь Твиспу показалось, что он смотрит на Бретта: тот так же внезапно заливался румянцем, правда, у Калеба была более смуглая кожа. Это от матери. Зато рыжий цвет волос был даром отца.

— Так как? У тебя уже есть кто-нибудь?

— Виктория — большой остров. Там живет много женщин, — со вздохом ответил Калеб.

— Много… — задумчиво пробормотал Твисп. — И одна из них разбила тебе сердце?

Молодой человек сердито засопел, даже развернулся было, чтобы уйти, но передумал.

— Старец, вас не проведешь! — И вдруг рассмеялся. — Я что, прозрачный?

Твисп развел руками.

— Твое поведение говорит само за себя. Я сам через это прошел. Подумай, тридцать лет уже минуло, а она до сих пор мне снится.

Он не стал продолжать. Ему было важнее дать выговориться Калебу.

Молодой человек уселся на край пруда, спустил ноги в воду и погладил босой ступней потянувшийся к нему стебель.

— Когда я путешествовал по келпопути, по стеблю моего отца, я видел тебя его глазами. Ты был ласков с ним и строг, ты был добр и позволял ему слишком много говорить. — Калеб опять рассмеялся. — Я знаю, он был хорошим человеком. И ты тоже хороший человек. И я хочу стать хорошим человеком. Но… — он медленно покачал головой, — но я — это я. Я другой. И моя жизнь не похожа на вашу.

Он соскользнул в пруд и закачался на большой плети, как в гамаке; над поверхностью воды остались лишь голова и грудь. Даже в озарявшем пещеру мерцании красных и синих огоньков келпа Твисп увидел, как изменилось выражение глаз Калеба. В них действительно появилось нечто новое.

— И в чем же ты другой? Ты дышишь, ешь, опорожняешься…

— Ты забыл, зачем мы пришли сюда, — резко перебил его Калеб, и в его голосе не было ни капли почтения, присущего юноше, разговаривающему со старшим по возрасту. — Сколько людей погибло сегодня, пытаясь добраться до Флэттери? Далеко они добрались?

Твисп не ответил, и молодой человек продолжил:

— Буду откровенен: я уважаю тебя, но требую ответного уважения к себе. И хочу, чтобы ты признавал мое право действовать так, как я считаю нужным. Если это у нас не получится, нам придется снова идти в атаку. И ты это сам прекрасно знаешь.

Последние слова он произнес сонным голосом, и Твисп понял, что келп уже овладевает им, чтобы отправить в путешествие по закоулкам прошлого. Но старый монах решил помочь юноше направить мысли к тем событиям в недавнем прошлом, что порождали в нем ощущение неудачи и неуверенности в себе.

— Та женщина не дает тебе заснуть, — тихо произнес Твисп. — Расскажи мне о ней.

— Хорошо, — согласился Калеб и опустил веки.

До чего же его глаза походили на отцовские! Такие же серые и такие же не по годам мудрые.

— Да, она здесь. До того, как мы познакомились, она уже успела родить двух мальков. Ее зовут Кита, и она знает о келпе столько же, сколько мы знали прежде, когда были с ним чужими. У нее было немало любовников. Но я был последним. А она навсегда останется для меня последней!

Последние слова сопровождались таким мучительным стоном, что у Твиспа волосы встали дыбом. Калеб в отчаянии с размаху ударил кулаками по воде, но келп лишь обхватил его поплотнее и стал укачивать, успокаивая.

— Старец, — прошептал, дергая Твиспа за рукав, Моуз. — Вы видели его глаза?

Старый монах кивнул, но, прежде чем он успел ответить, келп замигал огоньками с такой скоростью и так ярко, что Твисп опешил — никогда еще в жизни он не видел ничего подобного. Это было похоже на пронизываемое множеством радуг северное сияние, вобравшее в себя все возможные оттенки и цвета воды, скал и воздуха. Моуз в испуге отшатнулся, но Твисп удержал его за руку.

— Старые друзья, — прошептал он, — Они рады наконец встретиться вновь.

Все дело было в наследственности Калеба: его мать, Скади Ванг, и ее мать были первыми людьми, вступившими в контакт с вновь проснувшимся разумом того, кого люди называли келпом, а сами келпы — Аваатой.

Когда Твисп впервые встретил Скади, она была еще очень молоденькой смуглолицей девушкой, терпеливо продолжавшей работу своей матери по возрождению келпа. По ее собственному выражению, она «вычисляла волны», и ее исследования поспособствовали созданию служб Текущего контроля, который уже при Флэттери переименовали в Контроль над течениями. Благодаря ее деятельности были спасены тысячи островитян и в навигационной науке Пандоры свершился переворот.

Келп любил Скади — об этом он сам рассказывал Твиспу задолго до рождения Калеба. И когда Флэттери начал обрезать водоросли, Скади, тогда владевшая «Мерман Меркантил», прекратила с ним все деловые отношения. А три дня спустя оба родителя Калеба были убиты.

И сейчас, когда Калеб лежал перед Твиспом на плети келпа, лицо юноши неуловимо изменилось — на нем словно проступили черты его матери. Даже волосы и кожа казались темнее, чем обычно. Келп бережно держал его на своей огромной зеленой ладони. А вокруг в безмолвной симфонии мерцали огоньки. Старый монах внезапно вспомнил, как Скади опустила руки в воду и взмолилась: «Помоги нам!» — и келп помог. Он спас их, и это навсегда изменило жизнь Твиспа. И не только его.

После смерти Скади вошла в историю Пандоры, и в ее честь было воздвигнуто множество памятников. Когда одно из последних землетрясений почти полностью разрушило старый подводный корпус Контроля, изображавшая Скади статуя была найдена целой и невредимой — ее укрыл стеблями ближайший келп. Но то, что келп узнал Скади, привело Флэттери в ярость, и он начал планомерную вендетту, не прекращавшуюся по сей день.

Старик смотрел, с какой нежностью келп обнимает юношу и баюкает его, словно в колыбели.

— Твисп! — позвал его Калеб. — Так вот что собиралась сделать моя мама? Она хотела полностью перекрыть все поставки фирмам Флэттери и довести его до полного банкротства. Я уже много лет пытался докопаться до причин ее смерти, но тщетно. И вот сегодня я узнал… — Он всхлипнул и заплакал навзрыд, но продолжал говорить, хотя Твисп с трудом разбирал его слова: — И у нее получилось бы, обязательно получилось бы… Но теперь он захапал все… практически все… И нет способа каким-нибудь… каким-нибудь чудом связаться сразу со всеми людьми планеты… чтобы они перекрыли ему кислород, но для этого необходимо… необходимо какое-нибудь небесное знамение… вмешательство Господа…

Его голос пресекся, и теперь из пруда доносились лишь судорожные всхлипывания, и ритм мерцания огоньков полностью им соответствовал.

При возрастании количества переменных аксиоматика не изменяется.

Учебник алгебры для второго курса

Беатрис обожала состояние свободного падения. Она прикрыла глаза и представила себе, что лежит раскинувшись на одной из тех мягчайших органических кроватей, что выращивали древние островитяне. И больше всего ей сейчас хотелось оказаться в такой вот кровати вместе с Маком, но только в каком-нибудь другом мире и под другой звездой. Но даже такая кровать не может обеспечить прелести состояния невесомости.

Макинтош мягко подтолкнул Беатрис, и они плавно влетели в Паутинку — так назывался релаксационный зал, устроенный прямо в тубусе оси орбиты. Еще его называли приватным парком, так как это было любимое место отдыха всего персонала станции. Кто-то использовал его для медитации, кто-то — для послеобеденного сна, а некоторые влюбленные парочки — для интимных встреч. Все пространство цилиндрического зала было иссечено перекрещивающимися под разными углами белыми канатами, разделявшими его на разновеликие комнатки и совсем крошечные гнездышки. Часть секций была оборудована голопроекторами, превращавшими всю Паутинку в калейдоскоп фантастических миров, надежно изолирующих любого посетителя от всех его тревог и забот. Беатрис уже бывала здесь и потому, не желая отрываться от собственных грез, плыла, все еще прикрыв веки.

— На сей раз акклиматизация длится дольше, чем обычно, — объяснила она Маку. — Мне ужасно не хочется открывать глаза.

— После того, что тебе пришлось испытать сегодня, меня это не удивляет. Мне тоже, честно говоря, не хочется.

Беатрис услышала, как щелкают под его пальцами кнопки прикрепленного к поясу передатчика, и кожей лица и рук ощутила пульсирующее тепло от замерцавших в завораживающем ритме разнонаправленных цветных прожекторов.

— Итак, мы сейчас с тобой в Ангел-порте, в последнем заповеднике островитян, о котором ты так много слышала. Правда, здесь тепло?

Да, ее щеки нежно погладил порыв теплого ветерка. И она представила себя лежащей на пляже в Ангел-порте с мокрыми от купания волосами и лениво потягивающей ледяной коктейль. А рядышком дожидается блюдо с сочными кусочками манго и папайи. Но сюда, на орбиту не долетал шум прибоя, и ощутить всем телом упругую, веселую ярость волн тоже не было никакой возможности…

Беатрис открыла глаза. Она стояла на пустынном пляже. Вдали, у самого горизонта, высились заросшие кустарником скалы, а с другой стороны неподалеку стояло несколько симпатичных хижин, где можно было понежиться в тени после загорания. Голопроекторы давали практически панорамный обзор: куда ни повернись, они транслировали изображение как бы глазами зрителя.

Иллюзия была отработана до мельчайших деталей — вплоть до их собственных следов на песке, ведущих от мокрой полоски прибоя; вплоть до пенистого следа якобы привезшего их сюда корабля, но уже успевшего скрыться за ближайшим мысом. А с одного из утесов уже градом сыпались тюлени, собравшиеся полакомиться одуревшей от шума судовых моторов рыбой.

— Нам нужно хоть несколько минут побыть только вдвоем, — сказал Мак. — Правда, для того, чтобы обезвредить всю эту нечисть, понадобиться больше, чем несколько минут. Я не зря так придирчиво отбирал ребят в свой экипаж — у меня исключительно сильная команда. Так что теперь, когда поднята тревога, у этого Бруда нет ни малейшего шанса.

Придерживаясь за петлю на поясе Беатрис, он вместе с ней медленно поворачивался в фокусе голопроекции.

— Никто не знает, кто такие эти Тени, — вдруг сменил он тему разговора. — А ты, случаем, не знаешь?

— Я… Нет, не знаю.

— А все потому, что на самом деле их не существует. Спроси у каждого по отдельности и узнаешь, что они не устраивают митингов, не шлют друг другу сообщений и вообще не поддерживают никаких контактов между собой. Просто однажды что-то ломается, отчего-то перекрывается келпопровод или происходит еще какая-нибудь авария. Но важен результат — пострадавшим всегда оказывается Флэттери. Например, часть его грузов просто исчезает по пути к порту назначения…

— Именно это я и хотела бы узнать. Кто именно делает все это, откуда он знает, где и когда нужно действовать, и как у него это получается.

Макинтош прижал Беатрис к себе, и они плавно поплыли по спирали. Видение заповедного пляжа перемещалось вместе с ними, чтобы сберечь их психику от дезориентационного стресса.

«Вот здесь, наверху, и есть его настоящий дом», — подумала Беатрис.

И вдруг поняла, что понятие «наверху» имеет теперь для нее совсем иной смысл, нежели всего пару лет назад.

— Они называют это «бросить бутылку». Ты швыряешь что-нибудь в море, а дальше уж — как повезет. Но если ты умеешь контролировать течения или хотя бы часть из них, то результат предсказать намного легче. Тени — это не организация. Это все те, кто использует выпавший шанс, чтобы хоть как-нибудь насолить Флэттери. Ну, к примеру, удалось изменить курс грузовика с генераторами водорода — и ладно. Теперь иди по своим делам и больше никогда так не делай, чтобы тебя не вычислили. А кто-то другой засечет заблудившийся транспорт и направит его еще чуть иначе, и… оглянуться не успеешь, как он уже причаливает в нелегальном поселении пионеров.

Иллюстрируя свои слова, Мак указательным пальцем выписал в воздухе прихотливую кривую и ткнул им в ладонь другой руки, тут же мгновенно сжавшейся в кулак.

— Поставки. Все дело в них. Флэттери теряет, а люди подбирают. И никаких Теней. — Он улыбнулся и подмигнул. — Гениально. И каждый может принять участие. Играют все!

— Да, но…

И тут Беатрис вспомнила о Бене.

«Интересно, а как долго Бен играл в эти игры?..»

— Заваатане, Рико и Бен… — Мак помедлил, подбирая слова, — они вовсе не хотят смерти Флэттери. Их цель — выжить его отсюда. Даже после всего, что он натворил, они не хотят его убивать только потому, что он тоже человек. Можешь себе такое представить? А ты хоть раз задумывалась, насколько сильно вы, пандорцы, уже отличаетесь от нас?

— Наши враги на Пандоре всегда вели себя более жестоко по отношению к нам, чем мы к ним, — ответила Беатрис. — Только келпы составляют исключение. Но и они убивают людей год за годом.

— А кто заварил всю кашу? Кто сжигал их и подстригал?

Она вновь прикрыла глаза, и внезапно у нее пресеклось дыхание.

— Что с тобой?

Беатрис медленно вдохнула.

— Не знаю. Я вдруг поняла, что весь этот чудесный пейзаж не более чем сфабрикованная людьми фикция. Это не реальность… Но люди все равно верят нам. И устраивают в горах склады оружия и разводят там сады. Но я предпочитала не видеть тех, кто бежит в поисках укрытия.

Мак привлек ее к себе и наконец-то поцеловал. И не просто чмокнул в щечку, а надолго приник губами к ее губам — именно этого она и ждала с момента их прилета. И именно это было ей нужно, чтобы вернуться в реальный мир.

— Я тоже попыталась сделать хоть что-то, но… — она запнулась, — похоже, я неудачно выбрала место. Столько людей убито.

— Да, — кивнул Мак, — я тоже пытался кое-что делать.

Он погладил кончиками пальцев ее губы.

— Ты не скоро сладишь со своими нервами и сама это понимаешь. А через несколько минут нам нужно вернуться из мира иллюзий и покончить с капитаном Брудом. Что бы он там ни придумал, его люди уже продемонстрировали, насколько они слабы в наших условиях. А потом подумаем, чем мы можем помочь твоим друзьям внизу.

— А вдруг их уже… нет в живых?

— Нет, не думаю.

— Откуда ты знаешь?

— Мне келп сказал.

Должно быть, на лице Беатрис отразилось столь неприкрытое изумление, что Мак рассмеялся.

— Уж кому, как не тебе, знать, насколько сильно я заинтересовался келпом. Но с тех пор как Флэттери посадил меня на Контроль, у меня появилась возможность немного поэкспериментировать. И результаты превзошли все мои ожидания.

Он снова поцеловал ее и стал рассказывать об изобретенной им системе келпосвязи и попытках объединить все келпы.

— И каким же богом окажется для людей келп? — продолжал он. Милосердным? Мстительным?

— Сейчас у нас есть более насущные вопросы, — перебила Беатрис. — Бруд не дурак. И я больше ни о чем не могу думать, пока его не… не нейтрализуют.

Мак изменил направление, и они устремились к небу — изумительному синему небу в облачках, простиравшемуся во все стороны и скрывавшему мягкую посадочную сетку у выхода из Паутинки.

— Лично меня гораздо больше беспокоит Флэттери, — произнес Мак, когда свободное падение завершилось. — Он сейчас так разогнался, что сокрушит все стоящее на его пути.

— Но ведь он же капеллан-психиатр! Его учили милосердию.

— Его учили примиряться с неизбежностью и следить, чтобы мы примирились тоже. Это факты. А вся романтическая болтовня лишь для прикрытия. Он был запрограммирован на то, чтобы не дать нам выпустить искусственного монстра во вселенную.

— Но если все это так, как объяснить его нынешнее поведение?

— Очень просто. — Мак широко улыбнулся, и от его глаз разбежались лучики морщинок. — Ты читала в «Истории», что Флэттери N 5 так и не нажал кнопку, что взорвала бы корабль. Тот Флэттери был намного симпатичнее нынешнего. Все дело в программе, которая заставляет его предпринимать различные шаги и управляет им.

— Но тогда это и нам под силу! — воскликнула Беатрис и попыталась тряхнуть Мака за плечи, в результате чего они врезались в одну из стен. — Используй свои келпы, чтобы перепрограммировать его!

— А ты не считаешь, что это слегка поздновато?

— Но тогда…

— У меня есть другая идея, и она связана с Кристой Гэлли.

К Кристе Гэлли Беатрис давно уже испытывала интерес, намного превышавший профессиональный. Ведь именно в ее глазах Бен прочитал нечто, что окончательно отдалило его от Беатрис. И хотя к тому моменту их роман был уже завершен, женщина, которая способна на подобное, да еще моложе ее, Беатрис, не могла не интересовать журналистку.

— И что же ты задумал?

Она сама удивилась, насколько резко прозвучал ее голос.

— Думаю, келпы сами подвели нас к решению проблемы.

Ее голова покоилась на плече Мака, и, взглянув искоса, Беатрис увидела, что он улыбается.

— Я считаю, что Криста Гэлли — эксперимент келпов в области создания искусственного разума. Живая самообучающаяся программа. И было бы славно, если бы нам удалось использовать ее.

Переговорник на поясе Мака ожил и издал мелодичный сигнал. Не отнимая рук от талии Беатрис, он голосовым приказом активизировал связь.

— Я слушаю.

— Бруд и еще двое из его команды заперлись в отсеке ОМП. Он передал, что, если через пять минут вас не будет, он начнет размазывать некие мозги по стенке.

И мы стоим на скрытой тьмой равнине, куда занес нас буйный вихрь борьбы.

Мэтью Арнольд, «Дувр-Бич»

Орбита удерживала нос безднолета широким пластальным кольцом. Два цилиндрических тела синхронно вращались вокруг своих осей. Очень скоро кольцо соскользнет и останется на орбите Пандоры, а корабль умчится в темные бездны вселенной. И управлять им будет ОМП — обнаженный человеческий мозг.

Органические мозгопроцессоры имели существенные преимущества перед автоматическими навигаторами — это давным-давно было доказано еще на Лунбазе. Для управления безднолетами требовался уровень оперативности мышления, недостижимый для обычных «жестянок». Лишенный тела, не обремененный обычными человеческими заботами мозг получал удовольствие (так, по крайней мере, считалось) от самого процесса составления сложнейшего курса. К тому же у ОМП, в отличие от автонавигаторов, имелся хороший стимул для работы — для него это была единственная возможность оставаться в живых.

Данный, конкретный ОМП, который техники готовили к инсталляции, он же Алиса Марш N 6, не испытал ни боли, ни удовольствия, когда микролазер вплавил в него гнезда для подключения штекеров. Алиса обучалась астронавигации на Лунбазе и родила ребенка через год после их шумного прибытия на Пандору. Флэттери она сказала, что ребенок погиб во время землетрясения, после чего с головой окунулась в изучение келпов. Ее тело погибло во время аварии на подводной станции, но Флэттери проследил, чтобы неповрежденный, но не имеющий возможности говорить мозг остался жив.

Ничего, скоро он заговорит, скоро он обретет тело, способное двигаться, — безднолет «Ницше». И начнет рассчитывать для него курс, сознавая разницу между возможным и желаемым и чувствуя острую необходимость по-прежнему видеть сны. Сейчас он (или уже оно?) лежал за двумя запертыми люками и грезил о банкете, который Флэттери дал в честь Алисы — она была там и почетной гостьей, и главным блюдом одновременно.

С другой стороны люков Дварф Макинтош собрал группу захвата и теперь пытался вступить в переговоры с капитаном Брудом. Но отсек ОМП не отзывался. Три из четырех внутренних видеокамер были отключены, и лишь на последнем мониторе сновали изображенные крупным планом длинные тонкие пальцы нервотеха, исследующие путаницу кабелей, в центре которой дремало то, что осталось от Алисы Марш.

— Подключение должно состояться только на следующей неделе, — произнес кто-то. — Что происходит?

Из-за рамки экрана выдвинулось нацеленное на нервотеха дуло лазерника. Длинные белые пальцы застыли на секунду, а затем быстро исчезли с экрана.

— Этому идиоту лучше не шутить с лазерником здесь, в отсеке, — проворчал еще кто-то. — А то как бы нам всем в пыль не разлететься.

— Не стреляйте, капитан! — приказал Мак. — Говорит Макинтош. Вы во взрывоопасной зоне.

— Бруд мертв! — заявил хриплый мальчишеский голос. — Да примет его Корабль. Да примет и простит Корабль нас всех.

Дуло лазерника уставилось на зрителей, экран осветился ярчайшей вспышкой и потемнел.

Беатрис дернула Мака за рукав:

— Он островитянин. Он исповедует ту же древнюю религию, что и моя семья. Некоторые из них считают, что постройка безднолета по образу и подобию Корабля — кощунство и богохульство. Другие полагают, что ОМП нужно позволить умереть и что он, а точнее она, тоже человек и, значит, его держат здесь в рабстве.

Макинтош прикрыл микрофон интеркома ладонью и сказал:

— Честно говоря, я не очень-то верю, что капитан мертв. Это было бы слишком просто. И зачем стрелять в камеру, а не в ОМП? Ты островитянка, вот и попробуй с ним поговорить. Сыграй роль фанатички и, если он так уж хочет, пообещай, что выпустишь его в эфир. Мои ребята останутся здесь и помогут чем смогут.

— А ты куда?

В глазах Беатрис он прочитал животный страх при мысли, что им придется расстаться.

«Что же они с ней сделали!»

Мак обнял ее и прижал к себе. Его ребята тут же с безразличным видом деликатно отлетели в сторону.

— Мы со Спадом знаем несколько входов и выходов на станции, которые не указаны ни на одном плане.

Беатрис прижалась к нему так тесно, как только позволяли скафандры.

— Я все переживу, кроме разлуки с тобой. Конечно, не стоило устраивать мелодраму на глазах твоих ребят, но я не могу этого не сказать.

— Я очень рад, что ты это все же сказала. — Мак улыбнулся и поцеловал ее.

Кто-то из команды смущенно закашлял, а кто-то откровенно хихикнул.

— С тобой останется Хаббард, а остальные будут охранять подходы. Судя по твоим подсчетам, несколько человек из команды Бруда еще бродят по станции. А сам он что-то затевает, нутром чую.

Помахав команде рукой, Макинтош включил двигатель скафандра и помчался в сторону помещений Контроля.

Судьбу человека определяют силы тьмы, бесчувствия и безлюбовья.

Джон Уиздом

Рико не мог видеть сквозь иллюзию и знал, что и Бен не может видеть его. Точно так же он не мог видеть и Неви с Зенцем. На всякий случай Рико просвистел сигнал: «Затихарись!» Оставалось только надеяться, что Неви не пересечет границ зоны, на которую распространялась иллюзия, потому что тогда они снова станут видимыми. Но тут суперагент открыл стрельбу, и Рико упал на песок.

«Что ж, пришло время подкинуть ему еще один сюрприз», — решил он и откатился под прикрытие большого камня.

Тем временем Неви выпустил весь заряд в сторону скал, за которыми прятались Бен и Криста. Спиной к спине с ним стоял Зенц и удерживал на мушке с дюжину заваатан.

— Береги заряды! — скомандовал через плечо Неви. — Нам придется задержаться здесь ненадолго.

И повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием, шорохом прибоя и слабым потрескиванием остывающего ствола лазерника.

Рико почувствовал, как его обвивает влажная плеть, и почему-то ему вспомнились сильные отцовские руки, когда тот одним махом поднимал его с берега на палубу. А живот щекотала кожистая почка келпа, и это нежное прикосновение больше всего напоминало ласку маленькой женской ладони.

Он вспомнил о Снейдж, и в ту же секунду в десяти метрах от Неви в воздухе повисло ее лицо. Набежавшая волна лизнула кусок шкуры дирижаблика и обдала пеной ботинки агента.

— Что за черт?!

Неви шагнул вперед, потом сделал еще шаг, а за ним след в след передвинулся Зенц. Оглянувшись через плечо и тоже увидев Снейдж, он смертельно побледнел. Однако у него хватило мужества по-прежнему держать оборону.

— Рыжая башка, — прохрипел он, — а где у нее все остальное?

И тут Рико обнаружил, что может путем концентрации на образе управлять им. В нем словно забил источник энергии, самовосполняющийся и самоусиливающийся. Несколько раз неглубоко вздохнув, чтобы выровнять дыхание, он материализовал остальную часть образа. Теперь Снейдж явилась во всей красе — она стояла, подбоченившись, и в упор смотрела на Неви. Ее зеленый комбинезон отлично гармонировал с оранжевой шкурой дирижаблика, на которой она «стояла». Правда, получилась она чуть выше своего настоящего роста. Рико стало интересно, сумеет ли он заставить ее говорить.

— Отлично, — буркнул Неви. — Теперь она здесь уже целиком.

Зенц опять оглянулся через плечо, и даже стоявший в десяти метрах Рико услышал его хриплое, булькающее дыхание. Зенц тесно прижался спиной к спине Неви и простонал:

— Неви, эта дерьмовая башка отрастила себе ноги. Нам лучше вернуться на судно.

— Заткнись!

Неви вновь остановился и принялся пристально вглядываться в скалы за спиной Снейдж. Рико видел примерно то же самое: полузаваленная камнями полоса пляжа между утесом и морем, несколько больших валунов и полуприкрытая шкурой дирижаблика разбитая «Летучая рыба». А чуть подальше колыхалась сверкающая масса моря, лижущая прибрежные скалы, словно зеленая лава.

— И где они? — спросил Неви у Снейдж. — Мне они нужны.

Рико просвистел сигнал, означавший, что зааватаане готовы к атаке. Только сейчас он заметил, что созданная им Снейдж не отбрасывает тени.

«Думаю, с тенью не стоит возиться. Если Снейдж заговорит, этого будет более чем достаточно».

И все же тень тут же появилась и послушно легла на кусок шкуры у ног иллюзии. Она лежала параллельно естественным теням, только обрывалась там, где кончалась шкура (причиной этому были волны прилива, время от времени размывающие световые границы образа). Оставалось надеяться, что Неви просто не обратит на это внимания.

Рико улыбнулся и сконцентрировался на образе, в глубине души испытывая чувство огромной благодарности к Аваате.

— Сложите оружие! — велела Снейдж. — Все кончено.

Ее губы при этом даже не шевельнулись.

— Вот черт! — прошептал Рико.

Зенц в ответ выстрелил лазерника. Камень, валявшийся буквально в метре от укрытия Лапуша, исчез в синей вспышке. Это было так неожиданно, что Рико выпустил образ из-под контроля, но Аваата его удержала. Неви тоже выстрелил и сделал еще шаг вперед.

— Она ненастоящая, — бросил он Зенцу. — Сам посмотри.

— А может, мы просто надышались пыльцы? — предположил тот. — Тут вон сколько этого добра…

— Ты хоть раз видел, чтобы двое видели одну и ту же галлюцинацию?

Он осторожно двинулся вперед и остановился в шаге от Снейдж. Прищурившись, Неви оглядел ее с ног до головы и пробормотал:

— Что-то здесь не так…

У Рико перехватило дыхание: если Неви сделает еще шаг, то увидит Бена с Кристой, а он, Рико, уже не сможет увидеть его, потому что по этому куску шкуры дирижаблика как раз и проходила граница между реальным миром и храмом воображения со скульптурой из света.

Есть порог самосознания, перейдя который разумное существо обретает черты божества.

Неизвестный член маточного экипажа безднолета «Землянин», из «Анналов»

Глаза Моуза были так широко раскрыты, что он казался меньше ростом не только себя нынешнего, а даже того умирающего с голоду малыша, каким привели его беженцы десять лет назад. Воспоминания — вот что не давало ему поддаться воздействию келпа полностью, так, как поддался ему Калеб. Твисп не переставая боролся с келповоздействием уже с четверть века. Для Калеба келп может оказаться вроде наркотика.

«Нет, не келп, — поправил себя Твисп, — а прошлое».

Он на себе испытал это, когда келп стал отправлять его в конкретную часть его прошлого, в определенный год, к единственной женщине. Твисп считал ее самой красивой женщиной Пандоры. Но позже, когда Флэттери и другие вышли из гибербаков, пандорцы впервые за два столетия смогли увидеть, как выглядят настоящие, не подвергавшиеся мутациям люди.

«И все они просто бесились от того, что были лишь клонами», — вспомнил Твисп.

И еще он вспомнил давнюю церемонию под председательством Раджи лон Флэттери, когда все выжившие после гибернации вычеркнули из своих имен «лон» на веки вечные. Это было проделано с нелепой торжественностью, однако ничего не изменило. Люди Флэттери остались такими же, как прежде. И тех качеств, которые требовались пандорцам, — более быстрых рефлексов, более высокого интеллекта и умения работать в команде — у них от этого не прибавилось.

— Чему тебя не учили в школе, — сказал Твисп Моузу, — так это тому, что Флэттери не смог подчинить себе Карин Алэ. И тогда ее убили его боевики, так же, как родителей Калеба. Она была первой его жертвой. Кое-кто считает, что Неви сделал это собственноручно. В те времена главой Контроля над течениями был Тень Паниль, и он был влюблен в Карин. Его тоже убили. Он был моим другом.

Старый монах заговорил шепотом.

— И я в конце концов перестал уходить по келпопутям. Я предпочитаю вспоминать все сам, а не переживать заново. Это слишком больно. И воспоминания не могут стать наркотиком. Если я следую по келпу, то только в «сейчас», а не в «тогда».

— Тогда, наверное, на келпопути мои щеки порозовеют, старец, — сказал Моуз. — Голубая пыльца порой приводит меня в мою душу и оставляет там. Но я не знаю, куда приведет меня келп.

— Глотая пыльцу, ты путешествуешь по собственному сознанию, а келп отправляет тебя в путешествие по нашему общему сознанию. И щеки у тебя от этого не запылают. От тебя требуется лишь искренность и предельное внимание: одному легко потеряться в лабиринте чужой жизни. Но Калеба учили сдерживать келп, как мы учимся сдерживать свои чувства.

— И что же он там обнаружил, старец?

Твисп покачал головой.

Красные, зеленые и синие огоньки стали еще ярче и замерцали с такой скоростью, что казалось, воздух в пещере сгустился от бегущих световых волн. Монахи-ремонтники бросили бур и столпились у края пруда, изумленно взирая на это чудо.

— Я слышал, что такое бывает, — сказал один из них, — но никогда не видел своими глазами.

— Такого не видела даже его мать, великая Скади Ванг, — заявил другой.

Твисп с трудом удержал рвущийся на волю поток слов, который память обрушила на кончик его языка. Воспоминания — они помогали Твиспу противостоять воздействию келпа и они же утягивали Калеба все глубже внутрь. Для Калеба келп был лодкой, плывущей по океану жизни, для Твиспа — якорем.

Над поверхностью пруда появилась туманная дымка. Каждый атом в пещере завибрировал с явственным звоном, и туман над водой окрасился теплым зеленым светом. В нем плавали частички и обрывки образов из чьего-то прошлого. Твисп видел огонь и младенца, прижавшегося к груди матери, блик воспоминания капитана Юрия Бруда: смуглая круглая влажная грудь в свете свечи. И она стремительно удалялась по темному туннелю, а плеск волн только подчеркивал скорость, с какой это происходило.

Твиспу казалось, он что-то утратил, у него было ощущение дежа-вю, только без «вю». Из тумана до него донесся голос. Женский голос.

— Он вступит в контакт с одним из прибрежных оракулов, — объявил голос. — Есть новости от Кристы Гэлли и остальных. Через меня Калеб встретится с моим сыном, а через него — с Раджой Флэттери. Он пробудит внутреннее «я» Флэттери. Директор не способен править, не имея секретов, а для келпа секретов нет. Калеб найдет цепочку ДНК, по которой сумеет подобраться к подсознанию Флэттери. А Аваата странслирует все, что он там увидит, по всей Пандоре.

Пещера превратилась в площадку для огромной голопроекции. Пляшущие в мерцании огней образы постепенно опустились на пол и растаяли, а туман сконцентрировался в бешено вращающийся и двигающийся нелепыми скачками шар, в котором бушевала мешанина звуков и цветов.

— Калеб должен сосредоточиться, — сказал Твисп. — Слишком легко заблудиться в лабиринтах чужой жизни. Он должен сдерживать Аваату, как мы сдерживаем свои эмоции. И тогда мы увидим план лабиринта.

Тот, кто устраняется от действия, созерцая красоты своей души, блуждает в саду иллюзий и лишь грезит, что он — пловец на Пути.

Квитс Твисп, старец, из «Бесед заваатан с Аваатой»

Флэттери наслаждался в Кущах чашкой вечернего кофе, неспешно прогуливаясь вдоль аллеи, усаженной орхидеями, чьи корни крепко цеплялись за скальную породу, а оранжевые чашечки наполняли воздух сладким ароматом. В центре пруда брызгал маленький поливальный фонтанчик, параллельно выполнявший функции конденсатора: все листья и скалы вокруг были усеяны миллионами мелких капелек.

Огни келпа в пруду сияли ярче, чем обычно. Флэттери замедлил шаг. Это было не похоже на обычное поведение келпа, который, так же как Флэттери, очень редко вел себя непредсказуемо.

Флэттери резко развернулся и почти бегом поспешил на командный пункт.

— Я ведь приказал подрезать это становище! — завопил он, тыкая для убедительности пальцем в сторону моря. — Я требую немедленно его подрезать!

Марта что-то пробормотала в переговорник.

— Это не к добру, — проворчал Флэттери, набирая на консоли код вызова телохранителей. — Франклин, проследите, чтобы это было сделано. Можете использовать артиллерию с берега.

— Есть, сэр.

На поясе Франклина всегда висел небольшой мешок, в котором хранились сандалии, документы и дневник первого убитого им человека. Он рассказывал, что сберег эти вещи для семьи убитого, но те отказались их принять. Телохранитель бесшумной походкой опытного солдата скользнул к люку.

— Сейчас не время миндальничать, — объяснил Флэттери Марте. Все идет прекрасно, но это не значит, что мы можем расслабиться. Это становище — наш единственный потайной выход, и нам надо немедленно принять меры для того, чтобы он был в полном порядке. Ты поняла, что меня беспокоит?

Марта кивнула.

— Поняла, но… — Она вздохнула и добавила: — У меня тоже есть причины для беспокойства. Со связью творится что-то непонятное.

— То есть как это, непонятное?

— Работает сразу множество сильных высокочастотных передатчиков. И такое впечатление, что они где-то поблизости. Вокруг нас.

— Да, мы окружены, — прошипел Флэттери. — Это все келп. Ничего, мы им уже занялись. Докладывай об понесенном ущербе, новости с орбиты и все, что имеется о Кристе Гэлли.

— Неви и Зенц доложили, что высадились на побережье. Они уже засекли Гэлли и Озетта и считают, что проблем с их задержанием не будет.

— А Лапуш?

— Его утащил келп. А капитан ранена во время бомбежки, ее состояние неизвестно.

«Его утащил келп!»

Сегодня все разговоры о келпах все больше и больше нервировали Флэттери. Он поймал себя на том, что вытирает вспотевшую ладонь о собственные волосы. Встретившись взглядом с Аумоком, он понял, что телохранитель заметил этот жест.

— Келпопроводы под контролем?

— Мы так думаем. Мы…

— Вы так думаете?!

— Команда Бруда сейчас на орбите. Пока не отчитывался. Вечерний выпуск «Новостей» с орбиты по неизвестным причинам не вышел в эфир.

— Мы перешли на запасные генераторы, — перебил ее полковник. — На главной энергостанции полный провал… черт, неудивительно, что их войска прошли сквозь нашу охрану. Это же «бригада рептилий» службы безопасности! Черт бы их взял!

— Так это что, означает код «Брут»? — спросил Флэттери.

Полковник отрицательно покачал головой.

— Нет, директор. Этот отряд полностью блокирован. Их целью был захват энергостанции. Им это удалось. Теперь они все силы бросят на ее защиту.

— На защиту?! — взревел Флэттери. — Не будут они ее защищать! Они взорвут ее к чертовой матери! А что бы вы сделали на их месте?

— Я… Я бы понял, что перешел Рубикон. А раз нет пути назад, значит, надо биться до конца.

— Ладно, черт побери, примите все необходимые меры. Ваша задница уже на очереди сами знаете куда, мистер.

Марта помахала директору рукой.

— Я приказала, чтобы подводное прикрытие порта удвоили. Но не получила подтверждения и даже не уверена, слышали ли они меня. Также невозможно выйти на связь с отделением прибрежной артиллерии. И вообще в эфире полная каша.

У Флэттери похолодело в животе.

«Только не келп. Этого не может быть. Кто-то взял келп под контроль. Но кто?»

Наиболее вероятными кандидатами были двое: Дварф Макинтош и амбициозный и честолюбивый капитан Бруд. И еще, пожалуй, Криста Гэлли, но это маловероятно. Только сейчас Флэттери понял истинную причину происходящего:

«Мы полностью отрезаны. Наша сила в координации, а нам обрубили связь».

Надо было немедленно наводить порядок.

— Что-то мы себе позволили расслабиться, господа, — объявил он. — Но наша беспечность может стоить нам наших задниц! Так что пора закручивать гайки.

Так, штанишки им он спустил, слегка выпорол, а теперь надо их утешить и сплотить вокруг себя.

— Только что в верхнем офисе взорвались бомбы.

Флэттери забрал у Марты переговорник, поднес к уху, выслушал донесение и сообщил остальным:

— Дик и Мэтт живы, остальные не выскочили. Да воссияет над ними свет вечности!

— Да воссияет над ними свет вечности! — повторил угрюмый хор голосов, и все невольно подвинулись ближе друг к другу.

— На их месте должны были находиться мы, господа. И если мы сейчас не примем самых жестких мер, то окажемся рядом с ними. Все приказы передавать исключительно на частоте службы безопасности. Остальные каналы перестроить на прием.

— Есть, сэр.

Все мониторы и голопроекторы одновременно замерцали, меняя частоту настройки, и на экранах заплясали цветные вихри. В смешении красок промелькнуло чье-то лицо. Лишь секунду спустя Флэттери понял, что это было его собственное лицо.

— Есть новости от Контроля над течениями? — спросил он.

Но все его подчиненные в мистическом трансе застыли под буйным ливнем бьющих с экрана красок. Потом, очнувшись, словно роботы, разошлись по своим местам. Флэттери и сам был в полном шоке.

— Контроль над течениями полностью снял опеку келпа из сектора номер восемь, — деревянным голосом сообщила Марта. — Также полностью освобождены все келпы на планете. Сенсоры показывают, что пока все спокойно, но келпы вновь объединяются. Велика вероятность поломки «сеткомастера».

— А что от Бруда?

— Ничего. Головидение в кратких новостях сообщило о гибели всей съемочной группы Татуш от рук Теней.

Кабинет по-прежнему заливало водопадом красок, но их мерцание замедлилось, и Флэттери уже не чувствовал себя в центре затягивающего светового водоворота. Издалека донесся слабый женский голос. Очень знакомый голос. И он звал его.

— Бои на продовольственных складах завершились, — доложила Марта. — Погромщиков под лозунгами «Мы хотим жрать!» так много, что сопротивляться им бесполезно. Часть наших соединений уже сдалась и открыла склады. Все склады за периметром захвачены.

«А там тысячи и тысячи пайков, приготовленные для челноков. Это же весь мой запас для безднолета!»

Флэттери почувствовал, как мурашки бегут по коже.

— Там одного зерна хватит на то, чтобы кормить три тысячи человек в течение десяти лет, — пробормотал он. — Вяленой рыбы на пятьдесят тысяч человек! Только добавь воды, разболтай и вари. Винный концентрат — разбавь литром воды и хоть упейся! Хлеб и рыба, чтобы накормить толпы людей… Вино, разбавленное водой… Если бы безднолет мог путешествовать во времени, я мог бы стать Иисусом Христом. Вот дерьмо-то!

Сознание — дар змия.

Раджа лон Флэттери, пятая копия, из корабельных архивов

— Стоять!

Длиннолицый охранник, вооруженный шокером и лазерником, занял квадратными плечами весь проем коридора, ведущего в Службу контроля над течениями. Один из его ремней был пристегнут к скобе.

— Я капитан орбиты! — рявкнул Мак. — А ты кто еще такой?

— Служба безопасности, — ответил охранник, взяв лазерник наизготовку. — Подробности можете узнать у капитана Бруда. Контроль над течениями взят под охрану по личному приказу директора.

Макинтош оттолкнулся от переборки за спиной и, как пушечное ядро, обрушился на стража. Удар в плечо, захват кисти — и лазерник с шокером перешли к Дварфу. А сыплющий проклятьями охранник повис вверх ногами, удерживаемый в этом положении двумя пожарными.

— Ты будешь висеть так сутки. А может, и двое, — с доброй улыбкой сообщил ему Макинтош. — Если, конечно, проживешь так долго. Но сколько времени ты проживешь, зависит от того, сколько ты сейчас мне расскажешь.

— Я уже сказал все, что знаю! — раздался полузадушенный вопль.

— В шлюз его! — приказал Макинтош.

Охранника подхватили под руки и поволокли к выходному шлюзу Контроля.

— Нет! Нет! Не надо! — взмолился тот. — Я правда больше ничего не знаю!

— Сколько человек в отряде?

— Шестнадцать.

Мак не спеша стал откручивать крепежные винты люка.

— У меня другая информация. Так сколько же ваших прилетело и сколько из них вошло на станцию?

— Мы все здесь, коммандор. Шестнадцать солдат и шестнадцать технарей.

— И где они все?

Молчание.

— В шлюз его, джентльмены. И поставьте декомпрессоры на самый медленный режим. Так что мы еще успеем поговорить, если тебе придет охота. Но уже по интеркому. Декомпрессоры мы остановим только тогда, когда ты нам споешь арию до самого конца.

Едва Мак захлопнул люк за спиной пленника, как заметил, что по эскалатору в коридор спускается еще с полдюжины людей Бруда в полной боевой экипировке.

Мак повернул рычаг, и из шлюза с шипением начал выходить воздух.

— Вся команда челнока из наших! — истерически завопил пленник. — На борту осталось два солдата и три механика! В состав гологруппы входят двое солдат и три техника! Группа захвата ОМП — три солдата, два техника! Захват Контроля — четыре солдата, четыре техника, считая меня и капитана Бруда! Остальные должны захватить безднолет. Прошу вас, не откачивайте воздух! Не оставляйте меня здесь!

— Пусть посидит пока там, на случай, если я передумаю, — приказал Макинтош. — И если обстоятельства позволят, мы пополним нашу коллекцию в шлюзе. Но главное — захватить Бруда, чтобы понять, что у Флэттери на уме. Внеплановое подключение ОМП, захват Контроля и безднолета… Похоже, дела у директора идут не так хорошо, как ему хотелось бы. Вполне вероятно, что он уже собрался в небольшое путешествие.

Внезапно взвыли сирены и замигали лампочки над всеми люками. Цветозвуковое сочетание означало нападение извне. Мак всегда считал учения по этой части пустой тратой времени и сейчас очень пожалел о своем легкомыслии.

— Рэт, бери своих людей и иди отбивать челнок. Барб, твое дело — безднолет, ты лучше всех в нем ориентируешься. В подмогу возьми Уиллиса и его инженеров. Только помни: никаких лазерников. Вы в скафандрах, вот и используйте вакуум. Остальные остаются держать оборону здесь. Флэттери нам больше не доверяет, так давайте докажем ему, что он совершенно прав.

Мак знал, что, пока на станции царит невесомость, у него есть ощутимые преимущества перед капитаном Брудом. К тому же даже если его технарям удастся разобраться в старой автоматике, то принципиально новая аппаратура, выращенная островитянами по спецзаказу Макинтоша, может стать для них весьма неприятным сюрпризом. Да и вряд ли можно называть аппаратурой резервуары с тканью келпа, обрабатывающей информацию электрохимическим путем и использующую в качества банка данных собственные клетки. Это и был центр связи орбиты с Пандорой. Скорость обработки информации и передачи сигнала многократно превышала возможности любой созданной прежде механической аппаратуры.

«Слишком поздно, Радж, — подумал Мак. — Контроль над течениями уже никогда не будет прежним».

Бруд не имел ни одного шанса. К тому времени, когда его техники сумеют разобраться в кухне Макинтоша, все они успеют обзавестись правнуками.

Я есть — это свято, а дом мой — бездна.

Хьюстон Смит

От жара обоих солнц над пляжем поднялся легкий туман; оставшиеся после ливня лужи стремительно испарялись, и мокрый песок быстро превратился в сухой. Но даже сквозь туман солнца палили нещадно, и Криста почувствовала, что нос и плечи у нее обгорели. С моря прилетел порыв ветра и словно погладил ее обожженную кожу прохладным шелковым платком. Ветер рассеял туман, и она увидела, что море теперь намного ближе, чем было.

— Прилив начинается, — прошептал Бен.

И хотя он стоял рядом и держал ее за руку, его голос донесся словно издалека. Отчего-то он часто заморгал, и все его движения стали вялыми и сонными.

«Опять надышался, — поняла Криста. — Интересно, что люди при этом чувствуют?»

Ее лично пыльца скорее возвращала к реальности, нежели уводила от нее. Она была для Кристы персональным антидотом, антиамнезином, открывавшим клапаны, сдерживающие поток воспоминаний.

Она помнила Зенца. Когда он впервые появился в ставшей ей домом лаборатории в Теплице, то был еще в чине капитана. С его приходом не стало одной из исследовательниц — молодой островитянки, преподававшей социальную психологию в колледже таоЛини. Кристе Адди нравилась. Она приходила раз в неделю, расспрашивала девушку о ее снах, а потом они мирно коротали время за чашкой чая в солярии. Тогда Кристе был двадцать один год, и она ничего не помнила о том, что было с ней до того момента, как ее извлекли из моря.

Адди Тень Облака пыталась найти способ вернуть ей память. И в процессе этих занятий она стала первым настоящим другом Кристы среди людей. Но из-за Зенца Криста больше не осмелилась заводить друзей. Пока не встретила Бена. Она помнила, как Зенц вошел однажды в лабораторию и, даже не снимая лазерника с плеча, как-то буднично предложил Адди: «Иди за мной». И тут же в коридоре, у самого люка комнаты Кристы, спокойно и деловито застрелил ее. У Кристы началась бурная истерика, и Флэттери пообещал, что уберет Зенца. А еще через четыре года бывший капитан вновь замаячил на горизонте, но уже в чине главы службы безопасности. И вот тогда-то Криста всерьез задумалась о побеге из Теплицы.

Туман еще не рассеялся и скрывал все, что происходило на расстоянии нескольких десятков метров. Еще вчера, увидев Зенца, Криста перепугалась бы до беспамятства, но сегодня она его ничуть не боялась. Всколыхнувшаяся в ней память келпа предупредила ее о том, что второй плывший сквозь туман человек, Спайдер Неви, тоже опасен. И еще она узнала о сложности отношений между ним и Зенцем: как ни странно, это скорее помогало им действовать совместно, нежели мешало.

Келп показал Кристе инцидент в лагуне, когда Неви набирал горючее. И ей даже удалось вломиться в сознание Зенца. Никогда в жизни она не видела, чтобы в человеке скопилось столько страха. Но помимо этого, в нем жила еще и ненависть, рожденная страхом перед Флэттери и потом переродившаяся в чудовищную форму страха перед Спайдером Неви.

«Если их разлучить, они быстро сломаются», — подумала она.

Созданный Флэттери мир рушился, он сам пожирал себя и умирал в корчах, уже не успевая найти себе новые жертвы. Именно это и увидел Зенц, когда попал под воздействие келпа. И только ему и Кристе было известно, что в этот момент он принял твердое решение не позволить Флэттери затоптать его, а Неви — придушить.

Единственным, чего туман не скрывал от Кристы, было море. Дымка раздвинулась перед ней, словно занавес, открывая весело бегущие волны со вскипающими бурунчиками и сверкающее на солнце, простирающееся до самого горизонта водное царство. И везде, куда только хватало взгляда, из воды плавно вздымались и вновь опускались стебли келпа. Криста любовалась игрой стеблей и далеким горизонтом и чувствовала себя спокойной и умиротворенной.

— Нашел время нанюхаться! — пробормотал Бен и яростно затряс головой.

— У Рико есть план, — сообщила Криста. — И он готов привести его в действие… Уже начал.

Перед Кристой возник еще один световой щит Рико, и ее наэлектризованные волосы, тихонько потрескивая, взметнулись короной над головой. Выпарившие всю влагу из песка солнца покрыли ее кожу легким налетом соли. Туман придал голограмме Рико еще большую достоверность. Находящаяся с ее «изнанки» Криста теперь словно смотрелась в затуманенное зеркало, почему-то отказывающееся отражать ее и Бена. На глазах девушки две тени приблизились к самым границам скрывавшей их с Беном проекции и остановились, чтобы обсудить дальнейшие действия.

— Прикрой меня слева, — приказал Неви. Его голос звучал абсолютно спокойно и буднично. — А я засеку цель и залягу.

— Но ведь они же… Они же исчезли!

— Это обычный съемочный трюк, — отмахнулся Неви. — Они там, и никуда им от нас не деться. Повтори задание.

— Прикрытие. Десять метров слева. Только я ни черта не вижу сквозь эту кашу, — невнятно пробулькал Зенц.

— Озетт! — крикнул Неви. — Она больна! Ей нужно вернуться в лабораторию, или она умрет! Ты и сам это знаешь! У вас нет выбора! Отдай ее нам!

Бен приложил палец к губам, призывая ее не отвечать, и прошептал: — Он нас не видит. Замри.

Гигантский голоэкран на дымке тумана плясал перед глазами Кристы, и она не могла различить лиц тех, кто стоял за ним. Внезапно ей показалось, что две гротескные тени за экраном слегка засветились, что придало всей картине какой-то странный сюрреалистический оттенок. Три вспышки лазера разорвали световой занавес, и он взорвался тысячами сияющих осколков. Бен толкнул Кристу, и оба упали на камни. В ту же секунду изображение изменилось.

— Не шевелись, — прошептал Бен. — Превосходное голо. Высший класс!

Они лежали, скорчившись за огромным черным валуном, наполовину прикрытым куском нагретой солнцем шкуры дирижаблика. Тесно прижавшись к Бену, Криста почувствовала себя в полной безопасности. Сквозь укрывавший их световой занавес пробивались реальные солнечные лучи. Прикоснувшись к шкуре, Криста почувствовала, как в ее тело потоком вливаются новые силы и крепнет убеждение в том, что Неви уже проиграл.

— Пока мы остаемся внутри проекции, они нас не увидят, — прошептал Бен. Он пытался говорить как можно отчетливей, явно борясь с оцепенением, навеянным все еще действующей на сознание пыльцой. Он лежал неподвижно, а взгляд быстро перебегал с одного предмета на другой. Бен хотел оставаться в курсе происходящего.

— До сих поверить не могу! — вновь зашептал он. — Мы внутри голопроекции!.. Но где, черт возьми, он сумел найти триангулятор? А как же с монтажом?..

— Все, что нужно, ему дала Аваата, — отозвалась Криста.

— Хотелось бы видеть, что творится снаружи. Сейчас мы внутри светопроекции. Видишь край экрана? Он проходит как раз там, где кончается шкура.

Бен протянул руку и потыкал пальцем в световой экран, любуясь, как он то появляется, то исчезает. Там, где его палец погружался в экран, на секунду возникало небольшое темное пятно.

— А туман доводит эту иллюзию до полного совершенства, — наигравшись, заметил Бен. — Все это легкое мерцание — следствие преломления света лазеров в мельчайших капельках воды, из которых состоит туман. Но как красиво!

— Озетт! Я все равно увезу ее, живую или мертвую! — раздался голос Неви всего в двух шагах. — Если она будет мертва, мы убедим весь мир, что это ты убил ее. Если останется в живых… то у тебя появится шанс сохранить и свою жизнь. И доброе имя.

— Он идет сюда, — прошептала Криста. — Значит, что-то заподозрил.

— Не волнуйся, он уже понял, что его дурят, но нас не видит.

Еще три вспышки разорвали экран, и верхушка валуна над их головами мгновенно накалилась докрасна. Бен закрыл собой Кристу, чтобы защитить от жара. Похоже, на нее пыльца действовала иначе, чем на него: не одурманивала, а наоборот — приводила в себя. Наконец-то Криста почувствовала, что полностью освободилась от воздействия снадобий Флэттери.

— Я думаю, что пыльца… Ты был абсолютно прав, — зашептала она Бену на ухо. — Она полностью нейтрализовала все, чем меня напичкали в лаборатории.

Криста покрепче прижалась к Бену, и ей показалось, что ее собственное тело тает и просачивается сквозь тело любимого… что атомы, из которых они оба состоят, совершенно перемешались. Она словно превратилась в поток света — не материальный, но несущий определенную идею, образ, иллюзию. При этом она не испытывала ни боли, ни удовольствия — эта метаморфоза была естественной и происходила с ней помимо ее воли и желания.

— Бен, — прошептала девушка, борясь со страхом. — Бен, ты здесь?

— Да, — дохнуло теплом ей в ухо. — Я здесь.

— Прости. — Она вдруг осознала, что происходит нечто особенное, некая безудержная сила нарастает в ней, совладать с которой она не сумеет. — Прости.

И вновь, как тогда в порту Калалоча, лава неизмеримой ярости поднялась в ее сердце и взорвалась с оглушительным и одновременно беззвучным грохотом. На пляже воцарилась полная тишина. Лишь волны прибоя все так же с тихим шорохом набегали на камни.

«Добро пожаловать домой, Криста Гэлли!» — раздался в голове беззвучный голос. Это говорил с ней умирающий дирижаблик, это говорила с ней Аваата.

И Кристу вновь охватило уже знакомое чувство легкости, отрешенности от своего физического тела. Воздух между ее рукой и шкурой засветился и наполнился уже знакомой вибрацией. И она поняла, что огромный дирижаблик, с которым она мысленно связана, прощается с ней. Она физически ощутила солнечное тепло, согревавшее его гигантский парус.

«Мы связаны единым стеблем, Криста Гэлли…»

Теперь она все вспомнила. До того, как ее вытащили на сушу после «подрезки» келпа глубинными бомбами, она жила там в одном из стручков. Воспоминания нахлынули с такой отчетливостью, что она застыла, словно окаменев. Но рядом раздался стон Бена, и Кристе пришлось вернуться из прошлого к настоящему. Голограмма исчезла, и лишь остатки тумана клубились над усеивающими пляж скорчившимися телами.

— Мне показалось, что я умер, — признался Бен. Он уже поднялся на ноги и стряхивал с брюк песок. — Как ты это… Что вообще ты такое сделала?

Криста не ответила. Ей до сих пор казалось, что она одновременно существует в двух мирах: здесь, на пляже с Беном, и в море, с ее добрым стражем — Аваатой. Буквально в двух шагах лежал Неви — в глазах его не было ни тени сознания, а из носовой щели сочилась кровь. Девушка подошла к нему и подняла выпавший из его рук лазерник. Рико, уже пришедший в себя, неуверенной походкой приблизился к Зенцу и разоружил его.

— Прошу прощения, сестра, — склонился он перед Кристой в шутливом поклоне, — но брат многого не понял и хотел бы получить разъяснения.

Он покачнулся и с трудом удержался на ногах, уцепившись за ближайший валун.

Монахи тоже стали понемногу приходить в себя: они поднимались на четвереньки и трясли головами. Но нескольким из них уже никогда не суждено было подняться — Неви стрелял метко. Криста ощущала себя так, словно стала больше, выше и сильнее, — даже Рико смотрел на нее теперь снизу вверх. Еще один глубокий вдох насыщенного пыльцой воздуха — и она почувствовала, как в тело вливается невиданная сила. Прилив уже поднялся так высоко, что одна из волн лизнула ее ногу, а другая окатила все еще лежащего без движения Неви.

— Ну что, Рико, ты до сих пор считаешь, что меня надо держать подальше от келпа?

Он покачал головой и попытался улыбнуться:

— Существует два железных правила. Первое: никогда не спорь с вооруженной женщиной.

Криста вспомнила о лазернике, который все еще держала в руках, и взглянула на него с неподдельным удивлением, так, словно в первый раз в жизни видела эту вещь.

— Ну хорошо, а второе? — спросила она.

— Никогда не спорь с вооруженным мужчиной!

И все трое расхохотались.

— Да, но ты спорил с Неви! — воскликнул Бен. — И посмотри, чем это кончилось!

— Я с ним не спорил, — уточнил Рико, — я его просто дурил. Точнее, дурила его Аваата. А теперь, ребята, у нас с вами работы невпроворот. Хотите — верьте, хотите — нет, но нам надо любой ценой сохранить Флэттери жизнь. Если нам это не удастся…

— Спасать Флэттери?! — взревел Бен. — Это он заварил всю кашу. Так пусть теперь расхлебывает!

— Нет, расхлебывать будем все вместе, — возразила Криста. — Жизнь человека на Пандоре неприкосновенна. Рико прав. Нам нужно остановить его, но он должен остаться в живых.

Некоторые из зааватан уже поднялись на ноги и, качаясь, побрели к Кристе. Бен подхватил Неви под мышки и оттащил подальше от полосы прибоя, а подошедшие монахи связали ему руки за спиной куском прочного линя.

— Я никогда не видел голограммы такого качества. — Бен обернулся к Рико. — Как тебе это удалось?

— А я думал, ты меня об этом уже не спросишь, — ухмыльнулся оператор.

Он поднял лежащую на берегу плеть келпа, ласково погладил и бережно опустил в воду.

— Маленький фокус. Думаю, наши друзья-монахи позаботятся об этих двух обормотах. А вас я прошу следовать за мной. Я хочу познакомить вас с моим другом Аваатой — лучшей в мире голостудией.

С края обрыва донесся предостерегающий крик одного из монахов-охранников, и тут же над пляжем закружилась стая злобных рвачей. Бен вырвал лазерник из рук Кристы и оттолкнул ее за спину Рико, а сам немедленно открыл огонь. Он стрелял короткими очередями, и воздух вокруг него напитался запахом озона. Двум рвачам все же удалось прорваться сквозь огненный заслон, и они вынырнули из тумана всего в какой-то дюжине метров от Бена. Остальные отступили, волоча с собой тела погибших, чтобы тут же, устроившись на безопасном расстоянии, их съесть. А двух прорвавшихся вперед тут же расстреляли заваатане.

— Они такие… такие быстрые… — прерывающимся от пережитого волнения голосом пробормотала Криста и только теперь заметила, что судорожно цепляется за локоть Рико.

На сей раз он не стал шарахаться и вырывать руку — напротив, он обнял девушку за плечи и прижал к себе.

— Да, здесь, наверху, нельзя расслабляться. А у тебя, старина, есть еще порох в пороховницах.

— Кое-кто из нас навсегда останется молодым! — рассмеялся Бен. — Так что надо соответствовать.

Он взял Кристу за руку, и все втроем с облегчением вздохнули.

— Если они все не слопали друг друга, то мы можем освежевать одного — будет тебе шкура рвача на память, — предложил Рико Кристе.

— И что мне делать с этой мертвечиной? — фыркнула она, непроизвольно вздрогнув. — Гораздо больше меня интересует жизнь!

— Съел? — подмигнул Бен Рико. — А теперь пошли. Я хочу посмотреть на эту вашу невероятную студию.

Вечерний бриз разогнал остатки тумана, и теплые лучи солнц ласкали кожу. Гидрокостюм Кристы от тепла обвис и, пока она шла вслед за Беном по пляжу, то и дело цеплялся за острые края камней, в изобилии валявшихся у подножья утеса. Потайной вход, прятавшийся под валуном, охраняли два заваатанина в зеленых комбинезонах.

— За мной! — скомандовал Рико. — Правда, я туда попал более экзотическим путем. Смотрите под ноги — ступеньки влажные, и легко поскользнуться.

Криста шагнула в темный проход, и в лицо ей дохнуло прохладной влагой. Все стены туннеля были украшены барельефами, изображавшими келп, море, рыб и солнца. Прежде чем погрузиться в подземную тьму, девушка оглянулась, словно прощалась с солнечным светом.

— Смотрите-ка! — воскликнул Бен, указывая в небо. — Дирижаблики! Они несут судно, на котором прибыли эти двое!

Из-за края обрыва выплыло несколько дирижабликов. Двое несли в щупальцах серебристое тело амфибии. Затем они закружились в танце, выпуская из водородных мешков воздух. Свист стравливаемого воздуха напоминал старинный островитянский сигнал «Все в порядке». Огромные оранжевые паруса раскрывались и опадали в едином ритме. Солнечные лучи пронизывали мембраны, и даже снизу Криста могла разглядеть ювелирный рисунок кровеносных сосудов.

— Стражи оракула, — сказал один из заваатан. — Их, как и нас, Аваата прислала к вам на помощь. Не нужно их бояться.

Кристе показалось, что теперь ветер доносит другой свист: «Авааатаа, Авааатаа, Авааатаа…»

— Пошли, — поторопил друзей Рико. — Ребята тут сами все приберут. А у нас не так уж много времени.

Они спустились по скользким ступенькам, и за поворотом, там, где Криста ожидала встретить тьму, открылась большая ярко освещенная пещера. Свет струился из пруда, и Криста физически ощутила его тепло и пульсацию жизни, исходящую от плавающих в воде темно-зеленых листьев.

— А меня сюда Аваата перенесла под водой, — сообщил Рико. — Через вот этот пруд. Еще один выход из моря находится там, на пляже, но им можно пользоваться только при отливе. Я с трудом там протиснулся. Ну а здесь — полный комфорт.

Здесь пахло как в прекрасном саду, вот только цветов не было видно. В центре пруда из воды вздымался огромный корень, спиралью уходящий в потолок.

— А ведь он идет оттуда, сверху, — заметил Бен. — Эту скалу изрядно перекорежило во время землетрясения в 82-м. Вы только поглядите на это чудовище!

Криста внимательно оглядела корень и убедилась, что Бен прав — он не рос из пруда, а наоборот, врастал в него. Чем выше, тем он был толще. А там, где на высоте тридцати метров он уходил в скалу, базальтовый потолок мерцал тысячами искр, отражавшихся от слюдяных вкраплений.

— Это один из самых старых корней, — тихо сказала Криста. — Он очень древний.

Стены и купол пещеры покрывал сплошной ковер ползучих растений. Как только все трое двинулись к пруду, раздались приветственные аплодисменты. Собравшиеся для встречи гостей заваатане скандировали: «Крис-та, Крис-та, Крис-та!» И в такт их голосам пульсировал свет в пещере.

— Посмотри на себя, — прошептал Бен. — Ты же вся светишься!

И это был не образ, не фигура речи — действительно, все тело Кристы, кроме кисти, за которую держал ее Бен, озарилось ровным мягким сиянием. Но это не было отражением света келпа — это был ее собственный свет, пульсирующий в такт биению сердца. И с каждым его ударом она ощущала себя все сильнее и сильнее.

— Благодарю вас! — Криста поклонилась встречавшим ее заваатанам. — Спасибо вам всем. Ваши мечты о новой Пандоре в самом скором времени исполнятся.

Она ступила на край бассейна и словно растворилась в бьющей оттуда мощной волне энергии. Вновь, как когда-то, огромное сердце Авааты раскрылось перед ней. Она одновременно смотрела тысячами глаз людей всей планеты. И некоторыми из них видела сейчас саму себя, стоявшую на краю пруда.

И она услышала свой голос, разносящийся по пещере с небывалой мощностью:

— Страх — разменная монета в царстве Флэттери. Будем ему платить той же монетой.

С ее простертых над прудом рук прозрачной вереницей вспорхнули самые разные образы и заполнили всю пещеру. Ее тело растворялось в море, и она вздымала тысячи рук к небу с радостью и надеждой.

Кто-то из объединившихся судорожно вздохнул, и по пещере разнесся, нарастая, общий возглас:

— Келп! Смотрите на келп!

Для этого не понадобилось выходить наружу — на огромном голоэкране открылась удивительная по красоте и масштабности картина: во всех морях Пандоры келп воздел свои стебли к небу, и становища сомкнулись, образуя огромные переливающиеся разноцветными огоньками арки. И плывущие в небе дирижаблики тоже светились, связывая между собой самые отдаленные становища как диких, так и одомашненных келпов.

Сквозь мерцание светового занавеса Кристе улыбался Рико, и она подумала, как он не похож на того Рико, которого она увидела впервые. Этот Рико был счастлив.

— Вы видите Аваату! — кричал он. — Келп восстал! Да здравствует Аваата!

Радостные возгласы и аплодисменты потонули в нежной мелодии, которую вела флейта и подчеркивал рокот водяного барабана.

— Но как?.. — От волнения Бен не закончил фразу. Он во все глаза смотрел на явившееся чудо — парад образов со всей Пандоры, такой объемный и яркий, словно все, кто находился в пещере, смотрели на него с морского обрыва.

— Это что-то вроде келпопроводов, но в мозгу, — пояснил Рико. — Но теперь, чтобы войти в контакт, уже не надо прикасаться друг к другу.

Оператор обернулся к Кристе и взял ее за руки. И тут же их окружило яркое сияние.

— Это заняло всего несколько секунд реального времени, но я уходил на много-много лет, — сказал он. — Я прожил твою жизнь, свою, даже жизнь Флэттери. И я узнал, что его тело — это бомба для келпа. Если Флэттери умрет, погибнет и келп. Стоит его сердцу остановиться, как тут же сработает механизм, открывающий его токсинохранилища, и все моря Пандоры в одночасье будут отравлены. Теперь вы понимаете, почему мы должны остановить его и спасти от его собственной злобы. Войди в келп, Криста. Расскажи об этом всему миру.

Криста почувствовала, как сильные руки помогают ей перейти на спираль корня и как в толпе монахов нарастает взволнованный шепот. И тут же она ощутила прилив радости и юной силы — она вошла в сознание Калеба Нортон-Ванга.

А еще через мгновение она почувствовала, что сеть связанных между собой разумов разрастается: все люди, собравшиеся по всей планете у оракулов, разделили общее сознание. И это был не просто обмен мыслями, это было неведомое доселе ощущение радости жизни, разделенное каждым, кто объединился. Криста чувствовала себя легкой, как пылинка, плывущая в потоках теплого воздуха, и каждая клеточка ее тела рассылала по всему света лучистые послания любви. Одна из искорок, вылетевшая из ее лба, устремилась в космос, туда, где тоже были еще не потерявшие надежду люди. И вот она уже сама смотрит с орбиты на Пандору и восхищается ее сияющими всеми цветами радуги морями.

«Теперь ты сама видишь, Криста Гэлли, — раздался беззвучный голос. — Срезанный стебель вновь пустил корни. В тебе все части воссоединились, но Аваата — это много больше, чем просто вновь объединившееся целое».

Если вы овладели каким-то действием, искусством, дисциплиной, мастерством, то воплощение его направьте так далеко, как только можно, раздвиньте его за все мыслимые и немыслимые границы, а затем смело вторгайтесь в царство магии.

Т. Роббинс

По приказу Дварфа Макинтоша все сектора станции в районе оси были заблокированы, а люди из них эвакуированы. В опасной зоне остались лишь коммандор и несколько пожарных, взявших на себя роль службы безопасности. Мак понимал, что, если Бруда загнать в угол, он может решиться на любой шаг, и потому приказал Спаду подготовить автоматы расстыковки на тот случай, если понадобится развести орбиту и безднолет. Но он был уверен, что Бруд в первую очередь нацелился на Контроль над течениями — захватить его легче, чем отправиться на авось в космический полет.

«Если нам повезет, ему не удастся захватить и безднолет, и станцию и удержать их, — думал Мак. — А если очень повезет, то ему вообще ничего не удастся захватить».

Еще со времен Лунбазы Дварф возненавидел ощущение тяжелого лазерника в руках, и хотя невесомость давала им большое преимущество перед Брудом и его людьми, все же капитан, глядя на энтузиазм парней своего отряда, сам вовсе не рвался в бой. Он был старшим по возрасту членом экипажа «Землянина» и успел обучить немало других групп, прежде чем сам по просьбе Флэттери отправился в полет.

Но теперь его уже не втянешь в подобную авантюру. С тех пор как Беатрис вошла в его жизнь и наполнила ее новым смыслом, он решил: никаких гибернаций, никакой «временной» смерти! Представив себе, как он держит на мушке капитана, Мак почувствовал, как тоскливо заныло под ложечкой, а руки затряслись. Он проверил крепления на главном входном люке Контроля.

«Не заперто».

По знаку командира четверо его людей натянули шлемы и загерметизировали скафандры. Затем проверили внутреннюю связь.

— Первый готов! — отрапортовал один из пожарных.

— Второй готов.

— Третий на связи.

— Четвертый здесь.

— Только аккуратно, — напомнил Макинтош. — Мы не для того все это так долго строили, чтобы разнести в хлам. Кроме того, не забывайте, что келпоштекеры не уцелеют в вакууме. Так что разгерметизацию прибережем на самый крайний случай. Второй и третий, прикрывайте меня с боков. Четвертый идет с первым. Ясно?

Четверо солдат разом подняли кулаки к плечам, подтверждая готовность (хотя номер второй при этом висел вверх ногами).

— Пошли!

Мак распахнул люк, и они ринулись в помещение, служившее им на протяжении последних лет родным домом. Во второго попали сразу, как только он появился в проеме. Третий, используя его тело как щит, ворвался в помещение и одним сильным ударом вывел из строя сразу двух охранников. Четвертый проплыл под самым потолком и завис над Брудом.

Капитан сидел, вольготно раскинувшись в командирском кресле, а дуло лежавшего у него на коленях лазерника было недвусмысленно направлено на «сеткомастер». Он даже не надел скафандра.

Мак на секунду застыл, не в силах оторвать взгляда от блестящего дула, нацеленного на мозговой центр системы, управлявшей всеми одомашнеными келпами в масштабах планеты.

— Доктор Макинтош, немедленно пристрелите обоих ваших людей, или через секунду эта штуковина отойдет в область легенд.

В одно мгновение в мозгу Мака выстроилась четкая логическая цепочка.

«Он блефует. Если он уничтожит „сеткомастер“, то в течение года на Пандоре будет твориться такое, что не уцелеет никто». Но тут до Мака дошло, что капитан, вполне возможно, и не собирается возвращаться на Пандору. Вполне возможно, что он планирует воспользоваться безднолетом.

«Но ведь он не захватил его. Пока не захватил».

— Я хочу добавить, что, если меня сейчас убьют, — спокойно продолжал Бруд, — ваш ОМП тоже станет легендой. У нас есть своя связь, можете убедиться.

Мак заметил отражавшихся в главном мониторе четырех техников, спрятавшихся за шкафами. Все они находились на траектории выстрела лазерника Бруда. Только бы не дошло до стрельбы! Как оказалось, скафандры — плохая защита от лазерника.

Бруд набрал на консоли Мака код связи по интеркому.

— Я оставил присматривать за ОМП верного человека. Вы не могли не заметить, как он молод и горяч. И еще он очень нервный, чем не раз доставлял мне немало хлопот. Можете расспросить свою голозвезду, что случается, когда Уши начинает нервничать. Ты на связи, Уши?

Послышался кашель, а затем голос:

— Д-д-да, босс. Они тут мне все чего-то говорят, да я их не слушаю.

— Как идет подключение?

— Порядок! — Голос действительно звучал очень молодо. — Технари говорят, что еще максимум два часа — и все.

— Вы хотите подключить ОМП? — ошеломленно спросил Мак, даже не пытаясь скрыть удивления. — Но зачем?

— Мы можем захотеть отправиться в небольшое путешествие, доктор. Так, вернемся к этим двум мешкам с дерьмом. Я приказал вам от них избавиться.

— Я не стану этого делать, капитан. — Мак вновь овладел собой. Он откинул забрало шлема, уселся в кресло Спада и принял такую же небрежно-вольготную позу, что и Бруд.

— Если вы думаете, что я блефую…

— Нет. Вы не блефуете. Вы затеяли нечто серьезное. Игру, в которой «сеткомастер» — один из ваших козырных тузов. И вы не станете его обменивать на жизнь двух обычных рабочих.

— Хорошо, пусть убираются.

Мак кивнул своим ребятам и скомандовал по внутренней связи:

— Все в порядке. Охраняйте люк. И этих двоих и четверых техников заберите с собой.

— Они останутся!

— Выйдут все, кроме вас и меня, — заявил Мак. — Вы сами понимаете, что это оптимальный вариант. Кроме того, у ваших охранников появится шанс остаться в живых. А что до остальных… они все равно ничего не могут сделать, пока ситуация не изменится. Разве я не прав?

Бруд сердито засопел, но все же махнул рукой, приказывая всем выйти. Первым вынесли раненого, на которого капитан даже не взглянул. Он неотрывно следил за мониторами «сеткомастера», транслирующими происходящее в различных секторах морей Пандоры. Все они были залиты каким-то странным сиянием, а голопроектор окутывала странная дымка.

Внезапно с главного монитора хлынул поток серебристого сияния, расплескался широкой волной по полу и лизнул ботинок Бруда. Голопроектор тоже засветился подобно маленькой луне. Судя по отражению на переборке, этот странный свет залил все помещение.

«Это келп, — пронеслось в голове Мака. — Вот только что все это значит?»

Лазерник капитана по-прежнему был нацелен на «сеткомастер», но по показаниям дисплеев Мак увидел, что вся сетка странным образом изменилась — волны шли тугими спиралями вокруг становищ. Либо Бруд не заметил сияния, либо не знал, что это необычное явление.

«Кто-то перехватил управление всей системой и теперь перенастраивает ее!»

Но что бы сейчас ни происходило, это означало, что «сеткомастер» вышел из игры. Теперь он был всего лишь аппаратом, регистрирующим происходящие изменения, — не больше.

— Так это Флэттери послал вас сюда? — спросил Макинтош.

Бруд бросил на него косой взгляд, но довольно вежливо ответил:

— Да, это он меня послал.

— И вся эта пальба, которую вы здесь устроили, что, тоже по его приказу?

— Я следовал… духу, а не букве его приказов.

— Тогда почему я об этом…

— Потому что вы тоже часть приказа, доктор.

Бруд развернулся вместе с креслом к Макинтошу, и тот поразился, насколько мрачными и старческими были глаза на этой еще мальчишеской физиономии. Теперь дуло лазерника Бруда было направлено на грудь Мака. А сияние продолжало струиться уже со всех экранов за спиной бледного от напряжения капитана.

«Вся планета светится, — думал Мак. — Это келп. Но что же все это значит?»

— Мне было приказано захватить Контроль над течениями и не спускать глаз с этой Татуш. — Бруд говорил тихо, почти шепотом. — Нам было велено исключить из программы новостей любое упоминание об Озетте, заменить — при необходимости — часть ее группы и проводить журналистку на орбиту. Директор считал, что она вполне могла повлиять на вас, и поэтому нам следовало взять под охрану как Контроль над течениями, так и проект «Безднолет».

— И поэтому вы запугали ее до смерти, перестреляли всю группу, убили моих охранников и теперь собираетесь уничтожить «сеткомастер» и спереть безднолет. И вы собираетесь повесить эту лапшу на уши Флэттери, капитан?

Бруд усмехнулся, показав острые белые зубы, но его глаза остались холодными, как пласталь.

— Это у нас семейное, доктор. До вас вряд ли дошли слухи о том, что мой настоящий отец — Флэттери. А моя мать — я даже имени ее не знаю — была одной из его многочисленных наложниц. Ну а в результате их интрижки получился я. Во всяком случае, так говорят.

Мака не столько поразило сообщение о родстве капитана с Флэттери, сколько звучавшая в его голосе холодная ярость.

«Горячий гнев сжигает того, кто гневается, но холодная ярость убивает других».

Мак хотел ответить, но капитан Бруд остановил его жестом и продолжил:

— Держите свои соболезнования при себе, доктор. Мне от них ни холодно ни жарко. Я не один такой. Нас, привилегированных ублюдков, более чем достаточно. Если он узнает однажды правду, то будет мне благодарен уже за то, что я его не доставал на эту тему, а если не узнает… — Он пожал плечами и прикусил губу. Серебристое сияние поднялось уже до его лодыжки. — Другим повезло меньше. К примеру, моей матери — кем бы она там ни была. Директору нужна власть. И мне нужна власть. И так или иначе, но я ее получу.

— Внизу объявлен код «Брут». Ваша акция — часть операции?

Бруд расхохотался, и от одного вида его острых зубов Мака пробрала дрожь.

— Я победитель, доктор. Я заранее присоединяюсь к победившей стороне. Беспроигрышный вариант! Если победит Флэттери, то окажется, что я спас для него безднолет и его драгоценные келпопроводы. А если проиграет, значит, я спас все это для того, кто его одолеет.

— А что будет, если та или другая сторона обратится к вам за помощью?

— А у нас связь барахлит — надо же, какая неприятность! Так ведь это у вас дело обычное, доктор, не так ли?

Мак улыбнулся:

— Есть такое. Это наша вечная головная боль.

— Да, я знаю. Мои люди хоть и новички в невесомости, но в технике разбираются. Мы уже давно подглядывали за вами, так, для практики. Я очень неплохо вас знаю, доктор Макинтош. А насколько хорошо вы знаете меня?

— Да я вовсе вас не знаю.

— Не скажите. Вы, например, знали, что я не буду стрелять в «сеткомастер», во всяком случае, пока. И вы знали, что, если бы я действительно захотел, чтобы ваши люди умерли, они бы умерли. И вы вместе с ними. А теперь расскажите, что вы еще обо мне знаете.

Мак поскреб подбородок. Капли крови номера два, словно рассыпанное ожерелье из красных бусин, легкой стайкой подплыли к нему. Дварф попытался припомнить, кому из пожарных он дал этот номер, но в голове было пусто. Впрочем, раз Бруду пришла охота поболтать, тем лучше — нужно тянуть время всеми возможными способами.

— Да, вы все продумали, — усмехнулся Мак. — Даже то, что можете поспешить и встать не на ту сторону. Но и в этом случае у вас остается для бегства безднолет. Если, конечно, вы сумеете собрать экипаж.

— У меня есть вы, доктор, — сверкнул ответной улыбкой Бруд. — Член самого первого экипажа. И кроме того, у меня есть ОМП. И еще, готов спорить на что угодно, вы, как человек умный, наверняка предусмотрели какую-нибудь дублирующую его систему, типа «сеткомастера». Да, именно так: дубль для дубля…

Бруд вновь расхохотался. Дулом лазерника он согнал капельки крови в один шарик и запустил его в дальний угол. Серебристая пласталь лазерника покрылась мелкими красными брызгами.

Откуда-то из глубин тренированной памяти Мака выплыл инструктор с Лунбазы, рассказывающий о том, насколько «чистое» оружие лазерник: огненный сполох практически мгновенно закупоривает все сосуды, и крови не выливается ни капли. Практика, однако, доказала, что бывает и иначе.

Но тут ярчайшая вспышка резанула по глазам, и Мак рефлекторно зажмурился. Бруд, похоже, пытался встать с кресла, но ему почему-то это не удавалось.

— Что за чертовщина?!

Мак осторожно открыл глаза, и по его щекам покатились крупные слезы, однако, если хорошо прищуриться, он что-то видел. И то, что он увидел, заставило его и без того учащенно стучавшее сердце заколотиться как сумасшедшее.

«Если бы свет был твердым, то он выглядел бы именно так».

Теперь свет был уже не таким ярким, но Дварф ощущал всем телом, всей кожей его материальную плотность: он не был горячим, как, скажем, солнечный свет, и упруго давил на тело, как активизированный скафандр.

Мак оттолкнулся от кресла, подлетел к Бруду и попытался завладеть его плавающим над консолью лазерником. Но Маку не повезло: в ту же секунду, когда он взялся за приклад, капитан открыл глаза, дернул оружие к себе, а еще через мгновение его дуло смотрело в лоб Макинтоша.

— Доктор, вы что, еще не поняли, кто здесь хозяин? Я в любой момент могу вас зажарить, но пока не буду торопиться. Пожалуй, я приготовлю из вас с вашей подружкой обед из двух блюд. Но это чуть позже. А сейчас вам лучше честно рассказать, что за хрень такая здесь происходит.

Его перебил прорвавшийся по интеркому перепуганный голос:

— Капитан Бруд, мы ничего не видим! Весь отсек залило ярким светом. И идет он от… от мозга! Я…

Потом раздался какой-то шум, похожий на звуки борьбы, и Мак понял, что его отряд захватил отсек с ОМП. Последние события сбили с Бруда спесь, и первый раз за все время их знакомства Мак увидел в глазах капитана что-то похожее на страх.

— Я, честно говоря, сам не понимаю, что происходит… — начал Мак, но Бруд не дал ему договорить.

— Не делайте из меня идиота! — завопил он, брызгая слюной, тут же разлетевшейся во все стороны маленькими сияющими шариками.

— Скорей всего, это работа келпа, — самым спокойным тоном, на которой был в данный момент способен, объяснил Мак. — Мы сейчас вовсю используем подключение к нему, в частности, оборудование ОМП тоже базируется на нем…

Но тут Бруд издал странный горловой звук и изумленно уставился на что-то за спиной Мака. Дварф уцепился за скобу и плавно развернулся, прикрыв глаза ладонью. Все мониторы демонстрировали различные сцены из истории Пандоры, начиная с прибытия Корабля.

— Это… это мои воспоминания… — задыхаясь, прошептал Бруд. — Все дома, в которых мы жили… моя семья… кроме… кроме… Кто это такая?

На всех экранах, заслоняя остальные картины, стало проступать женское лицо. Оно то выцветало и растворялось, то появлялось вновь еще отчетливее… Уж кто-кто, а Мак узнал ее с первого взгляда: это была Алиса Марш. Но сейчас она выглядела так, как двадцать лет назад.

Ее тихий голос заполнил все помещение и, казалось, полился одновременно со всех сторон:

— Если вы готовы к нам присоединиться, то мы можем начинать.

В наступившей тишине свет сгустился и превратился в огромный висящий прямо в воздухе люк. Он выглядел таким же материальным, как рука Мака, и кроме него уже ничего не было видно: все помещение Контроля, все столы, кресла, аппаратура — все исчезло за сияющим световым занавесом. Мак остался наедине с люком, хотя и слышал тяжелое дыхание стоящего в двух шагах от него Бруда. Но ощущение полного одиночества было настолько сильным, что он чуть было не протянул руку, чтобы дотронуться до капитана и убедиться, что тот все еще здесь.

«Бой с Тенью», — подумал Мак. — Выходит, они научились делать и такое…»

— Это еще что за дерьмо? — раздался злобный выкрик Бруда. — Если опять какие-нибудь фокусы келпа, то меня просто так не обдуришь! А если все это светопреставление твоих рук дело, то считай, что ты уже покойник.

И, прежде чем Мак успел его остановить, Бруд выстрелил прямо в люк. Но лазерник почему-то вышел из повиновения и заработал на полную мощность, выжигая весь заряд без остатка. Судя по лицу капитана, это было для него полным сюрпризом. А люк разлетелся на тысячу сияющих осколков, тут же превратившихся в тысячи люков и дверей поменьше, которые закружились в танце перед ошеломленным Маком.

Беспрерывно палящий лазерник раскалился настолько, что Бруд уже не мог держать его в руках и попытался отбросить взбесившееся оружие, но пластальной корпус уже раскалился докрасна и прикипел к ладоням. Лицо капитана побагровело, вены на шее набухли, крик рвался из груди, но он стиснул зубы и не издал ни стона, пока заряд не выгорел до конца.

Мак был все это время словно в каком-то коконе — он не слышал ни звука, не чувствовал никаких запахов. Он только смотрел, как капитан беспомощно кружится в воздухе, держа на отлете сожженные до костей ладони. Обернувшись, он вновь увидел перед собой люк, но если раньше он напоминал стыковочный шлюз орбиты и безднолета, то теперь был точной копией двери, ведущей в конференц-зал на Лунбазе. Мак бывал там только тогда, когда руководство знакомило всех с планом новых экспериментов в области изучения искусственного разума. При одном воспоминании о некоторых совещаниях у него до сих пор шевелились волосы на голове, а ладони покрывала липкая испарина. Но сегодня эта дверь не вызывала у него неприятных ассоциаций.

В том, что это иллюзия — голограмма самого высшего качества, он не сомневался. Он уже имел опыт работы с голопроекциями четвертого и пятого поколений, но эта… Она выглядела абсолютно реальной, словно свет перешел в иное качество и приобрел объем и вес, свойственный объектам иной субстанции.

— Как они этого добились? — спросил он вслух. — Это что, голопроекция тысячного поколения?

На миг ему показалось, что каждый атом в комнате, сам воздух и его судорожное дыхание заняли свои четко определенные места на картине. Мак протянул руку вперед, зная, что она должна пройти сквозь висящий перед ним образ, но пальцы ощутили плотную поверхность реальной двери. Бруд и все окружающее вновь растворились в сиянии фона, и перед Маком остался один-единственный материальный объект — старинная дверь, будившая воспоминания о Лунбазе. Ему даже послышались какие-то голоса по ту сторону, а затем их заглушил радостный смех Беатрис.

— Присоединяйтесь к нам, доктор, — вновь пригласил льющийся со всех сторон тихий голос. — Без вас у нас ничего не получится.

Мак неуверенно потянулся к дверной ручке, и дверь тут же вновь преобразилась: теперь это был вход в арборетум на Лунбазе, огромную оранжерею под плазмагласовой крышей. Он любил бывать там и порой часами бродил в лунных сумерках по поросшим мягким мохом лужайкам, прислушиваясь к шороху листьев деревьев и всей грудью вдыхая запахи цветов. Да, эту дверь ему очень хотелось открыть, даже несмотря на некоторую настороженность, все еще таящуюся где-то в глубине души: ему была неприятна мысль о том, что, вполне возможно, его сознанием манипулируют.

Его пальцы нащупали вполне реальные винты, и через мгновение люк распахнулся, обнаружив комнату, которая была освещена еще ярче той, в которой он находился. Но почему-то он мог смотреть не щурясь, и режущая боль в глазах прошла. А навстречу ему из светящейся дымки уже спешила…

«Я умер! — пронеслось у Мака в голове. — Похоже, Бруд все же пристрелил меня, и я уже на небесах…»

Противостояние человека и его собственной тени выявляет таящийся в нем свет личности.

Карл Густав Юнг

Добровольная пожарная команда, преобразившись в боевую единицу, не потеряла ни смелости, ни решительности. Сейчас, ожидая штурма отсека ОМП, они курсировали по коридору, чтобы исключить возможность нападения на них врасплох даже на самых дальних подступах. Как ни странно, большинство мужественных пожарных составляли женщины (их вообще на станции было намного больше, чем мужчин). У всех на поясах громоздких огнезащитных скафандров висел набор различных инструментов и электронных отмычек для не открывающихся и заблокированных люков. Некоторые пролетали мимо Беатрис в форсированном режиме, и ее разгоряченное лицо овевали тугие струйки воздуха. Все они имели другие профессии и другие обязанности — участие в пожарной дружине было сугубо добровольным. Но по первому же сигналу тревоги они бросали все дела и спешили в объявленный опасным сектор. Страшнее огня на борту станции была лишь угроза разгерметизации. И все же, несмотря на шуточки, которыми пожарные обменивались по внутренней связи, все они изрядно нервничали — об этом красноречиво говорили их глаза.

Журналистка с самого начала подозревала, что запершийся в отсеке юнец сейчас занят подключением ОМП. Оставшимся с Беатрис отделением командовал инженер Хаббард. Как и все остальные члены команды, он был добровольцем и давно привык совмещать свои прямые обязанности с возложенной на него ответственностью за безопасность станции. Он сформировал крепкую команду единомышленников и использовал каждого в соответствии с его профессиональными навыками. А многочисленными тренировками добился практически мгновенной готовности, когда бы и где бы ни прозвучал сигнал тревоги.

Четыре женщины подвели к люку и к переборке — в том месте, где проходил сварочный шов, — два автогена. Аппараты весили по пятьдесят килограммов, но здесь, в условиях невесомости, основную сложность при транспортировке представляли их пышные формы.

«Похоже, эти дамы здесь с самого начала проекта», — подумала Беатрис, глядя, как ловко аборигенки орбиты пользуются не только руками, но и ногами. На их скафандрах даже ступни имели что-то вроде перчаток, чтобы можно было работать пальцами ног. Попав на станцию в первый раз, Беатрис решила, что тут имеют место остаточные островитянские мутации, однако последующие визиты убедили ее в том, что это чисто орбитальное «приобретение». Мак сам не раз демонстрировал изумительную ловкость пальцев ног и тоже пользовался модифицированным для этих целей скафандром.

— Заговорите ему зубы, — попросил Хаббард. — И через пятнадцать минут мы вскроем этот отсек, как консервную банку и прищучим этого пацана.

— Эти пацаны расстреляли в упор всю мою группу, — с горечью отозвалась Беатрис. — И, прежде чем покончить с вашими охранниками, еще и зубоскалили на эту тему. Так что прищучить этого пацана так просто вам не удастся. И это еще не гарантия того, что мы сохраним ОМП.

— А как действовали бы вы на нашем месте? — В голосе Хаббарда не было ни пренебрежения, ни недоверия, лишь желание побыстрей услышать ответ.

— Видите ли, я помогала Маку настраивать аппаратуру и знаю, что в этот отсек ведет один из служебных туннелей. Он начинается в соседнем помещении и выходит прямо к центральной консоли. Я хорошо знаю этот лаз и могла бы…

— Для этого у нас есть Шорти, — возразил инженер. — Она природой приспособлена для самых узких туннелей. А кроме того, она в скафандре, и если мы создадим там вакуум…

— Нет, — перебила его Беатрис. — Это слишком рискованно. ОМП нужно сохранить при любых обстоятельствах, а я уже видела, на что способны люди, которые начинают задыхаться. Нет, нам нужно, чтобы эти… пацаны были абсолютно спокойны. Им не привыкать палить во все, что движется рядом не по их желанию.

— Да, вы правы, — кивнул Хаббард. — Шорти, передай Кронину, чтобы немножко поколдовал со своей химией. Нам нужно, чтобы мальчики вырубились в одну секунду. А заодно и те, кто еще там застрял. Короче, нам нужно, чтобы и ОМП, и техперсонал в конце операции были живы и здоровы. Ясно?

— Есть, босс.

— Внимание всем! — объявил Хаббард. — Переключить внутреннюю связь на частоту пожарной охраны — три-три-один. — Он обернулся к Беатрис и пояснил, одновременно нажимая на какие-то кнопки на своем шлеме: — Таким образом мы сможем общаться друг с другом, не подключаясь к интеркому, и он нас не сможет подслушать.

Беатрис оценивающе взглянула на притороченные к поясу Хаббарда инструменты.

— Давайте-ка посмотрим, что у вас есть интересного. Возможно, я сумею с их помощью активизировать некоторые сенсоры в отсеке. Лишние глаза и уши нам не помешают.

Оглянувшись на ящичек интеркома, она замерла, пораженная необычным явлением — он светился изнутри. Но это вовсе не было похоже на короткое замыкание, сопровождаемое тусклым багровым мерцанием и искрами, нет — из щелей переговорника веерами расходилось пульсирующее серебристое сияние. И прямо на глазах становилось все ярче и ярче.

Хаббард машинально потянулся к прикрепленной к поясу канистре, но Беатрис остановила его:

— Это флуоресцентный свет. Он холодный. Это свет келпа, который мы посадили здесь, на орбите, с год назад.

Она сняла с пояса инженера электродетектор и поднесла к плававшему в декоративной вазе стеблю с характерными сине-зелеными листьями.

— Келпа? — ошарашенно переспросил Хаббард. — Он что, вроде лампочки? Но к чему он подключен?

— Смотрите-ка, его цепи не перегружены… Мы использовали его в качестве банка данных и экспериментировали в области голографии… Ага, это где-то здесь, — удовлетворенно кивнула Беатрис, продолжая сканировать стебель. — Это даже электрическим током не назовешь, скорее уж… радостным возбуждением.

Она протянула руку и погладила мокрые листья — и в ту же секунду вздрогнула, увидев физическим зрением то, что происходило в отсеке ОМП. Юный солдат застыл посреди лаборатории, испуганно оглядываясь по сторонам, что, однако, не мешало держать ему лазерник наизготовку. Беатрис смотрела на него одновременно с двух точек: первая как бы располагалась на высоте ее собственного роста, так, как если бы она действительно могла видеть сквозь стену. А вторая… «Вторыми глазами» она видела мальчишку-солдата лишь по пояс, как мог его «видеть» ограниченный срезающей поле зрения снизу подставкой… ОМП. Она смотрела на него «глазами» мозга Алисы Марш. Юнец был изрядно чем-то напуган. Он судорожно вцепился в свой лазерник, и его указательный палец на спусковом крючке побелел от напряжения.

— Идите скорее туда, — прошептала Беатрис Хаббарду. — Запустите туда кого угодно, только скорее. Мальчишка психует и вот-вот начнет палить во всех без разбору.

Она ухватилась за влажные листья, как за руку друга, и вновь ее сознание раздвоилось: команды Хаббарда доносились до нее словно из дальнего далека. А затем она уже полностью отключилась от реального мира и заскользила молекулой по узким коридорам стеблей, пока не оказалась там, где ее уже ждали родные глаза и губы. От неожиданности Беатрис отпустила стебель келпа, и ее видение тут же стало, мерцая, растворяться на фоне пластальных стенок коридора. Она оглянулась вокруг и осознала, что отплыла от стебля достаточно далеко. Подтянувшись на паре скоб, она вернулась и вновь, уже как утопающий за соломинку, уцепилась за стебель, чтобы вернуться в только что открывшийся ей удивительный новый мир.

«Я не должна поддаваться, — упрямо зудело у нее в голове. — Я должна остановить это! Бен, как ты был прав!»

Ей одновременно было и муторно, и очень хорошо. Она держалась из последних сил, но в то же время подпитывалась энергией из чудесного свежего источника. Умом она понимала, что должна отпустить листья и прервать этот головокружительный полет по зеленоватым туннелям внутри плетей келпа, но с другой стороны, ее репортерская натура влекла ее вперед, к новому, невероятному сюжету. Проскользнув сквозь келпоштекеры, Беатрис оказалась в сетях безднолета, а еще через мгновение — уже на Пандоре. Судорожно вцепившись в стебель, она целиком сосредоточилась на своем полете. Полностью сконцентрироваться ей мешали лишь чьи-то странные стоны и всхлипывания где-то рядом. Беатрис не сразу поняла, что это ее собственные стоны.

И вновь она вернулась на станцию и всего в метре от себя увидела побелевшие от ужаса глаза мальчишки-солдата и его ощеренные, как у загнанной крысы, острые зубы.

«Я вижу глазами Алисы… — подумала Беатрис с содроганием. — Теперь я стала глазами Алисы».

Колдующие над ОМП руки техников заметно дрожали, и с каждым подключенным проводом мозг светился все сильнее.

— Бруд ни о чем таком не говорил! — Мальчишка нервничал все больше и больше. — Что, так и должно быть?

— Не знаю, — дрожащим шепотом отозвался техник. — Хотите прекратить подключение?

Парень растерянно потер лоб и веки. Беатрис знала, что он видит человеческий мозг, уже опутанный сетью подключенных к нему датчиков, кабелей и келпоштекеров. Но сейчас из этой паутины она, Беатрис, смотрела на него глазами Алисы Марш. От напряжения бедняга так взмок, что волосы у него слиплись от пота а на рубашке под мышками расплылись темные пятна.

«Чего он боится? — спросила сама себя Беатрис. — Ответственности или этого странного светящегося мозга?»

Он происходит из островитян, а значит, какие-то отклонения от нормы в физиологическом плане его вряд ли смущают. Покажи обнаженный мозг морянину — и он вздрогнет, а островитянин лишь пожмет плечами и пойдет себе дальше.

— Нет, — наконец выговорил он. — Нет! Капитан приказал подключить эту штуку, невзирая ни на какие обстоятельства. Надеюсь, что связь с ним скоро восстановится.

Парень тороплива отщелкал на кнопках код и приник ухом к переговорнику.

— Капитан, Брюхо на связи! Прием!

В ответ — лишь треск помех.

— Капитан, вы меня слышите?

Выругавшись, Брюхо шагнул к интеркому. Но в условиях невесомости чуть было не пролетел мимо люка. В последнюю секунду зацепившись за скобу, он повис над люком и злобно уставился на технарей:

— Какой код у Контроля над течениями?

— Два-два-четыре, — ответила одна из женщин, не поднимая головы. — Он активизируется и голосом.

Парень отщелкал номер, и из интеркома выплеснулось серебристое сияние. От неожиданности он отскочил, поднял лазерник и щелкнул предохранителем. «Нет! Только не стреляй!» — беззвучно взмолилась Беатрис. И в ту же секунду пролезшая по техническому люку Шорти прыгнула ему на спину. Техники с визгом разбежались, а ошалевший Брюхо принялся палить по интеркому.

И он стрелял до тех пор, пока не кончился заряд. Для Беатрис время словно замедлило свое течение. Вот дуло медленно поворачивается и нацеливается прямо… прямо на нее!

«Так не бывает, — равнодушно подумала она. — Лазерник работает со скоростью света».

Дуло было так близко, что заряд даже не успел полностью выйти из него, как уже коснулся границ окружавшего мозг Алисы Марш сияния. А уже в следующую секунду ствол оказался пустым. Брюхо дико закричал, пытаясь отбросить раскалившийся лазерник, но пласталь прикипела к ладоням и не желала отдираться иначе как с огромными кусками вздувшейся волдырями кожи. Шорти собралась в комок и мощным ударом рук и ног одновременно запустила парня под потолок, где он беспомощно повис, не в состоянии спуститься вниз. Да и не до этого ему было. И все же выстрел лазерника как-то повлиял на поле, излучаемое мозгом, — теперь Беатрис чувствовала себя так, словно оно окружало и защищало ее от всего мира. И ей очень хотелось довериться ему — она больше не испытывала ни малейших сомнений, ни страха.

Ее словно накрыло сияющей сферой, внутри которой царили тишина и гармония. А ладонь Беатрис согревало теплое пожатие друга, нежное и вечное, как свет солнца.

«Это сенсация! — шепнула явившаяся неведомо откуда залетная суетливая мыслишка. — Ты потрясешь весь мир!»

Но Беатрис не откликнулась — она плыла в океане тепла и света. Света, физически ощутимого.

«Это центр. Это — сердце, — лениво текли мысли. — Это… мое сердце».

Перед Беатрис появился люк, и хотя у нее не было ни рук, ни ног, она сумела его распахнуть. А за люком… стоял ее братишка. И ему снова было одиннадцать. Черный от загара, голопузый, он гордо потрясал только что расстегнутым поясом, на котором висела его сегодняшняя добыча — четыре крупные ящерицы.

«Три я обменяю в лавке на кофе, — сказал он, старательно небрежно швырнув одну на стол. — Думаю, четвертой тебе хватит, чтобы заплатить за курс в колледже, а когда понадобится, свистни — я поймаю для тебя еще».

Ей было в то время шестнадцать, но тогда (как и сейчас) она лишь молча застыла, не в силах выразить благодарность словами, и мальчишка шмыгнул на улицу, а оставшиеся три ящерицы глухо зашлепали по его тощему заду.

Люк за ним захлопнулся, а затем… перед Беатрис пронеслась вереница разных люков, отчетливо связанных с тем или иным событием ее жизни. Но были среди них и такие, которые когда-то она так и не осмелилась открыть и потому понятия не имела, что таится за их запорами. Как изменилась бы ее жизнь, переступи она в свое время эти пороги? Но вот перед ней возник простой занавес из шкур, закрывающий дверной проем их первого на твердой земле жилища. И Беатрис недрогнувшей рукой отвела его в сторону. Их первый домик был тоже построен из пузырчатки, но куда ему было до того, в котором они жили прежде! Тот весь светился, чувствуя себя частью огромного организма — острова, а этот был какой-то… мертвый.

Беатрис вошла в тот момент, когда дедушка поднялся, чтобы провозгласить тост, и все члены семьи сидели вокруг стола, подняв бокалы и почтительно ожидая его слов.

«За нашу пчелку Би, успешно окончившую Академию голографии, и за нового заместителя директора „Вечерних новостей“!»

Она очень хорошо помнила этот вечер. Ее личный праздник совпал с празднованием 475-летия прибытия Корабля на Пандору. Уже давно стало традицией отмечать очередную годовщину этого события и всегда оставлять за столом пустое кресло для первопоселенцев. Изначально это место предназначалось Кораблю, но со временем он стал отдаляться, превращаясь в миф, и его место заняли вполне реальные умершие прабабушки и прадедушки.

«Корабль, приземлившись здесь, оказал нам великую услугу», — тем временем продолжал дедушка. Тут же вкруг стола пробежал возмущенный ропот. Оказывается, тогда Беатрис этого не запомнила, и сейчас это ее крайне заинтересовало.

«Корабль скинул нам на головы гибербаки, было такое, — согласился дед. — Но ведь это мы, пандорцы, сумели выловить их из моря и активизировать. И мы с этим справились без всякой помощи извне! И с той минуты мы больше не были жалкими бедняками на жестокой планете — нет! Мы убедились в своей сметливости, сообразительности. Мы поверили в себя! А что до Флэттери — это просто испорченный ребенок, которому нужна хорошая порка. Ты что-то хотела сказать о самосовершенствовании, мать? О вознесении на небеса? Так мы и есть фактор вознесения! И, спасибо Кораблю, мы еще восстанем, чтобы встретить зарю, и небесный свод нас не остановит… Верно, девочка?»

Общий смех отдалился и затих, а перед Беатрис маячил новый люк, похожий на синий драгоценный камень. Он был похож на большинство обычных люков станции, но поперек крышки сияла ярко-васильковая надпись: «Настоящее». Она потянулась к ручке и ощутила шелковистое прикосновение отполированной стали. Глубоко вдохнув, Беатрис распахнула люк и нырнула в него очертя голову.

И вновь голова ее закружилась, как в ее первый визит на орбиту, когда она еще понятия не имела, что такое невесомость. Беатрис чувствовала свое тело, чувствовала его небывалую силу и ловкость и в то же время не видела его. А еще она ощущала присутствие других людей где-то поблизости, но что-то говорило ей, что бояться их нечего. За ее плечом свет стал сгущаться, формируясь в ее тень, а спустя еще несколько секунд эта тень превратилась вдруг во вполне реального Дварфа Макинтоша.

— Беатрис! — воскликнул он, обнял ее и поцеловал. — Теперь я точно убежден в том, что уже умер и нахожусь на небесах.

И Мак от души расхохотался.

— Нет, мы еще не умерли, — возразила она. — Но считай, что уже попали на небеса. Это все из-за келпа и его штекеров, которые ты вздумал подключать к ОМП. Я знаю, что сейчас нахожусь на орбите, но в то же время я сейчас здесь, с тобой.

— Вот-вот, именно келпоштекеры и голопроектор в Контроле обеспечили весь этот иллюзион. Сначала свечение со всех мониторов, потом… Мне показалось, что вся планета полыхает разноцветными радугами. Сначала я подумал, что это как-то связано с варварами, которых Флэттери додумался допустить до сложной техники. Но теперь я более чем уверен, что это связано с возмущениями келпа и коллапсом навигационной сетки. И я сильно подозреваю, что стоят за всем этим твой друг господин Озетт и не менее известная в народе Криста Гэлли.

— Но если и так, то каким образом? Мы же на орбите. И наш келп не имеет контакта с келпами внизу. Это какая-то физическая аномалия, иначе я не могу объяснить то, что мы сейчас оказались вместе. И в таком странном месте.

— Все дело в свете. Раньше келп для общения использовал химический обмен. А теперь мы сами научили его пользоваться светом. Я поставил у себя голопроектор, надеясь найти контакт с келпом, а он обскакал нас на несколько веков и обрушил свое мировосприятие на наши неподготовленные головы. Он просто берет свет, расщепляет его по желанию, переводит в электроны или же химические молекулы, а затем лепит из него любой материальный объект. Наши криптографы когда-то ознакомили меня с таким феноменом — «цифровая кодировочная система». Но, впрочем, ты знаешь о голографии намного больше, чем я, и посему тебе лучше знать, что нас ожидает.

— Но если ты прав, если все это лишь голообразы, созданные келпом, то он научился использовать волновую структуру света на практике. Нам придется крепко держаться друг за дружку, коль уж мы с тобой не более чем две голопроекции. Хотя… келп мог найти пути и в другое измерение.

— Вы правы, — раздался приятный женский голос. — Мы являем собой реальную реорганизацию света в материю. И отныне можем проникать всюду, куда только доходит свет.

— Кто вы? — спросила Беатрис. — Вы… Аваата?

В ответ она услышала мелодичный смех, легкий, как лунный луч, резвящийся на поверхности подернутого рябью пруда. Окружающее сияние сгустилось в третью фигуру. Эта женщина была настолько бела и настолько ярко светилась, что ее конуры едва угадывались на фоне ослепительного серебристого сияния. И все же Беатрис сразу же узнала ее.

— Вы Криста Гэлли, — выдохнула она и оглянулась в поисках Бена, но их по-прежнему окружала сферическая световая стена.

— Не волнуйтесь, Беатрис. Бен и Рико со мной. И в такой же безопасности, как вы, доктор Макинтош и весь экипаж орбиты. Но они сейчас созерцают лишь наши коконы, оболочки, а то, что присутствует при нашей с вами встрече, — это и есть подлинная суть каждого из нас.

— Но я же вижу и слышу вас! — возразил Мак. — И мы с Беатрис чувствуем друг друга.

Криста рассмеялась, и Беатрис вдруг ощутила непреодолимое желание расхохотаться. Но все же сумела это желание в себе подавить.

«Вот теперь я в безопасности, — опять завиляла хвостом очередная мыслишка. — Ни Флэттери, ни Бруд здесь до меня не доберутся».

— Да, здесь мы в полной безопасности, — согласилась Криста.

Только сейчас Беатрис поняла, что в этом странном месте ее мысли другие слышат так же отчетливо, как и слова.

«Да можно ли это назвать местом? А как иначе?»

— Да, это место. И в нем гармонически сочетаются «кто», «когда» и «где». Вообще-то это его координаты. Доктор Макинтош, вы, должно быть, заметили, что свет как бы уплотнился? Это защитная реакция нашего сознания на непонятное ему явление. Наше подсознание влияет на развитие событий. И порой совершенно невероятным образом. Скажите, вы видели много люков или только один?

Беатрис обернулась к Маку и с удивлением увидела, что он, вместо того чтобы дать прямой ответ, озадаченно смотрит на свои скафандроперчатки.

— Да, их было много, но…

— И один из них напомнил вам о чем-то настолько приятном, что вы поддались искушению и открыли его?

— Да, и был сражен наповал.

— Как и я, — вмешалась в разговор Беатрис. — Но сначала эти люки привели меня… в мое прошлое. В прошлое моей семьи.

— Аваата любит успокаивать людей. Она всегда найдет для начала спокойный уютный уголок, дающий вам возможность расслабиться. Вас ведь недавно изрядно напугали. Аваата не хочет вас пугать. Ей нужна ваша помощь. Ваши консультации.

— Консультации? — Беатрис протянула руку, надеясь ухватиться хоть за что-то материальное. — И что же, вы думаете, я могу предложить ей после всего, что увидела здесь?

— Сами поймете. Отнеситесь к этому как к передаче «Боя с Тенью», но имеющей канал передачи на весь мир. Сегодня мы собираемся сделать звездой репортажа Флэттери. Пусть на него посмотрит вся планета. Ну а дальше-то что?

— Дальше — просто. Надо остановить людей. Пусть не убивают друг друга, — вмешался Мак. — Поскольку далеко не все доберутся персонально до него, остальные набросятся на его машины и на тех, кто представлял его власть. Но если это начнется, то мы все вновь окажемся в опасности. Это и Авааты касается. Физическое уничтожение Флэттери может обойтись нам гораздо дороже, чем вы думаете.

— Да, но у нас теперь есть потрясающий способ! — восхитилась Беатрис. — Он просто неправдоподобно всемогущ! Мы можем использовать его как божью весть, как чудо!

— Я видел на мониторах, что все становища келпов на планете полыхают огнями, — перебил ее Мак. — Так, значит, это происходит на самом деле?

— Да, — кивнула Криста, — так и есть.

— Но в таком случае внимание всего мира сейчас приковано к этому феномену, верно? Любой бросит все дела ради того, чтобы хоть недолго поглазеть на такие чудеса.

— Мои люди не глазеют, а любуются, — раздался из-за световой завесы новый голос. — Они бежали из Калалоча в панике, а теперь стоят и насмотреться не могут.

И свет вновь сгустился в тень и, в один миг обретя трехмерность, оказался молодым мускулистым рыжеволосым мужчиной. И хотя Беатрис впервые в жизни увидела Калеба Нортон-Ванга, она в ту же секунду осознала, что знает всю его прошлую жизнь так же хорошо, как он знает все о ней. А в следующую секунду поняла, что и Мака с Кристой Гэлли это касается.

«Теперь они все обо мне знают», — подумала Беатрис, и улыбка Мака подтвердила то, что в данную минуту он слышал и разделял ее мысли.

— Теперь мы все части Авааты, — объявила Криста Гэлли. — Как, впрочем, и многие другие. Но мы с вами флагманы. Вы, доктор Макинтош, до сих пор считали, что я лишь кукла, созданная келпом. До сегодняшнего дня я сама не знала своей истории. Жизнью своей я обязана Аваате, рождением — человеку, а чувством ответственности и за того, и за другого — им обоим. Разве ныне мы не обладаем общим сознанием?

— Так и есть, — согласно кивнула Беатрис. — Но Флэттери необходимо остановить. Необходимо остановить развязанные им братоубийственные войны. Но сумеем ли мы справиться, не спровоцировав новые смерти?

Она запнулась, вновь переживая свое противоборство с Неви на пляже. И вдруг ей открылась еще одна прежде не использованная возможность, дарованная все той же Аваатой: все они могли говорить одновременно, и тем не менее она успевала услышать каждого в отдельности и мысленно обработать информацию.

Калеб: — Я могу говорить посредством келпа со всеми своими сторонниками… Вспомните, что вытворяла Аваата, когда Неви искал вас. Да кто сумеет устоять перед суперголограммой на все небо?

Криста Гэлли: — Я вовсе не собиралась сражаться с Неви. Я присутствовала там как свидетельница — не более того. Это все дело рук Рико и Авааты. Но, заметьте, ни один из них не использовал другого для достижения своих целей.

Калеб: — Принимаю ваши комментарии (легкий поклон) и прошу сообщить мне, как можно поскорее договориться с Аваатой.

Криста: — Мы сами начали с того, что просто искали с ней контакт. У каждого из нас были свои причины, но все они привели нас на одну тропу. Там, где есть келпы, Аваата может проецировать все, что ей вздумается. И, как вы уже успели убедиться, получается у нее отменно — мы не просто голопроекции, мы можем коснуться друг друга и ощутить прикосновение!

Мак: — Наша главная проблема — Флэттери. С ним и раньше-то было нелегко договориться, а теперь, когда он почувствовал себя императором целой планеты, он возомнил, что имеет исключительное право на судьбоносные решения. Он параноик, а это значит, что он окружил себя капканами и ловушками на случай внезапной атаки. И не стоит забывать о том, что он профессиональный психоаналитик. И наверняка сумел создать не только физический пояс защиты, но и психологический. Однако, если он умрет, вместе с ним умрут и Аваата, и все люди на планете. А значит, мы не можем позволить ему удариться в панику и натворить невесть чего.

Калеб: — А почему бы Аваате не покорить его, как она… покорила нас? Он вовсе не похож на типичного самоубийцу, а значит, у нас еще есть время.

Криста: — Ты спрашиваешь, почему Аваата не может включить его в себя, как включила нас? Но у него нет ни одного гена келпа. Сама материя его отторгнет.

Калеб: — А если она его притянет?

Беатрис: — Или келп потянется к нему? Это вполне возможно. Есть ведь еще и заваатане…

— Да! — прогудел хор голосов со всех сторон. — Да, еще есть и заваатане…

И тут световой занавес раздвинулся, и Беатрис увидела под ногами измученный, исстрадавшийся Калалоч. Она плыла над ним на огромной высоте, подгоняемая порывами свежего ветра.

— О Беатрис, ты вошла в контакт с дирижабликом! — прозвенел рядом голос Кристы. — Да воссоединим мы руки в Аваате, чтобы отправиться вместе с ней.

Беатрис уже совсем не чувствовала своего тела, растворившегося в серебристом сиянии, однако явно ощущало ласковое пожатие Мака и твердую руку Калеба, взявших ее за руки. Но все это было где-то далеко, на втором плане. Главным сейчас было ее вольное парение над резиденцией Флэттери.

А за ней плыли еще три дирижаблика, и все они расправили паруса в традиционном приветствии.

Она направилась прямиком к тому месту, что еще хранило следы недавнего взрыва других дирижабликов. По руинам ползали сотни людей, но большинство из них было одето в форму персональной охраны Флэттери.

— Мы должны добраться до Флэттери раньше всех других, — прозвенел голос Кристы. — Если его убьют, ни для кого из нас не останется ни малейшей надежды.

Беатрис стравила воздух из пузыря и плавными кругами пошла на посадку. Кое-кто из людей поднял голову. Но ни один и не подумал не только стрелять в нее, но даже целиться.

«Все на поверхности планеты теперь едины, — подумала она. — Взрыв дирижаблика — это самоубийство. И все это понимают».

Но ведь у Флэттери вполне могли остаться верные солдаты. А если это засевшие в горах снайперы?

Опустившись почти до двухсот метров над бывшей Теплицей, Беатрис только сейчас заметила несколько десятков снующих туда-сюда людей в оранжевых комбинезонах. Их было больше сотни, и все они принадлежали… к заваатанскому клану дирижабликов. Монахи разыскивали гнезда нагульников и помечали их оранжевыми флажками.

«Но ведь таким образом они показывают людям подземные ходы в резиденцию Флэттери. Нам нужно попасть туда прежде них».

— Отлично! — раздался рядом ликующий голос Мака. — Даже если мы не сумеем его отловить, он полезет по одному из своих тайных туннелей. Вот тут-то мы его и перехватим и направим прямо в бархатные лапки Авааты!

Остальные три дирижаблика, плывшие метрах в пятнадцати позади Беатрис, тоже были гигантами и тащили в щупальцах куски базальта для балласта.

Отсюда, сверху, открывался отличный обзор. И она видела одуревшие от чувства свободы стада домашнего скота Флэттери. Экзотические, легендарные животные с Земли. Их кормили и лелеяли в ущерб голодающим, и все же Беатрис ни на секунду не пожалела, что животные спаслись.

«Найдутся люди, которые сумеют позаботиться о них не хуже Флэттери, — подумала она. — Бен, как всегда, был прав: это не столько склад живой пищи, сколько бесценный банк генов».

Она плыла уже так низко над землей, что не могла не заметить машущих ей руками и выкрикивающих приветствия монахов в оранжевых комбинезонах. Кончики ее длиннейших щупалец коснулись верхушек вихи, и ей не понравилось это ощущение. Но все же даже так близко к земле, где возможность маневрирования была существенно снижена, ее дирижаблик не испытывал ни страха, ни сомнений.

«Не пугайся, человек, — тут же донесся до нее беззвучный шепот Авааты. — Пусть конец этого мешка со спорами послужит сигналом начала нашей общей жизни на Пандоре».

— Что ты называешь концом?

«В отличие от людей, мы разрушаем себя. Без инициирующего огня наши споры разносит ветер, но они бесплодны, ибо ничто не спалило их оболочку».

— То есть ты хочешь сказать, что, пока не взорвешься, твои споры стерильны?

«Да. Нам не хватает сил на регенерацию. Но отныне я буду жить еще и в тебе… А теперь поспеши. И остальные тоже должны поторопиться. Найдите для каждого щупальца свой ход и разыщите Флэттери. И тогда Аваата… Аваата…»

Беатрис показалось, что балластный камень рухнул ей на грудь — так закололо сердце. Она медленно погрузила свои щупальца — одно за другим — в норы, помеченные заваатанами. Остальные три дирижаблика шумно выпускали водород из своих мешков где-то рядом.

— И на что это похоже с их точки зрения? — спросила она у остальных. — На мать, которая душит своего ребенка, чтобы он криком не выдал всю деревню?

И она вновь полностью погрузилась в чувства дирижаблика. Десять щупалец — это как десять пар глаз. Шкура умирающего воздухоплавателя слегка флуоресцировала, и люди, суетящиеся внизу, при этом свете напоминали крыс, мечущихся в закрытой комнате. Навстречу ей устремились взгляды. И не только взгляды — но и острые, как иглы, зубы. Но ее щупальца упорно продолжали лезть в норы, несмотря на боль от укусов и на ссадины от рытья.

— Я не могу! — истерически воскликнула Беатрис. — Они кусают меня прямо в лицо! Эти отвратительные маленькие твари, они…

— Послушай меня, Беатрис, — раздался сбоку спокойный голос Мака.

Но ведь он, хоть и был рядом, не мог видеть этих… гадостных созданий, которые грызут и грызут, впиваются и впиваются… Она даже глаза закрыть не может, потому что дирижаблик имеет столько глаз, что их не закроешь все разом…

— Беатрис, ответь мне, — взмолился Мак. — Прошу тебя, не исчезай. Я здесь, рядом. Мы все рядом. Мы все держимся за руки, и нас ведет Аваата. А ты сейчас находишься на орбите и сжимаешь в ладони несколько листьев. Неужели ты не чувствуешь, что я с тобой? Я рядом с тобой!

Мака сменила Аваата, но ее голос был похож на голос Алисы Марш: «Помни, что ты держишься за руки, даже если не ощущаешь этого. И когда ты повествуешь о своем, напомни другим, что все вы держитесь за руки. Пожатие двух рук не менее значимый символ, чем сжатая в кулак одна рука. Выбирай, куда ты пойдешь. Аваата одним прикосновением обучает тебя. Она использует для этого химические соединения. Иные называют ее способ учебоинъекцией. Но человечество выживет только в том случае, если сохранит память о своих мифах, легендах и символах».

Беатрис чувствовала присутствие Мака. И прежде давивший на грудь камень куда-то делся. Теперь она дышала в полную силу и дивилась тому, что, оказывается, дирижаблики тоже дышат!

«Мы… скорее похожи на вас, чем не похожи… — прошелестел в мозгу голос кого-то очень родного. — Мне очень нравится о-очччень глубокий вдох… когда ты настолько свободен, чтобы успеть его сделать…»

А бегуны-нагульники времени даром не теряли — они грызли, ели, обкусывали… и ее лицо саднило от укусов…

— Они грызут щупальца дирижаблика, — напомнил ей голос.

— Я приземляюсь, — сообщила Криста Гэлли.

— Я тоже, — отозвался Калеб. — А теперь хватаем его за задницу!

Норы были все же слишком узкими, чтобы бегуны могли применить свой излюбленный маневр и напасть все скопом. А сверху на них давила масса щупалец дирижаблика, и все, на что они были способны, это вернуться на метр-два назад и укусить незваного гостя побольнее. Беатрис погрузила десять щупалец в норы в камне почти наполовину, как вдруг ощутила, что добралась до пустого пространства. И там она увидела такое… Даже изгрызенные до мышц щупальца были способны видеть. И они рассказали ей о…

Из ее груди вырвался вздох восхищения.

Сад был невероятно прекрасен, и Беатрис в первое мгновение подумала, что это бред умирающего дирижаблика. Но движение ринувшихся в заросли испуганных реальных животных вернуло ее на землю. Точнее — под землю. Она слышала стоны своих попутчиков, все еще пробиравшихся сквозь норы нагульников, и всеми силами пыталась успокоить их, концентрируя внимание на самом прекрасном в ее жизни саде.

— Вы уже почти у цели, — шептали ее губы. — Не сдавайтесь, вы почти у цели.

Ее израненные щупальца (а может, лицо) нежно гладила листва неведомых деревьев. Стены пещеры были сплошь покрыты ковром вьющихся растений и мягчайшего моха. Она не могла остановить изливавшийся из нее поток света, даже если бы захотела.

До нее словно издалека доносились крики. Кричал мужчина, чьи руки были съедены бегунами до костей. Беатриса тут же увидела его. Он был старше ее и пытался загнать взбудораженных бегунов в свой сачок. А уже в следующую секунду его захлестнула лавина копошащихся телец, и крики о помощи заглушило шуршание жвал.

Тут же на готовенькое явилась парочка крупных кошек. Но хотя они были сильнее и больше рвачей, это им не помогло. Да и кто мог противостоять бесконечному потоку изливающихся из тридцати ближайших нор нагульников? Даже солдаты с лазерниками явились в их царстве на мгновение — и вот их уже не стало. Правда, оружие осталось в целости и сохранности — бегунам пласталь не по вкусу.

И тут из пруда в центре сада вынырнула амфибия, которая не могла принадлежать никому, кроме Флэттери. «Вынырнула» — это мягко сказано: она выскочила на поверхность, словно получила под водой хорошего пинка. Беатрис поняла, что ей здесь больше делать нечего. Лучше вернуться в нежные светлые объятия Алисы Марш, чем смотреть на всякие ужасы!

Фердинанд Арагонский… всегда замышлял и исполнял великие деяния, наполнявшие души его подданных трепетом и восторгом и требовавшие всех их сил. Одна затея вырастала из предшествующей с такой быстротою, что у приближенных короля не оставалось времени строить против него заговоры.

Макиавелли, «Государь»

Наверху продолжались бои, и Флэттери отправил всех еще остававшихся ему верными охранников на защиту верхних бункеров, а самых надежных людей собрал на охрану у хода в Кущи. Помещение, правда, тесновато, но попасть в него было почти невозможно, и он мог там спокойно дожидаться результатов сражений.

— Здесь мы можем отсидеться, наблюдая за всем, что происходит наверху, — сказал он Марте. — Пожары постепенно погаснут, люди настолько устанут, что будут не в силах даже поднять лазерники, — вот тогда-то мы и разберемся, кто есть кто. К тому же скоро стемнеет, а ночью вряд ли кому-нибудь захочется здесь находиться — периметр-то поврежден.

При одной мысли о демонах Флэттери пробрала дрожь, но он был уверен, что и Марта, и другие еще сохранившие ему верность люди остались с ним не из-за страха перед ночными тварями: они все еще верили директору и считали, что он спасает Пандору от хаоса. Здесь, под землей, у всех слегка кружились головы — на Пандоре многие страдали клаустрофобией.

Флэттери отметил, что, даже несмотря на это, его люди довольно неплохо держатся. Но вернувшись к себе в Кущи, он запер входной люк на все запоры.

«Если потребуется сидеть в осаде долго, придется забрать их всех с собой. Но чем позже это произойдет, тем лучше».

За всю жизнь, начиная с Лунбазы, у Флэттери не было столь защищенного и уютного жилища — разве что его гробница на «Землянине». Тогда он слишком хорошо узнал, что полное, абсолютное одиночество ничем не лучше смерти. И лишь усвоив это, понял, что готов к работе капеллан-психиатра. Да и кто лучше него, прошедшего специальное обучение, мог понять иной, чуждый человеку искусственный разум? На Лунбазе приняли верное решение. И Флэттери искренне гордился этим.

«Гордыня — ступенька на пути к падению…» — прошептал кто-то в его голове, и Флэттери, вздрогнув, прогнал эту мысль.

Возможно, в этой истории с келпами он и совершил какие-то ошибки, но… Келпы были ему необходимы, и не только ему — всей Пандоре, так что оставлять их в живых или нет — даже вопроса такого не могло возникнуть. Первый капеллан-психиатр Пандоры приказал их уничтожить, в результате чего едва не погибла вся планета с теми, кто ее населял. Создание Службы контроля над течениями и «прополка» келпов были делом достаточно рискованным, так как люди не имели возможности контролировать поведение всех водорослей. Лет десять назад пришлось отказаться от опеки ряда становищ и сконцентрироваться только на контроле прибрежной зоны, чтобы худо-бедно обеспечивать торговые пути.

А потом, пять лет назад, в его жизнь вошла Криста Гэлли. Он с самого начала подозревал в ней агента келпов. С одной стороны ему нужно было убедиться в этом окончательно, с другой — он инстинктивно избегал любого прямого контакта со всем, что связано с келпами. Хромосомы у девушки оказались вполне человеческими. А потом лаборантка, проводившая анализ, умерла от воздействия токсинов, и ее смерть положила начала слухам о «смертельном прикосновении Кристы Гэлли». И он уж постарался сделать все, чтобы эти слухи периодически получали фактическое подтверждение. Такие слухи охраняли ее лучше целой армии охранников.

«Вовремя пущенный слух — неоценимое средство воздействия на массы как в религии, так и в политике», — усмехнулся Флэттери.

Несмотря на то, что на поверхности еще шел бой, Флэттери чувствовал себя довольно спокойно: он все еще был уверен в том, что ему удастся удержать ситуацию под контролем.

«Ну что ж, зато утрясется проблема с перенаселением, — промурлыкал он. — Старина Томас Мальтус вновь выходит на арену».

Всех, кто сражался против него, ожидает голод — это так просто! В своих руках он сосредоточил все ресурсы мира и потому мог позволить себе ждать сколько угодно. Отсюда, из этого бункера, он имел доступ к трем самым крупным на планете продовольственным складам, где хранилось столько провианта, что можно было в течение десяти лет кормить пять тысяч человек. Конечно, фруктов и овощей в Кущах столько не вырастишь, но для самых приближенных — хватит. Оставалось только набраться терпения и ждать.

Но тут из пруда до Флэттери донеслось слабое шипение, и ему стало слегка не по себе — здесь, в его личном бункере, не может быть никаких необъяснимых явлений. Затем почти сразу над головой раздалось тоненькое попискивание и завыла сирена тревоги. Большинство сенсоров наверху уже погибли во время пожара или были погребены под руинами, а контролирующие гнезда бегунов датчики давали не изображение, а сразу сирену. Флэттери активизировал систему безопасности, и посвистывание заполнило весь бункер.

— Что случилось? Здесь указано, что опасность на уровне А?

— Атака нагульников, — ответил дежурный. — Они охраняют уровень А и сами чаще всего на него проникают, пытаясь прорваться на нижние уровни. Но сейчас их больше, чем обычно, и сегодня они забрались глубже, чем всегда.

— А этот писк? Он все громче!

— Так их же там вон сколько! Обычное дело, — ответил дежурный, но, взглянув на датчики, нахмурился и прикусил губу. — Да, похоже, они упорно ползут сюда.

— Взрывайте ловушки.

Дежурный нажал красную кнопку на консоли, и писк превратился в жуткий вопль, полный боли и страха. Тут же в стене рядом со входным люком возникла трещина, и в нее полезли несколько десятков нагульников.

— Вам следует здесь немедленно навести порядок — не будем же мы их разводить в Кущах…

— Это еще не все, — сказал охранник. — Теперь, когда они прорвались, их так просто не остановишь. Боюсь, мне понадобится помощь.

— Мы не можем держать на охране Кущей больше необходимого минимума людей. Это вы занимались системой расселения тварей и некогда гарантировали абсолютную безопасность, так что выпутывайтесь сами! И немедленно наведите порядок!

— Есть, сэр! — Охранник ссутулился, вздохнул и поднял лазерник. — Но их здесь чертова уйма. Мне хоть бы патронов еще!

И, не дождавшись ответа, направился в сторону пруда, где уже кишмя-кишели буроватые пищащие твари. Прямо над ними из кустов вырывался странный белый свет и точно такой же струился из трещины возле люка.

— Мне это не нравится! — воскликнул Флэттери. — А что ваши датчики говорят по поводу этого?

Охранник пробежался нервными пальцами по всем вживленным в лицо имплантантам и потерянно опустил руки:

— Ничего не работает. Все датчики обесточены.

Рядом с Флэттери истошно завопил Архангел, и только сейчас всесильный директор осознал, что дело гораздо серьезнее, чем несколько забредших в сад бегунов. Они прибывали уже сотнями и нисколько не боялись людей.

— Стреляй, — грустно сказал Флэттери охраннику, — а я подкину им еще пару огненных сюрпризов.

К тому времени, когда он открыл люк и позвал на помощь, все Кущи уже были залиты потоками света. Флэттери добежал до амфибии, нырнул в люк и задраил его за собой.

Проверив наличие горючего и действие автоматики, он уже собрался приступить к погружению, как вспомнил, что не отдал швартовы. Флэттери поискал глазами на берегу охранника, и тот прямо у него на глазах рухнул на землю и исчез под копошащейся мохнатой массой бегунов, словно под огромной шубой. А еще через несколько мгновений «шуба» развалилась на клочки и расползлась во всех направлениях, оставив на земле лазерник, окровавленные остатки формы и обглоданные добела кости. Архангела тоже нигде не было видно. Флэттери вспомнил о вызванных на подмогу пяти охранниках. «Для того, чтобы закрыть люк за ними снаружи, много ума не надо. Если им не удастся справиться с этим нашествием, то…» — и Флэттери мрачно усмехнулся.

Но охрана оказалась на высоте и сумела отогнать тварей от пруда так далеко, что Флэттери отважился вылезти на берег и самолично отдать швартовы. Теперь у него оставался только один путь — нырнуть поглубже под Кущи и затаиться. Сияние кругом стало уже таким ярким, что директор с трудом разбирал данные на дисплеях. Он был уверен, что это какое-то новое оружие, изобретенное Тенями.

— Отребье всех мастей, — злобно прошипел он. — И почему они не хотят успокоиться? Неужели все же догадались, что я собираюсь удрать с этой планеты?

И тут он заметил повисшие в воздухе на фоне ослепительно серебристого сияния лица Кристы Гэлли, Беатрис Татуш, Дварфа Макинтоша и еще какого-то юного незнакомца. Флэттери помотал головой, чтобы избавиться от наваждения, и вновь склонился над аппаратурой. Лишь оказавшись под водой, он вздохнул свободно. Да, пахло в лодке не цветочками, как в Кущах, но для Флэттери это был запах свободы.

Он намеревался переждать всю эту заваруху в водах своей персональной лагуны. Запас пищи на борту был рассчитан на экипаж из шести человек — ему этого может хватить на месяц, а горючее амфибия сама производит из морской воды — так что сидеть в ней можно до тех пор, пока мембраны держат. Сделанные по островитянскому методу из келпоткани, они уже двести лет использовались в навигации и доказали свою надежность. Такая мембрана могла и пятьдесят лет прослужить.

Но свет на поверхности пруда становился все интенсивнее, и внутри поднялось легкое волнение. Флэттери подумал о том, что придется выходить на открытую воду, руководствуясь лишь показаниями аппаратуры, а не по удобному защищенному келпопроводу, и ощутил, как у него пересохло во рту.

— Поплыву в космопорт, — вслух произнес он. — Челнок подготовят к полету всего за три часа.

Амфибия медленно плыла в подводном туннеле, и впереди простиралось мерцающее россыпью огоньков древнее становище.

«Ну, и что случилось с артиллерией? Почему она так и не разбомбила этот келп, хоть я и приказал?»

Переливающиеся синие и красные огоньки, мигающие в океанской глубине, почему-то напугали его даже больше, чем залившее Кущи серебристое сияние. А Флэттери очень не любил испытывать чувство страха.

«А что, если эти идиоты начнут палить прямо сейчас? Тогда я, считай, труп».

Впервые изменив своей вечной уравновешенности, Флэттери позволил страху перерасти в злость и устремился к келпу.

После того как Контроль перестал воздействовать на келпы, прибрежные воды успокоились, и двигаться в них было довольно легко. Флэттери тоже начал успокаиваться — теперь его настораживала лишь странная, пронизывающая воду пульсация, начавшаяся еще в Кущах. Подплыв к ведущему в космопорт келпопроводу, Флэттери обнаружил, что тот открыт. Приписав такое неожиданное везение последнему из приказов Контроля, он направил амфибию под укрытие его мощных стен. И лишь оказавшись в центре становища, понял свою ошибку.

И тут одновременно произошло несколько событий, изрядно поколебавших решимость Флэттери плыть в космопорт. Последний километр он прошел на максимальной скорости, не жалея горючего, и все показания аппаратуры были в норме. Но мотор вдруг неожиданно заглох, амфибия беспомощно повисла в центре становища, а концентрация водорода в кабине резко увеличилась. Мембраны очистки воздуха работали, но уже на пределе.

«Я болтаюсь посреди келпа без горючего, а мои очистные мембраны вместо кислорода фильтруют из воды водород!»

Флэттери изо всех сил пытался мыслить логически, потому что это было единственным, что удерживало его от подступавшей к горлу истерики. Можно, конечно, попытаться выплыть, скидывая балласт, но надолго такого способа движения не хватит. Связи у него нет, точнее, она молчит. Он почувствовал себя так, словно его амфибию втягивало в черную дыру и ждать помощи было неоткуда.

«Это все штучки келпа, — подумал директор. — Он во все времена умел глушить нашу связь».

Вот когда он пожалел, что относился к келпу слишком мягко. Келп облегчал его жизнь, и Флэттери позволял водорослям распускаться пышным цветом, не замечая, что они выходят из-под его контроля.

«Нет, человек келпу не товарищ! — подумал он и зевнул. — Ну вот, уже надышался…»

Перепугавшись до смерти, он испытал новый всплеск активности и заметался в поисках спасения. К счастью, кислорода в кабине было еще достаточно, чтобы голова работала ясно. Флэттери проверил электромотор и обнаружил, что заряда в батареях не хватит ни на движение, ни на сбрасывание балласта.

«Этот чертов келп высасывает из меня жизнь капля за каплей!»

Все, что он мог, это удерживать амфибию в двадцати метрах от поверхности и не давать ей погрузиться глубже. Аппаратура точно сошла с ума, и по датчикам уже ничего нельзя было понять. На море спускалась ночь, и серебристое зеркало поверхности над головой постепенно темнело. Зато внизу стебли келпа постепенно начали светиться все тем же серебристо-белым сиянием, что и в Кущах.

— Это все проделки Теней! — взревел Флэттери. — Это саботаж! Вы еще пожалеете!

И тут амфибию залили ярчайшие потоки света, окутавшие ее сверкающей сферой. Даже зажмурившись и закрыв глаза ладонями, Флэттери продолжал ощущать сквозь веки ослепительную, почти материальную белизну, на фоне которой, словно алая музыка, текли ручейки нескольких голосов.

Над люком загорелась лампочка, взвыла сирена, и механический голос сообщил: «Герметизация кабины нарушена, прошу воспользоваться респиратором…»

Давно она уже квакает? Он не помнил. Он помнил другое…

Свет.

А потом женский голос. Очень хорошо знакомый ему женский голос… Но не Кристы Гэлли… Сирена взвыла в последний раз, и лампочка взорвалась.

Флэттери помотал головой и простонал:

— Воздуха!

Звук собственного голоса вытолкнул его из начинавшегося уже бреда, и Флэттери изо всех сил пополз к шкафу со скафандрами. Первым делом он прижал к лицу загубник и включил подачу воздуха из баллона. И хотя руки у него ходили ходуном, он был счастлив, что дышит.

— Ну, я еще покажу им, кто здесь хозяин! — злобно подумал он.

Чувствуя, как в кровь начинает поступать адреналин, Флэттери вспомнил старую островитянскую пословицу: «Не дразни рвача-врага, коли жизнь дорога».

«Вот я и есть сейчас рвач, и у меня еще достаточно сил».

Директор бормотал эти фразы, пока не почувствовал, что дыхание окончательно выровнялось, и тогда он злобно крикнул прямо в респиратор:

— Чего вы от меня хотите?! Если вы меня убьете, то все умрете тоже. Вы все сдохнете! Все!

Его дыхание затуманило плаз скафандра, но заливающее кабину сияние не стало тусклее. Наоборот, каждая осевшая капелька засверкала, и Флэттери показалось, что каждая из них — лицо. Сотни крошечных лиц глядели ему прямо в глаза.

«Да, убийство — это твой метод. Мы предпочитаем другие».

От звука этого тихого раздавшегося прямо в голове голоса по всему телу Флэттери пошли мурашки: теперь он его узнал. Этот неповторимый тембр и типичный для Лунбазы акцент могли принадлежать только Алисе Марш — его коллеге по первому экипажу. И (по крайней мере, какое-то время) она была для него больше, чем просто коллега. Но ведь это не может быть Алиса, ведь она же… Нет, не мертва, но все-таки…

— Так что… что здесь происходит?

Флэттери услышал характерный шорох стеблей и листьев келпа и понял, что они оплетают кораблик. А затем один из стеблей проник прямо сквозь сияющий белым плаз кабины, и Флэттери почувствовал, что не может оторвать от него глаз, что бы кругом ни творилось. Амфибия дернулась, забилась, и послышался треск отдираемой обшивки. Флэттери в последнюю секунду успел застегнуть скафандр и потянулся за лазерниками, но передумал и прихватил еще пару баллонов с кислородом.

«Ты можешь продолжать борьбу, если хочешь, — вновь раздался голос Алисы. — Тебя никто не станет убивать. Мы не причиним тебе ни малейшего вреда».

Официальная версия гибели Алисы гласила, что она попала в аварию на подводной станции. Теперь же у Флэттери перед глазами поплыли картины из ее жизни, и он узнал ее самый большой секрет. И его ледяное сердце затрепетало от страха.

Алиса тогда отправилась проводить подводные эксперименты с неприрученными келпами. План исследований был рассчитан на полгода, но она знала, что может работать и девять, и десять месяцев. К тому времени Флэттери уже надоела их связь, и Алиса это чувствовала. Но если бы он узнал, что она беременна, то заставил бы ее избавиться от ребенка — в этом она была твердо уверена. А возможно, избавился бы и от нее: ни один из десяти тысяч клонов не смел и надеяться иметь детей. И не исключено, что Алиса, Флэттери и Макинтош были последними во всей вселенной выжившими клонами из прежнего большого экипажа.

Мальчика взяла на воспитание семья Брудов. Его назвали Юрием, и первые два года жизни он провел на подводной станции, где кроме него жили еще четырнадцать взрослых.

Флэттери прикрыл глаза, стараясь отдалиться от воспоминаний Алисы.

«Всего-то у нас и было с ней… Мы же только там, на Лунбазе…»

— А ты считаешь, что мое тело для этого не годится? — спросила она.

Образы все еще стояли перед его глазами, а в мозгу вновь звучал ее голос.

«Ну как я мог предположить… Ты же возилась с этими келпами..»

Теперь уже прямо в голове, как голофильм, пошло его собственное воспоминание о том, как он самолично проделал трепанацию черепа и навсегда разлучил Алису Марш с ее телом. И спрятаться от этого воспоминания не было никакой возможности.

— У келпа ты можешь узнать все, что тебе только понадобится, — вдруг раздался голос Мака. Причем говорил он Бруду. — У тебя, конечно, накопилось множество вопросов. Так отправляйся в путешествие по своим генетическим цепочкам и гуляй там, пока хватит терпения.

— Я знаю, кто мой отец, — ответил Бруд. — Это Раджа Флэттери.

Амфибия дернулась в последний раз, и вода, сорвав люк, хлынула Флэттери прямо в лицо. Обломки тут же уплыли куда-то, но светящаяся сфера все еще маячила перед глазами Флэттери, и на ней кружились новые образы. Флэттери увидел Неви с Зенцем, связанных на пляже, и Бруда с приварившимся к рукам лазерником на орбите. Он смотрел, как рушатся дома в Калалоче и как превращается в руины его Теплица.

А по всему побережью келпы вздымали над водой стебли и освещали море зеленоватым светом.

«Тебе еще многому нужно научиться, Раджа Флэттери, — произнесла Алиса Марш. — Ты же умный человек. Почти гений. Тебе это необходимо, как воздух. Лишь это тебя спасет».

Что-то схватило его за правый локоть и потащило назад, прочь от светящейся сферы. Он вырвал руку, но его схватили вновь и потащили куда-то, а он лишь слабо отбивался. Флэттери вновь начал задыхаться — воздух в акваланге заканчивался, а запасные он потерял. Сквозь окутывающую голову сонную одурь до него донеслись слова: «Как я уже сказала тебе в ту ночь, когда ты меня убил, я не уверена, что ты способен понять всю грандиозность и необъятность этого удивительного создания».

Беатрис смотрела, как перед глазами Флэттери разворачивается картина его воспоминаний об операции над Алисой Марш. Голо— и видеоэкраны, становища и само небо, светясь, транслировали изображение на всю планету.

«Ты должен мне тело», — сказала Алиса самым что ни на есть будничным голосом, словно с тех пор, как они познакомились на Лунбазе, не прошла целая жизнь.

Келп начал подготовку кокона для Флэттери, такого же, как тот, в котором он протяжении двадцати лет пестовал Кристу Гэлли, а до нее — Ваату и Дьюка. Беатрис почувствовала, как реснички келпа уже припали к коже Флэттери и начали анализ кровяного давления и прочие необходимые тесты. Эти живые анализаторы будут кормить его и следить, чтобы пленник ни в чем и никогда не испытывал недостатка, а слоевища и стебли надежно укутают и спрячут тело от морских хищников. Все это она поняла, погладив шкуру дирижаблика.

Флэттери достиг пика славы: он был на всех экранах планеты.

Как много интересного упускает наше сознание лишь потому, что мозг наш не подготовлен для его восприятия. Наша задача — создавать все новые и новые планы восприятия, для того чтобы наш мозг мог одновременно оперировать как можно большим количеством тем.

Хосе Ортега-и-Гассет

В ту секунду, когда Калеб скрылся в недрах сияющей сферы, Твисп не смог побороть волнения. Он знал его мальчиком, потом у него на глазах (как некогда и его отец) юноша превратился в молодого мужчину. И вот сейчас, внезапно, как и когда-то, много лет назад, невыносимое предчувствие утраты зашевелило волосы на затылке, и он отшатнулся от края пруда.

«Калеб так похож на своего отца. Такой же упорный, уверенный в себе, неистовый…»

Отец Калеба, Бретт, был глубоко потрясен смертью десятков тысяч островитян в «Мерман-плаза», потрясен тем, что люди сами убивали детей и родителей по их собственной просьбе.

«Целый остров затонул!»

Твисп не раз слышал о гибели острова Гуэмес, он видел кинохронику, запечатлевшую спасение выживших, но Бретт наблюдал происходящее собственными глазами: разорванные на части тела, красное от крови море — и слышал своими ушами крики раненых и умирающих.

Словно в ответ на эти мысли, на светящейся сфере поплыли некоторые из запомнившихся ему картин, и были они ярче, чем в воспоминаниях.

Но были там и другие картины и образы — туманные и почти слаборазличимые, как возникающие на грани сна и яви. Твисп вновь увидел Калеба, но уже возмужавшего, отстаивающего свою позицию на требующем крови Флэттери совете. И они согласились пойти за ним.

— Вы все хотите погибнуть в борьбе, — сказал он. — Но, может, лучше накормить бедных?

Хорошо, уговорили, он пошлет армию против Флэттери, но состоять она будет из ангелов, несущих мешки с едой.

«Пока едят — не воюют», — написали на рясах пилигримов и раздали их во всех ближайших лагерях.

Твисп понял, что юноша вырос и ему не грозит превращение в нового Флэттери.

«Он больше не юноша, — напомнил себе Твисп. — Аваата заботится о нем. И его мать тоже».

Твисп вспомнил, как поначалу было трудно себя убедить в том, что он снова может общаться со Скади Ванг. Ее появившееся на сфере улыбающееся лицо было таким же юным и пленительным, как тогда, когда они познакомились столько лет назад.

«А как же она теперь без любви Бретта?»

Твисп почувствовал, что трудно дышать, и ослабил воротник. В озарявшем Калеба нимбе кружились все новые и новые образы. Все они были хорошо знакомы старому монаху, и что-то объединяло их всех…

«Да они же все мертвы!»

Сзади послышались тихие шаги — очевидно, это Моуз.

Но в этот момент силуэт Калеба на поверхности пруда словно выцвел на фоне еще ярче засветившейся воды, и Твиспу показалось, что тело начинает погружаться. Вокруг мельтешили призраки, напоминавшие о событиях жизни их обоих. Что-то происходило. Твиспа охватил благоговейный восторг, но страха он почему-то не испытывал.

Вода в пруде закружилась вокруг лежащего посередине тела юноши и пошла светящимися волнами, настолько яркими, что каменный барьер осветило целиком. Присутствующие монахи замолкли, а затем запели псалом «Возрождение». Это был один из древнейших псалмов, строившийся по принципу «вопрос — ответ» и дававший возможность импровизировать. Впервые Твисп слышал его от своего деда.

«Протяни нам навстречу свои листья… И открой сердце своих цветов…»

Свет был уже таким ярким, что тело Калеба растворилось в нем. Никогда еще Твисп не видел подобного. Но почему-то сияние не причиняло глазам боли, и можно было смотреть на него не щурясь. Старый монах почувствовал приближение состояния транса.

— Так везде! — крикнул женский голос у выхода из оракула. — Море, небо — все светится!

Твисп узнал голос: это была Снейдж — одна из Операторов.

— А на нем, как на экране, картины! — восторженно выдохнул еще кто-то. — Как здесь — только на все небо!

Свет залил уже всю пещеру, и Твисп больше не различал вокруг ни лиц, ни фигур. Даже тесно прижимавшийся к нему Моуз теперь был лишь стал светящимся пятном на светящемся фоне.

— Криста Гэлли в безопасности! — донесся ликующий голос Снейдж. — Они все в безопасности! Битва прекратилась!

На светлом экране перед глазами монахов прошли сцены последнего сражения Кристы и Бена с Зенцем и Спайдером Неви. И несмотря на то, что изображение было ярким и детальным, а вся сцена на пляже длилась около часа, старому монаху понадобилось всего несколько мгновений, чтобы во всех подробностях узнать, что же там произошло. Когда в финале Неви упал, по рядам наблюдающих монахов пробежал довольный ропот. Но тут действие перенеслось в другую пещеру, и весь экран заслонило ненавистное лицо директора.

Наступила полная тишина, лишь кто-то из монахов не удержался от сдержанного проклятия.

— Это что, чудо, старец?

— Флэттери заменили сознание. Это для нас намного важнее, чем любые чудеса, — ответил Твисп. — Аваата решила, что пора сменить директора.

Световые сполохи выплеснулись фонтаном из недр оракула и омыли всех стоявших вокруг пруда. Даже самые темные из них были лишь ярчайшими вспышками света на еще более сверкающем фоне.

— Смотрите, старец!

Твисп оглянулся на Моуза и увидел, что молодой монах воздел руки к потолку, словно хотел взлететь, и с его пальцев полились потоки упругого белого сияния и потянулись навстречу другим таким же, заполнившим уже всю пещеру. И хотя от световых бликов рябило в глазах, Твисп видел, что и другие монахи воздели руки и обмениваются сияющими посланиями. Он вспомнил, как когда-то, когда он был еще ребенком, к ним в школу пришел биоархитектор и показал много удивительного. Среди прочих было и такое «чудо» — он продемонстрировал живую амебу, приоткрыв все жизненные механизмы ее клетки: что ей нужно, чтобы начать двигаться, а что — чтобы поймать добычу и переварить ее.

— Так кто же мы на самом деле? — тогда вслух удивился Твисп. Хищники или жертвы?

Ответ обрушился на него с такой силой, что заставил его рухнуть на колени:

«Вы все мои братья, и я — ваша сестра».

Твисп попытался удержать равновесие, и его длинные руки ухватились за каменный край пруда. И вдруг навстречу ему из сияния протянулась чья-то рука — мокрая, но вполне реальная, и на каменный бордюр выбрался Калеб. Пещера наполнилась шумом голосов: монахи беседовали с Аваатой и своими предками, освобожденными из их воспоминаний и из тюрьмы генетических кодов.

— Давайте соединим руки и поблагодарим Аваату! — предложил Калеб. Его сильный звучный голос привлек общее внимание, и разговоры прекратились. — Аваата уничтожила созданную Флэттери чудовищную пародию на общество, а его самого взяла в плен. Там он останется до тех пор, пока не постигнет то, что мы знаем хорошо: все живущие имеют право на жизнь! Сегодня каждый получит еду. И пока мы держим планету в любящих руках, наши беды не вернутся.

Все находящиеся в пещере подали друг другу руки и встали вокруг пруда с оракулом, омываемые его ясным светом, в волнах которого кружились пленительные образы. Теперь тишину в пещере нарушали лишь восторженные вздохи и возгласы изумления.

И вновь пещеру захлестнул ослепительный поток света, и вновь растворил в себе без остатка пруд и древние каменные стены, и потолок. Теперь Твисп видел только хоровод держащихся за руки людей, а между ними клубился светящийся туман. И он чувствовал, что сейчас все жители Пандоры объединились в одну цепочку и стоят, устремив взоры на этот удивительный экран. Было тепло, и можно было уже не бояться ни демонов, ни охранки, ни голода.

Старый монах тихонько покинул праздник у пруда и, натянув у себя в келье рясу, поднялся на любимый балкон в горах над Калалочем.

Где-то далеко у подножья гор сверкало в ночной темноте море. А по тропе наверх с трудом взбирался старый фургон. В первую секунду Твисп насторожился, но затем разглядел ползущую за ним на прицепе лодку. Машина упорно лезла в гору, и Твисп подумал, что в Калалоче всегда будут такие люди: упорные и надежные, умеющие добиваться всего.

— Добро пожаловать, — прошептал он замерзшими на ночном ветру губами.

«Все у них получится», — подумал он и погрузился в мечты.

Первым, о ком подумал старик, был Калеб. Совсем немного времени пройдет, и келп поможет ему справиться с трудностями первой любви, а там, глядишь, внуки и внучки Скади Ванг и Бретта Нортона еще замучают дедушку Твиспа просьбами рассказать о них самих.

А что сбудется из того, что показал келп об остальных? И каким образом?

Избранные Аваатой Бен и Криста займутся налаживанием жизни на Пандоре, и им хватит работы еще на много лет. А Рико и Снейдж поселятся где-нибудь неподалеку, и работать будут все вместе. Это Твисп точно видел на экране. А Алиса Марш уведет безднолет «Ницше» в глубины космоса, за пределы связи, и на борту увезет Дварфа Макинтоша и Беатрис Татуш. Вместе со своим новым симбионтом, Аваатой, они откроют новую страницу в истории человечества. И если даже найденная ими планета поначалу будет не так прекрасна, как хотелось бы, совместными усилиями ее превратят в цветущий сад.

А еще с ними вместе полетит Юрий Бруд и даже наладит общение со своей матерью — ОМП Алисой Марш, что принесет им обоим утешение и облегчение. Благодаря келпу Алиса вновь обретет тело и утраченного было сына, а он запишет ее размышления и издаст для последующих поколений «Социологию вознесения». Экипажу этого безднолета предстоит стать жителями нового мира — где земля, солнце и море совсем другие.

Раджа Флэттери так и будет жить в келпе, не в чем не испытывая нужды, — узник собственной гордыни и алчности. Люди будут время от времени его навещать, а легенды о нем станут передавать из поколения в поколение.

А Твисп, хотя дни его сочтены, останется на этой планете и постарается хоть немного улучшить жизнь на ней. И он был счастлив, что встретит конец своей жизни не в одиночестве, как боялся раньше.

«Я наверняка войду в легенды как старец из горного монастыря», — усмехнулся он.

Внизу царила тишина, и еще недавно озарявшее окрестности сияние кануло в море, лишь пена светилась призрачным светом. Над седой головой Твиспа вздымался яркий звездный шатер с двумя лунами. И вдруг где-то внизу раздался чей-то заливистый смех, и старый монах подумал, что страх и смерть ушли отсюда навсегда.

1

Келп — принятое в океанологии название бурых водорослей (ламинария, макроцистис и др.), образующих плотные скопления, так называемые подводные леса, обильные в холодных водах северной части Тихого океана и в районе Огненной земли. (Здесь и далее примеч. пер.).

2

Аваата — слово происходит, по-видимому, от санскр. «ва(а)та», означающего священный баньян, воплощение Брахмы, а по расширению — сам принцип божественного творения, и означает, так образом, «нетворящий» и «нетварный».

3

Приписывается Эйнштейну — он до конца своих дней критически относился к квантовой механике, в которой принцип неопределенности является одним из основополагающих.

4

Томас — английское произношение евангельского имени Фома.

5

Бытие, 4, 8-10.

6

Матф. 10, 28.

7

Еккклесиаст, 9, 12.

8

Ризоиды — нитевидные образования, заменяющие высшим морским водорослям корни.

9

Бытие, 3, 22–24.

10

Бытие, 16, 12.

11

Бытие, 11, 6–7

12

Действующее начало индийской конопли (гашиша, анаши).

13

Деяния 9, 4–5.

14

Екклесиаст 9, 12.

15

«Венец праведников» (ивр.).

16

Матф. 24, 6.

17

Бытие 6:4. (Здесь и далее примеч. пер.).

18

Joy — радость (англ.)

19

Имеется в виду определение Аристотеля: «Человек есть общественное животное (zoon politikon).

20

Импас — карточный термин, означающий розыгрыш длинной или козырной масти при наличии старшего и младшего козыря в отсутствии среднего. Задача импассирующего — заставить противников сбросить этот средний козырь так, чтобы это оказалось выгодно ему, а не им, «вытянуть» из противников эту карту. Киль недаром подумал об импасе — собственно, именно этим он и занимается. Он сбрасывает «козырную» информацию с тем, чтобы заставить своих собеседников проговориться и, в свою очередь, выложить те сведения, которых Килю недостает для того, чтобы одержать победу.

21

Здесь и далее Бытие 8:21.

22

Цитируется «Одиссея», песнь 12, но в русском переводе Жуковского этих строк нет.

23

Иоанн 16:33.

24

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

25

Матф., 16, 2–3.

26

Бытие, 2, 9.

27

Лука, 12, 48.

28

Так у авторов.

29

Исход, 21, 23–24.

Content

Фрэнк Герберт, Билл Рэнсом
Пандора

Фрэнк Герберт Сон или явь?

1

2

3

4

5

6

7

9

10

11

12

13

14

15

Фрэнк Герберт, Билл Рэнсом Ящик Пандоры

Фрэнк Герберт, Билл Рэнсом Эффект Лазаря

Фрэнк Герберт, Билл Рэнсом Фактор вознесения

ПРЕДИСЛОВИЕ

1