Юрий Медведько

Густав Маннергейм за 90 минут

Введение

Еще не так давно у нас не приветствовалось даже упоминание его имени. Советских туристов, посещавших дружественную Финляндию, никогда не водили на экскурсии в дом-музей знаменитого фельдмаршала или в его родовую усадьбу недалеко от Турку. В ответ на вопросы самых любознательных советских гостей о жизни Маннергейма финские гиды дружелюбно молчали. И неудивительно: генерал Русской императорской армии, выходец из Финляндии барон Карл Густав Эмиль Маннергейм в 1918 году утопил в крови финскую революцию, а фельдмаршал Маннергейм, являясь главнокомандующим финскими вооруженными силами, в 1939–1944 годах так и не позволил Сталину превратить Финляндию в Советскую Социалистическую Республику.

Но если не делить мир на «красных» и «белых», то за именем Маннергейма можно увидеть удивительной судьбы человека — исследователя и путешественника, законодателя этикета и моды, писателя и, конечно же, талантливого полководца и умного политика, служившего прежде всего интересам своего маленького, но гордого и стойкого народа.

Карьера русского генерала

Семья Маннергеймов

Род Маннергеймов издревле удивлял общественность неординарностью характеров и разнообразием дарований своих отпрысков. Еще в 1645 году голландский купец Хенрик Мархейн основатель рода — через Германию перебрался в Швецию и благодаря своей деятельной натуре через 8 лет занял должность главбуха первого швейцарского банка в Стокгольме. Его младший сын — Августин — превзошел папашу в предприимчивости и заработал дворянский титул. Именно он решил подправить звучание родовой фамилии, и Мархейны превратились в Маннергеймов. Отличился и один из четырех сыновей Августина — Карл Эрик. Он перебрался в Финляндию и уже к 23 годам дослужился до майора. Правда, его военная карьера была прервана вынесением ему смертного приговора за предательство родины, которое заключалось в подписи декларации, объявлявшей незаконной войну, начатую королем Швеции против России. И хотя Карл Эрик был на волосок от гибели, он не утратил способности рационально мыслить и вовремя подал прошение о помиловании — король смилостивился. Маннергейм вышел в отставку и выгодно женился на дочери губернатора Турку. Более 10 лет Карл Эрик тихо жил в своем поместье, занимаясь семейными делами. В это время Финляндия аннексировалась русскими, и Маннергейм снова оказался в гуще событий. В 1808–1809 годах его назначили председателем депутации, вызванной императором в Петербург. Карл Эрик обратился к Александру I с речью на французском языке. Он заверил императора, что народ Финляндии, хотя и свободный, но законопослушный, и попросил возможности собрать сейм (парламент). Александр согласился. В дальнейшем Маннергейм сделал блестящую карьеру и был произведен в тайные советники. А в 1825 году император пожаловал ему титул графа.

Единственный сын графа Карла Эрика Маннергейма — Карл Густав — дедушка будущего маршала, в честь которого и назвали внука, был известен своей уникальной коллекцией жуков. Всего в коллекции насчитывалось около 100 тысяч насекомых, пятую часть составляли жуки. Дедушка Карла Густава — Карл Густав — знал о жуках все, он написал о них множество книг на французском языке и латыни.

Еще более яркой и одаренной личностью был отец Густава — Карл Роберт. Будучи студентом Гельсингфорсского университета, он прославился тем, что спел партию короля в первой финской опере — «Охота короля Карла» Пасиуса — в эксцентрично-пародийной манере. Премьера произвела в обществе скандал. Эксцентричные выходки стали стилем жизни Карла Роберта. Он много времени проводил в Париже, где пропитался радикальными идеями свободолюбия и творчества. Карл Роберт писал стихи, пьесы, переводил творения великих английских, французских и немецких поэтов на шведский язык. Кроме того, он был мимом, пародистом и актером. Как истинный аристократ, Роберт обожал пышные застолья и слыл знатоком вин. Но на все эти увеселения требовалось много денег, и Маннергейм вновь поступил, как подобает отпрыску из высшего сословия, — женился на капитале. Свадьба состоялась в 1862 году, и один из гостей, присутствующий на многодневном празднестве, отметил, что Хелен фон Юлин стала графиней Маннергейм, а Карл Роберт Маннергейм — богатым человеком.

Молодая чета поселилась в унаследованном Карлом Робертом поместье в Вилльнесе, где в 1867 году и родился будущий маршал — Карл Густав Эмиль Маннергейм.

«Тюттэ» и его родители

Мать Густава — Хелен — в отличие от своего экзальтированного и авантюристичного мужа, была приверженкой английского образа жизни и не придавала особого значения чувствам и теплым человеческим отношениям. Она верила в строгое, закаливающее воспитание детей, развивающее в них самодисциплину, сдержанность и деловитость. Жизнь в Вилльнесе была ограничена жесткими правилами. Требовалось тщательно выбирать выражения. Не позволялось дурачиться и шутить. С самого рождения Густав воспротивился этой «английской» диктатуре. Еще не научившись говорить, он орал и вопил, впадал в истерики, имитировал удушье, чтобы добиться своего. Наверное, из чувства протеста малыш упорно не хотел говорить. К трем годам в лексиконе Густава было одно-единственное членораздельно слово — «тюттэ», что на местном финском диалекте означало «кукла». Малыша так и прозвали — Тюттэ.

До 7 лет Густав обучался дома у гувернера-швейцарца вместе со своими братьями — старшим Карлом и младшими — Юханом и Августом. Чопорный швейцарец следил, чтобы мальчики спали на жестких матрасах, по утрам умывались холодной водой, обучал их верховой езде и хождению под парусом. Все это, по мнению хозяйки дома, должно было развить в ее детях мужество и бесстрашие.

В 1874 году Густава определили во второй подготовительный класс лицея в Гельсингфорсе, где уже обучался его старший брат Карл. Мальчики жили вместе с отцом в его городской квартире. Жизнь со свободолюбивым папашей повлияла на поведение Густава, и в результате его отстранили от занятий на целый год, обвинив в хулиганстве. По версии директора лицея, Маннергейм сколотил из сокурсников шайку и заставлял их бить камнями окна.

Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба драчуна и забияки Густава Маннергейма, если бы в 12-летнем возрасте его жизнь круто не изменилась — по причинам, от него вовсе не зависящим.

К 1880 году брак Маннергеймов окончательно развалился. Натура главы семейства — Карла Роберта — оказалась настолько широкой и увлекающейся, что все капиталы жены вкупе с собственным наследством в скором времени иссякли. И после 17 лет семейной жизни отец Маннергейма бросил жену и семерых детей на произвол судьбы, а сам сбежал со своей любовницей в Париж.

Чтобы рассчитаться с оставшимися после беглеца долгами, Хелен пришлось продать и поместье Вилльнес, и все движимое имущество, включая богатейшую коллекцию произведений искусства, собранную графом, и даже гельсингфорсскую квартиру. Забрав четверых младших детей, мать переехала в маленькое поместье в Латвии. Но если финансовый крах Хелен и смогла перенести, то бойкот, устроенный ей местной аристократией, истощил и до того подорванное здоровье женщины.

Выбор дороги

23 января 1881 года Хелен умерла от сердечного приступа в возрасте 39 лет.

Попечительство над оставшимися без родителей детьми взяло на себя семейство Юлинов. Они отправили Густава во Фредриксхамн поступать в дешевый кадетский корпус. В возрасте 15 лет Маннергейм стал кадетом на положении казенно-коштного, что означало проживание в казарме. Для Густава началась совсем другая жизнь: спертый воздух многолюдной спальни, подъем в 5.45, из пищи — только хлеб, картошка и селедка. Спесивый нрав кадета Маннергейма сделал его завсегдатаем карцера. Семья была в ужасе. Бабушка писала сестре матери, тете Хане, в Стокгольм, что у мальчика мрачное будущее. У него отсутствует чувство чести и не хватает ума даже на то, чтобы позаботиться о собственном развитии и закончить кадетский корпус, получив, таким образом, возможность зарабатывать себе на хлеб — то, что вынуждены делать другие бедные мальчики.

Но сам Густав не разделял мнения родни о своем мрачном будущем. Наоборот, в отличие от многих других кадетов, не утруждающих себя размышлениями о карьерных махинациях, он всерьез задумался о своем месте в войске Великого княжества Финляндского и пришел к выводу, что в качестве выпускника кадетского корпуса Фредриксхамна ему действительно мало что светит. Выход напрашивался один — поступить в русское военное училище, чтобы в дальнейшем сделать карьеру в России. Густав нацелился на Пажеский корпус в Санкт-Петербурге. Но на пути к реализации этого замысла возникло два препятствия. Во-первых, у него не было оценки «отлично» по поведению, во-вторых, не было средств. И тут отчаянный хулиган и дебошир проявил чудеса работоспособности и самодисциплины. Он упорно занимался по всем предметам и вел деловую переписку, стараясь привлечь к своей судьбе внимание влиятельных родственников и знакомых. В конце концов ему удалось подняться на третье место по успеваемости в классе и получить по поведению «хорошо». Директор кадетского корпуса пообещал дать рекомендации, а родственники по отцу заверили, что походатайствуют за него в Санкт-Петербурге. Густав уже собирал чемоданы, но директор кадетского корпуса не сдержал своего обещания, не дал рекомендаций и не поставил по поведению «отлично». К тому же родственники по линии матери решили: раз Маннергеймы хлопочут за Густава в Петербурге, то пусть они и платят за его обучение и проживание. Семейные дрязги протянулись вплоть до весны 1886 года, когда Густаву исполнилось 19 лет, и поступать в Пажеский корпус было уже поздно. Оставалось одно — заканчивать учебу во Фредриксхамне и выбирать между службой в Финской гвардии в Гельсингфорсе, либо в драгунском полку в Вилльманстранде, либо в одном из стрелковых батальонов, имевшихся в каждом ляне, на чем, собственно, и настаивало большинство из его родственников.

Обида обуяла юношу, и он, сознательно или нет, отомстил за сотворенную по отношению к нему несправедливость.

24 апреля 1886 года кадет Густав Маннергейм, самовольно покинув казарму, отправился на постоялый двор, взял там лошадей и уехал за город. Чтобы скрыть свое отсутствие, Густав попросил одного из кадетов подложить после отбоя в его постель «куклу», сооруженную из шинели и подушки. Возможно, фокус и удался бы, вернись Густав до подъема, но его не было. Дежурный офицер, обнаруживший муляж, доложил о незаконном отсутствии. Директор корпуса — генерал Карл Энкелль, принял решение незамедлительно исключить кадета Маннергейма. Специально или нет Густав не вернулся в казарму — неизвестно. Поговаривали, что он так напился, что был не в состоянии идти. По другой версии, он задержался у женщины. Поскольку точных свидетельств о местопребывании Маннергейма не обнаружилось, многие склонялись, что имели место оба варианта.

Как бы то ни было, Густаву следовало подумать о своей дальнейшей судьбе. Родственники уговаривали его попробовать себя на гражданском поприще. Но Маннергейм решил не отступать от намеченной линии и стал стучаться в русские военные училища. Прозондировав возможные варианты, Густав остановился на Николаевском кавалерийском училище, где было двухгодичное обучение и после сдачи экзаменов можно было рассчитывать на хорошее место в армии.

В июне 1886 года Маннергейм в сопровождении дяди Юнне фон Юлина отплыл в Санкт-Петербург. Однако в столице Российской империи Густава ждали новые препятствия. Для начала ему просто необходимо было выучить русский язык. С этой целью юношу определили в армейский Чугуевский лагерь неподалеку от Харькова. Проведя в походных условиях две недели, Маннергейм написал своему дядюшке Альберту в Гельсингфорс, что русская армия потеряла в его глазах всякий блеск. И главной причиной разочарования молодого Маннергейма была финансовая сторона дела. В Чугуевском лагере корнет драгунского полка получал на руки 200 рублей в год. Из них ему приходилось вносить свою долю на офицерские вечеринки, представительские расходы, в офицерскую кассу. На эти же 200 рублей корнет должен был покупать обмундирование и лошадь, да еще и содержать их в надлежащем виде. Прикинув всю эту нехитрую математику, Густав понял, что без дополнительных доходов ему офицерская должность не по карману. А родственники раскошеливаться упорно не хотели. Пришлось Густаву смириться с судьбой и на время отказаться от карьеры военного. Вернувшись в Гельсингфорс, он вновь поступил в лицей, откуда его когда-то исключили. Но теперь это был уже другой человек — трудолюбивый, дисциплинированный и настойчивый. Вот где сказалось закаливающее воспитание Хелен. Даже переболев тифом, Густав сумел сдать выпускные экзамены с хорошими отметками.

И снова он стал подумывать о поступлении в Николаевское кавалерийское училище, ведь теперь о своем неудачном обучении в кадетском корпусе можно было и не вспоминать. На сей раз дело выгорело. Хотя и не обошлось без протекции, но Маннергейм все же стал курсантом Николаевского училища и 16 сентября 1887 года принес присягу на знамени.

Карьера начинается

Учился Маннергейм на удивление прилежно, все тяготы казарменного положения переносил стойко. Он с ожесточенным упорством боролся за хорошие отметки и по верховой езде, и по черчению карт, а по поведению у него было всегда только «отлично». Густав метил высоко, он рассчитывал после окончания училища попасть в гвардейский полк, а туда зачисляли только по оценкам. Но одного усердия для настоящей карьеры в русской армии было недостаточно — это Маннергейм усвоил быстро. Нужны были связи. Поэтому Густав мечтал попасть не просто в гвардейский полк, а в кавалергарды. Почетным командиром этого единственного придворного полка была императрица, которая знала всех офицеров по именам. Большие надежды возлагал Маннергейм и на свой рост — 1 метр 94 сантиметра. Почетный караул при дворе всегда набирали из самых рослых офицеров-кавалергардов. Кроме этого, его часто будут командировать на придворные рауты, где Густав и собирался приобрести известность.

Но сразу попасть в кавалергарды Маннергейму не удалось, и вместо придворных раутов, пышных столичных празднеств и бдений возле покоев императрицы он в мае 1889 года отправился на западные задворки Российской империи — в Польшу, в провинциальный городишко Калиш, где стоял Александровский драгунский полк.

Прибыв к месту службы, корнет Маннергейм начал с критических замечаний. Все у него вызывало презрение: командир полка — полное ничтожество, офицеры — сквернословы й стукачи, офицерские жены — низкого происхождения и с плохой репутацией. Сделав вывод, что возможности для общения равны нулю, Маннергейм занялся перепродажей лошадей. Правда, это была вынужденная мера, так как сумма всех расходов молодого офицера составляла около 130 рублей ежемесячно, а жалование выплачивали в размере 35–40 рублей.

Не забывал Маннергейм и о своей карьере, регулярно писал родственникам, напоминая о себе и своих нуждах. И не ошибся — за устройство его судьбы взялись родственники Маннергеймов, Скалоны. У них были хорошие отношения с императрицей. Баронесса Альфильд Скалон — крестная мать Маннергейма — поговорила с императрицей, и все устроилось.

В начале 1891 года Густав получил перевод в кавалергарды.

Блестящий кавалергард, его семья и его лошади

Кавалергардов называли «паркетными воинами», потому что в их обязанности входило развлекать дам высшего света, ездить по балам и посещать театры. А еще их именовали похоронных дел мастерами, так как они обслуживали погребение великих князей и генералов. Маннергейм идеально подходил для такой службы. Выправка, невозмутимость, чувство долга и рвение быстро привлекли внимание в высшем свете к его персоне. Маннергейма считали благонамеренным, но ограниченным, что и способствовало занятию хорошего положения в обществе.

Следующим шагом в его продвижении по карьерной лестнице должен был стать выгодный и с социальной, и с экономической точки зрения брак. И опять за дело взялась крестная Маннергейма — блистательная баронесса Скалон.

Она не утруждала себя долгими поисками, а определила в невесты Густаву Анастасию Арапову — довольно богатую, но не очень красивую девицу, с которой, кстати, Маннергейм был знаком. Одно время он проживал у своего приятеля Пьера Арапова, где жила и Анастасия с сестрой Софьей. Сестры остались сиротами после гибели своего батюшки — генерала Арапова, и их взял на воспитание брат генерала. Поговаривали, что Анастасия влюбилась в Маннергейма с первого взгляда. Баронесса Скалон сделала визит к жене дядюшки, и две дамы все порешили, благо, что невеста была согласна, а мнением жениха никто не интересовался. Маннергейм и не думал сопротивляться, слишком много сделала для него баронесса, но и пылкой страсти к своей невесте не проявлял. В то время его воображение было занято другим — лошадьми. Вот куда он направлял весь жар и пыл своей души. Маннергейм регулярно выступал на соревнованиях по конному спорту, а перед самой женитьбой в начале 1892 года он выиграл два первых места на соревнованиях в Манеже. Призы ему вручала сама императрица.

Маннергейм уже тогда всерьез подумывал о конном бизнесе, поэтому, сыграв свадьбу 2 мая 1892 года в Санкт-Петербурге, молодые тут же уехали в Москву, чтобы провести медовый месяц в Успенском, имении молодой супруги, расположенном в 14 километрах от первопрестольной. Барский дом насчитывал 44 комнаты — настоящий дворец с мраморными лестницами и старинной мебелью. Вокруг дома — огромный парк, превосходные конюшни. Все это великолепие Маннергейм решил срочно продать, чтобы купить другое имение в Курляндии, куда можно было бы добираться из Петербурга по узкоколейке. Это план ему удалось осуществить спустя два года.

В новом поместье Маннергейм построил молокоперерабатывающий заводик, затеял устройство пруда для разведения карпов, понастроил конюшен. За три года брака у Маннергеймов родились две дочки — Анастасия и Софья, а вот сын умер в утробе матери. Эта трагедия сыграла роковую роль в судьбе и без того расползающегося по швам брака. В 1897 году Маннергейм получил должность в управлении придворных конюшен. Назначение повлекло поездки по всей Европе. Отвечая за покупку, уход и обучение лошадей, Густав постарался изучить все иностранные конные заводы, породы лошадей, работы по их улучшению, родословные самых выдающихся животных. Маннергейм стал и торговцем, и конюхом, и наездником-дрессировщиком. Времени на семью почти не оставалось. И без того холодное отношение мужа да еще вечные его отлучки доводили Анастасию до нервных припадков. Стараясь привлечь внимание супруга, она начала флиртовать с другими мужчинами и делал это настолько открыто и целенаправленно, что в обществе за ней утвердилась репутация женщины легкого поведения.

К 1901 году брак окончательно распался, и Анастасия сбежала от мужа на Дальний Восток, где стала работать сестрой милосердия. Маннергейм интересовался судьбой супруги, выясняя через Красный Крест маршрут ее странствий. Через год она вернулась со сломанной ногой, но воссоединяться с супругом и не думала. Поправив здоровье, Анастасия Арапова, прихватив детей, уехала в Париж. В Россию она уже больше не вернулась.

Война с японцами

К 37 годам Маннергейм оказался у разбитого корыта: ни семьи, ни состояния — одни карточные долги. Доходы от должности командира эскадрона не могли покрыть всех расходов, а для конных состязаний Маннергейм был уже стар. Выгодные сделки не состоялись, а биржевой крах обнулил все накопления Маннергейма. Впоследствии он признавался, что в то время находился в таком подавленном настроении, что буквально каждый день приходилось заставлять себя жить дальше. При таком финансовом положении оставаться в Петербурге было уже нельзя — долги росли с каждым днем. И Маннергейм решает сбросить весь груз разом и начать новую жизнь — жизнь солдата. А солдат без войны — что рыба без воды. Благо как раз в это время на восточных границах Империи разразился военный конфликт. Как потом писал в своих мемуарах Маннергейм, война стала мощнейшим импульсом к началу новой жизни.

Судя по всему, импульс был действительно нешуточный — Маннергейм словно очнулся от долгой спячки. Буквально за пару недель он умудрился получить большую ссуду, расплатился по самым большим долгам, закупил амуницию, лошадей и отправился на Дальний Восток.

Дорога в Харбин заняла почти месяц. За это время Маннергейм завшивел, заработал болезнь кожи, но зато досконально изучил устав японской армии, хотя и не нашел в нем ничего полезного для себя. Зато новые места, новые люди настолько поразили Густава, что он взялся вести дневники, куда заносил свои впечатления. Эти записи в дальнейшем легли в основу его первой книги, повествующей о русско-японской войне.

Воевать Маннергейму довелось на крайнем правом фланге линии фронта. Под его началом находились наемные маньчжурские всадники. Маннергейму нравились эти полудикие, но отважные вояки. Он старался не уступать им в храбрости. Русские офицеры, видя, как Маннергейм хладнокровно гарцует на своем скакуне Талисмане под открытым огнем, решили, что подполковник просто ищет смерти.

Перед самым сражением под Мукденом Маннергейм заразился лихорадкой, поэтому, когда русские войска стали в панике отступать, Маннергейм решил отправиться в лазарет. Доскакав до санитарного поезда, он еще три дня в полубредовом состоянии с высокой температурой ехал до финской передвижной станции скорой помощи. На станции ему за три дня сбили температуру и полуживого отправили в Харбин, в госпиталь. У Маннергейма оказалось двухстороннее воспаление среднего уха и воспаление простаты. Пришлось делать пункцию левого уха, после чего воспаление прошло, но Маннергейм навсегда утратил возможность слышать левым ухом. Лечение простаты растянулось на два месяца.

Вернувшись в свою часть, Маннергейм узнал, что его представили к чину полковника, и теперь под его началом значились три тунгусские сотни. С этими сорвиголовами Маннергейм совершил 400-километровый рейд, чтобы зайти в тыл японцам. Отряд добрался до Монголии. Маннергейма поразила красота и необъятность этого края. По пути следования он вычерчивал карты и вынашивал план военной рекогносцировочной экспедиции.

Война избавила Маннергейма от уныния и депрессии, он снова почувствовал вкус к жизни, и его обуяла жажда деятельности. И хотя в Петербурге его ждали невероятно запутанные семейные проблемы — шел раздел оставшегося имущества и доходов между супругами, — Маннергейм не боялся возвращения.

Прибыв в Санкт-Петербург в конце 1905 года, Маннергейм незамедлительно начинает хлопотать насчет задуманной экспедиции в Азию. Между тем ему присвоили чин полковника и удостоили аудиенции у императора. Это как-то успокоило Маннергейма, считавшего, что его заслуги в русско-японской войне оценены недостаточно. Воспользовавшись случаем, Густав лично поделился с императором своими помыслами об азиатской экспедиции. Николай II обещал всяческое содействие.

Дожидаясь решения Генерального штаба, Маннергейм отправился в Финляндию подлечить разыгравшийся ревматизм. На родине он принял участие в последнем заседании сословного сейма как представитель рода Маннергеймов.

К этому времени в Финляндии уже вызрела целая организация, ставящая своей целью борьбу с самодержавием, и старший брат Маннергейма — Карл — примкнул к руководящей группе так называемого движения пассивного сопротивления «Кагал».

Маннергейм к идеям брата относился критически. Он считал, что финский народ еще не готов к буржуазным реформам. Вообще, в это время Маннергейм довольно презрительно отзывался о финнах и именовал их не иначе как «чухонцами».

Все его помыслы были связаны тогда с самодержавной Россией.

Путешествие по Азии

В начале марта 1906 года Маннергейм получает от Генштаба России задание отправиться в научную экспедицию в Центральную Азию. Задание оказалось намного обширнее, чем предполагал Маннергейм.

Цель экспедиции состояла в том, чтобы выяснить результаты политических реформ, проводившихся в Китае, и их влияние на граничившие с Россией области. Маннергейму предстояло составить карты дорог, по которым он будет передвигаться, и изучить их возможное военное назначение, а также составить статистические таблицы плотности населения, природных богатств и производственных мощностей. Узнав настроения, царившие среди малых народностей, которые полвека назад подняли восстание против центральной и местной администрации Китая, Маннергейму следовало определить, в какой степени эти народы в кризисной ситуации готовы и способны сотрудничать с русской армией. В общем, географические изыскания целиком служили военным целям. Поэтому шпионская деятельность была закамуфлирована под научную работу. Предполагалось полностью сохранить в тайне принадлежность Маннергейма к русской армии, представив его шведским подданным, который принимал участие в крупной исследовательской экспедиции французов. Франция была союзником России, и оба государства сотрудничали в военной области. Правда, упомянутая экспедиция не имела ничего общего ни с армией, ни с военными приготовлениями, и ее руководству вовсе не понравилась идея включить в состав группы русского офицера-шпиона. Поэтому отношение к Маннергейму было довольно враждебным и мешало ему действовать согласно задуманному плану.

Чтобы обмануть китайские власти, почту Маннергейму из России и Финляндии переправляли через Швецию, где письма запечатывались в конверты со шведскими марками.

Связным Маннергейма стал его отец, который к тому времени уже давно вернулся в Финляндию, открыл рекламное агентство и даже успел сколотить себе неплохое состояние. Сын через папашу пересылал в Генштаб промежуточные рапорты, камуфлируя их в длинных письмах, при этом Маннергейм-младший проявлял массу изобретательности, которой мог бы позавидовать профессиональный шпион. Маннергейму-старшему приходилось выуживать нужную информацию и переправлять ее по назначению — командиру Генштаба Палицыну.

Начальным пунктом экспедиции был определен Ташкент. Маннергейм прибыл туда с 490 килограммами груза и в сопровождении пяти казаков. Маршрут путешествия, заранее составленный Маннергеймом и одобренный императором, совсем не совпадал с маршрутом французской экспедиции. Между Маннергеймом и начальником французов — всемирно известным исследователем Пеллиотом — отношения сразу не заладились. Пеллиот пригрозил, что скажет правду, если китайцы начнут интересоваться Маннергеймом. Кроме того, он был категорически против того, чтобы Маннергейм совершал разведывательные вылазки вблизи русской границы, поскольку это могло сорвать всю экспедицию. И вообще, Пеллиот настаивал, чтобы Маннергейм просто следовал за экспедицией, так сказать, в качестве «свободного путешественника». Маннергейм попытался задобрить строптивого француза и перевел под его начало казаков. Дал денег на их содержание и включил большую часть своего снаряжения и багажа в экспедиционный обоз. Но все эти приношения не возымели ожидаемого эффекта.

Поль Пеллиот, то ли в сердцах, то ли намеренно, проболтался о целях Маннергейма врачу экспедиции — майору Луи Вэллану, а их разговор, по-видимому, услышал китаец-переводчик. В общем, совсем скоро в пекинских газетах появились заметки, что иностранец, который фотографирует мосты и переправы, — русский подданный…

Первый этап путешествия — 300 километров — Маннергейм прошел вместе с французской экспедицией и лишь тогда решился двигаться самостоятельно. Поводом для этого послужила секретная информация, поступившая от русского консула в Кашгаре; сообщалось, что в провинции Синьцзян активизировались японцы. Маннергейм двинулся вдоль западной границы пустыни Такла Макан, но японцев так и не обнаружил.

На протяжении всего пути Маннергейм занимался составлением карт. С предельной тщательностью он описывал каждый пройденный им мост, указывал глубину реки в этом месте и сезоны наводнений, отмечал, есть ли поблизости мостов леса и можно ли их использовать, например, для восстановления сожженного моста. Он исследовал дороги, по которым можно было максимально скрытно подойти к деревням и городам. Подсчитывал количество посевных площадей и даже высчитывал возможный урожай, чтобы иметь представление о количестве продовольствия и фуража, на которые можно рассчитывать в случае ведения военных действий. Все это Маннергейм проделывал с кропотливой тщательностью, его пытливый взор подмечал мельчайшие подробности быта местного населения.

Прибыв в Пекин, Маннергейм засел за отчет для Генштаба и через шесть недель выдал рукопись в 150 страниц. В этом отчете Маннергейм выступал как главнокомандующий, который разрабатывает военную операцию на территории Китая.

Служба в Польше

Со всеми добытыми материалами Маннергейм вернулся в Петербург и был принят императором. Вместо положенных 15 минут аудиенции беседа продолжалась 1 час 20 минут. Император был поражен рассказами Маннергейма, которые к тому же были проиллюстрированы огромным количеством фотографий.

Перед прощанием Николай II поинтересовался дальнейшими планами исследователя. Маннергейм выразил надежду на получение должности командира полка, и император поспешил заверить героя, что полком он еще успеет накомандоваться, а вот то, что Маннергейм совершил, — в высшей степени замечательно и удается не каждому. Маннергейм удалился, гордый собой и своими достижениями. Он взял длительный отпуск и отправился в Швецию, где и получил известие о своем назначении командиром 13-го Владимирского уланского полка, расквартированного в Ново-Минске в 40 километрах от Варшавы.

И снова Маннергейм отправился в путь, но теперь уже на запад — Туда, где 19 лет назад начиналась его военная карьера. Вступив в должность командира полка уланов, Маннергейм изучил состояние дел и пришел к выводу, что тихая мирная жизнь в центре Польши на личный состав действует разлагающе. Полк не участвовал в русско-японской кампании, и офицеры полка даже не были знакомы с новыми теоретическими разработками, полученными на полях сражений. Маннергейм расшевелил «сонное царство». Он ввел новую программу обучения в полку. Теперь основное время уделялось упражнениям по стрельбе и спешенным действиям кавалерии. Не все офицеры полка были довольны таким нововведением, но инспектор кавалерии, посетивший через два года Владимирских улан, одобрил деятельность Маннергейма.

13 января 1911 года последовало очередное повышение — Маннергейм стал командиром драгунского полка лейб-гвардии Его Императорского Величества, располагавшегося в Варшаве.

«Этот полк считался одним из лучших кавалерийских подразделений, и назначение туда расценивалось как значительное повышение. Такая служба для меня была очень желанна», — отмечал впоследствии в своих мемуарах Маннергейм. Наконец-то он был удовлетворен, так как прежде считал, что отстает в продвижении по службе от своих сверстников. Кроме того, командир гвардейского полка обычно имел чин генерал-майора, поэтому желанная служба была подкреплена еще и очередным повышением в чине.

Генерал-майор Маннергейм стал желанным гостем во многих аристократических домах Варшавы. Особенно ему были рады в семействе председателя Городского совета Варшавы Любомирского. Княгиня Мария — жена председателя — частенько приглашала генерала на обед, и он подолгу засиживался у нее в гостиной, ведя неторопливую послеобеденную беседу под звуки вальса. Позже, во время Первой мировой войны, Маннергейм вел с княгиней постоянную переписку и сохранял ее письма, которые очень ценил и даже давал читать своему ближайшему окружению. В одном из писем княгиня делает недвусмысленные намеки: она пишет, что единственное существо удерживает ее на этом обезумевшем свете — ее маленькая голубоглазая Доротея… Письмо заканчивается просьбой уничтожить послание, поскольку оно очень личное и заслуживает сгореть в адском пламени.

Переписка носила явно любовный характер. Судя по всему, между бароном и княгиней существовала интимная связь, и отношения эти, если брать во внимание упоминание о голубых глазках Доротеи, не остались без последствий.

Но приятную службу в Варшаве, где Маннергейм даже собирался обзавестись собственным домом, прервала война. 6 января 1914 года Маннергейм получил новое назначение — командира гвардейской кавалерийской бригады в Варшаве. С ним он и принял первое свое сражение на фронтах разгоревшейся Первой мировой войны.

Красник и Ополе

Еще до официального объявления Австро-Венгрией войны России Маннергейму было приказано переправить бригаду из Варшавы в Люблин. 30 июля полк выгрузился на железнодорожном вокзале в Люблине и оттуда конным порядком проследовал в город Красник, находившийся в 30 километрах от австрийской границы. 17 августа австрийцы силами одной пехотной бригады, трех орудийных батарей и большого числа кавалеристов начали наступление на Красник. Маннергейм получил приказ выдвинуться на южные окраины города и держать оборону. Вот как он сам описал свое первое сражение:

«Мои части сражались в полосе шириной 7 километров. В бой ввязался весь полк. Огнем превосходящей артиллерии противника моя батарея была подавлена, и сразу после столкновения в ней осталось всего два орудия (из шести имеющихся. — Прим. авт.), которые вынуждены были сменить позицию. Это означало, что уланский полк какое-то время действовал без поддержки артиллерии. Наконец командующий армией (генерал-лейтенант князь Туманов. — Прим. авт.) прислал свежую батарею, и ее точная стрельба оказала существенную помощь в бою.

В течение дня противник стремился захватить центральную позицию — там ему противостояли гвардейские уланы — и отсечь мой левый фланг, но этого австрийцам не удалось.

К вечеру прибыл пехотный полк, которому предстояло заменить мои подразделения. В ходе этой замены австрийцы начали в беспорядке отступать; наши войска взяли в плен несколько сотен вражеских солдат — основную часть двух пехотных полков, участвовавших в наступлении».

Маннергейм действовал решительно и расчетливо, за что и был отмечен Георгиевским оружием.

Буквально через 10 дней Маннергейм вновь отличился. Ему было поручено разведать силы противника в районе села Ополе. Предполагалось, что именно там австрийцы собираются форсировать речку Ходель (приток Вислы), чтобы прорваться к железнодорожной ветке Люблин — Иван-город. Эта ветка имела важнейшее стратегическое значение, поскольку по ней осуществлялись основные переброски и перевозки войск.

Маннергейм со своим войском переправился на южный берег Ходеля и попытался обойти с флангов готовившуюся к наступлению дивизию австрийцев, но противник, в свою очередь, предпринял маневр, чтобы окружить войска Маннергейма, и ему пришлось спешно ретироваться обратно на северный берег. Теперь у австрийцев было четыре плацдарма на северном берегу для форсирования реки основными силами.

29 августа Маннергейм получает приказ любой ценой взять эти предмостные укрепления. Оценив обстановку, генерал решил атаковать переправы в лоб и одновременно незаметно переправиться ниже по течению и ударить с тыла на западной переправе. План удался, и в течение дня все четыре переправы были отбиты.

На следующий день на помощь генералу прибыл 91-й полк 23-й пехотной дивизии, которым командовал Эрнст Лефстрем, мучивший Маннергейма своим опекунством еще в кадетском корпусе в Финляндии. Задачей Лефстрема было оборонять переправы. Разведка доложила, что австрийцы готовят наступление. Не получив никаких конкретных приказов для своей бригады, Маннергейм решает контратаковать. Он сообщает Лефстрему, что собирается обойти австрийцев с левого фланга и ударить им в спину — по недавно опробованному рецепту.

Передовой отряд Маннергейма форсировал реку справа, не встретив никакого сопротивления. В это же время на переправе началось наступление австрийцев силами шести полков. Полк Лефстрема дрогнул и стал отступать на север. Маннергейм продолжил свой рейд в тыл врага. Полдня кавалергарды пробирались непроезжими лесными тропами, затем форсировали болото и наконец вышли к селу Ополе. Австрийцы, увлеченные успехом, устремились на север и не заметили, что в тылу у них появилась русская кавалерия. Маннергейм открыл артиллерийский огонь. Эффект неожиданности сработал. Австрийцы, обнаружив русских у себя в тылу, впали в панику и побежали. Полк Лефстрема перешел в наступление и захватил оставленные рубежи, взяв при этом более тысячи пленных.

Маннергейм очень ревниво относился к славе, которую принесла Лефстрему победа в этом бою, считая, что в этом полностью его заслуга. Описывая сражение в Ополе, он специально расставляет акценты так, чтобы было понятно, что победа Лефстрема стала возможна только благодаря опасной и дерзкой операции, безупречно им проведенной.

Галиция и Румыния

В начале 1915 года русская армия разрабатывала план захвата Карпат. С этой целью бригаду Маннергейма перебросили в Галицию и включили в состав 8-й армии, которой командовал генерал Брусилов. Маннергейм был знаком с генералом, еще когда тот занимал должность начальника кавалерийского училища.

Брусилов выехал верхом навстречу бригаде, которая прошла перед ним торжественным маршем. Но уже вечером Маннергейму предложили занять место командира 12-й кавалерийской дивизии. Прежний командир — генерал Каледин — был ранен. Посоветовавшись с Брусиловым, Маннергейм принял предложение и немедленно отбыл в расположение дивизии.

12-я кавалерийская дивизия состояла из Ахтырского гусарского, Белгородского уланского, Стародубского драгунского, Оренбургского казачьего полков и артиллерийской части. Наряду с «дикой дивизией» она входила в состав 2-го кавалерийского корпуса, командование которым осуществлял хан Нахичеванский.

Осмотрев свое новое соединение, Маннергейм нашел его абсолютно подготовленным к военным действиям.

Всю зиму дивизия Маннергейма сдерживала противника на линии между Прутом и Днестром. Весной началось наступление, и Маннергейм форсировал Днестр. Вблизи городка Заболотова его дивизия попала под сильный артиллерийский обстрел и понесла огромные потери. Маннергейм все чаще и чаще стал отмечать несогласованность действий командования русской армии и слабый моральный дух солдат. Вот что он пишет в своих мемуарах:

«Июньские бои наглядно продемонстрировали, насколько развалившейся была армия: за все это время у меня в подчинении перебывало 11 батальонов, причем боеспособность их раз от разу снижалась, и большая часть солдат не имела винтовок. Мне передавали в подчинение и артиллерийские батареи, но всегда с напоминанием, чтобы я не вводил их в действие одновременно. Снаряды надо было беречь!»

Но если во время пребывания на фронте генералу было некогда задумываться о причинах такого бедственного положения в армии, то, попав на лечение в Одессу, куда его в конце августа 1915 года просто выпроводил дивизионный врач, диагностировав острое обострение ревматизма, Маннергейм получил возможность с другой стороны взглянуть на военную и политическую ситуацию в стране. Беседуя с другими офицерами, проходящими лечение на теплых источниках, Маннергейм стал понимать, что Николай II, будучи нерешительным и нетребовательным, заняв пост главнокомандующего в столь неподходящее время, поставил под угрозу само существование царской династии.

С такими невеселыми мыслями Маннергейм вернулся на фронт. Всю зиму и весну активные боевые действия на Юго-Западном фронте не велись. Дивизия Маннергейма заняла плацдарм вблизи города Луцка, где были сконцентрированы войска для весеннего наступления. Генерал активно занимался работой по повышению боеспособности своего войска. Кроме этого, необходимо было пополнить личный состав и резерв боеприпасов. В апреле 1916 года командующим Юго-Западным фронтом стал генерал Брусилов.

Маннергейм пишет, что с назначением нового командующего увеличились поставки оружия и боеприпасов. Положение несколько улучшилось, и все же материальное превосходство противника, особенно в артиллерии, было бесспорным.

Во время летнего наступления, организованного генералом Брусиловым, дивизию Маннергейма перебрасывали с одного плацдарма на другой, прикрывая кавалеристами те участки, где противник брал верх, или где, наоборот, намечался прорыв.

В результате удачно проведенных операций под Луцком и на других плацдармах русской армии удалось потеснить австрийцев в среднем на 50 километров. Было захвачено много пленных и большое количество снаряжения. И все же общее наступление не дало ожидаемого результата: австрийская армия не понесла решающего поражения.

В конце августа, когда русские войска захватили Буковину, Румыния решила выступить в союзе с Антантой и запросила военной помощи у России.

Поздней осенью 1916 года дивизия Маннергейма совершила 700-километровый переход, чтобы присоединиться ко 2-й Румынской армии под командованием генерала Авереску. Маннергейм очень гордился, что во время этого труднейшего марша, когда всю дорогу приходилось двигаться практически по бездорожью, его кавалеристы не потеряли ни одной лошади.

Не прошло и суток после перехода, как Маннергейм получил приказ седлать лошадей и выступить против немцев, прорвавшихся к реке Путна и атаковавших железнодорожную станцию с таким же названием. Державшая оборону станции румынская бригада под командованием полковника Струдзы оказалась в затруднительном положении. Прибывшая на помощь 12-я кавалерийская дивизия и бригада полковника Струдзы, перешедшая в подчинение Маннергейма, образовали новое соединение под названием «группа Вранца». Группа целый месяц сдерживала натиск превосходящих сил противника, хотя и несла большие потери. Маннергейм с особой горечью пишет о героически погибшем подполковнике Богальди из Ахтырского гусарского полка. Это едва ли не единственный случай, когда генерал открыто пожалел о потере своего подчиненного, до этого он сокрушался лишь о гибели своих лошадей.

После месяца кровопролитных боев дивизию Маннергейма было решено отвести для отдыха и пополнения, а потом передислоцировать в Бессарабию — в окрестности Кишинева.

Маннергейм нанес прощальный визит генералу Авереску, который, по его словам, «…поблагодарил за стойкость, проявленную группой Вранца, и уговаривал написать ходатайство, чтобы 12-ю кавалерийскую дивизию оставили в его армии».

Маннергейм выразил признательность за доверие, но, сославшись на то, что такие просьбы не приняты в русской армии, отказался.

Деятельность Маннергейма на Румынском фронте была отмечена орденом Михая Храброго третьей степени.

Последние дни старого мира

Прибыв в Бессарабию в конце января 1917 года, Маннергейм испросил разрешения отбыть в краткосрочный отпуск в Финляндию. Просьбу удовлетворили, и генерал отправился в путь, который пролегал через Петроград. В столицу Маннергейм приехал в середине февраля и, узнав, что император находится в Царском Селе, направился туда. На этот раз царь, хотя и принял Маннергейма, слушал его рассказ о положении дел на румынском фронте весьма рассеянно.

По окончании аудиенции Маннергейм поинтересовался у флигель-адъютанта, принимает ли императрица Мария Федоровна. Она была больна, но Маннергейм все же попросил сообщить ей, что просит аудиенции. Встреча была назначена на следующий день.

Такая неуместная настойчивость со стороны Маннергейма была, скорее всего, следствием того, что он еще не вполне осознавал, насколько стремительно развиваются события. Его рассказ о положении дел на фронте двухнедельной давности уже никого не интересовал. И это подтвердилось при встрече с императрицей. Когда Маннергейм с похвалой отозвался о румынском полковнике Струдзе, Мария Федоровна прервала его вопросом: «Не тот ли это Струдза, который, по слухам, перешел на сторону врага?» Маннергейм ответил, что не может поверить таким слухам и готов дать руку на отсечение, но полковник Струдза не способен на подобный поступок.

Императрица не стала возражать генералу, дабы сохранить его руку. Вернувшись в гостиницу, Маннергейм узнал, что Струдза стал перебежчиком и с самолета сбрасывал листовки, призывавшие румынские войска переходить на сторону немцев.

Пробыв в Петрограде около двух недель, Маннергейм понял, чем были заняты мысли обитателей Царского Села. В столице не было ни хлеба, ни топлива. Народ устал от войны и открыто критиковал царя.

23 февраля 1917 года Маннергейм, как и планировал, уехал в Финляндию. В Гельсингфорсе обстановка была более спокойная. Маннергейм встречался с родственниками и давнишними приятелями по кадетскому корпусу. Они сидели за обеденным столом и вспоминали прошлое. Позже Маннергейм напишет в своих мемуарах, вспоминая тот ужин: «…Я не мог и предположить, что буквально через год часть моих друзей, сидевших за столом, займут высокие посты в армии, о которой мы так мечтали. Армии, в которой я буду главнокомандующим».

Революция

9 марта генерал тронулся в обратный путь — на фронт. Накануне финские газеты сообщали, что в столице начались беспорядки. Народ грабил продовольственные магазины и склады. В центре произошли вооруженные столкновения, погибли люди. На предприятиях начались забастовки. На улицах шли демонстрации под красными флагами.

Прибыв в Петроград, Маннергейм обнаружил, что, по крайней мере, в центре столицы все спокойно. Транспорт ходит исправно, правда, на центральных площадях были расставлены пулеметы и повсюду курсировали казачьи патрули. Успокоившись, Маннергейм отправился в Императорский оперный театр на балет. Выйдя вечером из театра, он обнаружил, что город как будто вымер, транспорт исчез. Кое-как добравшись до гостиницы, Маннергейм встретил в ресторане своего друга Эммануэля Нобеля, директора фирмы «Нобель». Друзья решили посетить находившийся неподалеку клуб, в котором имели обыкновение собираться члены Государственной Думы. Но и в клубе они никого не застали. Это было затишье перед бурей.

На следующее утро Маннергейма разбудил шум толпы. Восставшие захватили несколько тюрем и выпустили на свободу несколько тысяч заключенных, разграбили, а затем сожгли оружейные склады. В центре шли ожесточенные бои.

Из окна своего гостиничного номера Маннергейм наблюдал за беспорядочными толпами, запрудившими улицу. Перед входом в гостиницу «Европейская» толклись вооруженные солдаты и штатские. Вдруг один из солдат заметил Маннергейма и закричал, что в гостинице находится генерал. Толпа ринулась в гостиницу. В это же время в номер к Маннергейму влетел запыхавшийся швейцар и стал умолять генерала покинуть помещение через черный ход. Маннергейм накинул на свой мундир шубу, снял с сапог шпоры и последовал за швейцаром, успев только предупредить своего ординарца, чтобы тот находился в гостинице и ждал его звонка. Выбравшись незамеченным, генерал отправился в контору Эммануэля Нобеля и попросил достать ему гражданское платье. «Мне бы только попасть на Выборгскую сторону, и все образуется», — повторял Маннергейм.

Переодевшись, генерал в сопровождении Нобеля и присоединившегося к ним французского корреспондента нефтяной компании Эжена Бо отправились на противоположную сторону Невы, где находился дом семьи Нобелей.

На мосту троицу остановил патруль и потребовал предъявить документы. Первым предъявил паспорт французский корреспондент. К нему претензий не возникло. Далее вступил в разговор Нобель, он заявил, что его документы находятся дома, куда он и направляется и приглашает с собой патруль, дабы они сами убедились в правоте его слов. Солдаты замялись и обратились к Маннергейму. Не раздумывая, генерал изложил свою версию, будто он только что прибыл из Финляндии, и все его документы находятся в багаже, который он оставил в камере хранения Финляндского вокзала, так как транспорт совсем не ходит. Маннергейм предложил солдатам достать машину и проследовать вместе с ним на вокзал. Начальник патруля приказал граждан отпустить.

Восстание было в самом разгаре, когда Маннергейм со своими спутниками добрались до жилища Нобелей. Он решил долго не задерживаться у гостеприимных хозяев, дабы не подвергать их опасности. Дом Нобелей располагался рядом с заводом, и если бы рабочие прознали, что по соседству прячется генерал, они могли бы учинить беспорядки.

Маннергейм решил перебраться к своему знакомому — лейтенанту Селину. Дождавшись вечера, генерал покинул дом Нобеля. Вот как он описывает свое ночное путешествие по взбунтовавшемуся Петрограду: «Уличное освещение было очень слабым, а окна домов оставались темными — в квартирах предпочитали не зажигать света. Мимо проезжали машины с красными флагами, в них сидели солдаты, вооруженные гражданские лица и уличные проститутки. Кое-где горели костры, там собирались люди, чтобы согреться, — март стоял очень холодный. Небо было багровым от пожаров. Время от времени раздавались звуки выстрелов».

Маннергейм добрался до дома Селина без приключений и обнаружил там кроме самого хозяина еще и своего зятя, только что прибывшего из Гельсингфорса, и отставного финского генерала Лоде. Присутствие этого генерала в доме Селина, можно сказать, спасло Маннергейма от расправы революционно настроенных солдат. Буквально на следующий день в квартиру Селина нагрянул солдатский патруль и потребовал выдать им генерала, который, по сообщению бдительных граждан, скрывался в этой квартире. Старик вышел к солдатам и заявил, что граждане совершенно правы, а генерал он и есть, правда, давно уже в отставке. Пока начальник караула проверял документы Лоде, остальные солдаты бросились обыскивать квартиру. Маннергейм сидел в халате и разговаривал по телефону со своим ординарцем. Стараясь выглядеть как можно непринужденней, он поинтересовался у солдат, зачем им понадобился старик-генерал. Солдаты в свою очередь заинтересовались, а кто, собственно, есть он сам, и почему на его сапогах видны следы от снятых шпор. Но Маннергейм уже поднаторел в вопросах конспирации и без запинки объявил, что является финским коммерсантом и недавно прибыл из Гельсингфорса. А так как в Петрограде стоят сильные морозы, то он просто счастлив, что ему удалось достать хоть какие-то сапоги. Страшный акцент, с которым изъяснялся Маннергейм по-русски, и невозмутимый вид иноземца заставили солдат поверить его словам и удалиться.

В этот же день за Маннергеймом прибыл на автомобиле его ординарец и отвез в гостиницу, под защиту коменданта, у которого имелись в подчинении вооруженные солдаты, призванные защищать постояльцев. Кроме того, комендант «Европейской» имел право выписывать удостоверения личности, служившие пропуском. Воспользовавшись его услугами, ординарец Маннергейма выбил для своего генерала право выехать в Москву и место в спальном вагоне в поезде.

14 марта Маннергейм покинул бурлящую столицу и направился в первопрестольную, где его встретил тот же революционный шквал. Маннергейм ехал с Брестского вокзала и наблюдал бесконечные демонстрации, пестрящие красными флагами. Они двигались по той же улице, по которой в 1896 году шел кавалергард Маннергейм во главе праздничной процессии по поводу коронации Николая II; только теперь демонстранты двигались в противоположную сторону.

15 марта Маннергейм узнал об отречении Николая II в пользу своего брата — Михаила. Маннергейм считал Великого князя прирожденным солдатом, и восхождение его на престол вселило в генерала некоторую надежду. Но 17 марта отрекся и Михаил. Монархия рухнула, а с ней рушился и привычный для Маннергейма мир. Пробыв в Москве два дня, он двинулся дальше, утешая себя мыслью, что место солдата — на фронте. Войну, по крайней мере, еще никто не отменил.

Конец карьеры?

Следующим городом на пути генерала был Киев, и там тоже бушевала революция. На шее статуи Столыпина развивался красный шарф.

Прибыв в расположение штаба своей дивизии, Маннергейм узнал, что армия присягнула Временному правительству. С формальной точки зрения, новое буржуазное правительство, которому, отрекаясь от престола, император передал бразды правления, было вполне законным. Однако Маннергейма, впитавшего законы строго сословного общества, все эти новые идеи о свободе и равноправии нисколько не трогали. Маннергейм переживал революцию по другую сторону баррикад. Он был ее смертельным врагом и чуть было не стал одной из первых ее жертв. Маннергейм не принес присяги Временному правительству и не участвовал в торжествах; мало того, он готов был тут же восстать против новой власти. В своих мемуарах Маннергейм утверждает, что сразу по прибытии на фронт он связался с командующим русскими войсками в Румынии генералом Захаровым и призвал его возглавить движение сопротивления. Но генерал ответил отказом, сославшись на то, что время еще не пришло.

Еще более сильным ударом по самолюбию генерала был знаменитый приказ Советов об отмене чинопочитания в армии. Теперь солдаты могли не отдавать чести при встречи с офицерами, военный трибунал и смертная казнь были отменены. Извечный воинский порядок, при котором солдаты должны были беспрекословно подчиняться приказам, практически не действовал. Маннергейм отреагировал на это решительно и жестко. Когда солдаты не выполнили его приказа и отказались идти в траншеи, Маннергейм приказал открыть по ним артиллерийский огонь. Двух снарядов, разорвавшихся за спиной ослушавшихся, хватило, чтобы они вспомнили старые привычки и кинулись в траншеи.

Не смягчило гнев Маннергейма и последовавшее от Временного правительства присвоение ему в мае 1917 года чина генерал-лейтенанта и назначение на должность командира 6-го кавалерийского корпуса. Маннергейм никак не выказывал своей ненависти к новой власти. В день своего 50-летия, 4 июня 1917 года, он принимал парад своего корпуса и участвовал в традиционных празднествах и в то же время тайно готовил заговор. Воспользовавшись случаем, он пригласил на свой юбилей единомышленников — генералов Врангеля и Крымова, чтобы обсудить с ними план похода на Петроград, для восстановления порядка. Взвесив все за и против, генералы пришли к неутешительному выводу: на данный момент осуществление плана невозможно, так как связь и транспорт находились целиком в руках революционеров. Без железных дорог, телеграфа и телефона бесполезно было даже пытаться что-либо сделать.

И все же безнадежность ситуации не сломила генерала, он ни на йоту не отступил от своих принципов. Самоуверенность и необычайная сдержанность много раз спасали его. С каменным лицом он объезжал свои войска, минуя толпы распоясавшихся солдат, которые, завидев грозную фигуру генерала, позабыв все свои новые права, вставали во фронт и отдавали честь. И лишь когда генерал исчезал из виду, начинали ворчать.

Но долго так продолжаться не могло. Революционная агитация в армии набирала обороты. А Маннергейм не мог и не хотел подчиниться новому порядку. Вскоре произошел случай, заставивший его серьезно задуматься о своем пребывании в русской армии.

Однажды в одном из эскадронов драгуны арестовали своего командира за то, что он вел монархическую пропаганду, и отослали под конвоем в Кишинев. Маннергейм встал на защиту своего офицера и потребовал от драгун извиниться перед ним и вернуть обратно, а зачинщиков наказать.

Для разбора этого дела в корпус прибыл новый комиссар армии. Маннергейм разговаривал с ним очень сухо и в ультимативном тоне изложил свои требования. Сначала комиссар пообещал решить вопрос положительно. На собрании полка комиссар произнес речь и велел тем, кто незаконно арестовал офицера, выйти вперед. Самоуправцев увели в штаб армии. Потом было собрание дивизионного комитета, на котором армейский комиссар снова держал пламенную речь о противоправных действиях арестованных драгун и в конце объявил, что после отбытия наказания они смогут вернуться в свой эскадрон.

Такое решение оскорбило Маннергейма до глубины души. Он посчитал, что ему не удалось защитить своего офицера, а значит — ему нет места ни на должности командира, ни в армии вообще.

С этого дня генерал ждал лишь случая, чтобы покинуть армию. И такой случай представился. Однажды во время очередного объезда войск резвый конь Маннергейма поскользнулся и упал. Генерал сильно повредил ногу, и ему был прописан постельный режим. Маннергейм попросил отпустить его на лечение в Одессу, рассчитывая оттуда уехать в Петроград, а затем перебраться в Финляндию.

В Одессе генерал поселился в уютной гостинице «Лондон». Он приятно проводил время между лечебными процедурами в обществе сестер милосердия из Красного Креста.

После того как все газеты возвестили о том, что в Петрограде власть в свои руки взяли большевики, Маннергейм решился приступить к осуществлению своего плана по переезду в Финляндию. Он собрал вокруг себя команду проверенных людей, готовых ехать с ним, достал через Красный Крест отдельный вагон и пустился в опасное путешествие. До Петрограда команда Маннергейма добралась за 6 дней. По пути следования их несколько раз пытались выселить из вагона революционные солдаты и представители многочисленных революционных комитетов с неограниченными полномочиями. Но опять-таки невозмутимость и выдержка Маннергейма помогли ему и выжить самому, и спасти свою команду. Самое яркое впечатление от этого путешествия оставила сцена на вокзале города Могилева; она убедительно доказала генералу, что ему не место в большевистской России. Там среди бела дня революционные солдаты растерзали временно исполняющего обязанности главнокомандующего генерал-лейтенанта Духонина.

Приехав в Петроград, Маннергейм встретился со старыми знакомыми и обсудил один вопрос — необходимость организовать сопротивление все более укреплявшейся власти большевистского правительства. Но, как он сам утверждает в своих мемуарах, «…людьми владел страх, и они не проявляли никакого стремления к борьбе против нового режима».

К тому времени как Финляндия провозгласила свою независимость, Маннергейм окончательно удостоверился, что его военная карьера закончена. И тогда он начал хлопотать о получении документа, дающего ему право выехать на родину. Такого рода разрешение мог выдать только Петроградский Совет большевиков, но обращаться к ним генерал не хотел ни при каких обстоятельствах. Получив от статс-секретаря Финляндии справку, что он является гражданином Финляндии, направляющимся на родину, Маннергейм отправился на вокзал.

На перроне его остановили патрульные солдаты. Маннергейм предъявил им свое удостоверение. И опять генералу сопутствовала удача, сопровождающая его через всю русскую революцию: солдаты оказались ингерманландцами, не умеющими читать по-русски. Маннергейм заговорил с ними по-фински, хотя владел им еще хуже, чем русским, и постарался с присущей ему уверенностью и невозмутимостью разъяснить, кто он и куда едет. И солдаты пропустили Маннергейма на встречу его судьбе.

«Отец финской независимости»

Встреча с Финляндией

18 декабря 1917 года генерал-лейтенант русской армии Карл Густав Маннергейм прибыл в Гельсингфорс— столицу вот уже 12 дней как независимой Финляндии. Он был в штатском костюме, раздобытом в Петрограде. Его сопровождал денщик — улан Карпатьев, который прошел с ним через всю Первой мировую войну и однажды даже спас генералу жизнь, а теперь последовал за своим господином в чужую страну (и ни разу не упомянул о нем впоследствии Маннергейм в своих героических мемуарах!).

Мало кто знал или помнил генерала на его родине после почти 30-летнего отсутствия. Маннергейм отправился к своей сестре Софи, которая работала старшей сестрой милосердия в Хирургическом госпитале и была главой всей гильдии сестер милосердия Финляндии. Софи радостно встретила своего младшего брата. Из всей многодетной семьи Маннергеймов только Софи поддерживала с Густавом родственные связи. Остальные братья и сестры так и не простили ему общение с отцом, который обрек их на нищету и позор, сбежав из семьи с любовницей.

Софи подробно доложила генералу расстановку сил в независимой Финляндии. Оценив ситуацию, Маннергейм пришел к выводу, что и его родине не избежать революционной заразы. Во-первых, слишком близко располагался очаг революции — Петроград. Во-вторых, в самой стране находились инфицированные бунтарским духом русские военные части. Как только в Петрограде власть перешла в руки большевиков, в Финляндии активизировались революционные силы. Еще 20 октября Совет профсоюзов выступил с заявлением, призывавшим рабочих создавать «гвардию порядка» для самообороны и на случай возможных происшествий. А вскоре после этого фракция социал-демократов в парламенте и профсоюзы образовали Центральный рабочий совет, который должен был действовать в качестве высшего исполнительного революционного органа. 13 ноября Совет объявил всеобщую забастовку, а «гвардия порядка» вооружалась полным ходом и именовалась уже Красной гвардией. Ее полностью поддерживали русские части, общая численность которых в январе 1918 года составляла приблизительно 40 тысяч человек. Руководил этой армадой Совет солдатских депутатов, обосновавшийся в Выборге.

Уж кому-кому, а Маннергейму, на глазах которого рухнула Российская монархия, который чудом вырвался из горнила русской революции, не нужно было долго размышлять над сложившейся ситуацией. Он и не размышлял. Вся ненависть и обида, накопившиеся в его душе за последние два года, когда он потерял все — и друзей, и положение в обществе, и карьеру, на которую положил 30 лет жизни и почти все свое здоровье, сосредоточились на одном зле — революции. Нет, он не допустит, чтобы это зло поглотило теперь и его родину, последнее убежище. Он очистит свою страну от скверны, а затем спасет и Россию! Вот такой план вызрел в опаленной душе оскорбленного генерала, и он немедленно приступил к его осуществлению.

Первым делом Маннергейм снова выехал в Петроград. Убедившись, что в России по-прежнему нет и намека на достойное сопротивление большевикам, он связался с главой французской военной миссии генералом Нисселем и попросил его предоставить Финляндии военное снаряжение из французских складов в Мурманске. Французский генерал обещал телеграфировать в Париж и ответ передать через своего представителя в Гельсингфорсе. Маннергейм поспешил обратно в Финляндию. Теперь ему предстояло выяснить, какие силы он сможет противопоставить Красной гвардии.

Состоянием мобилизационной готовности в Финляндии занимался Военный комитет, который регулярно собирался в Гельсингфорсе. Комитет состоял из офицеров распущенной финской армии. 7 января 1918 года Маннергейм был принят в состав Комитета, и в тот же день сенат признал Комитет государственным органом, что придало ему официальный статус. Для начала Маннергейм попросил предоставить ему всю информацию об имеющихся у Комитета войсках. Картина оказалась неутешительной. Из кадровых военных в наличие имелся только 27-й егерский батальон, состоящий из 1800 финских добровольцев и проходивший обучение в Германии. Маннергейм решил, что с его помощью можно решить самый острый вопрос: обеспечить будущую армию командным составом. Личный состав можно было набрать из отрядов оборонительной гвардии или так называемых шюцкоров, организацией которых вот уже несколько лет занимался Военный комитет.

Определив для себя диспозицию и дальнейший план действий, Маннергейм явился на заседание Военного комитета. На повестке дня был вопрос, связанный с сообщением командира одного из отрядов шюцкора. Он хотел занять береговой форт русских и захватить их склад оружия. Предложение было встречено молчанием. После томительной паузы постановили отложить решение острого вопроса до следующего заседания. Затем перешли к обсуждению каких-то второстепенных, по мнению генерала, вопросов. К концу заседания Маннергейм уже сделал для себя вывод, что данный орган не способен проводить работу по организации сопротивления. Как только председатель объявил о закрытии заседания, Маннергейм взял слово и объявил, что намерен выйти из комитета, так как тот всем ходом заседания доказал свое бессилие. И посоветовал всем членам незамедлительно перебраться на север страны, где их хотя бы не смогут задержать красные.

Это заявление произвело на членов Военного комитета ошеломляющее действие. На следующий же день к Маннергейму явились парламентеры и сообщили, что прежний председатель Комитета сложил с себя полномочия, и Комитет просит генерала занять освободившийся пост, тем более что они уже обсуждали этот вопрос с главой государства премьер-министром Свинхувудом. Но Маннергейму было мало их заверений — он ответил, что желает лично встретиться с главой государства.

На следующий день Маннергейм посетил Свинхувуда и доложил, что готов стать главнокомандующим, но при условии, что сенат не попросит военной помощи ни у Швеции, ни у Германии. Глава государства сначала выразил сомнения, какими же силами генерал собирается добиться победы над столь многочисленными войсками красных, за спиной которых стоит большевистская Россия. Маннергейм рассказал Свинхувуду о своем сношении с главой французской военной миссии генералом Нисселем и заверил, что не сомневается в успехе. Судя по всему, такая уверенность генерала склонила Свинхувуда согласиться с его доводами, и премьер-министр дал Маннергейму полный карт-бланш на дальнейшие действия по защите общественного строя в государстве.

Итак, первое сражение Маннергейм выиграл — за несколько дней он взлетел так высоко, что теперь мог обсуждать самые важнейшие вопросы государства не в рядах некоего комитета, а с самим главой государства и при этом не просто обсуждать, а диктовать свои условия. Сослуживцы оказались у него в подчинении, а Военный комитет превратилась в штаб главнокомандующего.

Борьба начинается

18 января 1918 года Маннергейм вместе членами Военного комитета выехал в город Васа. Передвигаться по стране было небезопасно, транспорт контролировали части Красной гвардии. Генерал ехал по фальшивым документам на имя купца Густава Мальмберга. На одной из станций его чуть не снял с поезда патруль из русских солдат, когда Маннергейм по неосторожности заговорил с ними по-русски. И опять случай уберег генерала от расправы: подоспевший смотритель, владеющий русским, заверил солдат, что, хотя купец и не говорит по-фински, но документы у него в полном порядке.

В Васе комитет организовал Ставку главного командования армии. Главнокомандующим, естественно, стал Маннергейм. Он действовал стремительно и без оглядки. 21 января во все шюцкоры были разосланы телеграммы, сообщающие о создании единой армии и Главного штаба. Через неделю состоялось решающее заседание Военного комитета, на котором утвердили идею Маннергейма о нападении и уничтожении русских гарнизонов. Против высказался только один член комитета — генерал-майор Лёфстрём, который тоже недавно прибыл из России. Он считал, что посылать сражаться штатских, плохо вооруженных людей против армейского соединения — чистейшее безумие. Разгорелась дискуссия. Маннергейм прекратил прения и больше никогда не собирал заседание Комитета. На дебаты времени уже не оставалось.

В тот же день, 28 января 1918 года, когда в Васе происходило последнее заседание Военного комитета, в Гельсингфорсе силами батальонов Красной гвардии был совершен государственный переворот. Той же ночью красные захватили Тампере, Куопио и другие города на юге страны. Восставшим активно помогали русские части.

Чтобы удержать север страны, Маннергейм повел свое войско в наступление. В течение ночи 28 января самые крупные русские гарнизоны в Васе, Сейняйоки и Лапуа были разоружены. За последующих четыре дня в ходе ожесточенных боев весь район Этеля-Похьянмаа, центром которого был город Васа, был взят под контроль шюцкоров. 5 тысяч русских солдат сложили оружие. Было захвачено 8 тысяч винтовок, 34 пулемета, 37 орудий, несколько минометов и большое количество боеприпасов.

О своей победе Маннергейм раструбил по всей Европе, отослав телеграмму в Стокгольм, в которой призвал всех здравомыслящих людей оказать посильную помощь армии Финляндии, ведущей борьбу против большевизма. Эта телеграмма еще раз подтверждает далеко идущие планы Маннергейма, который уже видел себя на месте спасителя мира от большевистской заразы.

Освободив Северную Финляндию от «русского ига» до границ со Швецией, Маннергейм обеспечил себе чистые тылы и возможность сообщения с Европой.

Но на юге силы красных были еще весьма значительными и не собирались сдаваться, а наоборот — перешли в наступление на передовые части армии Маннергейма. Полковник Свечников, командующий Красной гвардией Западной Финляндии, силами двух батальонов попытался прорвать фронт в районе железнодорожной станции Хапамяки с расчетом разделить фронт белых на две части. Тяжелые бои на этом участке длились почти 10 дней, и в конце концов наступление красногвардейцев выдохлось. Но Маннергейм не стал контратаковать. До поры до времени он решил только удерживать оборону, и в связи с этим разослал всем командующим приказ, чтобы вверенные им части не ввязывались даже в самые небольшие наступательные операции. Маннергейму необходимо было время для того, чтобы довершить создание общего командования фронтами.

Для этих целей Маннергейм стремился укрепить свою Ставку кадровыми военными. Он отправил в Стокгольм курьера с целью привлечь на свою сторону добровольцев-офицеров, имеющих опыт работы в Генеральном штабе. Эта мера возымела успех. В скором времени в армии Маннергейма уже числилось 84 шведских офицера, из них 34 — кадровых. Из первоначального беспомощного Военного комитета Маннергейм создал огромную централизованную организацию, в которую входило уже четыре штаба, имеющих свои четко очерченные функции: Генеральный штаб, Штаб вооружений, Этапный штаб и Главное ведомство по военному обучению.

Именно создание единого органа управления всеми вооруженными силами, в состав которого входили кадровые военные с большим боевым опытом, помогло Маннергейму выстоять, имея в своем распоряжении гораздо более малочисленную и намного хуже вооруженную армию, против Красной гвардии, которая, хотя и сражалась, по признанию самого генерала, героически, но имела плохую выучку и слабое командование.

Васа, Тампере, Выборг

К весне 1918 года Маннергейм развил бешеную деятельность. Он спешил овладеть югом Финляндии, чтобы успеть захватить большую часть русского Балтийского флота, запертого льдами в Гельсингфорсе. К этому же лакомому кусочку рвались и немцы, с которыми 18 февраля у большевистской России закончилось перемирие. Но главной целью Маннергейма было взятие Петрограда, и он опасался, что немцы сделают это первыми. Маннергейм никогда не доверял немцам. Освободив Петроград от большевиков, он рассчитывал на то, что Россия в дальнейшем откажется от претензий на Финляндию.

И поэтому, когда сенат за спиной у Маннергейма попросил военной помощи у Германии, генерал вскипел и отдал приказ не посылать ледокол «Сампо» на Аладанские острова, где предполагалось встретить немцев. Сенат уже был готов сменить главнокомандующего. Маннергейм понял, что опять окажется у разбитого корыта, и пошел на попятную. Он признал, что помощь необходима, но выдвинул немцам свои условия. Немецкие войска должны были перейти к нему в подчинение и самостоятельно не вмешиваться во внутренние дела Финляндии. 10 марта Маннергейм получил телеграмму от генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга, где сообщалось, что Вильгельм II рассмотрел все предложения генерала и выразил свое согласие.

И хотя выдвинутые Маннергеймом условия были приняты, генерал спешил справиться с «красным» югом своими силами до высадки немецких оккупационных войск.

Утром 15 марта Маннергейм повел свое войско в решительное наступление. За 10 дней упорных боев шюцкоровцы окружили город Тампере, но взять его с ходу не смогли. Красные создали мощное укрепленное кольцо и, держа оборону, дожидались подхода подкрепления. Чувствуя, что наступление может захлебнуться, Маннергейм решается ввести в действие свой единственный резерв — 1-ю егерскую бригаду.

28 марта брошенные в атаку егеря прорвали укрепления красных и ворвались в город, но овладеть им полностью сил уже не хватило. «Этот день стал для нас поистине кровавым страстным четвергом», — напишет впоследствии Маннергейм.

Город удалось полностью отбить у частей Красной гвардии лишь 6 апреля. Было взято в плен 11 тысяч человек.

После такой крупной победы ситуация кардинально изменилась. Северная группировка красных была полностью уничтожена, а на помощь войскам Маннергейма подоспели немецкие части. 3 апреля в Ханко высадилась немецкая Балтийская дивизия, а в Ловис прибыла из Таллинна бригада фон Бранденштайна. Маннергейм приказал Балтийской дивизии двигаться на Гельсингфорс. 12 апреля немцы, не встречая на своем пути серьезного сопротивления, вошли в столицу Финляндии.

К началу мая войска Маннергейма вместе с немецкими частями окружили и уничтожили части Северо-Западного фронта красных общей численностью 15 тысяч человек. В это же время был захвачен последний оплот революции — город Выборг. Члены революционного правительства бросили свои войска и на корабле отплыли в Петроград.

Торжество победителя

16 мая в Гельсингфорсе состоялся парад победы. Маннергейм проявил свой писательский талант и разразился пространной приветственной речью. Начало этого в высшей степени вдохновенного произведения достойно цитирования:

«Солдаты!

Вас была всего горстка плохо вооруженных людей, которые не устрашились многочисленного неприятеля и начали освободительную борьбу в Похьянмаа и Карелии. Как снежный ком, армия Финляндии выросла во время победоносного похода на юг.

Главная цель достигнута. Наша страна свободна. От лапландской тундры, от самых дальних скал Аландских островов до реки Сестра развевается стяг со львом. Финский народ сбросил многовековые кандалы и готов занять то место, которое ему принадлежит».

Читая эти строки, остается только удивляться, как быстро Маннергейм проникся любовью к финскому народу и осознал его чаяния. А если вспомнить, что всего лишь десяток лет назад он не скрывал своего презрения ко всему финскому (от языка — который тогдашний Маннергейм считал не больше чем болтовней чуди — до всеобщих выборов в риксдаг, открыто им высмеянных), то такие перемены и вовсе покажутся сверхъестественными. Но если прислушаться к характеристике Маннергейма, которую дал посол Германии в Стокгольме в конце февраля 1918 года, докладывая в Берлин о состоянии дел в Финляндии, то сверхъестественное становится вполне человеческим: «Маннергейм ставит палки в колеса немцам и шведам, поскольку он нагл и тщеславен».

Действительно, тщеславие и самоуверенность, переходящая в наглость, двигали генералом, когда он, боясь, что немцы и шведы, начав интервенцию, раздавят большевиков и, по его же словам, «раструбят об этом на весь мир», послал в кровавую мясорубку едва сформированные и кое-как вооруженные отряды финнов.

И теперь уже о нем трубили по всему миру. Маннергейм никогда не бросал начатого и, потратив 30 лет жизни на русскую армию, он наконец-то достиг вершины военной карьеры, став верховным главнокомандующим вооруженных сил, пусть небольшого, но суверенного государства Финляндии.

Вскоре весь мир узнал и о тех мерах, которые принял главнокомандующий, дабы пресечь на корню красную заразу. Победителями было казнено в общей сложности 8400 пленных красногвардейцев, и среди них почему-то оказались 364 несовершеннолетние девушки. В лагерях, куда согнали почти всех захваченных красногвардейцев, от голода и болезней умерло 12,5 тысяч человек. Маннергейм пишет в своих мемуарах, что, как только он узнал о массовой гибели пленных в лагерях, то предложил сенату введенных в заблуждение отпустить, а судить только тех, кто виновен в тяжких преступлениях. Но поддержки своих гуманных инициатив он, якобы, не получил.

Отставка

Не получил главнокомандующий поддержки сената и в другом более важном для него вопросе, чем судьба пленных большевиков. Прибыв 30 мая на заседание сената, Маннергейм узнал, что окончательное формирование армии будет передано на откуп немецким офицерам Генерального штаба. Выслушав от сенаторов витиеватое обоснование, побудившее их принять такое решение, Маннергейм встал и сказал речь:

«Я благодарю сенаторов за откровенность и сожалею лишь об одном, что сенат заранее не поставил меня в известность о предмете обсуждения. В этом случае мы могли бы избежать этой мучительной и бесполезной дискуссии. Пусть никто даже не думает, что я, создавший армию и приведший практически необученные, плохо вооруженные войска к победе только благодаря боевому настрою финских солдат и преданности офицеров, теперь покорюсь и буду подписывать те приказы, которые сочтет необходимыми немецкая военная администрация. Этим вечером я освобождаю пост главнокомандующего, а завтра отправляюсь за границу. До свидания, уважаемые господа!»

Уязвленный Маннергейм удалился. Возможно, он еще надеялся, что его прием с отставкой, с помощью которого он подмял под себя Военный комитет, сработает и на этот раз. Но 20 мая сенат принял его отставку. А возможно, Маннергейм ушел, потому что не видел дальнейших перспектив на этом посту. Немцы помешали ему осуществить его главный замысел — захватить Петроград. Он хотел быть освободителем и спасителем России, а Германия была заинтересована в сохранении большевистского правительства, поскольку именно оно заключило мир с Германией. Да и финскому сенату это было выгодно, так как только ленинское правительство в России признавало независимость Финляндии. Не выгодно было только одному Маннергейму, и он уехал.

Маннергейм покинул Финляндию с двумя дорожными сумками и с пенсионом в 30 тысяч марок, который ему определил сенат. Еще на его имя было собрано от частных лиц и общественных организаций 7 миллионов марок в качестве гражданского дара. С этих денег Маннергейм имел право получать проценты.

Лето 1918 года пенсионер провел в постели «Гранд-Отеля» в Стокгольме, заразившись испанкой. Оправившись, Маннергейм уехал в Норвегию — подышать свежим воздухом и пострелять белых куропаток. К осени он вернулся в Стокгольм и снял себе жилье, дабы перезимовать.

Покинув родину, Маннергейм не оставил своей мысли о спасении России. Но, чтобы достичь этой цели, отставному генералу нужна была его армия. И Маннергейм начал борьбу за Финляндию. Проживая в Стокгольме, он встречался с послами Великобритании и Франции и выяснял отношение правительств этих стран к деятельности финского правительства. Маннергейм в очередной раз поспешил предупредить руководство своей страны о пагубности продолжения односторонней дружелюбной политики в отношении Германии.

Очень скоро это стало ясно и финским сенаторам. Германия начала проигрывать войну. Связанная с ней Финляндия шла ко дну вместе со своим союзником. В стране свирепствовал голод. И сенаторы вновь послали за Маннергеймом.

Возвращение во власть

4 октября 1918 года он прибыл в Хельсинки на совет с регентом государства Свинхувудом, премьер-министром Паасикиви и министром иностранных дел Стенруута. Результатом этого совещания стало решение Маннергейма отправиться в европейский вояж для урегулирования отношений между Финляндией и странами-победительницами, а также для решения самой насущной на тот момент финской проблемы — поставки продовольствия.

Маннергейм решил сыграть на страхе Англии перед большевиками. Если Англия не признает независимость Финляндии, и ее правительство не пришлет зерна, то страна погибнет, а большевики захватят ее и создадут плацдарм для интервенции в Великобританию. Чтобы этого не случилось, Маннергейм требовал 20 тысяч тонн зерна, эскадру для защиты Финского залива, признание независимости, согласие на поход на Петроград и право на создание там правительства, которое восстановило бы прежний порядок.

Прибыв в Лондон 12 ноября, когда все газеты писали о перемирии, Маннергейм отправился со своими требованиями в министерство иностранных дел. Там его встретили весьма дружелюбно, но по всем пунктам вежливо отказали. Ни зерна, ни военной поддержки, ни признания независимости Финляндии Маннергейм не получил. Зато на улицах Лондона он совершенно случайно повстречался со своей законной женой и после стольких лет разлуки наконец-то оформил с ней официальный развод.

В это время из Финляндии стали поступать известия о резком ухудшении положения с продовольствием. Гражданская война и последующие репрессии весьма ощутимо отразились на численности населения, что, в свою очередь привело к нехватке рук в сельском хозяйстве. В результате посевная кампания фактически была сорвана, и теперь финское правительство пожинало плоды «белого террора». Столица и многие другие города оказались без хлеба.

Маннергейму ничего не оставалось, как телеграфировать в Хельсинки о провале своей миссии.

В тот же день пришел ответ — правительство Финляндии просило Маннергейма занять пост регента. И снова Маннергейм победил. Он ушел с поста главнокомандующего, чтобы ему преподнесли пост главы государства.

Перед возвращением на родину Маннергейм заехал в Париж и уже на правах главы государства заручился поддержкой у французского правительства практически по всем вопросам, включая и первостепенные — восстановление дипломатических отношений и закупка зерна. Кроме этого, министр иностранных дел Франции пообещал Маннергейму обратиться к правительству Великобритании с просьбой рассмотреть вопрос об установлении дипломатических отношений между Англией и Финляндией.

Окрыленный успехом, Маннергейм поспешил обратно в Лондон, вновь встретился с видными политическими деятелями и выработал программу урегулирования отношений между двумя странами.

Нового регента на перроне в Хельсинки встречало правительство в полном составе, а площадь перед вокзалом и все прилегающие улицы заполнили жители столицы.

Тщеславие Маннергейма было удовлетворено, и он вновь разразился пафосным обращением к финскому народу:

«В настоящее время, получив доверие парламента, я приглашен на пост главы государства. Я вновь вступаю на землю родины и от всего сердца приветствую свою страну и народ. Я чувствую всю тяжесть моей будущей ответственной работы. Хотя я очень признателен за оказанное доверие, тем не менее я непременно отказался бы от него, если бы не события нынешнего тяжелого времени, которые ни с чем не сравнимы в мировой истории. Эти события обязали меня принять приглашение депутатов. Я занимаю этот высокий пост, исполненный уверенности в том, что мои искренние стремления будут поняты всем финским народом, и что этот народ наконец будет полностью единодушен в защите независимости и свободы…».

Регент Финляндии

На посту главы государства у Маннергейма проснулся и расцвел в полную силу еще один неоспоримый талант — актерство. Удивляет диапазон его лицедейства. От блестящего аристократа на приеме дипломатического корпуса, спокойно переходящего со шведского на французский, с французского на немецкий, до этакого крестьянского вождя, попыхивающего трубкой, в суконном армяке — старика Кустаа, как его окрестила, с благосклонного разрешения регента естественно, финская пресса.

Первой заботой Маннергейма на новом посту (об этом он заговорил с членами правительства еще на перроне) было укрепление и дальнейшее формирование армии. Вечером того же дня было принято решение дать шюцкорам собственного командующего с широкими полномочиями и собственный военный штаб.

Другой задачей первостепенной важности оставалось укрепление внешней политики молодого государства. Регент проявлял чудеса гибкости, лавируя между интересами великих держав, строго соблюдая интересы отечества. Заручившись поддержкой французского правительство, он продолжал добиваться признания независимости со стороны Англии и Соединенных Штатов. В январе 1919 года Маннергейм с официальным визитом посетил короля Швеции Густава V и попытался урегулировать спорный вопрос с Аландскими островами, предложив Швеции укрепить один или два острова архипелага. Король ответил, что это может быть расценено как военный союз, и наотрез отказался.

Не достигнув соглашения со Швецией, Маннергейм поспешил в Финляндию, где полным ходом шли приготовления к парламентским выборам. Для регента проведение этих выборов было крайне важно, так как по договору с Францией и Англией это было непременным условием для восстановления нормальных дипломатических отношений.

Здесь Маннергейм добился успеха. Сразу после проведения выборов и Франция, и Англия сдержали свое обещание.

22 марта 1919 года министр иностранных дел Финляндии Энкелль получил сообщение из министерства иностранных дел Великобритании о том, что в Лондоне принято принципиальное решение о признании независимости Финляндии. А еще раньше, 8 марта, Франция направила в Гельсингфорс своего дипломатического представителя. Маннергейм списался с Гербертом Гувером, который на тот момент возглавлял «Американскую администрацию помощи», созданную для оказания продовольственной помощи европейским странам, пострадавшим в Первой мировой войне. Гувер, в свою очередь, похлопотал перед президентом США Вильсоном, и 7 мая 1919 года Америка признала независимость Финляндии.

23 и 27 июня к ней присоединились Италия и Япония.

Все действия по укреплению внешней и внутренней политики Финляндии были для Маннергейма шагами к решению главной задачи его жизни — освобождению России.

1 июля 1919 года председатель Аграрного союза — практически самой крупной фракции в новом коалиционном правительстве — писатель Сантери Алькио выступил в прессе с заявлением, что Маннергейм и Юденич, похоже, заключили военный союз. Он уверял, что Маннергейм собирается захватить власть в стране перед намечавшимися президентскими выборами.

Действительно, еще 3 апреля 1919 года генерал Юденич, который из Эстонии начал свой поход на Петроград, попросил Финляндию о помощи, обещав отдать ей Восточную Карелию. Белый генерал также обещал Финляндии порт в Ледовитом океане Петсамо, хотя и не имел на то практически никаких полномочий.

К тому времени Маннергейм имел в своем распоряжении 7 дивизий и 100 тысяч человек, которых можно было мобилизовать за 10 дней. Он планировал идти мимо Петрограда на берега Волхова, а в город послать лишь полицейский отряд в несколько тысяч человек для наведения порядка. Затем, при первом удобном случае, город будет передан Юденичу.

Но этому плану не суждено было сбыться. Во-первых, Маннергейму не удалось заручиться поддержкой своего нового парламента. На его стороне были только коалиционная партия и некоторые депутаты от шведского меньшинства; Аграрный союз и Прогрессивная партия, которые составляли большинство голосов, выступили против. Во-вторых, против были союзники. Теперь на место спасителей России выстроилась очередь. Ни Англия, ни Франция не хотели военной помощи от Финляндии, да они и не нуждались в ней. Англия даже была готова прибегнуть к экономическим санкциям, в случае если Маннергейм пойдет на Петроград. Да и большинство белых генералов не желали раздавать неосторожных обещаний, которыми разбрасывался Юденич. Адмирал Колчак, выступивший из Сибири в направлении Москвы, через англичан передал Маннергейму просьбу: он призвал его двинуться на Петроград, но при условии, что после взятия Петрограда управление городом будет сразу же передано Юденичу. Маннергейм ответил, что сначала необходимо принять выставленные Финляндией условия.

Маннергейма не устраивала роль простого наемника, он понимал, что Финляндия в этом случае ничего не получит, а возможно, и лишится уже завоеванного.

Маннергейм проигрывал сражение за сражением. Как он ни противился принятию новой конституции, по которой глава государства уже не имел права самостоятельно объявлять войну, ему пришлось уступить. 17 июля 1919 года новая конституция была утверждена. А спустя неделю, 25 июля, на первых президентских выборах, которые проводились в парламенте, Маннергейм получил 50 голосов против 143 за профессора Стольберга.

Во время проведения выборов Маннергейм находился на лечении в Рунне и никак не вмешивался в ход событий, он уже давно понял, что его миссия спасителя России снова откладывается.

Стольберг предложил Маннергейму пост главнокомандующего, но когда тот поставил непременным условием предоставить ему возможность полностью отвечать за вопросы обороны страны, новый президент не смог дать такого обещания. Пост же посла в Париже Маннергейм отклонил без обсуждения.

К осени 1919 года Маннергейм оказался в положении простого частного лица. Но когда в октябре Юденич предпринял вторую попытку взять Петроград и снова потерпел неудачу, Маннергейм, находясь в Париже, написал Стольбергу открытое письмо, которое разослал во все газеты страны. Он призывал правительство Финляндии оказать всяческую помощь Белой армии, принять участие в штурме Петрограда или же найти другой способ участвовать в борьбе с большевиками.

Это послание, опубликованное 2 ноября 1919 года во всех финских газетах, было встречено скептически. В правительстве считали, что чем больше неразберихи будет в России, тем лучше для Финляндии. Не в ее интересах восстанавливать там порядок и способствовать переходу власти к прежним руководителям, которые вовсе не горели желанием раздавать направо и налево суверенитеты своим бывшим провинциям.

Пока в России шла Гражданская война, Маннергейм не отказывался от мысли организовать освободительный поход. В декабре 1919 года он встретился в Варшаве с маршалом Пилсудским и обсудил планы совместного похода на Россию весной 1920 года. Затем в Лондоне связался с Черчиллем, пытаясь договориться о походе объединенных армий на помощь Деникину.

Независимо от того, занимал Маннергейм какой-либо официальный пост или нет, мысль о завоевании Петрограда не давала ему покоя. Генерал искренне считал, что, осуществи он эту задачу, и его всемирно-историческая миссия будет исполнена. Но судьба не удостоила ни его, ни кого-либо другого такой чести.

Мирные годы

Общественная деятельность

Оказавшись в стороне от высоких государственных и военных постов, Маннергейм не отошел от общественной деятельности. В начале 1920 года он организовал Союз защиты детей. Основной причиной, побудившей его этим заниматься, Маннергейм считал разделение финского народа на красных и белых. И эту глубокую брешь, образованную революционной смутой, следовало заполнить. А начинать нужно было с самого начала — с детей, обеспечивая их психическое и физическое здоровье. Считая коммунизм и социализм своего рода болезнью, Маннергейм пришел к выводу, что финских детишек нужно всячески ограждать от влияния этой заразы. Вместе с сестрой Софи Маннергейм занимался разработкой программ по созданию сети курсов матерей, консультаций, яслей, детских садов, сельских клубов, сельских обедов.

Маннергейм, профессиональный военный, всегда мыслил в перспективе. И в малом он умел видеть великое. В 1922 году он стал председателем финского Красного Креста. Со свойственной ему обстоятельностью он сначала изучил суть дела. Съездил в штаб-квартиру международного Красного Креста в Женеве, по дороге домой ознакомился с деятельностью этой организации в Швеции и уже потом принялся за работу. Маннергейм создал два комитета: один планировал деятельность Красного Креста в военное время, другой — в мирное. Маннергейм участвовал в руководстве обоих. Благодаря его настойчивости и целеустремленности была создана система полевых госпиталей.

Общественная деятельность не поглощала всего времени, и Маннергейм со свойственной ему широтой отдался прелестям частной жизни.

Путешествия

В 1923 году он отправился в путешествие по Алжиру и Марокко. Средством передвижения был выбран автомобиль «мерседес-бенц», который Маннергейм приобрел в Швейцарии. В поездку генерал взял только своего шофера, швейцарца Мишеля Гейара. Маннергейм тщательно рассчитывал каждый отрезок пути. Перед выездом шофер должен был составлять точное расписание с указанием расстояния, расчетного времени в пути и всех возможных объездов. Вечером, накануне отправления, Гейар являлся к Маннергейму сверить часы, чтобы утром подать автомобиль секунда в секунду. В пути Маннергейм забавлял своего шофера рассказами о делах той страны, по которой они проезжали, и комментировал красоты мелькавших мимо ландшафтов.

За границей Маннергейм мог позволить себе расслабиться и вести себя так, как ни за что не позволил бы себе в Финляндии. Однажды вечером путешественники ехали из Италии в Швейцарию. У перевала Симплон машину остановили швейцарские таможенники, заявив, что проезд будет открыт только завтра утром. Гейар поинтересовался, в чем дело. Таможенники объяснили, что такое правило введено в целях безопасности пассажиров. Тут из машины вышел Маннергейм и потребовал, чтобы ему предоставили телефон, так как он собирается позвонить в Берн и получить специальное разрешение. Уверенный тон представительного господина и упоминание высокопоставленных имен смутили таможенников, и они указали ему на таможенный павильон, где можно было воспользоваться связью. Маннергейм вернулся через несколько минут и сообщил, что разрешение получено. Таможенники подняли шлагбаум, и Гейар повел автомобиль дальше. Уже на перевале Маннергейм рассказал, что никуда он не звонил, никакого разрешения не получал. Зашел в павильон, попросил прикурить и вышел. Он просто пошутил. Но таможенники не поняли юмора и, когда обман раскрылся, связались с постом на другом конце перевала. Там шутника остановили, отчитали и оштрафовали на 50 франков. Это только еще больше позабавило генерала.

В Алжире Маннергейм решил вести автомобиль самостоятельно. Неизвестно, что побудило его отважиться на этот шаг. Возможно, ему нужно было совершить поездку, о которой никто не должен был знать. Но закончилась она плачевно. Не справившись с управление, Маннергейм съехал на обочину, машину занесло, и она полетела в ущелье 5-метровой глубины. Маннергейма выбросило из автомобиля, и он первым достиг дна ущелья. Сверху его накрыла искореженная машина. Но не так-то просто было убить человека, прошедшего через горнило трех воин. Маннергейм отделался переломами бедра, ключицы и пары ребер. Четыре часа он пролежал на дне ущелья под дождем, не имея возможности пошевелиться. Только с наступление темноты его отыскали при свете фонарей, перевязали и отправили в больницу. Вдобавок ко всем переломам Маннергейм подхватил воспаление легких.

Из больницы Маннергейм вышел с одной ногой, которая была короче другой на 2 сантиметра. До конца жизни он был вынужден ходить с вкладышем в одном ботинке и укорачивать с одной стороны стремя. Эта травма окончательно определила знаменитую походку Маннергейма — слегка раскачивающуюся, с едва заметным приседанием, словно он намеренно замедлял шаг.

Это небольшое увечье, возможно, и замедлило походку генерала, но никак не отразилось на его стремлении увидеть мир.

В 1926 году Маннергейм совершил свое первое путешествие в Индию. Морем он добрался из Лондона до Калькутты, а оттуда по суше — в Бирму, где провел около месяца. Посетил Рангун и столицу Сиккима, расположенную у дороги в Тибет, потом через Басру и Багдад на самолете и автомобиле вернулся в Каир, а из Каира — в Венецию.

В поезде его сопровождал новый камердинер — 17-летний австриец Ханс Кепф. Маннергейм приметил его в одном из ресторанов, когда тот, будучи официантом, обслуживал генерала. Отобедав, Маннергейм предложил ему работу у себя.

Одним из наиболее ярких индийских впечатлений Маннергейма стала охота на тигра. Первую попытку содрать шкуру с этого великолепного зверя он предпринял в джунглях у подножья горной местности на границе с Непалом вместе с полковником Фаунторпе. Чтобы охота проходила веселей, друзья запаслись провизией, взяли двух слуг из гостиницы и граммофон с двумя пластинками. Одетые в вечерние костюмы, охотники садились за сервированный стол, установленный посередине джунглей, и начинали трапезу. Вечерами заводили граммофон. 15 вечеров слушали они имеющиеся у них две пластинки, но ни один тигр так и не заглянул к ним на огонек. Зато полковник рассказал Маннергейму почти все об этих удивительных животных.

В Дели Маннергейм был представлен вице-королю Индии, главнокомандующему и ряду высокопоставленных английских чиновников, входивших в администрацию страны. Один из этих чиновников выдал Маннергейму разрешение на охоту в районе Сеона, в 700 километрах южнее Дели.

И вскоре тщательно организованная засада на тигра увенчалась успехом. Маннергейм восседал на слоне, когда тигра выгнали прямо на него. Первый выстрел был мимо цели, но зато второй пробил зверю легкое. Пробежав метров 40, зверь рухнул замертво.

Следующего тигра Маннергейм убил во время посещения охотничьих угодий махараджи Непала. Местный князь имел в своем распоряжении 200 слонов и тысячу загонщиков. Палаточный городок был окружен частоколом, а в центре на сваях возвышались покои махараджи. Рядом был растянут шатер, в котором князь принимал гостей. Махараджа рассказал Маннергейму, что в этом году он подстрелил больше 200 тигров, но вот одного тигра-людоеда, на счету у которого были уже две жертвы, никак не удается выследить. Зверь хитер и крайне осторожен. Князь предложил генералу попробовать расправиться с хищником. Маннергейм взял с собой небольшую группу и отправился на охоту. Следующие два дня генерал пытался напасть на след людоеда, пока махараджа не прислал за ним автомобиль, чтобы отвести на место, где людям князя все же удалось окружить зверя. Махараджа сам стоял на страже, чтобы тигр не ускользнул из ловушки.

Зверя зажали в кольцо диаметром в 300 метров, образованное 80 слонами. И 5 слонов ходили внутри кольца, пытаясь выгнать зверя из высокой травы. Тигр первым бросился на слонов и повредил одному хобот. Испуганные гиганты бросились наутек. Маннергейм улучил момент и выстрелил. Под взглядом почти 400 пар глаз, из которых 160 принадлежали слонам, он промахнулся. В дело снова пустили слонов. Когда они спугнули людоеда, Маннергейм произвел еще один выстрел и, по-видимому, попал, потому что зверь, потеряв осторожность, стал метаться в траве. Маннергейм выстрелил еще, тигр сделал пару прыжков и затих. Охотники стали осторожно подбираться к месту, где притаился хищник. Вскоре они увидели лежащее тело. Махараджа попросил Маннергейма сделать контрольный выстрел. Что тот и сделал по всем правилам — в голову. Тигр последний раз дернулся и замер.

Убитый людоед оказался длиной 3 метра 23 сантиметра. Князь уверял Маннергейма, что это самый большой тигр, убитый в этом году в Непале.

Генерал снова потешил свое тщеславие. Вообще, Азия подходила ему больше, чем европейский мир. Там самое важное для человека — не терять достоинства, твердо придерживаться древних обычаев и покорно следовать судьбе.

Частная жизнь великого человека

Вернувшись на родину, Маннергейм продолжил жизнь свободного охотника. Каждую осень он выезжал в Тироль пострелять оленей. Он снимал охотничий домик, до которого можно было добраться только пешком, что обеспечивало генералу мир и покой. С собой он брал только своего камердинера Ханса Кепфа.

Зато в городе Маннергейм частенько устраивал пышные застолья. Все знали, что любимым блюдом генерала был запеченный молочный поросенок, нашпигованный обжаренной гречневой кашей. Из вин Маннергейм предпочитал «Ле Кардинал».

Что касается крепких напитков, то вокруг этой темы даже в прессе велись жаркие споры. У генерала был свой фирменный напиток, состав которого держался в тайне. Но однажды тайное стало явным. Одна особа женского пола, присутствовавшая при изготовлении напитка, сообщила новость своей лучшей подружке, и рецепт крепкого напитка от Маннергейма стал достоянием общественности: к 1 литру разведенного спирта генерал добавлял 200 граммов джина и 100 граммов вермута.

После обеда в доме Маннергейма пили кофе, к нему подавался коньяк, арманьяк или венгерский абрикосовый ликер «Барак Палинка». Обычно эти напитки генерал получал в подарок.

Но большинство гастрономических историй связано, пожалуй, с умением Маннергейма пить из рюмки, наполненной до краев. Редко кому это удавалось, обычно напиток расплескивался на рукав, на стол или тарелку.

Эта привычка наполнять рюмку под завязку вызывала удивление и рождала много домыслов. Однажды генерал Айро спросил Маннергейма напрямую, откуда она взялась. И Маннергейм рассказал, что в русской армии во время маневров полагались стопка водки на завтрак и две к обеду. Выпивка оплачивалась государством, и поэтому каждый старался налить себе побольше.

Угроза диктатуры

Пока Маннергейм наслаждался прелестями частной жизни, официальная Финляндия по-прежнему предпочитала обходиться без генерала. Но о нем помнили другие люди — те, кто считали действия правительства слабыми и недальновидными.

В Прибалтике и Италии в это время устанавливалась диктатура. В Германии набирала силу национал-социалистическая партия. Полуфашистские группировки появились и в Финляндии — так называемое лапуасское движение. Члены этого движения тоже видели решение всех финских проблем в установлении диктатуры, а в диктаторы прочили Маннергейма. Другой реальной кандидатурой был молодой и более агрессивный Вальден.

Маннергейм относился к этому движению положительно, но связь с ним поддерживал не напрямую, а через близких людей. Он использовал эту организацию как устрашающую дубину и в конце концов вынудил игнорировавших его политиков обратить на него внимание. А когда в 1932 году «лапуасцы» едва не попытались захватить власть силой, Маннергейм резко выступил против таких попыток, благодаря чему стал «спасителем демократии» и даже привлек к себе симпатии некоторых финских «левых».

Председатель Совета обороны

В 1931 году на пост президента Финляндии был избран сенатор Свинхувуд. Заступив на пост 1 марта, новый президент уже на следующий день пригласил к себе генерала и посетовал, что управлять государством он может, а вот военными действиями — не умеет. Поэтому надеется на помощь Маннергейма и просит его, в случае развязывания войны, стать верховным главнокомандующим, но уже сейчас он может занять пост командующего вооруженными силами.

Маннергейм взял отсрочку на день. В назначенный срок он предложил Свинхувуду свой вариант. Генерал был готов в случае войны стать верховным, но в мирное время занимать должность главнокомандующего не хотел и не имел права, а для того чтобы подготовиться к ответственному заданию, он мог бы на то время, пока Свинхувуд будет президентом, занять пост председателя Совета обороны.

В то время Совет обороны был лишь совещательным органом, созданным президентом Стольбергом еще в 1924 году для каких-то известных только ему целей. У Совета не было права выступать с какими бы то ни было инициативами или свободно собираться на заседания, также этот орган не нес никакой ответственности. Членами его были министр обороны, выступавший в качестве председателя, командующий армией, начальник генштаба, командующий шюцкором, а также два избираемых члена, полномочия которых определял президент сроком на два года.

Конечно же, Маннергейм ни за что не согласился бы занять пост председателя такого аморфного органа, и он предложил обновить его.

Новый Совет обороны был создан 11 марта 1931 года. Теперь его председателя назначал только президент и только из состава Совета обороны, в который могли входить лишь военные. Маннергейм никогда не терпел демократии в армии. Собираться Совет должен был по требованию председателя, а не президента. И самое главное — новый Совет был уполномочен готовить предложения по повышению боеготовности страны.

Таким образом, Маннергейм создал для себя военную организацию, которая практически ни от кого не зависела. Шаг за шагом он закреплял за собой все новые полномочия и завоевывал власть.

В 1933 году Свинхувуд вынес решение, согласно которому Маннергейм получал право отдавать главнокомандующему директивы относительно оперативных подготовительных мероприятий на случай войны, а также директивы по планированию и организации работ, необходимых для оборонной готовности страны.

В скором времени Маннергейм потребовал от правительства предоставить самим военным решать вопросы технического снабжения армии. Новый председатель Совета обороны детально изучал технические проблемы армии, интересовался последними новинками в области вооружения. Он лично принимал участие в покупке самолетов для военно-воздушных сил.

Для того чтобы перевооружать, укреплять и обучать армию, нужны были средства. Как только Маннергейм вступил в должность председателя обновленного Совета обороны, он сразу же начал бороться с правительством, которое в связи с экономическим кризисом существенно урезало бюджет военных за повышение ассигнований на военные нужды.

Линия Маннергейма

С приходом Маннергейма в Совет обороны возобновилось строительство линии оборонительных укреплений между Ладожским озером и Финским заливом, более известной как «линия Маннергейма». В своих мемуарах Маннергейм пишет: «Осмотренные мной несколько десятков пулеметных гнезд и артиллерийских позиций, которые были выстроены в начале 20-х годов в качестве основы оборонительной линии, по своей конструкции были непригодными, да и расположены они были неудачно. Поскольку они не поддерживались в порядке, большая часть оборудования пришла в негодность, так же как и значительная часть заграждений из колючей проволоки. Оборонительные устройства, естественно, не представляли собой какой-либо единой системы».

Это было в 1931 году. К началу Зимней войны эти разрозненные оборонительные устройства представляли собой мощнейшее фортификационное сооружение.

Непосредственно всеми работами руководили генералы Энкелль и Сарлин.

Но главным «инженером» была сама природа. Огромные лесные массивы, десятки озер и речушек с болотистыми либо каменистыми берегами — все это являлось препятствием для любого вражеского вторжения. Строителям оставалось лишь определить «дыры» в созданных природой укреплениях и заткнуть их соответствующими «заплатками».

В роли таких «заплаток» выступили доты первого (1929–1937) и второго (1938–1939) поколений. Доты первого поколения являли собой одноэтажные пулеметные точки. Если же говорить о дотах второго поколения, то каждый из них равнялся маленькой крепости и обходился казне в миллион финских марок.

Один из советских участников русско-финской войны следующим образом описывал одну из этих махин: «Огромное серое сооружение около 40 метров в длину, почти невидимое, настолько оно походило на один из многих валунов, уходило вниз на два этажа. Стены его достигали в толщину 2 метров отлично армированного бетона. Шесть амбразур, две из которых были орудийными, позволяли вести круговой обстрел. Амбразуры прикрывались броневыми заслонками толщиной 40 мм. Помимо этого над дотом возвышались две вращающиеся броневые башни, толщина брони которых достигала 75 миллиметров… Даже 1,5 тонны тола, взорванные саперами на его крыше, не уничтожили финского чудовища, а только оторвали от него левую часть…»

Промежутки между дотами перекрывались окопами и блиндажами, перед которыми находились минные поля и противотанковые заграждения. И это только главная оборонительная позиция! А ведь перед ней лежало еще несколько километров «предполья» с лесными завалами, минными полями и проволочными заграждениями, за которыми укрывались егерские отряды. Кроме того, за главной позицией располагались еще две, послабее, и оборонительная линия, прикрывавшая главный город Карельского перешейка — Выборг.

Перед большой войной

В 1936 году Маннергейм, получивший к тому времени чин фельдмаршала, сославшись на пошатнувшееся здоровье, попросил президента освободить его с поста председателя Совета обороны. И хотя Свинхувуд возражал, Маннергейм не изменил своего решения и уехал во второе путешествие по Индии. В то время как он любовался звездами тропиков, в далекой Европе умерла его бывшая жена.

Маннергейм вернулся на родину в канун своего 70-летия. К этому времени полномочия Свинхувуда закончились, и президентом был избран Кюэсти Каллио, о котором Маннергейм всегда отзывался с большим уважением. Каллио предложил фельдмаршалу занять оставленный им пост председателя Совета обороны. Маннергейм согласился.

Юбилей отпраздновали с большой помпой. После торжеств фельдмаршал отправил около 2 тысяч благодарственных писем, для чего ему пришлось нанять трех машинисток и одного секретаря, которые трудились не покладая рук целый месяц. Затем фельдмаршал вернулся к своей работе в Совете обороны.

У Маннергейма не оставалось сомнений, что война вот-вот начнется, и Финляндии не удастся остаться в стороне. Военно-экономический отдел Совета обороны составил программу по укреплению обороноспособности страны. На реализацию этой программы Маннергейм запросил у правительства около 3 миллионов марок. Средства были выделены почти без задержки. К этому времени и в правительстве стали понимать, что, хотя официальная внешняя политика Финляндии и строилась на позиции нейтралитета в случае международного конфликта, это не давало практически никаких гарантий. Последующие события 1938–1939 годов, когда Советский Союз начал энергично и настойчиво вести переговоры с правительством Финляндии о передачи России стратегически важных территорий, только подтвердили прогнозы фельдмаршала.

В ноябре 1939 года Маннергейм начал упаковывать вещи и освобождать свой дом. На стенах остались лишь пустые рамы — картины были вынуты, свернуты в рулоны и вывезены в надежное место. У 72-летнего фельдмаршала стали сдавать нервы. 25 ноября он составил меморандум по поводу фундаментальных недостатков в области обороны Финляндии и сообщил, что уходит в отставку. Маннергейм намеревался уехать на Аляску по приглашению американского адвоката Смита, с которым он познакомился во время своего путешествия в Индии. Однако фельдмаршал не устоял перед настойчивыми просьбами президента и правительства.

Маннергейм забрал прошение об отставке, а через 5 дней советские самолеты уже бомбили столицу Финляндии.

Самые трудные годы

Главнокомандующий

Зимняя война, которая длилась всего 105 дней, стала предметом особой гордости фельдмаршала Маннергейма. И хотя в результате этого поистине кровопролитного сражения Финляндия лишилась значительной части своей территории, армии Маннергейма все же удалось сохранить независимость страны и помешать планам Сталина привести к власти «Народное правительство демократической республики Финляндии» под председательством финского коммуниста Куусинена.

Разразившаяся война оказала, как ни странно, благотворное влияние на одинокого и склонного к депрессии Маннергейма. Первые разрывы авиационных бомб словно очистили его от того гнетущего чувства, с которым Маннергейм жил последние годы под постоянным прессом нависшей угрозы, разбудили в нем энергичного и решительного полководца. В Министерстве обороны, куда фельдмаршал прибыл в первый же день войны, все были поражены его оптимизму и бодрости.

«Господин министр, — отчеканил Маннергейм, — я явился, чтобы возложить на себя столь часто упоминавшиеся обязанности главнокомандующего».

Старый вояка вновь был в привычном амплуа. Он шутил и смеялся, чем приводил в недоумение не на шутку перепугавшихся первых лиц страны. Возможно, такое бодрое настроение, в котором Маннергейм находился первые дни войны, объяснялось тайным удовлетворением, тем, что все его пророчества о гибели мира — которым никто не хотел верить! — оправдались. Между тем правительство Финляндии бездействовало. Министр Таннер, например, наблюдая из окна своего дома, как на город сыплются советские бомбы, отказывался верить, что это настоящая война, и твердил о войне нервов, доведенной до кульминации. А министр иностранных дел Эркко и вовсе впал в панику: ему привиделось, что русские канонерки подходят к столице с моря. Потеряв голову, министр просто сбежал из страны.

Вдоволь насмеявшись над трусливыми чиновниками, Маннергейм 3 декабря выехал в Миккеле, где размещалась его Ставка. Но вскоре и главнокомандующему стало не до смеха.

Финны сражаются

Штурм линии Маннергейма начался 2 декабря 1939 года. Советским дивизиям Северо-Западного фронта под командованием Кирилла Афанасьевича Мерецкова противостояла армия Карельского перешейка, возглавляемая генералом Эстерманом и включавшая в себя большую часть всех находившихся под ружьем финских военнослужащих.

В первые же дни боев выяснилось, что советские рода войск практически не умеют взаимодействовать друг с другом. Русская авиация бомбила свою же пехоту; пехота, в свою очередь, не успевала прийти на помощь танкистам. Пропуская через позиции, а затем отсекая советские моторизованные части, финны уничтожали их буквально до последней машины при помощи бутылок с зажигательной смесью.

Бездарность и самонадеянность советского командования привели к тому, что к середине декабря, неся огромные потери, русские войска стали откатываться назад, сдавая с таким трудом завоеванные плацдармы.

Еще 11 декабря генерал Эстерман предлагал Маннергейму перейти в контрнаступление главными силами 2-го армейского корпуса на фронте шириной примерно 45 километров. Взвесив все «за» и «против», Маннергейм отклонил предложение генерала. Но после того как удалось остановить наступление на Выборг, фельдмаршал уступил настойчивым просьбам командующего армии. 23 декабря в 6.30 утра 5 финских дивизий пошли в атаку. А уже через несколько часов верховный главнокомандующий понял, что совершил ошибку, и отдал приказ прекратить наступление. Впоследствии он ссылался на отсутствие связи, в результате чего артиллерия не могла эффективно взаимодействовать с пехотой.

После месяца кровопролитных боев противники перешли к позиционной войне. Маннергейм снова впал в глубокую депрессию — ожидание было для него слишком утомительным.

Только в начале февраля 1940 года, подтянув резервы, советские войска вновь перешли в наступление по всему Карельскому перешейку. К тому времени Мерецкова сменил маршал Тимошенко. Как пишет в своих мемуарах Маннергейм, «русские теперь научились «оркестровке взаимодействия» между различными родами войск».

Перед решающим наступлением советские самолеты старательно бомбили оборонительные укрепления финнов, причем в унисон с авиацией действовала и артиллерия. Тогда же началось и прощупывание слабых мест в финской обороне. На одном из участков бойцы 100-й дивизии стремительным рывком смогли преодолеть проволочные заграждения и окружили одну из огневых точек. Зарывшись в землю, они продержались до темноты, когда присоединившиеся к ним саперы заложили несколько зарядов и взорвали часть дота. На следующее утро оставшаяся часть укрепления была сметена ураганным огнем советской артиллерии…

За этим первым взорванным дотом последовали другие. Правда, взятие каждой из маленьких крепостей стоило огромных потерь, причем на одного убитого финна приходилось по 7—10 советских военнослужащих. И все же советские войска медленно, но уверенно «прогрызали» линию Маннергейма.

В ночь на 14 февраля фельдмаршал лично выезжал на передовую в расположение командного пункта 2-го армейского корпуса под Выборгом, где находился генерал Эстерман, и, оценив ситуацию на месте, разрешил командующему отвести войска на промежуточную линию.

«Щит Финляндии» дал трещину, и 17 февраля финская армия начала отход с главной позиции. Генерал-лейтенант Эстерман сдал командование генерал-майору Хейнриксу, которому Маннергейм тут же присвоил звание генерал-лейтенанта. Но это уже ничего не меняло. К началу марта советские части прорвали вторую и третью оборонительные полосы и вышли на подступы к самому Выборгу. Однако взять город с ходу не удалось, и тогда Мерецков предложил обойти его по льду Ботнического залива.

Генералу Хейнриксу пришлось задействовать все свои резервы, и советский десант был уничтожен до последнего человека. Мерецков попытался обойти город с северо-запада, но финны открыли шлюзы и затопили прилегающую территорию.

Победа или поражение?

Последние дни войны стали тяжелым испытанием для Маннергейма. Потери неуклонно росли, а резервов практически не осталось. Солдаты вымотались, оружие приходило в негодность. Верховный знал, что в Москве уже идут переговоры о заключении мира, и просил своих командиров держаться за каждый клочок земли до последнего.

И когда 13 марта 1940 года мир наконец-то был заключен, Маннергейм сказал, что, продлись война еще несколько дней, и финская армия не выдержала бы.

В тот же день верховный главнокомандующий финской армии разразился пространным приказом по армии, но, как признавал сам Маннергейм, это было его обращением ко всему финскому народу. Приказ зачитали по радио и вывесили на стенах всех церквей страны. Гордость переполняла фельдмаршала, она вдохновила его на создание жемчужины ораторского искусства:

«Солдаты славной армии Финляндии!

Между нашей страной и Советским Союзом заключен суровый мир, передавший Советскому Союзу почти каждое поле боя, на котором вы проливали свою кровь во имя всего того, что для вас дорого и свято.

Вы не хотели войны, вы любили мир, работу и прогресс, но вас вынудили сражаться, и вы выполнили огромный труд, который золотыми буквами будет вписан в летопись истории.

Более 15 тысяч из тех, кто отправился, воевать, не увидят больше своего дома, а сколько таких, кто навсегда потерял способность трудиться! Но вы тоже наносили сильные удары, и если сейчас две сотни тысяч ваших противников спят вечным сном под ледяным покровом или невидящим взглядом смотрят на наше звездное небо, то в этом не ваша вина. Вы не испытывали к ним ненависти, не желали им ничего плохого. Вы лишь следовали жестким законам войны: убить или самому быть убитым.

Солдаты! Я сражался на многих полях, но не видел еще воинов, которые могли бы сравниться с вами. Я горжусь вами так же, как если бы вы были моими детьми, горжусь воинами северной тундры, горжусь бойцами равнин провинции Похьянмаа, лесов Карелии, улыбчивых коммун Саво, плодородных нив в Хяме и Сатакунта, шумных березовых рощ в Усима и Варсинайс-Суоми. Я одинаково горжусь жертвами, которые принесли на алтарь Отечества простой парень из крестьянской избы, заводской рабочий и богатый человек…».

В своих мемуарах Маннергейм дотошнейшим образом описал каждое сражение этой трехмесячной войны: сколько с каждой из сторон было задействовано войск, какое у кого было вооружение, и каково было его количество. Он подсчитал, сколько было убито и захвачено в плен советских солдат и офицеров, дал полный перечень трофеев и сопоставил все это с потерями финской армии. Поистине, его переполняли гордость и восхищение финскими воинами.

Союз с Гитлером

В стране воцарился мир, пришла пора снова возложить обязанности главнокомандующего на президента. Но Маннергейм не спешил — он понимал, что, по сути, мира никакого нет. Уже 22 марта 1940 года, спустя лишь 9 дней после окончания войны, Маннергейм вызвал к себе ближайших генералов, чтобы обсудить с ними вопросы строительства укреплений вдоль новой границы. На полу была разложена большая карта. Маннергейм изучил все возможные альтернативы и теперь хотел выслушать мнение генералитета. После долгой беседы фельдмаршал решил, что в первую очередь необходимо укрепить узкий пролив между Финским заливом и Большим Сайменским озером, возведя там бетонные бункеры.

Затем Маннергейм произвел некоторые кадровые перестановки. На должность начальника Генерального штаба был назначен генерал Хейнрикс, которого Маннергейм сразу же откровенно предупредил, что не собирается предоставлять начальнику Генерального штаба исключительного права на ведение разведывательной службы и оперативного планирования. «Я не хочу оказаться заложником одного человека, — заявил фельдмаршал. — Я должен иметь возможность вести переговоры и советоваться с кем угодно, независимо от того, работает ли этот человек в штабе или нет, а потом делать собственные выводы. Но, разумеется, присутствовать на этих совещаниях и переговорах начальнику Генерального штаба никак не возбраняется, если у него появится такое желание».

Хейнрикс был в недоумении от такого назначения. Он так и не понял, каково будет распределение обязанностей.

Но если Хейнрикс был в замешательстве от действий Маннергейма, то президент Каллио просто перепугался. По сути, в Финляндии теперь было два правительства: одно — в президентском дворце на площади Кауппатори, чья власть не выходила за пределы города, другое — на улице Хёгбергсгатан в здании Генерального штаба, где работал Маннергейм. Это двоевластие закончилось весьма драматично.

К концу лета 1940 года Германия стала искать контактов с Финляндией. Но Гитлер не верил ни демократии, ни парламенту, ни парламентскому правительству, зато он доверял Герингу. А тот, в свою очередь, был на короткой ноге с Маннергеймом. Они познакомились еще в 1934 году, когда председатель Совета обороны приезжал в Берлин по вопросам вооружения.

В середине августа Геринг связался с Маннергеймом и предложил сделку: Финляндия разрешает транспортировку немецких грузов в Норвегию через свою территорию, а взамен получает военное снаряжение из Германии. Маннергейм заикнулся, что решение таких вопросов не в его компетенции, на что Геринг попросил его ни с кем из правительства и политиков этот вопрос не обсуждать. Дальше начинается почти детективная история. Маннергейм утверждает, что все равно изложил предложение Геринга премьер-министру Рюти, который на тот момент исполнял обязанности президента по причине сердечного приступа у Каллио. Но Рюти на послевоенном суде военных преступников клялся, что Маннергейм его об этом не информировал. Рюти, скорее всего, лгал, так как после войны в Берлине были найдены документы, доказывающие его информированность. Как бы то ни было, но немецкие грузы и войска стали регулярно перевозиться через финскую территорию без ведома парламента, правительства и президента. Судя по всему, какая-то информация все же доходила до Каллио, и это окончательно подкосило и так пошатнувшееся здоровье президента; в ноябре 1940 года он вынужден был подать в отставку, передав полномочия Рюти. Но на этом история не закончилась. Через месяц после отставки решено было отправить Каллио на лечение. На вокзале в Хельсинки были организованы церемониальные проводы, приехали все члены правительства и Маннергейм. Во время обхода почетного караула экс-президент вдруг стал падать, его подхватили и отнесли в вагон. Подоспевший врач смог только констатировать смерть от очередного сердечно приступа.

С осени 1940 года Маннергейм через Геринга регулярно общался с руководством Германии. В феврале 1941 года по приглашению Генерального штаба Германии генерал Хейнрикс выехал в Берлин с докладом о Зимней войне. Выслушав докладчика, начальник Генштаба Германии генерал Гальдер как бы мимоходом заметил, что Финляндия и Германия еще раз, как и в 1918 году, могли бы сражаться вместе, и что естественной задачей финской армии было бы наступление на Ленинград. Маннергейм пишет, что генерал Хейнрикс резко отверг это предложение. Вообще, Маннергейм всячески старался отмежеваться от всего, что было связано с фашистской Германией. Когда весной 1941 года в Финляндии был сформирован добровольческий батальон СС для отправки в Германию, то правительство и военное ведомство поспешили заявить, что это творчество народных масс. Конечно, можно предположить, что горячим финским парням просто не терпелось взять реванш у беспардонного агрессивного соседа, тем более что к этому времени стал очевиден назревающий кризис в советско-германских отношениях. Но весьма сомнительно, что эта частная инициатива могла зайти так далеко без поддержки официальных структур. Возможно, что в душе Маннергейма вновь зашевелилась его неосуществленная мечта о крестовом походе на Петербург.

В конце мая Маннергейм направил в Германию военную делегацию во главе с начальником Генштаба генералом Хейнриксом. Делегацию приняли генерал фельдмаршал Кейтель и генерал Йодль. Немцы напрямую предложили финнам участвовать в войне против большевистского режима, вероятность которой почти не вызывала сомнений. Хейнрикс выслушал предложения немецких генералов и ответил, что не уполномочен давать каких-либо обещаний, но заверил немецких коллег, что если Советский Союз нападет на Финляндию, она будет защищаться.

«Война-продолжение»

К лету 1941 года Маннергейму стали докладывать, что русские сосредотачивают на границе крупные военные силы. Маннергейм вспомнил слова Сталина, произнесенные еще осенью 1939 года: «Хорошо понимаю, что вы хотите остаться нейтральными, но уверяю вас, что это невозможно. Великие державы не позволят».

17 июня Маннергейм отдал приказ о мобилизации всей полевой армии. Из приграничных районов было эвакуировано около 60 тысяч человек и перевезено в глубь страны. Войска получили приказ избегать любых действий, какие могли бы дать русским повод для нападения.

Но 22 июня, после того как Германия начала военные действия против Советского Союза и ровно в 6 часов утра по радио было передано заявление Гитлера о том, что финские и германские войска стоят бок о бок на побережье Северного Ледовитого океана, защищая финскую землю, ни о каком нейтралитете речи уже не могло идти.

25 июня военно-воздушные силы СССР начали широкомасштабные налеты на города Южной и Северной Финляндии, в том числе на Хельсинки и Турку. В этот же день верховный главнокомандующий финской армии в очередной раз перевел свою Ставку в Миккели.

Еще со времен Зимней войны ставку рассредоточили на огромной территории за пределами города. Маннергейм, в целях безопасности, жил в разных местах, но каждое утро он появлялся на своем рабочем месте в учительской Центральной школы, где сидел до полуночи, а иногда и позднее.

В свои 74 года фельдмаршал был в поразительно хорошей форме. Он регулярно совершал 1,5-часовые прогулки верхом. Пищу принимал всегда в одно и то же время: обед — с 12.30 до 14.00, ужин — с 19.30 до 21.00. После обеда Маннергейм два часа дремал в большом кресле в кабинете в обществе чучела совы и бюста Рунеберга, стоявшего на подоконнике рядом с письменным столом фельдмаршала.

В быту Маннергейм был действительно очень скромен. И к своей персоне он не относился с такой рьяной щепетильностью, как это принято у политиков, занимающих столь высокий пост. Немцев, в частности, удивляло, что главнокомандующий прогуливается по городу и ездит верхом в его окрестностях в обществе одного лишь адъютанта. Маннергейм пользовался общей парикмахерской, откуда никому не приходило в голову удалять обычных клиентов, и кто угодно мог оказаться в кресле рядом с фельдмаршалом.

Ленинград и Карелия

Итак, сидя в своем кабинете в Центральной школе, Маннергейм разрабатывал план военных действий по возврату потерянных в ходе Зимней войны территорий.

Вместо наступления на Карельском перешейке, что предлагали другие генералы, главнокомандующий решил действовать более осмотрительно. Он был уверен: начни финская армия сразу наступать на перешейке, советское командование решит, что целью этого наступления является Ленинград, и, сконцентрировав превосходящие силы, нанесет сокрушительный контрудар. На помощь немецких войск в то время рассчитывать не приходилось — слишком далеко они находились. По плану Маннергейма военные действия следовало разделить на три основные стадии: сначала освобождение Ладожской Карелии, затем — возвращение Карельского перешейка, а потом — продвижение в глубь территории Восточной Карелии.

Для нанесения первого удара севернее Ладоги была сформирована Карельская армия численностью около 100 тысяч человек. Командование новым соединением было поручено начальнику Генштаба генералу Хейнриксу. К Карельской армии присоединилась прибывшая из Норвегии немецкая дивизия под командованием генерал-лейтенанта Энгельбрехта.

10 июля генерал Хейнрикс начал свое наступление. Преодолевая упорное сопротивление, финской армии удалось выйти на рубежи границы 1939 года, захватив населенный пункт Салми. После чего Маннергейм приостановил наступление и начал выдавливать советские войска с левого фланга, используя для этого немецкую дивизию. Боясь окружения, русские спешно отступили.

Одновременно с боями в Ладожской Карелии 31 июля началось наступление финской армии и на Карельском перешейке. Здесь действовал 2-й армейский корпус генерал-майора Лаатикайнена. Прорвав оборону, войска корпуса 8 августа вышли к берегам Ладожского озера.

Тем временем Карельская армия продолжала операцию по захвату города Сортавалы и территорий, расположенных к западу от него. Овладеть городом удалось 16 августа. Маннергейм констатировал, что первая часть его плана выполнена — Ладожская Карелия была освобождена.

В это время немцы силами четырех дивизий, прибывших в Финляндию из Норвегии, начали наступление на Мурманск. Военное руководство Германии неоднократно намекало Маннергейму, что ему следовало бы взять на себя и командование немецкими войсками, которые вели военные действия на территории Финляндии. Но фельдмаршал всячески уходил от принятия подобного решения. Он понимал, что тогда-то уж точно окажется под колпаком у Гитлера.

Маннергейм для начала пытался выполнить задачу-минимум — отвоевать территории, потерянные Финляндией во время Зимней войны, и постараться сделать это своими силами.

Уже 23 августа правый фланг 4-го финского армейского корпуса вышел к западному берегу Выборгского залива, а левый — к северным окраинам Выборга. Одновременно с плацдарма 2-го армейского корпуса через реку Вуоксу была переправлена легкая бригада, которая подошла к городу с восточной стороны. Здесь советские войска контрнаступлением попытались вытеснить финнов обратно за Вуоксу, но сами оказались в окружении и, неся большие потери, лишь неделю спустя смогли вырваться из западни.

29 августа части 4-го финского армейского корпуса вошли в Выборг, а 2 сентября советские войска были оттеснены за старую государственную границу и в восточной части Карельского перешейка. Таким образом, в результате длившейся целый месяц операции Финляндии был возвращен весь Карельский перешеек.

Видя, как успешно действуют финские войска, военное руководство Германии в лице генерал-фельдмаршала Кейтеля предложило Маннергейму не останавливаться на восстановлении старых государственных границ Финляндии, а идти на Ленинград одновременно с немецкими войсками, наступающими с юга. Спустя 20 с лишним лет у Маннергейма наконец-то появилась возможность осуществить свою мечту о похоже на бывшую столицу бывшей Российской империи. Но эго уже был не тот Маннергейм, да и сотрудничество с немцами ему было совсем не по душе. Он попросил президента Рюти приехать к нему в Ставку для совещания. Когда президент прибыл, Маннергейм изложил ему предложение немцев и заявил, что наступление на Ленинград считает нецелесообразным. Президент согласился.

Получив отказ, немцы еще раз попытались склонить Маннергейма к наступлению, прислав к нему в Ставку генерала Йодля — доверенное лицо Кейтеля. Но фельдмаршал был непреклонен. В какой-то момент Йодль, который получил от своего шефа строгие инструкции, не сдержался и воскликнул:

— Да сделайте хоть что-нибудь для демонстрации доброй воли!

Понимая, что теперь немцы так просто с него не слезут, тем более что Финляндия в тот момент нуждалась в продовольствии и рассчитывала получить 15 тысяч тонн зерна от Германии, Маннергейм пообещал рассмотреть вопрос о наступлении на северные окраины Ленинграда.

Почему же Маннергейм так противился более тесному военному сотрудничеству с фашистской Германией? Судя по всему, фельдмаршал, как человек крайне прагматичный, взвесив все «за» и «против», пришел к выводу, что дело захвата Ленинграда — слишком хлопотное, да и неприятное, если принять в расчет планы Гитлера сравнять колыбель революции с землей. Все же Маннергейм был воином старого поколения, и участие в карательных операциях его не прельщало. К тому же он всегда смотрел в будущее. Любая война имеет свойство заканчиваться, и тогда наступает время мирного сосуществования. Как будут выглядеть действия Финляндии в глазах других мировых держав? И Маннергейм решил ограничиться захватом советских территорий только в Восточной Карелии. Здесь, по его мнению, у него было полное алиби: «Там мы не угрожали ни Ленинграду, ни Мурманской магистрали, — пишет Маннергейм. — Захват Восточной Карелии нужен был для того, чтобы не дать противнику с построенных здесь опорных баз перенести войну на территорию Финляндии».

27 августа, в соответствии с принятым решением, Маннергейм отдал приказ Карельской армии продолжать наступление. Планомерно осуществляя намеченные цели, к 1 октября 1941 года финские войска овладели столицей Карельской советской республики Петрозаводском. Обрадованные финны тут же дали завоеванному городу новое название — Яанислинн (Онежская крепость). Но осторожный Маннергейм и тут своим приказом предусмотрительно отменил переименование.

Захват Восточной Карелии продолжался, и к концу октября финнами был взят город Медвежьегорск.

К этому времени Англия, однажды уже требовавшая от Финляндии отвести войска на границы 1939 года, снова прислала ноту ультимативного характера, требуя до 5 декабря прекратить операцию. Кроме того, Маннергейм получил личную телеграмму от премьер-министра Уинстона Черчилля, в которой великий джентльмен сообщал фельдмаршалу о той досадной неприятности, что ждет их обоих в случае, если финские войска не найдут возможным остановить свое продвижение в глубь территории Советского Союза и не прекратят военные действия. Во-первых, Англия будет вынуждена объявить Финляндии войну. Во-вторых, для финнов будет зарезервировано место на скамье подсудимых рядом с побежденными нацистами.

Маннергейм телеграфировал в ответ, что и его досада не знает границ, но он не может остановить операции до тех пор, пока не посчитает, что безопасность страны обеспечена.

6 декабря 1941 года Маннергейм все же приказал своим войскам остановить наступление.

Но слово джентльмена — закон. И 6 декабря Англия объявила войну Финляндии.

Военные действия на советско-финском фронте заморозились в прямом и переносном смысле. Начавшиеся морозы заставили войска перейти к позиционной войне. Равновесие нарушилось в марте 1942 года, когда Маннергейм решился захватить остров Гогланд, мотивируя это тем, что там можно будет расположить важную для обороны столицы Финляндии наблюдательную станцию.

Штурм начался 27 марта в 3.30 утра. Остров защищали всего около 600 красноармейцев. После ожесточенного боя, продолжавшегося больше двух дней, финны захватили остров.

Дипломатические любезности

Если визиты немецких эмиссаров в Ставку доставляли главнокомандующему утомительное напряжение и досаду, то посещениям шведского принца Густава Адольфа Маннергейм был всегда искренне рад.

17 марта, как раз в то время, когда в Ставке разрабатывался план по захвату острова Гогланд, приехал принц, чтобы по поручению короля Швеции вручить Маннергейму меч Большого Креста рыцарского Ордена меченосцев. Фельдмаршал устроил в честь гостя неформальный ужин, во время которого заметил, что такую награду не получал ни один воин после Наполеона.

Неожиданный и интригующий подарок Маннергейм получил в день своего 75-летия — 4 июня 1942 года. Главнокомандующий решил отметить день рождения на фронте: во-первых, чтобы избежать официальных торжеств, во-вторых — это еще выше подняло бы фельдмаршала в глазах его солдат, которые увидели бы, что их командир — вместе с ними в холодных окопах.

Однако президент Рюти тоже не хотел отрываться от народных масс и заявил, что все равно примет участие в праздновании дня рождения своего верховного главнокомандующего, где бы оно ни состоялось. Тогда Маннергейм решил принять высоких гостей на мысе, вдающемся в озеро Сайма. Там была проложена ветка железной дороги, по которой и должны были доставить гостей. Праздничный обед собирались накрыть в двух сцепленных вагонах-ресторанах.

Вечером 3 июня Маннергейм неожиданно получил от первого адъютанта рейхсканцлера Гитлера генерала Шмидта информацию, что фюрер намерен прибыть самолетом в Финляндию, чтобы лично поздравить именинника. И еще Гитлер просил передать Маннергейму, чтобы тот не менял намеченной программы.

С утра Маннергейм принимал поздравления соотечественников и ждал прибытия рейхсканцлера. Самолет Гитлера приземлился на аэродроме Иммола в точно назначенное время. Там его встретил президент Рюти и на машине препроводил на мыс озера Сайма.

Праздничный обед начался в 13.15. Гитлер пил только минеральную воду и ел исключительно вегетарианскую пищу — суп из спаржи, овощной пудинг и фруктовый салат.

В обществе Гитлера Маннергейм вел себя корректно и сдержанно. В вагоне-салоне, куда они удалились, чтобы побеседовать с глазу на глаз, их разговор был тайно записан. Гитлер оживленно разглагольствовал об огромном военном потенциале Советского Союза — количество уничтоженных советских танков достигло 24 тысяч. (Судя по всему, Гитлера поразила невероятная мощь военной промышленности СССР, раз она могла так быстро наверстывать огромные потери, которые несли советские бронетанковые войска. Или же таким хитрым способом фюрер решил похвастаться перед Маннергеймом эффективностью своей собственной армии, уничтожившей такое дикое количество советских танков.) Маннергейм лишь вторил собеседнику, выражая своими репликами или изумление, или ужас.

Гитлер провел в Финляндии всего 6 часов 15 минут и, к великому облегчению и Маннергейма, и правительства Финляндии, улетел, не выдвинув никаких требований. Потом Маннергейм наводил справки у своих знакомых в Швеции, которые лично знали Гитлера, о причинах, побудивших рейхсканцлера приехать в Финляндию. Ему ответили, что Гитлер высоко ценил Маннергейма и испытывал к нему большое уважение. Маннергейм посчитал это объяснение слишком приятным, чтобы быть правдой.

Визит Гитлера на день рождения Маннергейма не остался незамеченным в мире. Министерство иностранных дел США выразило свое беспокойство послу Финляндии, опасаясь, что фашистский лидер прибыл требовать от финнов захватить Сороку — стратегически важный пункт на Мурманской железной дороге, по которой с Запада шла помощь Советскому Союзу.

Несмотря на ревнивое отношение западных держав к близким сношениям Финляндии и Германии, через месяц Маннергейм нанес ответный визит Гитлеру. Рейхсканцлер прислал за фельдмаршалом свой личный самолет. Маннергейм привез в подарок Гитлеру обычный автомат «Суоми», чем очень порадовал фюрера. За время визита Гитлер снова не коснулся больных вопросов о совместных операциях против Ленинграда и Мурманской железной дороги.

Напоследок Маннергейм посетил Геринга в его поместье Каринхалль. Теперь это был уже не тот Геринг, с которым Маннергейм охотился в 1934 году. Верховный главнокомандующий ВВС Германии жил, как персидский шах, окруженный роскошью и награбленными богатствами. Подарив Маннергейму ящик самого лучшего французского шампанского, Геринг похвастался, что у него в подвалах припасено 35 тысяч бутылок для повседневных нужд, так что он не намерен скучать до конца жизни.

После возвращения Маннергейма из Германии Соединенные штаты закрыли свое консульство в Финляндии и потребовали от нее сделать то же самое в США.

Как ни пытался Маннергейм держаться в стороне от немцев, отношения между двумя странами становились все теснее. Не успел фельдмаршал стряхнуть со своих сапог немецкую пыль, как к нему в Ставку прибыл шеф войск СС и гестапо Гиммлер. Это был тоже визит вежливости, и никакие военные вопросы не обсуждались. Гиммлер был в окружении высокопоставленных офицеров СС, молодость которых показалась Маннергейму диссонирующей с их высокими чинами. Главный гестаповец похвастался новым противотанковым оружием, которое скоро появится в немецкой армии и станет настоящим ужасом для любой бронетехники.

Затишье перед бурей

Вскоре Маннергейму стали понятны причины любезностей со стороны первых лиц Германии. Немцы планировали на середину сентября операцию по захвату Ленинграда. Расправившись с Севастополем, они стали концентрировать войска на севере.

Но запланированного наступления на Ленинград в 1942 году не состоялось. Общая военная ситуация стала принимать для немцев угрожающий характер. 19 ноября советские войска перешли в контрнаступление под Сталинградом, и уже 23 ноября 6-я армия немцев оказалась в кольце окружения.

Начало 1943 года Маннергейм встречал с тревогой. А после того как в январе советским войскам удалось разорвать кольцо вокруг Ленинграда, и Карельский фронт утратил характер второй линии обороны, став передовой, фельдмаршал понял, что время конных прогулок и сладкого послеобеденного сна закончилось.

3 февраля, то есть на следующий день после того, как Паулюс сдался под Сталинградом, в Ставку к Маннергейму спешно приехали президент Рюти, премьер-министр Раннгелл, а также министры Вальден и Таннер. Маннергейм заявил собравшимся, что, похоже, силы немцев начинают иссякать. За зиму Германия и ее союзники потеряли почти 60 дивизий. Восполнить такие потери едва ли удастся. А так как судьбу Финляндии до сих пор связывали с победой германского оружия, то пора привыкать к мысли, что, возможно, в скором времени придется еще раз подписывать в Москве мирный договор.

Такой расклад поверг чиновников в ужас. Маннергейм призвал их вплотную заняться вопросом о выходе Финляндии из войны.

К этому времени подошел срок переизбрания президента. Парламентские партии стали наперебой предлагать Маннергейму быть их кандидатом, но фельдмаршал отклонил все предложения и высказался в поддержку действующего президента. 15 февраля 1943 года Ристо Рюти большинством голосов был избран президентом республики и тут же приступил к формированию нового правительства, способного достойно вывести Финляндию из большой войны.

20 марта государственный департамент США предложил в этом свое посредничество. Но когда новый министр иностранных дел Финляндии доктор Рамзай поехал в Берлин, чтобы, ссылаясь на предложение американцев, получить от немцев обещание добровольно вывести войска из Финляндии, Риббентроп ответил резким отказом и в свою очередь потребовал отвергнуть предложение Америки и подписать обязательство не заключать ни перемирия, ни мира с СССР без согласия Германии. Кроме того, в это же время посол Германии в Хельсинки потребовал от президента Рюти прибыть в Ставку Гитлера и лично сообщить рейхсканцлеру подробности контактов, которые были у Финляндии с правительством США. И когда Рюти отказался, немецкий посол демонстративно покинул Хельсинки.

Такая нервная обстановка подорвала здоровье главнокомандующего. У него началось воспаление легких, и личный врач настоял на немедленном лечении в условиях более мягкого климата.

В апреле 1943 года Маннергейм на финском военном самолете вылетел в Швейцарию. Во время перелета, который пролегал через Берлин, фельдмаршал изрядно напился. И когда его самолет, приземлившийся на военном аэродроме в Рангсдорфе, посетил генерал Талвела, работавший офицером связи в Германии, Маннергейм накричал на него, не стесняясь в выражениях, таким образом выразив свое негодование по поводу того, что тот притащил с собой немецкого майора и тем самым лишил его возможности находиться в Швейцарии инкогнито.

В Швейцарии Маннергейм жил под псевдонимом, всячески скрывая свое имя. Над псевдонимом он головы не ломал и стал господином Маргемом. Но бдительные швейцарцы быстро раскусили, кто же действительно этот господин Маргем. Его открыто приветствовали и частенько просили автограф. Господин Маргем искренне удивлялся такому живому интересу к своей персоне и расписывался на портретах фельдмаршала Маннергейма — «Маргем».

Мягкий швейцарский климат, превосходный уход врачей и благожелательная мирная атмосфера в Лугано благотворно подействовали на здоровье Маннергейма. Он окреп и набрался оптимизма. За время трехнедельного отдыха фельдмаршал не вмешивался в дела Ставки и политические дрязги. Он наслаждался мирной жизнью и утверждался в мысли, что необходимо как можно быстрее добыть ее для Финляндии.

Однако уже в конце апреля Маннергейм получил тревожные известия — правительство США сообщило, что большая часть его сотрудников готова покинуть Финляндию, что указывало на возможность разрыва дипломатических отношений.

9 мая 1943 года Маннергейм вернулся на родину, и встречавший его на аэродроме министр обороны генерал Вальден сообщил, что накануне правительство решило согласиться с требованиями Риббентропа, иначе в стране просто начнется голод.

Маннергейм на следующий же день отправился к президенту и объяснил ему, что если сейчас Финляндия свяжет себя хоть какими-нибудь обязательствами с Германией, то будущего у нее, возможно, не будет вовсе. Правительство отменило свое решение, еще до того как главнокомандующий успел вернуться в Ставку.

Маннергейм стал активно подчищать темное прошлое, чтобы обеспечить светлое будущее. В конце июня 1943 года в Финляндию прибыл в отпуск немецкий батальон СС, сформированный из финских солдат весной 1941 года. У финских эсесовцев как раз заканчивался двухгодичный контракт, и Маннергейм запретил им продлевать его. Гиммлеру пришлось расформировать батальон.

Финское правительство активно искало пути выхода страны из большой войны. Для этого нужно было найти какую-то новую силу, которая на заключительном этапе войны смогла бы умерить освободительной пыл СССР. Эту силу Маннергейм видел в американцах.

Летом 1943 года министр иностранных дел Финляндии Рамзай направил в госдепартамент США письмо, в котором заверил, что финская армия не станет выступать против американцев в том случае, если они после высадки в северной Норвегии перенесут боевые действия на территорию Финляндии.

Успехи советских войск все больше будоражили общественное мнение в Финляндии. В начале ноября социал-демократическая партия выступила с требованием самостоятельно выйти из войны. Правительство попыталось через посредничество шведской стороны снова завести разговор о мире с СССР. Из Москвы пришел ответ, что разговор может состояться, но отправной точкой будут границы 1940 года, и это самое большее, на что могут рассчитывать финны.

Маннергейм понял, что мира без войны не будет, и принялся в срочном порядке укреплять оборонительные линии на Карельском перешейке. Было решено построить новую линию обороны, так называемую ВКТ (Выборг — Купарсаари — Тайпале). Одновременно был утвержден план эвакуации из долины реки Вуоксы.

Буря

Новый 1944 год начался наступлением советских войск южнее Ленинграда. К началу февраля русские войска вышли к устью реки Нарва, а спустя несколько дней — и к Чудскому озеру. Возобновились массированные воздушные налеты советской авиации на Хельсинки и другие города республики.

Президент Рюти пригласил к себе Маннергейма и сообщил, что Америка настаивает на договоре с русскими, и шведский король лично просит фельдмаршала с этим не затягивать. Маннергейм выразил готовность ехать в Москву и более детально выяснить условия мира. Если же станет ясно, что нельзя добиться мира, гарантирующего независимость и свободу Финляндии, то тяжкое осознание этого факта, по мнению Маннергейма, толкнет народ на дальнейшую оборонительную борьбу.

25 марта государственный советник Паасикиви и министр иностранных дел Энкелль, уполномоченные правительством, выехали в столицу СССР.

Конец марта 1944 года Маннергейм провел в бесконечных совещаниях, проходивших в Ставке. Разрабатывался план эвакуации гражданского населения с Карельского перешейка.

Вернувшиеся 1 апреля из Москвы уполномоченные привезли условия мира, выдвинутые советской стороной: принять за основу переговоров границы 1940 года; в течение апреля интернировать немецкие войска, находящиеся в Финляндии; выплатить в счет репараций 600 миллионов американских долларов, поставляя на эту сумму товары в течение 5 лет.

После нескольких дней консультаций с экономическими экспертами не только Финляндии, но и Швеции, правительство вынуждено было констатировать, что может принять такие условия мира только как первоапрельскую шутку.

Но Москва не шутила. Сразу после получения отрицательного ответа на мирные инициативы заместитель министра иностранных дел СССР Вышинский выступил по радио с заявлением, что Финляндия отвергла предложения советского правительства о заключении мира, и что ответственность за последствия будет возложена на финское правительство.

Обострились отношения и с Германией. Обозлившись на то, что финны ездили в Москву, немцы прекратили поставки зерна в Финляндию. В стране стала ощущаться существенная нехватка продовольствия. Командующий вермахтом фельдмаршал Кейтель снова пригласил начальника финского Генштаба генерала Хейнрикса для обмена информацией. Маннергейм дал добро на эту поездку.

По возвращении Хейнрикс не сообщил ничего нового: немцы продолжали твердить, что спастись от большевизма Финляндия может, только сражаясь бок о бок с Германией.

В начале мая генералу Хейнриксу поступила секретная информация, что русские в районе Ленинграда сконцентрировали четыре дивизии. Но генерал не довел этой информации до верховного главнокомандующего. Окружение Маннергейма, видя, как тяжело пожилому фельдмаршалу даются эти трудные дни, решило его не расстраивать.

4 июня 1944 года в день 77-летия Маннергейма был организован праздничный обед в клубе «Энсо». Длинный стол украшали 700 тюльпанов. Журчал вмонтированный в пол фонтан. Метрдотель был одет во фрак. Гостям была предложена русская кухня — горячие закуски, суп из лососины с пирожками, седло барашка с салатом и фруктовая запеканка. Маннергейм выпивал, закусывал, слушал поздравительные речи, а в это время на 15-километровом прибрежном участке советские войска начали массированную артподготовку — грохот был слышен даже в Хельсинки. Через 5 дней советские войска перешли в крупномасштабное наступление.

10 июня 1944 года Маннергейм назвал черным днем в военной истории Финляндии. В тот день фельдмаршал сидел за обеденным столом, когда стало известно, что линия обороны прорвана. Войска в панике, солдаты дезертируют, единственный, кто еще сдерживал наступление, — 1-й егерский батальон. Краска залила щеки главнокомандующего, но он упрямо продолжал есть. Отобедав, Маннергейм отправился в Центральную школу, где занял свой кабинет.

К 15 июня Маннергейм задействовал все имеющиеся на Карельском перешейке резервы, но под напором советских войск оборона трещала по всем швам. 16 июня фельдмаршал отдал приказ войскам Карельского перешейка отойти на линию ВКТ, где было остановлено наступление русских в 1940 году.

20 июня началась новая стадия боев. Советские войска перешли в наступление в Восточной Карелии, откуда Маннергейм черпал свежие резервы. В этот же день после непродолжительного боя пал Выборг.

Маннергейм обратился за помощью к немецкому командованию и запросил несколько авиационных соединений, две общевойсковые дивизии, а также противотанковые орудия и снаряды. Немцы пошли навстречу, но потребовали гарантий, что предоставленная военная техника не попадет в «чужие руки». Такие гарантии они видели в соглашении, согласно которому финны не должны были заключать сепаратного мира с Советским Союзом.

Вечером 23 июня, когда Риббентроп находился еще в Хельсинки и ждал ответа финской стороны, правительство Финляндии получило записку из Москвы. Советское правительство предлагало Финляндии сдаться и подписать договор о мире. На этих условиях оно было согласно снова принять финскую делегацию.

Финляндия стояла перед выбором: либо сдаться русским, либо подписать соглашение с Германией и попробовать побороться за мир на более приемлемых условиях.

Несколькими днями раньше этих событий президент Рюти предлагал Маннергейму сначала занять пост премьер-министра, а когда тот отказался, то готов был и сам уйти в отставку, если фельдмаршал согласится стать его приемником. Все понимали, что в сложившейся ситуации спасти страну сможет только Маннергейм. Но главнокомандующий посчитал, что такая реорганизация преждевременна. И теперь он предложил следующий план, блестящий по своей дальновидности и хитрости.

Маннергейм посоветовал Рюти заключить соглашение с Германией, но при условии, чтобы его подписал один президент и связал бы руки себе, но не правительству и не парламенту.

«В предложенном мною виде соглашение не обязывало народ Финляндии. В случае отказа президента от своего поста Финляндия беспрепятственно могла бы действовать в соответствии с требованиями сложившейся обстановки. Какие это требования, для меня было полностью ясно».

26 июня 1944 года президент Рюти единолично подписал соглашение с Германией.

Военная помощь, полученная махинацией с «риббентроповским соглашением», помогла Маннергейму хоть на время приостановить наступление советских войск и стабилизировать оборону приблизительно на линии границы 1940 года. Теперь, по мнению Маннергейма, Финляндия была готова к выходу из войны. Настал момент смены главы государства.

Президент Финляндии

1 августа президент Рюти отказался от своего поста, и в парламент был срочно передан проект закона, согласно которому президентом республики предлагалось избрать Маннергейма. Закон единогласно приняли, и 4 августа Маннергейм принес президентскую клятву в здании риксдага. Теперь в своих руках, кроме военной власти (должность верховного главнокомандующего оставалась за Маннергеймом), он сосредоточил и всю гражданскую власть.

К 8 августа было сформировано новое правительство, главной задачей которого было добыть мир для Финляндии.

17 августа Маннергейма посетил фельдмаршал Кейтель, прибывший поздравить его от имени рейхсканцлера Гитлера со вступлением на должность главы государства. Выслушав приветственные речи, Маннергейм попросил довести до сведения рейхсканцлера, что не считает себя связанным тем договором, который прежний президент Рюти заключил с Германией. Этот договор изжил себя и не соответствуют идеям, господствующим в риксдаге.

Кейтель ответил, что не имеет полномочий вмешиваться в политику. Он человек военный, солдат и поэтому может высказываться только по военным вопросам. Далее Кейтель вручил Маннергейму Дубовый листья к его Железному Кресту.

Проводив гостя, Маннергейм затаился. Он считал, что первый шаг сделан, теперь надо ждать реакции. «Но если в ближайшие дни ничего не произойдет, — сказал президент своему правительству, — мы сделаем следующий шаг».

Судя по всему, Маннергейм надеялся, что Германия своими агрессивными действиями сама демонстративно разорвет отношения с Финляндией, освободив тем самым ее от этой необходимости.

Не дождавшись никакой реакции от Германии, Маннергейм решился действовать. 25 августа министерство иностранных дел Финляндии передало в Москву просьбу начать мирные переговоры. Ответ был получен из Москвы 29 августа. Советская сторона требовала: во-первых, немедленно разорвать дипломатические отношения с Германией, во-вторых, вывести немецкие войска из страны в течение двух недель; если немцы не пойдут на это, то следует их интернировать.

Маннергейм не без удовольствия сообщил эти условия правительству, отметив, что военные усилия минувшего лета не прошли напрасно: русские отказались от требования безоговорочной капитуляции и дают немцам шанс добровольно покинуть страну.

1 сентября Маннергейм отправил Сталину телеграмму с предложением прекратить боевые действия и одновременно написал пространное и вежливое письмо Гитлеру. Даже в такой щекотливой ситуации Маннергейм оставался джентльменом. «Вероятно, вскоре наши дороги разойдутся, — писал фельдмаршал. — Но память о немецких братьях по оружию в нашей стране будет жить. Ведь в Финляндии немцы были не представителями чужеземного ига, а помощниками и братьями по оружию». Но Гитлер, судя по всему, джентльменом не был. Он посчитал вежливость и корректность Маннергейма за слабость и предрек ему расплату за это — расстрел фельдмаршала большевиками. На письмо Гитлер не ответил.

3 сентября Советский Союз согласился на предложение Маннергейма о прекращении огня. Дальше события развивались стремительно. Ближе к утру Маннергейм принял условия перемирия, выдвинутые СССР. С самого утра радио и все газеты протрубили, что Финляндия разрывает отношения с Германией и требует вывода немецких войск из страны до 15 сентября. Тем же утром все армейские подразделения получили приказ прекратить всякие боевые действия с 8.00.

Маннергейм снарядил делегацию в Москву для детального обсуждения условий подписания мира. 7 сентября делегация прибыла в столицу СССР. К 18 сентября все условия были названы, и правительство Финляндии собралось на заседание с целью определить свое отношение к условиям русских. Вот как описывает этот момент в своих мемуарах Маннергейм:

«В моем присутствии правительство, испытывая тяжелые чувства, решило внести в парламент проект решения об утверждении условий и предоставлении полномочий для подписания перемирия. Парламент, созванный на заседание в то же утро в 7.00, без долгих разговоров утвердил проект решения».

Маннергейм выполнил свою миссию — Финляндия вышла из большой войны. Теперь нужно было приступать к восстановлению страны, возвращению торговых отношений и к запуску производственных механизмов. Правда, еще не была решена проблема с выведением немецких войск из страны. Маннергейм решил использовать старый испробованный способ — высадить десант в тылу у немцев. Операция началась 1 октября. Недавние братья по оружию теперь с ожесточением набросились друг на друга. Маннергейм даже пригласил на место ведения боев иностранных журналистов, чтобы они опровергли обвинения советской стороны, будто финны играют с немцами в поддавки: одни якобы наступают, другие якобы отступают.

К концу 1944 года финские войска почти полностью взяли инициативу в свои руки и постепенно выдавливали немцев из страны.

В последних числах декабря Маннергейм решил сложить с себя обязанности главнокомандующего, передав их генералу Эрику Хейнриксу.

Закат

В ожидании приговора

К началу 1945 года здоровье Маннергейма серьезно пошатнулось. Его мучила экзема, которая распространялась с рук на голову и затылок, а потом и вовсе перешла на лицо. К тому же осенью 1945 года у него появились сильные боли в желудке. Врачи боялись, что у президента рак. На консилиуме было решено отправить Маннергейма на лечение в Португалию.

Советская сторона в лице Жданова (председателя Союзной контрольной комиссии в Финляндии) сначала воспротивилась поездке и предложила полечить президента в Крыму, но Маннергейм отклонил приглашение, мотивируя это тем, что психологически еще не готов к такой поездке. Тогда, посоветовавшись со Сталиным, Жданов дал добро на вояж в Португалию.

Путь Маннергейма в Португалию пролегал через Стокгольм, Париж и Мадрид. Путешествовал президент в обществе своего лечащего врача — профессора Лаури Калайа и адъютанта — полковника Грёнвалля. В Мадриде Маннергейма встречали с большой помпой. В гостинице его навестил брат диктатора Франко — Николас, чтобы передать привет от каудильо. Финляндия под нажимом СССР разорвала дипломатические отношения с правительством Франко, но к Маннергейму в Испании относились, как к человеку-легенде, — ведь ему первому удалось остановить распространение коммунизма, и в этом смысле испанцы считали его предшественником и собратом Франко. Несмотря на организованный по первому разряду прием, Маннергейм отказался от встречи с Франко, объяснив это тем, что не хотел бы портить отношения Финляндии с СССР.

Из Мадрида Маннергейм улетел в Лиссабон. Он пробыл в Португалии шесть недель, излечился от воспаления легких, подлечил язву желудка, но уже на обратном пути в поезде между Мадридом и французской границей у него начался рецидив, и в Париже ему пришлось лечь в больницу.

Маннергейм провел в Париже Рождество и встречался со своей дочерью Софией. Ее жизнь произвела на президента ужасающее впечатление. Она жила в тесной комнатушке на первом этаже, загаженной целой сворой кошек, сильно болела и вела нездоровый, почти безрассудный образ жизни. Дни проводила в обществе подруг-эмигранток в какой-то дешевой забегаловке, поглощая плохое вино. Маннергейм все удивлялся, почему же она не обратилась к нему.

В Стокгольме Маннергейм вдруг занервничал — он стал подозревать, что в его отсутствие в Финляндии против него сложился заговор. За время всей поездки не было почти никакой почты. А когда он увидел, что вместе с ним на пароход садится большая группа советских офицеров, то перепугался не на шутку.

Сразу по прибытии в Хельсинки президент лег в больницу Красного Креста, где провел три недели. Никакого участия в управлении государства он не принимал, а когда его посетил премьер-министр Паасикиви, исполняющий обязанности президента, и поинтересовался, что тот намерен делать, Маннергейм ушел от ответа. Паасикиви вспылил и пригрозил, что подаст в отставку, так как две должности ему не потянуть.

Маннергейм медлил. Судя по всему, он боялся, что, покинув пост президента, лишится неприкосновенности, и его привлекут к ответственности за развязывание войны в 1941 году. Он не хотел на старости лет оказаться на скамье подсудимых рядом с Рюти.

В этот период жизни Маннергейм производил на всех впечатление очень одинокого человека.

Приговоры военным преступникам были оглашены 21 февраля 1946 года. Маннергейм на один день вернулся к исполнению своих обязанностей президента, желая повлиять на судьбу нескольких десятков офицеров, которым приказали уволиться из армии. Все, чего он смог добиться, — это оттянуть срок исполнения приказа от нескольких дней до нескольких недель. В тот же день Маннергейм подписал прошение об отставке.

Маннергейма отпустили, предоставив ему право на адъютанта и пользование армейским автомобилем.

На покое

В августе 1945 года Маннергейм приобрел усадьбу «Геркнес-горд» в часе езды на машине от Хельсинки. Усадьба занимала в общей сложности 2300 гектаров земли, из которых лишь 100 были возделаны. Маннергейм решил заняться выращиванием яблок. Он изучал справочники по сельскому хозяйству и ездил по стране на автомобиле, осматривая яблоневые сады Финляндии.

Оказавшись на пенсии, Маннергейм вдруг вспомнил, что он мужчина. Известно, что экс-президент переписывался, по крайней мере с двумя знатными дамами. Одна была Андреа фон Ноттбек, финка, попавшая после замужества в Швейцарию, другая — графиня Гертруда Арко ауф Валлей, элегантная худощавая дама, ростом почти с Маннергейма, подруга его дочери Софии. Главное требование, которое предъявлял Маннергейм к женщинам, — это хороший вкус. Графиня была эталоном безупречного вкуса, именно с ней маршал появлялся в обществе на Ривьере и в Швейцарии. Кроме того, графиня отличалась живым и энергичным характером, интересовалась буквально всем и обладала великолепной наблюдательностью, что очень импонировало Маннергейму, который и сам был силен по этой части.

В ноябре 1947 года у Маннергейма вновь открылась язва. Требовалась срочная операция, которую могли сделать только в Стокгольме. Пришлось обратиться к военной транспортной авиации. Перелет проходил в условиях настоящего шторма, к тому же вышла из строя рация. Садились почти в слепую. Маршал уже плохо понимал, что происходит.

И все же операция прошла успешно. После выписки из Каролинской больницы Маннергейм еще некоторое время проживал в маленькой деревушке неподалеку от Лозанны. Совершая долгие прогулки вдоль Женевского озера, Маннергейм обдумывал план создания автобиографии. Он собирался нанять себе постоянного помощника и машинистку, оплатив их работу из аванса, который рассчитывал получить от заинтересованного издательства. Маннергейм разрабатывал план работы над книгой, точно это была долговременная военная операция. Первым делом нужно было собрать вокруг себя маленький штаб.

К сентябрю 1948 года штаб был сформирован. В постоянные помощники Маннергейм выбрал Аладара Паасонена, который служил шефом разведки и контршпионажа. Сын профессора финского языка, Паасонен получил интернациональное образование и владел многими языками. Со всех, кто знал о проекте, Маннергейм взял обещание хранить тайну. Паасонен жил у Маннергейма под именем доктора Барта. Долгое время никто ни о чем не догадывался. Маннергейму оставалось жить чуть больше двух лет, и он сумел так четко распланировать работу своей последней Ставки и отдал ей столько сил, что уложился в отведенное время. Маршал диктовал автобиографию по-шведски, Паасонен тут же переводил ее на финский, и параллельно шел перевод мемуаров на английский.

Весь остаток жизни Маннергейм посвятил книге. Он считал ее чрезвычайно важной, с ее помощью он надеялся изменить в мире неблагоприятное мнение о Финляндии как о верной союзнице Гитлера. Маннергейм хотел доказать, что Финляндия лишь боролась за собственное существование и независимость, вела свою, отдельную войну.

Несмотря на все ухудшающееся здоровье, маршал выиграл свое последнее великое сражение. Автобиография, охватывающая почти всю долгую и богатую событиями жизнь, была создана.

Маннергейм скончался в больнице в Лозанне в 0.30 по финскому времени в воскресенье 28 января 1951 года на 83-м году жизни. Тело маршала было перевезено в Финляндию в огромном гробу весом в 300 килограмм и захоронено с большими почестями.

Единственным предсмертным желанием великого полководца было быть похороненным в мундире маршала.

Основные даты жизни и деятельности Густава Маннергейма

1867— в Финляндии в родовом имении Маннергеймов родился Карл Густав Эмиль Маннергейм.

1874— определен во второй подготовительный класс Бёёкского лицея в Гельсингфорсе (Хельсинки).

1880–1882 — обучение в реальном училище в Фредриксхамне.

1882–1886 — обучение в кадетском корпусе в Фредриксхамне.

1887–1889 — обучение в Николаевском кавалерийском училище в Санкт-Петербурге.

1889–1890 — служба в Александрийском драгунском полку.

1890 — поступление в лейб-гвардию Кавалергардского полка.

1892— помолвка с Анастасией Николаевной Араповой.

1897 — переход на службу в Придворную конюшенную часть Министерства императорского двора и уделов.

1903 — принят начальником Офицерской кавалерийской школы в качестве командира образцового эскадрона.

1904–1905 — участие в русско-японской войне.

1906–1908 — путешествие по Китаю по заданию Генерального штаба.

1909–1911 — командование Владимирским уланским полком.

1913 — командование лейб-гвардией Уланского полка.

1914–1917 — участие в Первой мировой войне.

1918–1919 — регент Финляндии.

1920–1931 — уход из большой политики, общественная деятельность.

1931–1939 — председатель Совета обороны при правительстве Финляндии.

1939–1944 — главнокомандующий вооруженными силами Финляндии.

1944–1946 — президент Республики Финляндия.

1951 — смерть Маннергейма в Лозанне.

Литература

Александров П. Расколотый щит // Родина. 1995. № 12. Барышников В. Н. Вступление Финляндии во Вторую мировую войну. СПб., 2003.

Барышников В. Н., Барышников Н. И. Рождение и крах Терийокского правительства. СПб., 2003.

Барышников Н. И. Блокада Ленинграда и Финляндия. СПб.; Хельсинки, 2002.

Барышников Н. И. Маннергейм без ретуши. СПб.; Хельсинки, 2004.

Вихавайнен Т. Чудо Зимней войны // Родина. 1995. № 12. Градоначальники. Петербург — Петроград — Ленинград — Петербург. СПб., 2003.

Йокипии М. Финляндия на пути к войне. Петрозаводск, 1999.

Комаров А. Капитуляция ради престижа // Родина. 1995. № 12.

Куприянов Г. От Баренцева моря до Ладоги. Л., 1972.

Ленинград в борьбе месяц за месяцем: 1941—944 гг. СПб., 1994.

Ленинград в осаде. СПб., 1995.

Майзель М. Страницы революционной истории финляндского пролетариата. М., 1928.

Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 1999.

Мери В. Карл Густав Маннергейм. Маршал Финляндии. М., 1997.

Митюрин Д. В. В лесах Карелии // Секретные материалы. 2004. № 12.

Митюрин Д. В. Старые знакомые // Секретные материалы. 2004. № 13.

Соколов Б. Тайны финской войны. М., 2000.

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. М., 1991.

Широкорад А. Северные войны России. М., 2003.

Content

Юрий Медведько
Густав Маннергейм за 90 минут

Введение

Карьера русского генерала

Семья Маннергеймов

«Тюттэ» и его родители

Выбор дороги

Карьера начинается

Блестящий кавалергард, его семья и его лошади

Война с японцами

Путешествие по Азии

Служба в Польше

Красник и Ополе

Галиция и Румыния

Последние дни старого мира

Революция

Конец карьеры?

«Отец финской независимости»

Встреча с Финляндией

Борьба начинается

Васа, Тампере, Выборг

Торжество победителя

Отставка

Возвращение во власть

Регент Финляндии

Мирные годы

Общественная деятельность

Путешествия

Частная жизнь великого человека

Угроза диктатуры

Председатель Совета обороны

Линия Маннергейма

Перед большой войной

Самые трудные годы

Главнокомандующий

Финны сражаются

Победа или поражение?

Союз с Гитлером

«Война-продолжение»

Ленинград и Карелия

Дипломатические любезности

Затишье перед бурей

Буря

Президент Финляндии

Закат

В ожидании приговора

На покое

Основные даты жизни и деятельности Густава Маннергейма

Литература