Дмитрий Львович Быков

Ясно. Новые стихи и письма счастья

Автор благодарит «Новую газету», на страницах которой была впервые опубликована часть текстов, вошедших в книгу, и лично Дмитрия Муратова и Ольгу Тимофееву

Ясно. Стихи

Ясно

Зеленое небо, лиловое облако,

Осенние сумерки, гул и прохлада.

Особая ясность, отчетливость облика

Шоссе, перелеска, высотки у МКАДа.

Такое же небо в конце навигации

Я видел у края полярного края:

Из памяти всплыло, пришло повидаться ли,

В спокойной надежде меня укрепляя?

Я помню зеленое небо Анадыря,

Над гладкими водами с пятнами масла,

Такое пустое, такое громадное,

Без слов говорящее: ясно, всё ясно.

Последнее судно уходит из гавани,

И чайки за ним устремляются свитой.

Над их голосами корявыми, ржавыми

Сгущается ночь синевой ледовитой.

Мне снятся хрущевок цветистые ящики

И школьник, живущий в хрущевке у бухты,

Спокойно смотрящий вослед уходящему

Без всякого «ах ты», без всякого «ух ты».

Я сам этот школьник, возросший в Анадыре,

Смотрящий в окно отрешенно и немо,

Не знающий всяких «а можно?», «а надо ли?»,

А знающий это зеленое небо.

Стою в полутьме, выключатель не дергаю,

И молча смотрю – не без сладкой щекотки —

На город, вплывающий в долгую, долгую,

Для многих последнюю зиму Чукотки.

Другого величия нам не обломится,

Но сладко – взамен паникерства и пьянства —

Смотреть на стеклянную трубку барометра,

Без слов говорящего: ясно. Всё ясно.

Новая одиссея

Пока Астреев сын Борей мотал меня среди зыбей,

Прислуга делалась грубей, жена седела.

Пока носился я по морю под названьем Эге-гей —

Итака тоже сложа руки не сидела.

Богов безжалостных коря, мы обрывали якоря,

В сознанье путались моря, заря рдела,

Дичают земли без царей, и, помолясь у алтарей,

Она отправилась ко мне, а я к ней.

Теперь мужайся и терпи, мой край,

сорвавшийся с цепи,

Мой остров, каменный и малогабаритный.

Циклоп грозил тебе вдогон,

швырял обломки листригон,

Проплыл ты чудом между Сциллой и Харибдой,

Мой лук согнули чужаки, мой луг скосили мужики.

Служанки предали, и сын забыл вид мой,

Потом, накушавшись мурен,

решил поднять страну с колен,

Потом, наслушавшись сирен, попал в плен.

Когда окончится война, нельзя вернуться ни хрена.

Жена и дочка вместо книг читают карту,

И мать взамен веретена берет штурвал – удивлена.

Не знаю, как там Менелай попал на Спарту,

Не знаю, как насчет Микен, —

ведь мы не видимся ни с кем, —

Но мир, избавившись от схем, готов к старту.

Под Троей сбились времена: стационарная страна

И даже верная жена идет на.

И вот нас носит по волне: то я к тебе, то ты ко мне,

Невольник дембеля и труженица тыла;

Твердела твердь, смердела смерть,

не прекращалась круговерть,

А нас по-прежнему друг к другу не прибило.

Вот дым над отчею трубой, и море выглядит с тобой

Обрывком ткани голубой с куском мыла, —

И, проплутавши десять лет,

ты вовсе смылишься на нет,

А там и след сотрется твой, и мой след.

В погожий полдень иногда, когда спокойная вода

Нам не препятствует сближаться вдвое-втрое,

Я вижу домик и стада, мне очень хочется туда,

Но что мне делать, господа, при новом строе?

Седой, не нужный никому, в неузнаваемом дому,

Я б позавидовал тому, кто пал в Трое.

И нас разносит, как во сне, чтоб растворить в голубизне.

Кричу: ты помнишь обо мне? Кричит: да.

Обратный отсчет

До чего я люблю это чувство перед рывком:

В голове совершенный ревком,

Ужас ревет ревком,

Сострадания нет ни в ком,

Слова ничего не значат и сбились под языком

В ком.

До чего я люблю эту ненависть, срывающуюся на визг,

Ежедневный набор, повторяющийся,

как запиленный диск,

В одном глазу у меня дракон, в другом василиск,

Вся моя жизнь похожа на проигранный вдрызг

Иск.

До чего я люблю это чувство, что более никогда —

Ни строки, ни слова, ни вылета из гнезда,

И вообще, как сказал один, «не стоит труда».

Да.

Ночь, улица, фонарь, аптека,

бессмысленный и тусклый свет.

Надежды, смысла, человека,

искусства, Бога, звезд, планет —

Нет.

Однажды приходит чувство, что вот и оно —

Дно.

Но!

Йес.

В одно прекрасное утро идет обратный процесс.

То,

Которое в воздухе разлито,

Заставляет меня выбегать на улицу, распахивая пальто.

Ку!

Школьница улыбается старику.

Господь посылает одну хромающую строку.

Прелестная всадница оборачивается на скаку.

С ней

Необъяснимое делается ясней,

Ненавистное делается грустней,

Дэвида Линча сменяет Уолт Дисней,

Является муза, и мы сплетаемся всё тесней.

Ох!

Раздается сто раз описанный вдох.

Пускает корни летевший в стену горох,

На этот раз пронесло, ступай, говорит Молох,

У ног в нетерпенье кружит волшебный клубок,

В обратном порядке являются звезды, планеты, Бог.

А если я больше не выйду из ада,

То так мне и надо.

Газета жизнь

Из Крыма едешь на машине сквозь ночь глухую напролом меж деревнями небольшими меж Курском, скажем, и Орлом, – сигает баба под колеса, белесо смотрит из платка: «Сынок поранился, Алеша, езжай, сынок, спаси сынка»; прикинешь – ладно, путь недолог, еще подох– нет человек; свернешь с дороги на проселок, а там четырнадцатый век: ни огонька, забор, канава, налево надпись «Горобец», «Большое Крысово» направо, прикинь, братан, вопще пипец, дорогой пару раз засели, но добрались; «Сынок-то где?» – «Сынок у доме», входишь в сени – фигак! – и сразу по балде. Не пикнешь, да и кто услышит? Соседей нет, деревня мрет. На занавеске лебедь вышит. Все думал, как умрешь, а вот. Я чуял, что нарвусь на это, гналось буквально по пятам, кому сестра – а мне газета, газета жизнь, прикинь, братан.

Сынок-дебил в саду зароет, одежду спрячет брат-урод, мамаша-сука кровь замоет, машину дядя заберет, умелец, вышедший сиделец, с прозрачной трубкою в свище; никто не спросит, где владелец, – прикинь, братан, пипец вопще, приедет следователь с Курска, проверит дом, обшарит сад, накормят грязно и невкусно и самогоном угостят, он различить бы мог у входа замытый наскоро потек, но мельком глянет на урода, сынка с газетою «Зятек», жигуль, который хитрый дядя уже заделал под бутан, – да и отступится не глядя, вопще пипец, прикинь, братан, кого искать? Должно быть, скрылся. Тут ступишь шаг – помину нет. Он закрывает дело, крыса, и так проходит десять лет.

Но как-то выплывет по ходу: найдут жигуль по волшебству, предъявят пьяному уроду, он выдаст брата и сестру, газета жизнь напишет очерк кровавый, как заведено, разроют сад, отыщут прочих, нас там окажется полно, а в человеке и законе пройдет сюжет «Забытый грех», ведущий там на черном фоне предскажет, что накажут всех, и сам же сядет за растрату бюджетных средств каких-то там, и поделом ему, кастрату, ведь так трындел, пипец, братан, ведь так выделывался люто про это Крысово село, а сел, и это почему-то, прикинь, обиднее всего.

Русский шансон

Я выйду заспанный, с рассветом пасмурным,

С небес сочащимся на ваш Бермудск,

Закину за спину котомку с паспортом,

И обернусь к тебе, и не вернусь.

Ты выйдешь вслед за мной под сумрак каплющий,

Белея матово, как блик на дне,

И, кофту старую набросив на плечи,

Лицо измятое подставишь мне.

Твой брат в Германии, твой муж в колонии,

Отец в агонии за той стеной,

И это все с тобой в такой гармонии,

Что я б не выдумал тебя иной.

Тянуть бессмысленно, да и действительно —

Не всем простительно сходить с ума:

Ни навестить тебя, ни увести тебя,

А оставаться тут – прикинь сама.

Любовь? Господь с тобой. Любовь не выживет.

Какое show must? Не двадцать лет!

Нас ночь окутала, как будто ближе нет,

А дальше что у нас? А дальше нет.

Ни обещаньица, ни до свиданьица,

Но вдоль по улице, где стынет взвесь,

Твой взгляд измученный за мной потянется

И охранит меня, пока я здесь.

Сквозь тьму бесстрастную пойду на станцию

По мокрым улицам в один этаж —

Давясь пространствами, я столько странствую,

А эта станция одна и та ж.

Что Суходрищево, что Голенищево

Безмолвным «ишь чего!» проводит в путь

С убого-слезною улыбкой нищего,

Всегда готового ножом пырнуть.

В сырых кустах она, в стальных мостах она,

В родных местах она растворена,

И если вдруг тебе нужна метафора

Всей моей жизни, то вот она:

Заборы, станции, шансоны, жалобы,

Тупыми жалами язвящий дождь,

Земля, которая сама сбежала бы,

Да деться некуда – повсюду то ж.

А ты среди нее – свечою белою.

Два слезных омута глядят мне вслед.

Они хранят меня, а я что делаю?

Они спасут меня, а я их нет.

«В полосе от возраста Тома Сойера…»

В полосе от возраста Тома Сойера

До вступленья в брак

Я успел заметить, что все устроено,

Но не понял – как.

Примеряя нишу Аники-воина

И сердясь на чернь,

Я отчасти понял, как все устроено,

Но не знал – зачем.

К тридцати годам на губах оскомина.

Разогнав гарем,

Я догнал, зачем это все устроено,

Но не понял – кем.

До чего обычна моя история!

Самому смешно.

Наконец я знаю, кем все устроено,

Но не знаю – что.

Чуть завижу то, что сочту структурою, —

Отвлечется взгляд

На зеленый берег, на тучу хмурую,

На Нескучный сад.

Оценить как должно науку чинную

И красу систем

Мне мешал зазор меж любой причиною —

И вот этим всем.

Да и что причина? В дошкольном детстве я,

Говоря честней,

Оценил чрезмерность любого следствия

По сравненью с ней.

Наплясавшись вдоволь, как в песне Коэна,

Перейдя черту,

Я не стану думать, как все устроено,

А припомню ту

Панораму, что ни к чему не сводится,

Но блестит, —

И она, как рыцарю Богородица,

Мне простит.

Диптих

1. Блаженство

Блаженство – вот: окно июньским днем,

И листья в нем, и тени листьев в нем,

И на стене горячий, хоть обжечься,

Лежит прямоугольник световой

С бесшумно суетящейся листвой,

И это знак и первый слой блаженства.

Быть должен интерьер для двух персон,

И две персоны в нем, и полусон:

Все можно, и минуты как бы каплют,

А рядом листья в желтой полосе,

Где каждый вроде мечется – а все

Ликуют или хвалят, как-то так вот.

Быть должен двор, и мяч, и шум игры,

И кроткий, долгий час, когда дворы

Еще шумны, и скверы многолюдны:

Нам слышно все на третьем этаже,

Но апогеи пройдены уже.

Я думаю, четыре пополудни.

А в это сложно входит третий слой,

Не свой, сосредоточенный и злой,

Без имени, без мужества и женства —

Закат, распад, сгущение теней,

И смерть, и все, что может быть за ней,

Но это не последний слой блаженства.

А вслед за ним, невинна и грязна,

Полуразмыта, вне добра и зла,

Тиха, как нарисованное пламя,

Себя дает последней угадать

В тончайшем рвановесье благодать,

Но это уж совсем на заднем плане.

2. Депрессия

Депрессия – это отсутствие связи.

За окнами поезда снега – как грязи,

И грязи – как снега зимой.

В соседнем купе отходняк у буржуев.

Из радиоточки сипит Расторгуев,

Что скоро вернется домой.

Куда он вернется? Сюда, вероятно.

По белому фону разбросаны пятна,

Проехали станцию Чернь,

Деревни, деревья, дровяник, дворняга,

Дорога, двуроги, дерюга, деляга —

И всё непонятно зачем.

О как мне легко в состоянии этом

Рифмуется! Быть современным поэтом

И, значит, смотреть свысока,

Как поезд ползет по долинам лоскутным,

Не чувствуя связи меж пунктом и пунктом,

Змеясь, как струна без колка.

Когда-то все было исполнено смысла —

Теперь же она безнадежно повисла,

И, словно с веревки белье,

Все эти дворняги, деляги, дерюги,

Угорцы на севере, горцы на юге —

Бессильно скатились с нее.

Когда-то и я, уязвимый рассказчик,

Имел над собою незримый образчик

И слышал небесное «Чу!»,

Чуть слышно звучащее чуждо и чудно,

И я ему вторил, и было мне трудно,

А нынче – пиши не хочу.

И я не хочу и в свое оправданье

Ловлю с облегченьем черты увяданья,

Приметы последних примет:

То справа ударит, то слева проколет.

Я смерти боялся, но это проходит,

А мне-то казалось, что нет.

Пора уходить, отвергая подачки,

Вставая с колен, становясь на карачки,

В потешные строясь полки,

От этой угрюмой, тупой раздолбайки,

Умеющей только затягивать гайки, —

К тому, кто подтянет колки.

«Крепчает ветер солоноватый, качает зеленоватый вал…»

Ах, если бы наши дети однажды стали дружны…

И.К.

Крепчает ветер солоноватый, качает зеленоватый вал,

Он был в Аравии тридевятой,

в которой много наворовал.

Молнии с волнами, море с молом —

все так и блещет, объединясь.

Страшно подумать, каким двуполым

все тут стало, глядя на нас.

Пока ты качаешь меня, как шлюпку,

мой свитер, дерзостен и лукав,

Лезет к тебе рукавом под юбку,

кладя на майку другой рукав,

И тут же, впервые не одинокие,

внося в гармонию тихий вклад,

Лежат в обнимку «Самсунг» и «Нокия»

после недели заочных клятв.

Мой сын-подросток с твоею дочерью —

россыпь дредов и конский хвост —

Галдят внизу, загорая дочерна

и замечая десятки сходств.

Они подружились еще в «Фейсбуке»

и увидались только вчера,

Но вдруг отводят глаза и руки,

почуяв большее, чем игра.

Боюсь, мы были бы только рады

сюжету круче Жана Жене,

Когда, не желая иной награды,

твой муж ушел бы к моей жене,

И чтобы уж вовсе поставить точку

в этой идиллии без конца —

Отдать бы мать мою, одиночку, за отца твоего, вдовца.

Когда я еду, сшибая тугрики,

в Киев, Крым, Тифлис, Ереван —

Я остро чувствую, как республики

жаждут вернуться в наш караван.

Когда я в России, а ты в Израиле —

ты туда меня не берешь, —

Изгои, что глотки себе излаяли,

рвутся, как Штирлиц, под сень берез.

Эта тяга сто раз за сутки нас настигает с первого дня,

Повреждая тебя в рассудке и укрепляя в вере меня —

Так что и «форд» твой тяжелозадый

по сто раз на трассе любой

Всё целовался б с моею «ладой»,

но, по счастью, он голубой.

«Пришла зима…»

Пришла зима,

Как будто никуда не уходила.

На дне надежды, счастья и ума

Всегда была нетающая льдина.

Сквозь этот парк, как на изнанке век,

Сквозь нежность оперения лесного

Все проступал какой-то мокрый снег,

И мерзлый мех, и прочая основа.

Любовь пришла,

Как будто никуда не уходила,

Безжалостна, застенчива, смешна,

Безвыходна, угрюма, нелюдима.

Сквозь тошноту и утренний озноб,

Балет на льду и саван на саванне

Вдруг проступает, глубже всех основ,

Холст, на котором всё нарисовали.

Сейчас они в зародыше. Но вот

Пойдут вразнос, сольются воедино —

И смерть придет.

А впрочем, и она не уходила.

НОВЫЕ БАЛЛАДЫ

Первая

В кафе у моря накрыли стол —

там любят бухать у моря.

Был пляж по случаю шторма гол,

но полон шалман у мола.

Кипела южная болтовня, застольная, не без яда.

Она смотрела не на меня. Я думал, что так и надо.

В углу витийствовал тамада, попойки осипший лидер,

И мне она говорила «да», и я это ясно видел.

«Да-да», – она говорила мне не холодно и не пылко,

И это было в ее спине, в наклоне ее затылка,

Мы пары слов не сказали с ней в закусочной у причала,

Но это было куда ясней, чем если б она кричала.

Оса скользила по колбасе, супруг восседал как идол…

Боялся я, что увидят все, однако никто не видел.

Болтался буй, прибывал прибой,

был мол белопенно залит,

Был каждый занят самим собой, а нами никто не занят.

«Да-да», – она говорила мне

зеленым миндальным блеском,

Хотя и знала уже вполне, каким это будет резким,

Какую гору сулит невзгод, в каком изойдет реванше —

И как закончится через год и, кажется, даже раньше.

Все было там произнесено —

торжественно, как на тризне, —

И это было слаще всего, что мне говорили в жизни,

Поскольку после, поверх стыда, раскаянья и проклятья,

Она опять говорила «да», опять на меня не глядя.

Она глядела туда, где свет закатный густел опасно,

Где все вокруг говорило «нет», и я это видел ясно.

Всегда, со школьных до взрослых лет,

распивочно и навынос,

Мне все вокруг говорило «нет»,

стараясь, чтоб я не вырос,

Сошел с ума от избытка чувств,

состарился на приколе —

Поскольку если осуществлюсь, я сделать могу такое,

Что этот пригород, и шалман, и прочая яйцекладка

По местным выбеленным холмам

раскатятся без остатка.

Мне все вокруг говорило «нет» по ясной для всех

причине,

И все просили вернуть билет, хоть сами его вручили.

Она ж, как прежде, была тверда, упряма, необорима,

Ее лицо повторяло «да», а море «нет» говорило,

Швыряясь брызгами на дома, твердя свои причитанья, —

И я блаженно сходил с ума от этого сочетанья.

Вдали маяк мигал на мысу – двулико, неодинако,

И луч пульсировал на весу и гас, наглотавшись мрака,

И снова падал в морской прогал,

у тьмы отбирая выдел.

Боюсь, когда бы он не моргал, его бы никто не видел.

Он гас – тогда ты была моя; включался – и ты другая.

Мигают Сириус, Бог, маяк —

лишь смерть глядит не мигая.

«Сюда, измотанные суда, напуганные герои!» —

И он говорил им то «нет», то «да».

Но важно было второе.

Вторая

Si tu,

si tu,

si tu t’imagines…

Raymond Queneau

Люблю,

люблю,

люблю эту пору,

когда и весна впереди еще вся,

и бурную воду, и первую флору,

как будто потягивающуюся.

Зеленая дымка,

летучая прядка,

эгейские лужи, истома полей…

Одна

беда,

что все это кратко,

но дальше не хуже, а только милей.

Сирень,

свирель,

сосна каравелья,

засилье веселья, трезвон комарья,

и прелесть бесцелья,

и сладость безделья,

и хмель без похмелья, и ты без белья!

А позднее лето,

а колкие травы,

а нервного неба лазурная резь,

настой исключительно сладкой отравы,

блаженный, пока он не кончится весь.

А там,

а там —

чудесная осень,

хоть мы и не просим, не спросим о том,

своим безволосьем,

своим бесколосьем

она создает утешительный фон:

в сравнении с этим свистящим простором,

растянутым мором, сводящим с ума,

любой перед собственным мысленным взором

глядит командором.

А там и зима.

А что?

Люблю,

люблю эту зиму,

глухую низину, ледовую дзынь,

заката стаккато,

рассвета резину,

и запах бензина, и путь в магазин,

сугробов картузы, сосулек диезы,

коньки-ледорезы, завьюженный тракт,

и сладость работы,

и роскошь аскезы —

тут нет катахрезы, всё именно так.

А там, а там —

и старость по ходу,

счастливую коду сулящий покой,

когда уже любишь любую погоду —

ведь может назавтра не быть никакой;

небесные краски, нездешние дали,

любви цинандали, мечты эскимо,

где всё, что мы ждали, чего недодали,

о чем не гадали, нам дастся само.

А нет —

так нет,

и даже не надо.

Не хочет парада усталый боец.

Какая услада, какая отрада,

какая награда уснуть наконец,

допить свою долю из праздничной чаши,

раскрасить покраше последние дни —

и больше не помнить всей этой параши,

всей этой какаши,

всей этой хуйни.

Третья

Сначала он чувствует радость, почти азарт,

Заметив ее уменье читать подтекст:

Догадаться, что он хотел сказать,

Приготовить, что он хотел поесть.

Потом предсказанье мыслей, шагов, манер

Приобретает характер дурного сна.

Он начинает: «Не уехать ли, например…»

– В Штаты! – заканчивает она.

«Да ладно, – думает он. – Я сам простоват.

На морде написано, в воздухе разлито…» —

Но начинает несколько остывать:

Она о нем знает уже и то,

Чего он не рассказал бы даже себе.

Это уж слишком. Есть тайны, как ни люби.

Сначала он в ужасе думает: ФСБ.

Но потом догадывается: USB.

Сначала он сам посмеивается. Потом

Начинает всерьез закусывать удила:

Писали же, что возможно таким путем —

Биохимия, все дела.

Нельзя сливаться. Душа у него своя.

Вот ведьма, думает он. Вот черт.

И поскольку она ему уже подсказывает слова,

Он отворачивается.

И закрывает порт.

Сначала, правда, они еще спят вдвоем.

Но каждая стычка выглядит рубежом.

Вдобавок, пытаясь задуматься о своем,

Он ощущает себя, как нищий, во всем чужом.

Разгорается осень. Является первый снег.

Приворота нет, сокурсники всё плетут.

В конце концов, USB – это прошлый век.

Bluetooth, догадывается он. Bluetooth.

Раз имущества нету – нечего и делить.

При выборе «ложись или откажись»

Он объявляет ей alt – ctrl – delete,

Едет в Штаты и начинает новую жизнь.

Теперь во Фриско он плачет по вечерам,

От собственных писем прыгает до небес,

На работе – скандалы, в комнате – тарарам,

На исходе месяца – ПМС.

Дневная хмарь размывает ночную тьму.

Он думает, прижимая стакан к челу,

Что не он подключился к ней, не она к нему,

А оба они страшно сказать к чему.

Вся вселенная дышит такой тоской,

Потому что планеты, звезды, материки,

Гад морской, вал морской и песок морской —

Несчастные неблагодарные дураки.

Звездный, слезный, синий вечерний мир,

Мокрый, тихий, пустой причал.

Все живое для связи погружено в эфир,

Не все замечают, что этот эфир – печаль.

Океан, вздыхающий между строк,

Нашептывает: «Бай-бай».

Продвинутый пользователь стесняется слова «Бог».

– Wi-Fi, – думает он.

– Wi-Fi.

Четвертая

Отними у слепого старца собаку-поводыря,

У последнего переулка – свет последнего фонаря,

Отними у последних последнее, попросту говоря,

Ни мольбы не слушая, ни обета,

У окруженного капитана – его маневр,

У прожженного графомана – его шедевр,

И тогда, может быть, мы не будем больше терпеть

Все это.

Если хочешь нового мира, отважной большой семьи,

Не побрезгуй рубищем нищего и рванью его сумы,

Отмени снисхождение, вычти семь из семи,

Отними (была такая конфета)

У отшельников – их актинии, у монахов – их ектеньи,

Отними у них то, за что так цепляются все они,

Чтобы только и дальше терпеть

Все это.

Как-то много стало всего – не видать основ.

Все вцепились в своих домашних, волов, ослов,

Подставляют гузно и терпят дружно,

Как писала одна из этого круга

ценительниц навьих чар:

«Отними и ребенка, и друга,

и таинственный песенный дар», —

Что исполнилось даже полней, чем нужно.

С этой просьбой нет проволочек: скупой уют

Отбирают куда охотнее, чем дают,

Но в конце туннеля, в конце ли света —

В городе разоренном вербуют девок для комполка,

Старик бредет по вагонам с палкой и без щенка,

Мать принимает с поклоном прах замученного сынка,

И все продолжают терпеть

Все это.

Помню, в госпитале новобранец, от боли согнут в дугу,

Отмудохан дедами по самое не могу,

Обмороженный, ночь провалявшийся на снегу,

Мог сказать старшине палаты: подите вы, мол, —

Но когда к нему, полутрупу, направились два деда

И сказали: боец, вот пол, вот тряпка, а вот вода, —

Чего б вы думали, встал и вымыл.

Неужели, когда уже отняты суть и честь,

И осталась лишь дребезжащая, словно жесть,

Сухая, как корка, стертая, как монета,

Вот эта жизнь, безропотна и длинна, —

Надо будет отнять лишь такую дрянь, как она,

Чтобы все они перестали терпеть

Все это?

Пятая

Приговоренные к смерти, толстые он и она,

Совокупляются, черти, после бутылки вина.

Чтобы потешить расстрельную братию,

Всю корпорацию их носфератию

В этот разок!

Чтобы не скучно смотреть надзирателю

Было в глазок.

Приговоренные к смерти, не изменяясь в лице,

В давке стоят на концерте, в пробке стоят на кольце,

Зная, что участь любого творения —

Смертная казнь через всех растворение

В общей гнильце,

Через паденье коня, аэробуса,

Через укус крокодилуса, клопуса,

Мухи цеце,

Через крушение слуха и голоса,

Через лишение духа и волоса,

Фаллоса, логоса, эроса, локуса,

Да и танатоса в самом конце.

Приговоренные к смерти спорят о завтрашнем дне.

Тоже, эксперт на эксперте! Он вас застанет на дне!

Приговоренные к смерти преследуют

Вас и меня.

Приговоренные к смерти обедают,

Приговоренные к смерти не ведают

Часа и дня.

О, как друг друга они отоваривают —

в кровь, в кость, вкривь, вкось,

К смерти друг друга они приговаривают

и приговаривают: «Небось!»

Как я порою люблю человечество —

Страшно сказать.

Не за казачество, не за купечество,

Не за понятия «Бог» и «Отечество»,

Но за какое-то, блядь, молодечество,

Еб твою мать.

Шестая

Перед каждой весной с пестротой ее витражовой,

Перед каждой зимой с рукавицей ее ежовой

И в начале осеннего дня с тревожной его изжогой,

Да чего там – в начале каждого дня

Я себя чувствую словно в конце болезни тяжелой,

В которой ни шанса не было у меня.

Мне хочется отдышаться.

В ушах невнятная болтовня.

Ни шанса, я говорю, ни шанса.

Максимум полтора.

В воздухе за окном тревога и сладость.

Покачиваясь, вышагиваю по двору.

Я чувствую жадность.

За ней я чувствую слабость.

Я чувствую силу, которую завтра я наберу.

Воздух волен.

Статус неопределен.

Чем я был болен?

Должно быть, небытием.

Прошлое помнится как из книжки.

Последние дни – вообще провал.

Встречные без особой любви говорят мне: «Ишь ты».

Лучше бы я, вероятно, не выживал.

Не то что я лишний.

Не то чтобы злобой личной

Томился тот, а тайной виной – иной:

Так было логичней.

Так было бы элегичней.

Теперь вообще непонятно, как быть со мной.

И я сам это знаю, гуляя туда-обратно,

По мокрому снегу тропу себе проложив.

Когда бы я умер, было бы все понятно.

Все карты путает то, что я еще жив.

Я чувствую это, как будто вошел без стука

Туда, где не то что целуются – эка штука! —

Но просто идет чужой разговор чужих;

И легкая скука,

Едва приметная скука

Вползает в меня и мухой во мне жужжит.

Весенний вечер.

Свеченье, виолончель.

Я буду вечен.

Осталось понять, зачем.

Закат над квадратом моим дворовым.

Розовость переливается в рыжину.

Мне сладко, стыдно.

Я жаден, разочарован.

Мне несколько скучно.

Со всем этим я живу.

Седьмая

За срок, который был мною прожит,

Ни дня не давал дышать без помех

Тот местный дух, который сам ничего не может

И вечно поносит всех.

Его дежурное «Не положено»,

Нехватка насущного, страх излишнего

Гнались за мною, как взгляд Рогожина

Всюду преследовал князя Мышкина.

Если я сплю не один, то это разврат.

Если один, то и для разврата я слишком плох.

Я грабитель, если богат,

А если беден, то лох.

Меня не надо, и каждый, кто не ослеп,

Видит, как я предаю Лубянку и крепость Брестскую.

Если я ем – я ем ворованный русский хлеб.

Если не ем, то я этим хлебом брезгую.

Сам он работой ни разу не оскоромился,

Даром что я наблюдал его много лет.

Это ниже его достоинства,

Которого, кстати сказать, и нет.

Иногда, когда он проваливался по шею

И у него случался аврал,

Он разрешал мне делать, что я умею,

И подать за это брал.

Периодически он мне сулил тюрьму и суму.

Тогда в ответ я давил на жалость.

«Слушай, давай я сдохну?» – я говорил ему,

Но это даже не обсуждалось.

Без меня его жизнь давно бы стала растительной —

Дуб на юру, ковыль на ветру.

Если возможен и вправду грех непростительный —

Это если я сам умру.

Смерть неприлична. Забудем про это слово.

Она не дембель, а самострел.

И правда, где он найдет другого,

Который бы это терпел

И сам же об этом пел?

Восьмая

Потом они скажут: извините.

Все так, как предсказывали вы.

Когда все это было в зените,

Нам ужасно лгали, увы.

И мы, пребывая в Вальгалле,

Глаза опуская от стыда,

Ответим: ну конечно, вам лгали.

Вам лгали, а нам – никогда.

Потом они скажут: простите.

За что? Вы знаете, за что.

Сами знаете: родители, дети,

Театры, цирки шапито.

Семейство зависит от мужчины,

От мэтра зависит травести…

Короче, у нас были причины

Именно так себя вести.

И мы – не без искренней кручины —

В ответ горячо прокричим:

Разумеется, были причины.

Лишь у нас не бывает причин.

Тогда, уже несколько уверенней,

Проявится ссучившийся друг:

– Вообще это было в духе времени.

У времени был такой дух.

И мы, оглядевшись воровато,

В ответ залепечем горячо:

– Эпоха, эпоха виновата!

С вас спросу нету, вы чо.

Тогда, добираясь до крещендо,

Они перейдут на полный глас:

С чего это нам просить прощенья?

С чего это, собственно, у вас?

С рожденья рахит, пальто из ваты,

Чесотка, болезни головы —

Короче, вы сами виноваты,

Что мы получились таковы.

И главное, нас столько чморили —

И нас, и непутевую мать, —

Что, когда мы всё это натворили,

Нас можно простить и понять.

Больные, униженные вечно,

Забывшие письменную речь…

– Конечно, – мы скажем, – конечно!

Конечно, – мы скажем, – конеч…

Бог с тобой, наша мирная обитель,

Притяжение пейзажей и масс.

Вы только отскребитесь, отскребитесь,

Хоть от мертвых отскребитесь от нас.

Девятая

Добрый читатель, что тебе надо,

чтобы не сдохнуть здесь:

Порцию меда, порцию яда, выверенную смесь?

Злой обладатель первых проплешин,

первых руин во рту,

Чем ты вернее будешь утешен в скудном своем быту?

Можем придумать сказочный остров,

солнца резервуар,

Землю с названьем через апостроф, вроде Кот д’Ивуар:

Так я и вижу где-нибудь в джунглях шкуру того кота —

Там, где мелькает в бликах ажурных теплая смуглота.

Страсти-мордасти, Пристли и Кристи,

ром, буйабес, кускус,

Грозди угрозы, кисти корысти, яд, пистолет, укус,

Труп генеральши, страсть сенегальши,

выдумка, фальшь, игра —

Все что угодно, лишь бы подальше от твоего угла!

Или вернее – язвы коснуться, в тайную боль попасть,

В стоны сиротства, гордость паскудства,

бренность, растленность, власть,

Где-нибудь рядом, прямо за шторой,

за угол, корпус Б, —

Высветить бездну, рядом с которой ты еще так себе?

Что же мне выдумать? Как ввязаться

в битву за падший дух?

Муза, сейчас мы убьем двух зайцев,

двух крокодилов, двух

Хищных котов – д’ивуар и просто;

полный стакан – с пустым,

Бездну юродства с духом господства

запросто совместим.

Значит, представим южное небо, юное, как в раю,

Бухта – мечта капитана Немо, город на букву «ю» —

Чтоб в алфавите искали долго, тщась обнаружить нас.

Я – это все-таки слишком гордо. Ю – это в самый раз.

Лето, какого не помнят старцы. Золото. Синева.

Птицы, поющие сразу стансы – музыку и слова.

Лука, бамбука, запаха, звука нежные острия.

Фрукты в корзине, а в середине этой картины – я.

В душном шалмане с запахом дряни, в шуме его густом,

Вечно таская ад свой в кармане —

кстати сказать, пустом, —

С вечной виною – той ли, иною, – и, наконец, еврей;

Так что, как видишь, рядом со мною

ты еще царь зверей.

Видишь, что правда или неправда

вас не спасают врозь?

Пара кадавров, абракадабра. Надо, чтоб все слилось.

Бездна бессильна, солнце напрасно

греет пустыню вод.

Мало вам счастья – вам для контраста нужно меня.

Ну вот.

Десятая, маршеобразная

Родись я даже между Меккой и Мединой,

в античном Риме – или Греции, скорей, —

в преславной Фракии, тогда еще единой,

или в общине каннибалов-дикарей,

о, будь я даже персианин,

будь я даже марсианин,

пустыни пасынок иль тундры властелин, —

я был бы всюду христианин,

несомненный христианин,

или, церковно говоря, христиани́н.

Я был бы выродок, последний из последних,

травимый братьями, а главное – жрецом.

Верховный жрец или иной какой посредник

мне представлялся бы садистом и лжецом.

Я сомневался бы в догматах,

сомневался бы в стигматах,

не трепетал бы под верховною рукой —

я был бы худшим из буддистов,

анимистов, вудуистов,

а каннибал я был бы просто никакой.

Изменчив в частностях, но в главном постоянен,

беглец из перечней, реестров и систем,

я был бы именно и только христиáнин,

Поскольку больше я не мог бы быть никем.

Не став ни бедным, ни богатым,

ни казначеем, ни солдатом,

не умея быть ни выше, ни равней,

я был бы выжат в эту нишу,

о которой вечно слышу,

что предательство гнездится только в ней.

И я бы выучился жить, как надо в нише,

под ником «выродок» и прозвищем «дебил».

Я научился бы сперва держаться тише,

но постепенно бы на это подзабил.

И хоть поверьте, хоть проверьте —

я б перестал бояться смерти,

поскольку досыта наелся остальным,

я б научился усмехаться,

я перестал бы задыхаться —

я был бы лучший, чем сейчас, христианин.

Но так как я воспитан здесь, а не в исламе

и приучился не держаться середин,

то в этом климате и даже в этом сраме

я не последний и покуда не один.

И мой Господь смешлив и странен,

и мой народ не оболванен,

хотя над ним и потрудился коновал.

И я не лучший христианин,

и даже худший христианин —

но это лучше, чем хороший каннибал.

Ронсаровское

Как ребенок мучит кошку,

Кошка – мышку,

Так вы мучили меня —

И внушили понемножку

Мне мыслишку,

Будто я вам не родня.

Пусть из высшей или низшей,

Ве́щей, нищей —

Но из касты я иной;

Ваши общие законы

Мне знакомы,

Но не властны надо мной.

Утешение изгоя:

Все другое —

От привычек до словец,

Ни родства, ни растворенья,

Ни старенья

И ни смерти наконец.

Только так во всякой травле —

Прав, не прав ли, —

Обретается покой:

Кроме как в сверхчеловеки,

У калеки

Нет дороги никакой.

Но гляжу: седеет волос,

Глохнет голос,

Ломит кости ввечеру,

Проступает милость к падшим,

Злоба к младшим —

Если так пойдет, умру.

Душит участь мировая,

Накрывая,

Как чужая простыня,

И теперь не знаю даже,

На хера же

Вы так мучили меня.

«Без этого могу и без того…»

Без этого могу и без того.

Вползаю в круг неслышащих, незрячих.

Забыл слова, поскольку большинство

Не значит.

Раздерган звук, перезабыт язык,

Распутица и пересортица.

Мир стал полупрозрачен, он сквозит,

Он портится. К зиме он смотрится

Как вырубленный, хилый березняк,

Ползущий вдоль по всполью.

Я вижу: все не так, но что не так —

Не вспомню.

Чем жил – поумножали на нули,

Не внемля ни мольбе, ни мимикрии.

Ненужным объявили. Извели.

Прикрыли.

И вот, смотря – уже и не смотря —

На все, что столько раз предсказано,

Еще я усмехнусь обрывком рта,

Порадуюсь остатком разума,

Когда и вас, и ваши имена,

И ваши сплющенные рыла

Накроет тьма, которая меня

Давно уже накрыла.

«Он клянется, что будет ходить со своим фонарем…»

Он клянется, что будет ходить со своим фонарем,

Даже если мы все перемрем,

Он останется лектором, лекарем, поводырем,

Без мяча и ворот вратарем,

Так и будет ходить с фонарем над моим пустырем,

Между знахарем и дикарем,

Новым цирком и бывшим царем,

На окраине мира, пропахшей сплошным ноябрем,

Перегаром и нашатырем,

Черноземом и нетопырем.

Вот уж где я не буду ходить со своим фонарем.

Фонари мы туда не берем.

Там уместнее будет ходить с кистенем, костылем,

Реагировать, как костолом.

Я не буду заглядывать в бельма раздувшихся харь,

Я не буду возделывать гарь и воспитывать тварь,

Причитать, припевать, пришепетывать, как пономарь.

Не для этого мне мой фонарь.

Я выучусь петь, плясать, колотить, кусать

И массе других вещей.

А скоро я буду так хорошо писать,

Что брошу писать вообще.

Турнирная таблица

Второй,

Особо себя не мучая,

Считает все это игрой

Случая.

Банальный случай, простой авось:

Он явно лучший, но не склалось.

Не сжал клешней, не прельстился бойней —

Злато пышней,

Серебро достойней.

К тому ж пока он в силе,

Красавец и герой.

Ему не объяснили,

Что второй – всегда второй.

Третий – немолодой,

Пожилой и тертый, —

Утешается мыслью той,

Что он не четвертый.

Тянет у стойки

Кислый бурбон.

«Все-таки в тройке», —

Думает он.

Средний горд, что он не последний,

И будет горд до скончанья дней.

Последний держится всех побе́дней,

Хотя и выглядит победне́й.

«Я затравлен, я изувечен,

Я свят и грешен,

Я помидор среди огуречин,

Вишня среди черешен!»

Первому утешаться нечем.

Он безутешен.

«В левом углу двора шелудивый пес, плотоядно скалясь…»

В левом углу двора шелудивый пес, плотоядно скалясь, рвет поводок, как выжившая Муму. В правом углу с дрожащей улыбкой старец: «Не ругайся, брат, не ругайся», – шепчет ему.

День-то еще какой – синева и золото, все прощайте, жгут листья, слезу вышибает любой пустяк, все как бы молит с дрожащей улыбкою о пощаде, а впрочем, если нельзя, то пускай уж так.

Старость, угрюма будь, непреклонна будь, нелюдима, брызгай слюной, прикидывайся тупой, грози клюкой молодым, проходящим мимо, глумись надо мной, чтоб не плакать мне над тобой.

Осень, слезлива будь, монотонна будь, опасайся цвета, не помни лета, медленно каменей. Не для того ли я сделал и с жизнью моей все это, чтобы, когда позовут, не жалеть о ней?

Учитесь у родины, зла ее и несчастья, белого неба, серого хлеба, черного льда. Но стать таким, чтоб не жалко было прощаться, может лишь то, что не кончится никогда.

Начало зимы

1. Зима приходит вздохом струнных

Зима приходит вздохом струнных:

«Всему конец».

Она приводит белорунных

Своих овец,

Своих коней, что ждут ударов,

Как наивысшей похвалы,

Своих волков, своих удавов,

И все они белы, белы.

Есть в осени позднеконечной,

В ее кострах,

Какой-то гибельный, предвечный,

Сосущий страх:

Когда душа от неуюта,

От воя бездны за стеной

Дрожит, как утлая каюта

Иль теремок берестяной.

Все мнется, сыплется, и мнится,

Что нам пора,

Что опадут не только листья,

Но и кора,

Дома подломятся в коленях

И лягут грудой кирпичей —

Земля в осколках и поленьях

Предстанет грубой и ничьей.

Но есть и та еще услада

На рубеже,

Что ждать зимы теперь не надо:

Она уже.

Как сладко мне и ей – обоим —

Вливаться в эту колею:

Есть изныванье перед боем

И облегчение в бою.

Свершилось. Все, что обещало

Прийти – пришло.

В конце скрывается начало.

Теперь смешно

Дрожать, как мокрая рубаха,

Глядеть с надеждою во тьму

И нищим подавать из страха —

Не стать бы нищим самому.

Зиме смятенье не пристало.

Ее стезя

Структуры требует, кристалла.

Скулить нельзя,

Но подберемся. Без истерик,

Тверды, как мерзлая земля,

Надвинем шапку, выйдем в скверик:

Какая прелесть! Всё с нуля.

Как все бело, как незнакомо!

И снегири!

Ты говоришь, что это кома?

Не говори.

Здесь тоже жизнь, хоть нам и странен

Застывший, колкий мир зимы,

Как торжествующий крестьянин.

Пусть торжествует. Он – не мы.

Мы никогда не торжествуем,

Но нам мила

Зима. Коснемся поцелуем

Ее чела,

Припрячем нож за голенищем,

Тетрадь забросим под кровать,

Накупим дров и будем нищим

Из милосердья подавать.

2. «Чтобы было, как я люблю…»

– Чтобы было, как я люблю, – я тебе говорю, – надо еще пройти декабрю, а после январю. Я люблю, чтобы был закат цвета ранней хурмы, и снег оскольчат и ноздреват – то есть распад зимы: время, когда ее псы смирны, волки почти кротки, и растлевающий дух весны душит ее полки. Где былая их правота, грозная белизна? Марширующая пята растаптывала, грузна, золотую гниль октября и черную – ноября, недву– смысленно говоря, что все уже не игра. Даже мнилось, что поделом белая ярость зим: глотки, может быть, подерем, но сердцем не возразим. Ну и где триумфальный треск, льдистый хрустальный лоск? Солнце над ним водружает крест, плавит его, как воск. Зло, пытавшее на излом, само себя перезлив, побеждается только злом, пытающим на разрыв, и уходящая правота вытеснится иной – одну провожает дрожь живота, другую чую спиной.

Я начал помнить себя как раз в паузе меж времен – время от нас отводило глаз, и этим я был пленен. Я люблю этот дряхлый смех, мокрого блеска резь. Умирающим не до тех, кто остается здесь. Время, шедшее на убой, вязкое, как цемент, было занято лишь собой, и я улучил момент. Жизнь, которую я застал, была кругом неправа – то ли улыбка, то ли оскал полуживого льва. Эти старческие черты, ручьистую болтовню, это отсутствие правоты я ни с чем не сравню. Я наглотался отравы той из мутного хрусталя, я отравлен неправотой позднего февраля.

Но до этого – целый век темноты, мерзлоты. Если б мне любить этот снег, как его любишь ты – ты, ценящая стиль макабр, вскормленная зимой, возвращающаяся в декабрь, словно к себе домой, девочка со звездой во лбу, узница правоты! Даже странно, как я люблю все, что не любишь ты. Но покуда твой звездный час у меня на часах, выколачивает матрас метелица в небесах, и в четыре почти черно, и вовсе черно к пяти, и много, много еще чего должно произойти.

3. «Вот девочка-зима из нашего района…»

Вот девочка-зима из нашего района,

Сводившая с ума меня во время оно.

Соседка по двору с пушистой головой

И в шубке меховой.

Она выходит в сквер, где я ее встречаю,

Выгуливает там собаку чау-чау;

Я медленно брожу от сквера к гаражу,

Но к ней не подхожу.

Я вижу за окном свою Гиперборею,

В стекло уткнувшись лбом, коленом – в батарею,

Гляжу, как на окне кристальные цветы

Растут из темноты.

Мне слышно, как хрустят кристаллы ледяные,

Колючие дворцы и замки нитяные

На лиственных коврах, где прежде завывал

Осенний карнавал.

Мне слышится в ночи шуршанье шуб и шапок

По запертым шкафам, где нафталинный запах;

За створкой наверху подглядывает в щель

Искусственная ель;

Алмазный луч звезды, танцующий на льдине,

Сшивает гладь пруда от края к середине;

Явление зимы мне видно из окна,

И это все она.

Вот комната ее за тюлевою шторой,

На третьем этаже, прохладная, в которой

Средь вышивок, картин, ковров и покрывал

Я сроду не бывал;

Зато внутри гостят ангина и малина,

Качалка, чистота, руина пианино —

И книги, что строчат светлейшие умы

Для чтения зимы.

Когда настанет час – из синих самый синий —

Слияния цветов и размыванья линий,

Щекотный снегопад кисейным полотном

Повиснет за окном —

Ей в сумерках видны ряды теней крылатых,

То пестрый арлекин, то всадник в острых латах,

Которому другой, спасающий принцесс,

Бежит наперерез.

Тот дом давно снесен, и дряхлый мир, в котором

Мы жили вместе с ней, распался под напором

Подспудных грубых сил, бродивших в глубине

И внятных ей и мне, —

Но девочка-зима, как прежде, ходит в школу

И смотрит на меня сквозь тюлевую штору.

Ту зиму вместе с ней я пробыл на плаву —

И эту проживу.

4. «Танго…»

Танго

Когда ненастье, склока его и пря

начнут сменяться кружевом декабря,

иная сука скажет: «Какая скука!» —

но это счастье, в сущности говоря.

Не стало гнили. Всюду звучит: «В ружье!»

Сугробы скрыли лужи, «рено», «пежо».

Снега повисли, словно Господни мысли,

От снежной пыли стало почти свежо.

Когда династья скукожится к ноябрю

и самовластье под крики «Кирдык царю!»

начнет валиться хлебалом в сухие листья,

то это счастье, я тебе говорю!

Я помню это. Гибельный, но азарт

полчасти света съел на моих глазах.

Прошла минута, я понял, что это смута, —

но было круто, надо тебе сказать.

Наутро – здрасьте! – всё превратят в содом,

И сладострастье, владеющее скотом,

затопит пойму, но, Господи, я-то помню:

сначала счастье, а прочее всё потом!

Когда запястье забудет, что значит пульс,

закрою пасть я и накрепко отосплюсь;

смущать, о чадо, этим меня не надо —

всё это счастье, даже и счастье плюс!

Потом, дорогая всадница, как всегда,

Настанет полная задница и беда,

А все же черни пугать нас другим бы чем бы:

Им это черная пятница, нам – среда.

5. «Как быстро воскресает навык!..»

Как быстро воскресает навык!

Как просто обретаем мы

Привычный статус черных правок

На белых дистихах зимы.

Вписались в узы узких улиц,

Небес некрашеную жесть…

Как будто мы к тому вернулись,

Что мы и есть.

С какою горькою отрадой

Мы извлекаем пуховик,

А то тулуп широкозадый:

Едва надел – уже привык.

Кому эксцесс, кому расплата,

Обидный крен на пару лет,

А нам – костяк, – писал когда-то

Один поэт.

Как быстро воскресает навык —

Молчи, скрывайся и урчи;

Привычки жучек, мосек, шавок,

Каштанок, взятых в циркачи,

Невнятных встреч, паролей, явок,

Подпольных стычек, тихих драк;

Как быстро воскресает навык

Болезни! Как

По-детски, с жаром незабытым —

Чего-то пишем, всё в уме, —

Сдаешься насморкам, бронхитам,

Конспирологии, чуме,

И что нас выразит другое,

Помимо вечного – «Муму»,

Тюрьма, сума, чума и горе

Ума/уму?

Не так ли воскресает навык

Свиданий с прежнею женой,

Вся память о словах и нравах,

Ажурный морок кружевной:

Душа уныло завывает,

Разрыв провидя наперед, —

Плоть ничего не забывает,

Она не врет.

Смешней всего бояться смерти,

Которой опыт нам знаком,

Как рифма «черти» и «конверте».

Его всосали с молоком.

И после всех земных удавок

Еще заметим ты и я,

Как быстро к нам вернется навык

Небытия.

«Средневозрастный кризис простер надо мной крыло…»

Средневозрастный кризис простер надо мной крыло.

Состоит он в том, что

Смотреть вокруг не то чтобы тяжело,

Но тошно.

Утрачивается летучая благодать,

Вкус мира.

Мир цел, как был, но то, что он может дать,—

Все мимо.

Устал драчун, пресытился сибарит,

Румяный Стива.

Вино не греет, водка не веселит,

Не лечит пиво.

Притом вокруг все чаще теперь зима,

Трущобы.

От этого точно можно сойти с ума.

Еще бы.

Хлам стройки, снега февральского абразив,

Пустырь промокший —

Я был бы счастлив, все это преобразив,

И мог же, мог же!

Томили меня закаты над ЖБИ,

Где, воленс ноленс,

Меж труб и башен я прозревал бои

Небесных воинств;

Но шхеры, бухты, контур материка,

Оснастку судна,—

В них можно видеть примерно до сорока,

А дальше трудно.

Теперь я смотрю на то же, и каждый взгляд

Подобен язве.

Того, чем жить, мне больше нигде не взять.

Придумать разве.

Ни лист, ни куст не ласкают моих очес,

Ни пеночка, ни синичка.

Отныне все, что хочется мне прочесть,

Лишь сам могу сочинить я.

Дикарские орды, смыслу наперекор,

Ревут стозевны.

В осажденной крепости объявляется переход

На внутренние резервы.

Так узник шильонской ямы, сырой дыры,

Где даже блох нет,

Выдумывает сверкающие миры,

Пока не сдохнет.

Так бледные дети, томясь в работных домах,

Устав терпеть их,

Себе сочиняют саги в пяти томах

О грозных детях;

Так грек шатался средь бела дня с фонарем,

Пресытясь всеми,—

И даже мир, похоже, был сотворен

По той же схеме.

Не то чтобы он задумывался как месть —

Не в мести сила,—

Но в приступе отвращенья к тому, что есть.

Точней, что было.

Отсюда извечный трепет в его царях —

Седых и юных;

Отсюда же привкус крови в его морях,

В его лагунах,

Двуликость видов, двуличие всех вещей,

Траншеи, щели —

И запах тленья, который всегда слышней,

Где цвет пышнее.

«Я не стою и этих щедрот…»

Я не стою и этих щедрот —

Долгой ночи, короткого лета.

Потому что не так и не тот

И с младенчества чувствую это.

Что начну – обращается вспять.

Что скажу – понимают превратно.

Недосмотром иль милостью звать

То, что я еще жив, – непонятно.

Но и весь этот царственный свод —

Свод небес, перекрытий и правил —

Откровенно не так и не тот.

Я бы многое здесь переставил.

Я едва ли почел бы за честь —

Даже если б встречали радушней —

Принимать эту местность как есть

И еще оставаться в ладу с ней.

Вот о чем твоя вечная дрожь,

Хилый стебель, возросший на камне:

Как бесчувственен мир – и хорош!

Как чувствителен я – но куда мне

До оснеженных этих ветвей

И до влажности их новогодней?

Чем прекраснее вид – тем мертвей,

Чем живучее – тем непригодней.

О, как пышно ликует разлад,

Несовпад, мой единственный идол!

От несчастной любви голосят,

От счастливой – но кто ее видел?

И в единственный месяц в году,

Щедро залитый, скупо прогретый,

Все, что вечно со всем не в ладу,

Зацветает от горечи этой.

Вся округа цветет, голося, —

Зелена, земляна, воробьина.

Лишь об этом – черемуха вся,

И каштан, и сирень, и рябина.

Чуть пойдет ворковать голубок,

Чуть апрельская нега пригреет —

О, как пышно цветет нелюбовь,

О, как реет, и млеет, и блеет.

Нелюбовь – упоительный труд,

И потомство оценит заслугу

Нашей общей негодности тут

И ненужности нашей друг другу.

«В Берлине, в многолюдном кабаке…»

В Берлине, в многолюдном кабаке,

Особенно легко себе представить,

Как тут сидишь году в тридцать четвертом,

Свободных мест нету, воскресенье,

Сияя, входит пара молодая,

Лет по семнадцати, по восемнадцати,

Распространяя запах юной похоти,

Две чистых особи, друг у друга первые,

Любовь, но хорошо и как гимнастика,

Заходят, кабак битком, видят еврея,

Сидит на лучшем месте у окна,

Пьет пиво – опрокидывают пиво,

Выкидывают еврея, садятся сами,

Года два спустя могли убить,

Но нет, еще нельзя: смели, как грязь.

С каким бы чувством я на них смотрел?

А вот с таким, с каким смотрю на всё:

Понимание и даже любованье,

И окажись со мною пистолет,

Я, кажется, не смог бы их убить:

Жаль разрушать такое совершенство,

Такой набор физических кондиций,

Не омраченных никакой душой.

Кровь бьется, легкие дышат, кожа туга,

Фирменная секреция, секрет фирмы,

Вьются бестиальные белокудри,

И главное, их все равно убьют.

Вот так бы я смотрел на них и знал,

Что этот сгинет на восточном фронте,

А эта под бомбежками в тылу:

Такая особь долго не живет.

Пища богов должна быть молодой,

Нежирною и лучше белокурой.

А я еще, возможно, уцелею,

Сбегу, куплю спасенье за коронку,

Успею на последний пароход

И выплыву, когда он подорвется:

Мир вечно хочет перекрыть мне воздух,

Однако никогда не до конца:

То ли еще я в пищу не гожусь,

То ли я, правду сказать, вообще не пища.

Он будет умирать и возрождаться,

Неутомимо на моих глазах,

А я – именно я, такой, как есть,

Не просто еврей, и дело не в еврействе,

Живой осколок самой древней правды,

Душимый всеми, даже и своими,

Сгоняемый со всех привычных мест,

Вечно бегущий из огня в огонь,

Неуязвимый, словно в центре бури, —

Буду смотреть, как и сейчас смотрю:

Не бог, не пища, так, другое дело.

Довольно сложный комплекс ощущений,

Но не сказать, чтоб вовсе неприятных.

Песни славянских западников

1. Александрийская песня

Был бы я царь-император,

В прошлом – великий полководец,

Впоследствии – тиран-вседушитель,

Ужасна была бы моя старость.

Придворные в глаза мне смеются,

Провинции ропщут и бунтуют,

Не слушается собственное тело,

Умру – и все пойдет прахом.

Был бы я репортер газетный,

В прошлом – летописец полководца,

В будущем – противник тирана,

Ужасна была бы моя старость.

Ворох желтых бессмысленных обрывков,

А то, что грядет взамен тирану,

Бессильно, зато непобедимо,

Как всякое смертное гниенье.

А мне, ни царю, ни репортеру,

Будет, ты думаешь, прекрасно?

Никому не будет прекрасно,

А мне еще хуже, чем обоим.

Мучительно мне будет оставить

Прекрасные и бедные вещи,

Которых не чувствуют тираны,

Которых не видят репортеры:

Всякие пеночки-собачки,

Всякие лютики-цветочки,

Последние жалкие подачки,

Осенние скучные отсрочки.

Прошел по безжалостному миру,

Следа ни на чем не оставляя,

И не был вдобавок ни тираном,

Ни даже ветераном газетным.

2. О пропорциях

Традиция, ах! А что такое?

Кто видал, как это бывает?

Ты думаешь, это все толпою

По славному следу ломанулись?

А это один на весь выпуск,

Как правило, самый бесталанный,

В то время как у прочих уже дети,

Дачи и собственные школы, —

Такой ничего не понимавший,

Которого для того и терпят,

Чтобы на безропотном примере

Показывать другим, как не надо, —

Ездит к учителю в каморку,

Слушает глупое брюзжанье,

Заброшенной старости капризы

С кристалликами поздних прозрений.

Традиция – не канат смоленый,

А тихая нитка-паутинка:

На одном конце – напрасная мудрость,

На другом – слепое милосердье.

«Прогресс», говоришь? А что такое?

Ты думаешь, он – движенье тысяч?

Вот и нет. Это тысяче навстречу

Выходит один и безоружный.

И сразу становится понятно,

Что тысяча ничего не стоит,

Поскольку из них, вооруженных,

Никто против тысячи не выйдет.

Любовь – это любит нелюбимый,

Вопль – это шепчет одинокий,

Слава – это все тебя топчут,

Победа – это некуда деваться.

Христу повезло, на самом деле.

Обычно пропорция другая:

Двенадцать предали – один остался.

Думаю, что так оно и было.

3. «Квадрат среди глинистой пустыни…»

Зимою холодная могила, летом раскаленная печь;

настоящий ад – Шэол.

Дмитрий Мережковский

Квадрат среди глинистой пустыни

В коросте чешуек обожженных,

Направо – барак для осужденных,

Налево – барак для прокаженных.

Там лето раскаленнее печи,

На смену – оскал зимы бесснежной,

А все, что там осталось от речи, —

Проклятия друг другу и Богу.

Нет там ни зелени, ни тени,

Нет ни просвета, ни покоя,

Ничего, кроме глины и коросты,

Ничего, кроме зноя и гноя.

Но на переломе от мороза

К летней геенне негасимой

Есть скудный двухдневный промежуток,

Вешний, почти переносимый.

Но между днем, уже слепящим,

И ночью, еще немой от стыни,

Есть два часа, а то и меньше,

С рыжеватыми лучами косыми.

И в эти два часа этих суток

Даже верится, что выйдешь отсюда,

Разомкнув квадрат, как эти строфы

Размыкает строчка без рифмы.

И среди толпы озверевшей,

Казнями всеми пораженной,

Вечно есть один прокаженный,

К тому же невинно осужденный,

Который выходит к ограде,

И смотрит сквозь корявые щели,

И возносит Богу молитву

За блаженный мир его прекрасный.

И не знаю, раб ли он последний

Или лучшее дитя твое, Боже,

А страшней всего, что не знаю,

Не одно ли это и то же.

4. «В России блистательного века…»

В России блистательного века,

Где вертит хвостом Елисавета,

Умирает великий велогонщик,

Не выдумавший велосипеда.

Покидает великий велогонщик

Недозрелую, кислую планету.

Положил бы под язык валидольчик,

Да еще и валидольчика нету.

В Англии шестнадцатого века

Спивается компьютерный гений,

Служащий лорду-графоману

Переписчиком его сочинений,

А рядом – великий оператор,

Этого же лорда стремянный, —

Он снимает сапоги с господина,

А больше ничего не снимает.

Ты говоришь – ты одинока,

А я говорю – не одинока,

Одинок явившийся до срока

Роботехник с исламского Востока.

Выпекает он безвкусное тесто

С детства до самого погоста,

Перепутал он время и место,

Как из каждой сотни – девяносто.

Мой сосед, угрюмо-недалекий, —

По призванию штурман межпланетный:

Лишь за этот жребий недолетный

Я терплю его ремонт многолетний.

Штробит он кирпичную стену

На завтрак, обед и на ужин,

Словно хочет куда-то пробиться,

Где он будет кому-нибудь нужен.

Иногда эти выродки святы,

Иногда – злонравны и настырны:

Так невесте, чей жених не родился,

Все равно – в бордель ли, в монастырь ли.

Иные забиваются в норы

И сидят там, подобно Перельману,

А иные поступают в Малюты,

И, клянусь, я их понимаю.

Я и сам из этой породы.

Подобен я крылатому змею.

Некому из ныне живущих

Оценивать то, что я умею.

Живу, как сверкающий осколок

Чьего-то грядущего единства,

Какому бы мой дар бесполезный

Когда-нибудь потом пригодился:

Способность притягивать немилость,

Искусство отыскивать подобных,

Талант озадачивать безмозглых,

Умение тешить безутешных.

5. «Были мы малые боги…»

Были мы малые боги,

Пришли на нас белые люди,

Поставили крест на нашем месте,

Отнесли нас в глубину леса.

К нам приходят в глубину леса

Захваченные темные люди,

Приносят нам свои приношенья,

Хотя у них самих не хватает.

Захваченные темные люди

Горько плачут с нами в обнимку —

Кто бы в дни нашего величья

Разрешил им такую фамильярность?

– Бедные малые боги,

Боги леса, огня и маниоки,

Ручья, очага и охоты,

Что же вы нас не защитили?

Боги леса, костра и маниоки

Плачут, плачут с ними в обнимку:

Кто бы во дни их величья

Разрешил им такое снисхожденье?

– Простите нас, темные люди,

А мы-то еще на вас сердились,

Карали вас за всякую мелочь

Неумелою отеческой карой!

А теперь запрягли вас в машины,

Погнали в подземные шахты;

Кровь земли выпускают наружу,

Кости дробят и вынимают.

А богов очага и охоты

Отнесли и бросили в чаще;

Вы приносите им приношенья,

А они ничего не могут.

Знаем мы, малые боги,

Боги леса, ручья и маниоки:

Вас погубят белые люди,

А потом перебьют друг друга,

Крест упадет, подломившись,

Шахты зарастут, обезлюдев,

На машинах вырастет плесень,

В жилищах поселятся гиены,

И останутся малые боги

На земле, где всегда они были:

Никто их не выбросил в чащу,

Никто не принесет приношений.

«Не рвусь заканчивать то, что начато…»

Не рвусь заканчивать то, что начато.

Живу, поденствуя и пасясь.

Сижу, читаю Терри Пратчетта

Или раскладываю пасьянс.

Муза дремлет, а чуть разбудишь ее —

Мямлит вяло, без куражу,

Потому что близкое будущее

Отменит все, что я скажу.

Я бы, может, и рад остаться там —

В прочном прошлом, еще живом, —

Но о семье писать в шестнадцатом?

А о войне – в сороковом?

Сюжет и прочая рутина,

Какую терпели до поры,

Всем сразу сделалась противна —

Как перед цунами мыть полы.

И лишь иногда, родные вы мои,

Кой-как нащупывая ритм,

Я думаю, что если б вымыли…

Как эта мысль меня томит!

Такая льстивая, заманчивая,

Такая мерзостно-моя —

Что, зарифмовывая и заканчивая,

Я кое-как свожу края.

Едет почва, трещит коновязь,

Сам смущаюсь и бешусь.

Пойти немедля сделать что-нибудь.

Хоть эту чушь.

«Вынь из меня все это – и что останется?..»

Вынь из меня все это – и что останется?

Скучная жизнь поэта, брюзга и странница.

Эта строка из Бродского, та из Ибсена —

Что моего тут, собственно? Где я истинный?

Сетью цитат опутанный ум ученого,

Биомодель компьютера, в сеть включенного.

Мерзлый автобус тащится по окраине,

Каждая мелочь плачется о хозяине,

Улиц недвижность идолья, камни, выдолбы…

Если бы их не видел я – что я видел бы?

Двинемся вспять – и что вы там раскопаете,

Кроме желанья спать и культурной памяти?

Снежно-тускла, останется мне за вычетом

Только тоска – такого бы я не вычитал.

Впрочем, ночные земли – и эта самая —

Залиты льдом не тем ли, что и тоска моя?

Что́ этот вечер, как не пейзаж души моей,

Силою речи на целый квартал расширенный?

Всюду ее отраженья, друзья и сверстники,

Всюду ее продолженье другими средствами.

Звезды, проезд Столетова, тихий пьяница.

Вычесть меня из этого – что останется?

«У бывших есть манера манерная…»

У бывших есть манера манерная —

Дорисовать последний штрих:

Не у моих – у всех, наверное,—

Но я ручаюсь за моих.

Предлог изыскивается быстренько,

Каким бы хлипким ни казался,

И начинается мини-выставка

Побед народного хозяйства.

Вот наши дети, наши розы,

Ни тени злости и вражды.

Читатель ждет уж рифмы «слезы».

Ты тоже ждешь. Ну ладно, жди.

А тут у нас гараж, как видишь, —

Мужнин джип, моя «рено»…

Ты скажешь ей: отлично выглядишь.

Она в ответ: немудрено.

Тут время взору опуститься,

Чтоб суть была обнажена:

Намек стыдливого бесстыдства,

Покорно-страстная жена.

И тон твой ласков и участлив,

Как безмятежный окоем:

– Надеюсь, ты еще будешь счастлив,

Как я в отсутствии твоем.

Боюсь, в мое последнее лето,

Подведя меня к рубежу,

Мир скажет мне примерно это,

И вот что я ему скажу:

– Да, я и впрямь тебе не годился

И первым это уразумел.

Я нарушал твое единство

И ничего не давал взамен.

Заметь, с объятий твоих настырных

Я все же стряс пристойный стих,

Не меньше сотни строк нестыдных,

Простынных, стылых и простых.

А эти розы и акация,

Свет рябой, прибой голубой —

Вполне пристойная компенсация

За то, что я уже не с тобой.

«Продираясь через эту черствую…»

Продираясь через эту черствую,

Неподвижную весну,

Кто-то спит во мне, пока я бодрствую,

Бодрствует, пока я сплю.

Вот с улыбкой дерзкою и детскою

Он сидит в своем углу

И бездействует, пока я действую,

И не умрет, когда умру.

Знать, живет во мне и умирание,

Как в полене – головня.

Все, что будет, чувствую заранее,

Сам себе не говоря.

Знает замок про подвал с чудовищем —

Иль сокровищем, Бог весть, —

Что-то в тишине ему готовящим,

Но не видит, что там есть.

Что ж ему неведомое ведомо,

Чтоб мы жили вечно врозь,

Чтоб оно звало меня, как велено,

И вовек не дозвалось?

Верно, если вдруг сольемся в тождество

И устроим торжество —

Или мы взаимно уничтожимся,

Иль не станет ничего.

Так что, методически проламывая

Разделивший нас барьер,

Добиваюсь не того ли самого я —

Хоть сейчас вот, например?

«Прошла моя жизнь…»

Прошла моя жизнь.

Подумаешь, дело.

Предавшее тело, походы к врачу.

На вечный вопрос, куда ее дело,

Отвечу: не знаю и знать не хочу.

Дотягивай срок,

Политкаторжанка,

Скрипи кандалами по ржавой стране.

Того, что прошло,

Нисколько не жалко,

А все, что мне надо, осталось при мне.

Вот так и Господь

Не зло и не скорбно

Уставится вниз на пределе времен

И скажет: матчасть

Не жалко нисколько,

А лучшие тексты остались при нем.

«Чтобы заплакать от счастья…»

Чтобы заплакать от счастья

при виде сиреневого куста,

Хватило бы зимней ночи одной, а было их больше ста.

И когда сирень перевешивается

через дедовский палисад,

То к счастью всегда примешивается

страшнейшая из досад:

А вдруг ни этого сада, ни нежности, ни стыда

На самом деле не надо, а надо, чтоб как тогда —

Когда без всякой сирени, свирели и вешних вод

По норам своим сидели и думали: «вот-вот-вот»?

Ведь тесную эту норку, погреб или чердак

Так просто принять за норму, когда она долго так.

Цветение длится месяц, одиннадцать длится страх.

В набор любых околесиц поверишь в таких местах.

Чтобы заплакать от счастья при виде тебя,

какая ты есть,

Хватило бы тысячи прочих лиц, а их —

миллиардов шесть.

И когда окно занавешивается

и другие мне не видны —

То к счастью всегда примешивается

тоска и чувство вины,

Как будто при виде райского кубка

мне кто-то крикнул: «Не пей!»

Ты скажешь, что это острей, голубка,

а я считаю – тупей.

На три минуты покинув дом – всегда во имя тщеты, —

Я допускаю уже с трудом, что там меня встретишь ты.

Что за всеобщее торжество, что за железный смех!

Было бы нас хоть двое на сто —

а нас ведь двое на всех.

Да и чтобы заплакать от счастья при мысли,

что вот она, жизнь моя,

На свете могло быть, честное слово,

поменьше небытия,

А то когда я с ним себя сравниваю,

вперившись в окоем,

Мне кажется слишком странным

настаивать на своем.

«Ничего не может быть иначе…»

Запах свежий и тлетворный…

Нонна Слепакова

Ничего не может быть иначе.

Начинается гроза.

Чувство, будто в детстве, в дождь, на даче:

Делать нечего, гулять нельзя.

У окна стою, как в детстве,

К потному стеклу прижав чело.

Чувствую себя в соседстве

Не могу пока сказать чего.

Лужа от забора до сарая.

Тучи в виде двух квашней.

Зелень ядовитая сырая

Пахнет гуще и душней.

Как по взмаху царственного жезла —

Или царского жезлá —

Дружно нечисть разная полезла,

Закипела, приползла.

Мох на камне, плесень на заборе,

Розовые черви на гряде…

Под землей таящееся море

Проступило кое-где.

Всюду, где трясина, где траншея,

А не твердая земля, —

Вся поверхность мира не прочнее

Дождевого пузыря.

Все растет на бездне, на могиле,

Все дожди уютны и грозны,

Всюду запах свежести и гнили,

Гибели и новизны.

Лиловеет небо и клубится,

Лишь восток прозрачно-сер

И просторен, словно там граница

Океана, например.

Гул прилива, близость океанья

На последнем берегу,

На котором, кроме любованья,

Ничего я сделать не могу.

Никакого пафоса дешевого —

Мол, блажен, кто посетил сей сад, —

Только волны лиственного шороха,

Полусонный, сумрачный распад,

Затяжная горечь грозовая,

Отсыревшая кора,

Неумолчный шелест размыванья —

Да и то сказать, пора.

Departamental

1. Отсрочка

…И чувство, блин, такое (кроме двух-трех недель), как если бы всю жизнь прождал в казенном доме решения своей судьбы.

Мой век тянулся коридором, где сейфы с кипами бумаг, где каждый стул скрипел с укором за то, что я сидел не так. Линолеум под цвет паркета, убогий стенд для стенгазет, жужжащих ламп дневного света неумолимый мертвый свет…

В поту, в смятенье, на пределе – кого я жду, чего хочу? К кому на очередь: к судье ли, к менту, к зубному ли врачу? Сижу, вытягивая шею: машинка, шорохи, возня… Но к двери сунуться не смею, пока не вызовут меня. Из прежней жизни уворован без оправданий, без причин, занумерован, замурован, от остальных неотличим, часами шорохам внимаю, часами скрипа двери жду – и все яснее понимаю: все то же будет и в аду. Ладони потны, ноги ватны, за дверью ходят и стучат… Все буду ждать: куда мне – в ад ли?

И не пойму, что вот он, ад.

Жужжанье. Полдень. Три. Четыре. В желудке ледянистый ком. Курю в заплеванном сортире с каким-то тихим мужиком, в дрожащей, непонятной спешке глотаю дым, тушу бычки – и вижу по его усмешке, что я уже почти, почти, почти как он! Еще немного – и я уже достоин глаз того, невидимого Бога, не различающего нас.

Но Боже! Как душа дышала, как пела, бедная, когда мне секретарша разрешала отсрочку страшного суда! Когда майор военкоматский, с угрюмым лбом и жестким ртом, уже у края бездны адской мне говорил: придешь потом!

Мой век учтен, прошит, прострочен, мой ужас сбылся наяву, конец из милости отсрочен – в отсрочке, в паузе живу. Но в первый миг, когда, бывало, отпустят на день или два – как все цвело, и оживало, и как кружилась голова, когда, благодаря за милость, взмывая к небу по прямой, душа смеялась, и молилась, и ликовала, Боже мой.

2. Паспортный стол

Тоскуя в паспортном столе,

Скучнейшем месте на земле,

Где дверь скрипит, компьютер виснет,

А на окошке фикус киснет,

Где паспортистка в виде жабы,

Или точней, с лицом-как-выменем,

Сидеть на пенсии должна бы

Последних тридцать лет как минимум,

А ведь наверняка же добрая

Старушка, внука любит страстно,

Но как дойдет до регистрации,

Так вообще стоит стеной,

Пятнадцать справок, двадцать выписок,

Непрошибаемая фраза

«Я вам еще раз повторяю»,

А я сейчас не удержусь

И вообще завою в голос —

Да чем же мы, скажи на милость,

Так перед вами провинились,

Уже не фактом ли рождения

На подконтрольной территории? —

А что она, тупая жрица,

Она сама всего боится,

Над ней стоит такое НЕ,

Что не представить даже мне, —

И в этой очереди паспортной

В короткий день, тупой и пакостный,

Мне так легко вообразить,

Что в канцелярии у Бога —

Не в недрах мрачного чертога,

Не на обветренной скале, —

Все так же кисло и убого,

Как в этом паспортном столе.

И он, как эти старушенции,

Давно бы должен быть на пенсии,

Но все хлопочет, все толчет,

Ведет старательный учет,

И потому его опека

Везде пугает человека.

И потому-то жизнь моя

Вся состоит из ожидания,

Бессмысленного выживания

И непрерывного вранья.

А если здесь выходит что-то,

То при побеге от учета,

При выпадении из перечня,

Который тут ведется бережно —

Не по любви, а потому,

Что этот бог и сам боится —

Начальства, вызова, событья,

Непостижимого ему.

Я так и вижу, как несет

Он эти списки, распечатки

К другому жителю высот

С верховной лестничной площадки;

Но в том и главная беда,

Что этой летописи ада

Ему не надо никогда

И ничего вапще не надо.

Ему несут, а он глядит

С таким ужасным выражением

В ужасную такую сторону,

Что наш пенсионер трясется,

Как лес в предчувствии зимы,

Весь – от макушки и до печени,

В его руках трясутся перечни,

А в перечнях трясемся мы.

Он говорит: ну положите.

Куда? Куда-нибудь туда.

А вы – «куда мы попадаем?»

Вот мы туда и попада.

3. Из окна

Вид из окна налоговой инспекции

Внушает мне подобье ретроспекции:

Там блочный дом годов семидесятых,

С балконами, естественно, в рассадах,

Район бандитский, сплошь СПТУ,

ДК, для сохранения баланса,

Куда я не совался – потому,

Что в принципе светиться там боялся.

Там был собес, и, чтоб дополнить ад,

Там размещался райвоенкомат,

Бетонзавод, районная ментура

И всё для постановки на учет;

Я там бывал и вырвался оттуда,

Поэтому я знал, кто там живет.

А кто там жил? Там жил отец семейства,

Мать в бигудях и бабка из села,

Дед-ветеран и внук-бандит имелся,

И дача под Владимиром была.

Поближе к маю, в ясный выходной,

С энергией надсадно-показной

И тщательно скрываемой досадой

Они в «москвич» садились всей родней

И во Владимир ехали с рассадой.

Они тогда считались соль земли,

Хотя и были полные нули,

Теперь-то я могу сказать про это,

Поскольку спор в отсутствии предмета:

Теперь их нет. Смотря на их фасад,

Я там не вижу никаких рассад.

Тогда была известная среда —

Тоска и драки спального района

И, так сказать, инерция стыда,

Зароненного в нас во время оно,

Когда на них лежал последний свет

Сороковых, шестидесятых лет.

С людьми эпохи бурной, полосатой

Я их бы соотнес – и то едва, —

Как дерево с балконною рассадой;

Но и рассада все-таки жива!

И даже в суетливых девяностых

(Закончившихся прежде нулевых)

На них еще лежал какой-то отсвет —

Но тут не стало их как таковых.

Куда девалась эта нелюбезность,

Бесповодная хмурость, затрапезность,

Задавленность, глядящая из глаз?

Ведь не могли как класс они исчезнуть?

(В конце концов, мы были тот же класс.)

И вот теперь, припоминая вчуже

Их доблести, их нравы, их года, —

Я думаю: их съели те, кто хуже,

Но в гибнущих системах так всегда.

И кабинет налоговой инспекции

Мне видится рассадником инфекции,

Где очередь из раболепных хамов —

В известном смысле я и сам таков.

ДК исчез, необратимо канув.

В него вселили налоговиков.

И вот вопрос: жалеть ли мне о тех,

Раз те, как оказалось, лучше этих?

О бигудях, о вечно злобных детях,

Не знающих осмысленных утех?

Ведь интересно: где теперь рассада,

Гитара, цветомузыка, кастет,

«Москвич», гараж, лиловая помада,

До полночи звучащая ламбада,

Уют их обихоженного ада,

Похожего на школьный туалет?

Где все, что обещало новый свет

И оказалось никому не надо?

И думаю: неинтересно, нет.

Наше дело

Наше дело – выдумать слово

Для глухого,

Рукопись для слепца,

Маршрут для лежащего без движения,

Выражение

Для не имеющего лица.

Наше дело – выдумать дело

Для двутела,

Чье первое тело – форменный троглодит,

А второе

Триста лет как вышло из строя,

Но смердит.

Наше дело – выдумать фразы,

Кроме «Газы!»,

Для вступивших в эти края.

Тот, кто хочет выдумать стразы

Для холеры, чумы, проказы, —

Тот не я.

Наше дело – придумать море,

Per favore,

Без каких-либо мелких польз.

Наше дело – придумать Лота

Для болота,

Чтобы он оттуда уполз.

Если выйдет облом, засада,

Сеанс распада,

«Так и надо!» —

Закричит нам земля сама.

Нам дается для этой цели

Две недели.

В остальное время зима.

Нам предписана строгая выправка,

Если жалобы – тет-а-тет,

Нам разрешается скромная выпивка

И умеренный промискуитет.

Трудись, не прерывай труда,

Выражайся кратко,

Люби жену.

А «пойди туда, не знаю куда» —

Разве это загадка?

Я здесь живу.

Отчет

А взглянуть ретроспективно – стыдно, блин, за свой же страх. Часто тошно, чаще противно, порою ах, но не ах-ах-ах. Что придумает такого даже лучший из врагов? Тебе, бодливая корова, вновь недодали рогов. Да, есть игнатии лойолы, но у них особый дар, – а у садистов новой школы в основном один пиар. И чего мы так боялись? Даже в наши времена все эти менши юбер аллес не умеют ни хрена. Любой поэт – буян, сквалыжник, извращенный автократ, – в родном углу тиранит ближних, изобретательней стократ. Что до ссылок или тюрем (это вечный их прием), – то мы и в тюрьмах балагурим, и в «Столыпиных» поем. Конечно, есть такие вещи – дыбы, вытяжки, кресты, – они для зрителя зловещи и для жертвы непросты; но кто их слишком щедро тратит – в конце концов сойдет с ума, и всех пытать – спецов не хватит, а всех распять – крестов нема.

Когда посмотришь на соблазны – они, как в баре островном, обременительны и грязны, и неприятны в основном. Ну что, попил я вашей водки – прямо скажем, не шарман; малоумные кокотки истощали мой карман; пускай мила иная пара и хорош иной салон – но в общем, элемент пиара и тут достаточно силен; в беседах, спиртом подогретых, идею вытеснил напор, а что находят в сигаретах – я не понял до сих пор. Всё это врут, что каждый гений любит злачные места. И даже с уксусом пельменей можно съесть не больше ста. А если ставить на эти средства против нашего царя, – то это всё, ребята, детство, детство, прямо говоря.

Кто был внимания достоин? Мать, что бодрствует пять ночей; одинокий в поле воин; каждый третий из врачей; любовь угрюмца нелюдимого, доброжелательность бродяг; способность жить без необходимого, но без излишнего – никак; холодный жар восторга жреческого; бедняк, следящий ход планет… Преодоленье человеческого – конечно, почему бы нет? Я не хочу врагов окрысить, не люблю друзей дразнить, – ведь штука в том, чтоб его превысить, а не в том, чтоб упразднить. А то я знаю тебя, злодея, – чем пышнословней, тем лютей: ты врешь, что у тебя идея, а просто любишь бить детей!

Так вот, на фоне этой лажи тем ярче то, что я люблю. И, само собой, пейзажи. Пейзажи были – ай-лю-лю. Мне как-то, знаешь, жалко даже ехать в прочие места. Здесь кресты – зато пейзажи, а там ни пейзажа, ни креста.

И вот мы начали движенье. Я к стеклу прижал чело. Темнеет. Кроме отраженья, в окне не видно ничего. Сосед жует кусок нарезки, мне кивает – «Чай неси!». Организатору поездки большое русское мерси.

«Внезапно все начинает делаться очень быстро…»

Внезапно все начинает делаться очень быстро.

Казалось, что это не кончится никогда —

Но пискнула птица, и проскочила искра,

И от нее занимаются промерзшие города.

Чувствую себя прежде времени поседевшим,

Привыкшим лишь отпираться и обвинять,

Растерянным, недоверчивым диссидентом,

Которого собираются обменять.

Приказано срочно найти, помыть, приодеть его.

Хватают, сажают в машину, мчат в Шереметьево —

Каких он версий в уме не переберет?

Сдох вождь, обмен, убийство, переворот?

Воздух ясней, надежда всё откровенней,

Ночи короче, и лужи всё маслянистее.

Что делать, если не знаешь других сравнений?

Другой сказал бы – победа, а мы – амнистия.

Каждый час отменяется новое запрещенье —

Разрешаются одуванчик, жасмин, сирень,

Птицы-невозвращенцы празднуют возвращенье,

Щебета прибавляется что ни день.

Жальче всего, конечно, тех, кто не дожил,

Не пережил январскую Колыму:

Так и ушли в сознанье, что мир не должен

Им ничего, а только они ему.

Небо становится нежно, дыханье влажно,

Всепрощение сверху, пересмеиванья внизу.

Оказывается, все это было можно.

Через пару месяцев окажется, что нельзя.

Каждую ночь просыпаюсь, себе не веря:

Звезды в окне, зелень и лазурит,

Шепот, кочевья, бормочущие деревья,

Все шелестит, целуется, говорит.

Мир обрастает словами, надеждами, именами,

Избытками и уступками, забывшимися в зиме.

Все не могу понять, на кого меня обменяли

И можно ли в этом участвовать, не погубив реноме.

Восточная

О, как много у тебя родинок,

Как цвет их черен,

Порошинок, мушек, смородинок,

Маковых зерен!

Я в темноте губами зрячими

К ним припадаю,

Я, как по звездам ночами дачными,

По ним гадаю.

Подобно древней волшебной Персии

Или Китаю,

Свою судьбу в упрощенной версии

По ним читаю.

О, как много существ мифических

В цветах и листьях,

Таких небывших, таких языческих,

Таких лилитских!

Созвездья неба, какого не было

На картах НАСА:

Лук – не дианин, лира – не фебова,

Чаша – не наша!

Пахучий, влажный, с другими звездами

Над чуждой дачей —

Мир дикий, юный, только что созданный,

Еще горячий.

И что мне видно по ним, еврею,

Жрецу, халдею?

Я знаю сам, что я постарею,

Похолодею,

В линии лиры, в изгибе лука,

В бегущем звере

Читается вечная разлука

По меньшей мере.

О чуждой юности, о горькой бренности

Я весть читаю

И пыткой зависти, пыткой ревности

Себя пытаю.

Но разве не о той же бренности,

Что сна короче,

Мне шепчут тусклые драгоценности

Московской ночи?

Короче сна, короче полудня,

Короче лета —

И мне не страшно, мне не холодно

Смотреть на это.

К Водолею тянусь, к Цефею,

К черному раю,

Хотя и знаю, что старею

И умираю.

Из цикла «Декларация независимости»

1. Компенсация

Закрылось все, где я когда-то

Не счастлив, нет, но жив бывал:

Закрылся книжный возле МХАТа

И на Остоженке «Привал»,

Закрылись «Общая», «Столица»,

«Литва» в Москве, «Кристалл» в Крыму,

Чтоб ни во что не превратиться

И не достаться никому,

Закрылись «Сити», «Пилорама»,

Аптека, улица, страна.

Открылся глаз. Открылась рана.

Открылась бездна, звезд полна.

2. «К себе серьезно я не отношусь…»

К себе серьезно я не отношусь,

Я не ахти какая птица.

Две жизни, две ноги, пять чувств —

К чему мне там серьезно относиться?

Не жду чудес от участи земной:

Смеяться – скучно, плакать – поздно;

Но нечто есть – во мне, при мне, за мной, —

К чему я отношусь серьезно.

Ему порукой – ангельская рать

И все подземное богатство.

Поэтому сейчас ты будешь умирать,

А я – смотреть и улыбаться.

3. «Что ни напишешь – выходит все тот же я…»

Что ни напишешь – выходит все тот же я,

Тема, голос, походка, слово.

В Курске устали от курского соловья.

Хочется им другого —

Харьковского, сумского.

Как бы себя растворить, как солевой кристалл,

В первой встречной, в речи, в реке, в пейзаже?

Первую половину жизни себя искал,

Всю вторую прятался от себя же.

4. «Не для того, чтоб ярче проблистать…»

Не для того, чтоб ярче проблистать

Иль пару сундуков оставить детям —

Жить надо так, чтоб до смерти устать,

И я как раз работаю над этим.

5. «Все могло бы получиться – сам Господь хранил страну…»

Все могло бы получиться – сам Господь хранил страну:

Заставлял одеться чисто, усадил к веретену,

И тянулось всяко-разно от соблазна до соблазна,

Но страна была волчица и влюбилась в сатану.

Все могло бы состояться, ибо чем не шутит черт —

Видишь, правила троятся, все боятся, кнут сечет…

Путь мощей-клещей-иголок эффективен, но недолог:

От палаццо до паяца меньше века протечет.

И земля все это схавала за два десятка лет,

Ибо свой завет у Савла, и у Павла свой завет:

Есть обратная дорога отступившимся от Бога,

Но предавшим даже дьявола – назад дороги нет.

«Весь год мы бессмысленно пашем…»

Весь год мы бессмысленно пашем,

и я не свозил тебя в Крым.

Пока он останется нашим – он больше не будет моим.

Какой еще отдых семейный? Гурзуф обойдется без нас.

Чужие отнять не сумели – свои отобрали на раз.

По слухам, к исходу сезона (дождался Кортеса ацтек!)

Там будет игорная зона, вполне селигерский Артек,

А также военная база, вернувшая славу сполна,

Добыча природного газа и все, чем Россия славна.

Для нас это было границей

меж двух нераздельных стихий —

Для них это стало бойницей, откуда уставился Вий.

Для нас это Черное море – для них это выход туда,

Где топчутся в тесном Босфоре набитые смертью суда.

Из тысячи щелок и скважин ударила адская смесь,

И рай безнадежно загажен, и делать нам нечего здесь.

Мы столько по этому раю бродили поврозь и вдвоем —

Но вот я его забываю в аду ежедневном моем.

Олив, кипарисов не надо, и плеска, и склизких камней.

Мы знаем: изгнанье из ада описано нами верней.

Они не от Божьего гнева бежали, а просто в раю

Остаться побрезгует Ева, стопою нащупав змею.

Прощайте, зеленые брызги,

и галечный скрежет, и грот,

И запахи перца и брынзы, и море, что нежит и врет,

И запахи выжженной пампы,

и катер, и шаткий настил —

Ты видишь: всё штампы, всё штампы.

Смотри, я уже заместил.

А в общем, ужасная пошлость —

винить времена и режим.

Моя или Божья оплошность —

все сделалось слишком чужим,

Ряды победительных пугал со всех наступают сторон,

Уже не отыщется угол, который бы не осквернен.

И два полушария мозга, как два полушарья Земли,

Стирают угрюмо и грозно заветные бухты свои,

Заветные улицы, страны, оазисы, мысы, жилье…

Мои здесь – меридианы, а больше ничто не мое.

И знаешь: прости святотатство,

но в этом и есть торжество.

Нам хватит уже отвлекаться на фотообои Его.

И вместо блаженного юга мы носимся в бездне рябой,

Где нас уже, кроме друг друга,

ничто не волнует с тобой.

«В первый раз я проснусь еще затемно…»

В первый раз я проснусь еще затемно, в полутьме, как в утробе родной, понимая, что необязательно подниматься – у нас выходной, и наполнюсь такою истомою, что вернусь к легкокрылому сну и досматривать стану историю, что и выспавшись не объясню. И сквозь ткань его легкую, зыбкую, как ребенок, что долго хворал, буду слышать с бессильной улыбкою нарастающий птичий хорал, и «Маяк», и блаженную всякую ерунду сквозь туман полусна, и что надо бы выйти с собакою, но пока еще спит и она.

А потом я проснусь ближе к полудню – воскресение, как запретишь? – и услышу блаженную, полную, совершенную летнюю тишь, только шелест и плеск, а не речь еще, день в расцвете, но час не пришел; колыхание липы лепечущей да на клумбе жужжание пчел, и под музыку эту знакомую в дивном мире, что лишь начался, я наполнюсь такою плеромою, что засну на четыре часа.

И проснусь я, когда уже медленный, как письмо полудетской рукой, звонко-медный, медвяный и мертвенный по траве расползется покой, – посмотрю в освеженные стекла я, приподнявшись с подушки едва, и увижу, как мягкая, блеклая утекает по ним синева: все я слышал уступки и спотыки – кто топтался за окнами днем? – дождь прошел и забылся, и все-таки в нем таился проступок, надлом; он сменяется паузой серою, и печаль, как тоска по родству, мне такою отмерится мерою, что заплá чу и снова засну.

И просплю я до позднего вечера, будто день мой еще непочат, и пойму, что вставать уже нечего: пахнет горечью, птицы молчат, ночь безлунная, ночь безголовая приближается к дому ползком, лишь на западе гаснет лиловая полоса над коротким леском. Вон и дети домой собираются, и соседка свернула гамак, и что окна уже загораются в почерневших окрестных домах, вон семья на веранде отужинала, вон подростки сидят у костра – день погас, и провел я не хуже его, чем любой, кто поднялся с утра. Вот он гаснет, мерцая встревоженно, замирая в слезах, в шепотках: все вместилось в него, что положено, хоть во сне – но и лучше, что так. И трава отблистала и выгорела, и живительный дождь прошумел, и собака сама себя выгуляла, и не хуже, чем я бы сумел.

Героическая песнь

И Леонид под Фермопилами,

Конечно, умер и за них.

Георгий Иванов

Бранко Дранич обнял брата,

к сердцу братскому прижал,

Улыбнулся виновато и воткнул в него кинжал.

Янко Вуйчич пил когда-то с этим братом братский рог

И отмстил ему за брата на распутье трех дорог.

Старый Дранич был мужчина

и в деревне Прыть-да-Круть

Отомстил ему за сына, прострелив седую грудь.

Эпос длинный, бестолковый, что ни рыцарь, то валет:

Скорбный рот, усы подковой, пика сбоку, ваших нет.

Нижне-южная Европа, полусредние века,

Кожей беглого холопа кроют конские бока.

Горы в трещинах и складках, чтобы было где залечь.

Камнеломная, без гласных,

вся из твердых знаков речь.

Мир ночной, анизотропный – там чернее, там серей.

Конь бредет четырехстопный, героический хорей.

Куст черновника чернеет на ощеренной земле,

Мертвый всадник коченеет над расщелиной в седле.

Милосердья кот наплакал:

снисхожденье – тот же страх.

Лживых жен сажают на кол, верных жарят на кострах.

В корке карста черно-красный полуостров-удалец —

То Вулканский, то Полканский,

то Бакланский наконец.

Крут Данила был Великий, удавивший десять жен:

Сброшен с крыши был на пики, а потом еще сожжен.

Крут и Горан, сын Данилы, но загнал страну в тупик,

Так что выброшен на вилы – пожалели даже пик.

Князь Всевлад увековечен – был разрублен на куски:

Прежде выбросили печень, следом яйца и кишки.

Как пройдешься ненароком мимо княжьего дворца —

Вечно гадости из окон там вышвыривают-ца.

Как тут бились, как рубились, как зубились, как дрались!

До песчинок додробились, до лоскутьев дорвались,

Прыть-да-Круть – и тот распался

на анклавы Круть да Прыть,

Чье зернистое пространство только флагом и покрыть.

Мусульмане, христиане, добровольцы и вожди

Всё сломали, расстреляли, надкусили и пожгли.

Местность, проклятая чертом (Бог забыл ее давно),

Нынче сделалась курортом: пьет десертное вино,

Завлекает водным спортом, обладает мелким портом,

Населением потертым и десятком казино.

Для того ли пыл азартный чужеземцев потрясал,

Для того ли партизаны истребляли партизан,

Для того ли надо вытечь рекам крови в эту соль,

Стойко Бранич, Гойко Митич, Яйко Чосич, для того ль?

Каково теперь смотреть им на простор родных морей,

Слушать, как пеоном третьим спотыкается хорей?

Вот и спросишь – для того ли умирало большинство,

Чтоб кружилось столько моли? И ответишь: для того.

А чего бы вы хотели? Я б за это умирал,

Если б кто-то эти цели самолично выбирал.

Безвоздушью, безобразью, вере в вотчину и честь

Лучше стать лечебной грязью, какова она и есть —

Черной сущностью звериной, не делящейся на две

Что в резне своей старинной,

что в теперешней жратве.

Ты же, вскормленный равниной, клейковиной, скукотой,

И по пьянке не звериный, и с похмелья не святой,

Так и сгинешь на дороге из элиты в мегалит,

Да и грязь твоя в итоге никого не исцелит.

«Августа вторая половина, вторая половина дня…»

Августа вторая половина, вторая половина дня,

Залитая солнцем луговина,

комарино-стрекозья толкотня.

Медленно скользящая лодка, мелкая теплая вода.

Если что-то значит слово «кротко», то это да, ему сюда.

Будто все затем и рождалось,

чтоб долго и тихо увядать,

А я, смешавши зависть и жалость,

явился все это увидать.

Жизнь моя, позднее лето, тающий запас, тихий час!

И если я так люблю все это,

чувствуя ваш прицельный глаз,

Чуя вонь вашего расцвета

и видя весь ваш иконостас, —

То как бы я любил все это, если бы не было бы вас!

И я бы умолк на этом месте, будь мне, к примеру,

двадцать шесть, —

Вокруг и тогда хватало жести, но это была

другая жесть.

А если б вошел я, против правил, в ту же реку

десять лет спустя —

Тогда бы, наверное, прибавил,

слезою невольною блестя,

Что этот миг теплого покоя —

всего запятая перед «но»,

А дальше начинается такое, которое любить мудрено:

Дробный бег поезда за лесом,

осеннее «налетай, братва»,

Идиллия сперва сдана бесам,

потом укрыта снегом и мертва.

Ветер по пустому перрону

свищет все громче, все лютей.

Поистине, как любить природу, если бы не было людей?

Я всю эту книжку-раскраску из охры, свинца и синевы

Нахваливал только по контрасту:

угрюмо, но все-таки не вы.

Я вряд ли бы так любил все это,

не помни я, какие вы есть.

И это реверанс от поэта,

которому стало тридцать шесть.

А нынче, когда вы так горазды везде распространяться,

как газ, —

Я думаю: все-таки без вас бы.

Лучше бы все-таки без вас.

А то, вспоминая вашу лажу, я даже на этом берегу,

Даже и дачному пейзажу по-прежнему верить не могу.

Идиллию видишь? Разуверься.

Все маска, искусное вранье.

Мне видится теперь изуверство в юродивой кротости ее.

Все маска, цветущая ловушка, и даже серебряная нить

Летит над кустами, потому что иначе тебя не приманить.

И все эти отмели и плесы на сонной августовской реке

Похожи на пьяные слезы убийцы в ночном кабаке.

Не жалко никого. Потому что, где раньше была

благая весть —

Мне видится ловушка, ловушка. Так я говорю

в сорок шесть.

Через десять лет, вероятно, —

граница не так уж далека —

Все уже мне будет понятно! Подумаешь, река – и река.

Я в ней постепенно растаю. В эту рыжину и свинец

Я уже полвека врастаю – должен же врасти наконец.

С годами, к несчастью или к счастью,

смирение, охра, рыжина —

Я стану, как и все, твоей частью.

А часть дара речи лишена.

«Хорошо бродить по дворам Москвы, где тебя не ждут…»

Хорошо бродить по дворам Москвы, где тебя не ждут,

Где сгребают кучи сухой листвы, но еще не жгут.

Не держа обид, не прося тепла – обожди, отсрочь…

Золотая осень уже прошла, холодает в ночь.

Миновать задумчиво пару школ или хоть одну.

Хорошо бы кто-то играл в футбол или хоть в войну.

Золотистый день, золотистый свет,

пополудни шесть —

Ничего бы, кажется, лучше нет. А впрочем, есть.

Хорошо в такой золотой Москве, в золотой листве,

Потерять работу, а лучше две или сразу все.

Это грустно в дождь, это страшно в снег,

а в такой-то час

Хорошо уйти и оставить всех выживать без вас.

И пускай галдят, набирая прыть, обсуждая месть…

Ничего свободней не может быть. А впрочем, есть.

Уж чего бы лучше в такой Москве, после стольких нег,

Потерять тебя, потерять совсем, потерять навек,

Чтобы общий рай не тащить с собой, не вести хотя б

На раздрай, на панику, на убой, вообще в октябрь.

Растерять тебя, как листву и цвет, отрясти, отцвесть —

Ничего честнее и слаще нет. А впрочем, есть.

До чего бы сладко пройти маршрут —

без слез, без фраз, —

Никому не сказав, что проходишь тут в последний раз,

Что назавтра вылет, прости-прощай, чемодан-вокзал,

Доживай как хочешь, родимый край, я все сказал.

Упивайся гнилью, тони в снегу. Отдам врагу.

Большей радости выдумать не могу. А, нет, могу.

Хорошо б, раздав и любовь, и город, и стыд, и труд,

Умереть за час до того, как холод сползет на пруд,

До того, как в страхе затмится разум, утрется честь,

Чтоб на пике счастья лишиться разом всего, что есть,

И оставить прочим дожди и гнилость, распад и гнусь…

Но боюсь представить такую милость.

Просить боюсь.

1914. Оратория

1. Сербская пляска, или Баллада о большой рвоте

Сербская пляска,

или Баллада о большой рвоте

Отважной Сербии сыны

Планируют теракт.

Они бедны, они больны,

Им нечего терять.

Сегодня будет главный шанс

Для их рисковых банд:

Приедет Франц, приедет Франц,

Приедет Фердинанд!

Сегодня пулею одной

Иль парою гранат

Свободу Сербии родной

Купить они хотят!

Наганы есть, и роздан яд,

И двадцать пять гранат.

Был чудный день. Стоял июнь.

Жара, покой и лень.

Символика куда ни плюнь —

Святого Витта день.

Со дня того, с минуты той —

Наяривай, тапер! —

Весь мир плясал, как Витт святой,

И пляшет до сих пор.

С морганатической женой

На маленький перрон

Выходит Франц – еще живой,

Уже приговорен.

По узким улицам кортеж

Плетется прямо в рай.

Семь раз отмерь, один отрежь,

Прицелься и швыряй!

Вот он направо повернул,

Заканчивая путь…

Один гранату не швырнул,

Другой не смог швырнуть!

Студент орет на кутеже,

Но в битве – дилетант!

Еще минута – и уже

Спасется Фердинанд!

Но Чабринович удалой —

Пенсне и борода! —

Воскликнул грозное «Долой»

И кинул. Не туда.

(Общий танец, ликование, повторение куплета.)

Он в Фердинанда не попал,

Попал совсем не в то,

И взрыв буквально разметал

Соседнее авто.

Тогда он храбро принял яд,

Пилюлю проглотив,

Как сговорился час назад

Отважный коллектив.

А рядом там текла река,

Холодная вода,

И чтоб уже наверняка —

Он бросился туда.

Меж тем река была мелка —

Никак не умереть! —

И поглотила смельчака

Едва-едва на треть.

И яд был тоже так себе

И действовал едва —

Как все в студенческой борьбе

За сербские права.

Он был припрятан под полой,

Но бил не наповал,

И Чабринович удалой

Отчаянно блевал.

Его рвало тупой борьбой,

Напрасною божбой,

Европой, шедшей на убой,

Кончающей с собой,

Он извергал напрасный пыл,

Подпольный комитет

И все, чем он напичкан был

За двадцать юных лет.

Потом он загнан был, как зверь,

И помещен в тюрьму,

И возвращаться мы теперь

Не думаем к нему.

Несостоявшихся убийц

Опять собрал кабак,

И все гадали, как тут быть,

И все не знали, как.

Один заметил: «Примем яд,

Иначе нас возьмут —

Ведь мы буквально час назад

Решили это тут!»

Другой заметил: «Ерунда!

Я знаю вариант —

Мы все пойдем туда, куда

Поехал Фердинанд».

Не набиралось большинство,

Скандаля и грубя.

Один кричал: добьем его!

Другой: убьем себя!

И самый маленький из всех,

Упорный либерал,

Гаврило Принцип, как на грех,

Там больше всех орал.

Герой, с отвагою в груди,

Хотел на пьедестал…

Ему сказали:

– Уходи.

Гаврило, ты достал.

Вот кофе, парень, вот еда —

Попей давай, поешь…

И он пошел туда, куда

Отправился кортеж.

Он там в отчаянье бродил,

Пугал собой народ

И жадно, словно крокодил,

Впивался в бутерброд.

Меж тем эрцгерцог и жена,

Супруги без колец,

Решили, что отражена

Опасность наконец.

– Поедем в госпиталь, ма шер! —

Воскликнул Фердинанд,

И с ними сел в машину мэр,

Спокойствия гарант.

На Аппель двинулся кортеж,

А надо бы домой:

Ведь через миг пробьется брешь

В истории самой!

Гаврила Принцип их узрел,

Свершился приговор —

И он прозрел, и он дозрел

И выстрелил в упор.

Эпоху тряски на сто лет

И больше, как ни жаль,

Открыл бельгийский пистолет

«Фабрик националь».

Кабак отчаянно гулял,

Но кончился запал:

Пронесся слух, что он стрелял

И, кажется, попал!

Теперь бежать – напрасный труд.

Решился весь отряд:

Поскольку всех сейчас возьмут,

Давайте выпьем яд!

Но яд, история гласит,

Какой-то был не тот,

Не получился цианид,

И вот их дружно рвет.

Когда с оружьем наголо

Вбежал отряд рубак,

О Боже, как их всех рвало!

Смутился весь кабак.

Лицо у кельнера бело

И дыбом волоса.

Двадцатым веком их рвало,

Он так и начался!

Двадцатый век, удар под дых

Железным кулаком, —

С кровавой рвоты пятерых

В Сараеве глухом!

Зловонный век концлагерей,

Тщеты и нищеты,

Краснознаменных блатарей,

Дошедших до черты,

Век палачей, и стукачей,

И газовых атак,

Бесплодных пафосных речей,

Сторожевых собак,

Террора, паек, вшей, и гнид,

И озверевших масс —

Всем этим их еще тошнит,

А рвет сегодня нас!

Довольно! Музыка гремит!

Пора пуститься в пляс!

2. Колыбельная

Спите, глазки закрывая,

Ночь душна, ночь темна.

Завтра будет мировая,

Мировая война.

Вот вам ваши безрассудства,

Медам и месье:

Завтра все еще проснутся,

Послезавтра – не все.

Спи, о житель Австро-Венгрии,

Не тревожься, старина.

Рано знать тебе, наверное,

Что развалится она.

Спи спокойно и здорово,

Ибо Родину твою

Разорвет, как рядового

В послезавтрашнем бою:

Разлетится сверхдержава

На края и города —

Руки слева, ноги справа,

И не склеишь никогда.

И Европа довоенная —

Сроки черные близки —

Вся, как ваша Австро-Венгрия,

Распадется на куски.

Все наследство, все богатство

Будет попрано скотом,

Так и будет распадаться

Сотню лет еще потом:

Тонкой сложностью подавится

И захочет простоты…

Так с тех пор и распадается.

Распадешься так и ты.

Все развалится на атомы,

Ибо трут уже искрит:

С офицерами, солдатами

И пирожными бисквит.

Спи, мой немчик, спи, мой бюргерчик,

Спи, покуда не в строю!

Ты заплатишь в близком будущем

Репарацию свою.

И за Ницше, и за Бисмарка,

И за бабу, и за плеть…

Сорок лет, как тлеет искорка, —

Шесть часов осталось тлеть.

Ох, расплатится Германия —

Так, что сдвинется с ума!

Ох, расплатится карман ее,

А потом она сама!

За воинственный, раззявленный,

Строевой и уставной

Дух гороховый, казарменный,

Философский и пивной.

Спи, как спит земля притихшая,

Спи, слезливый крокодил,

Спи, пока еще антихриста

Твой народ не породил, —

Ты увидишь кружку пенную,

Дом родной, железный строй,

Спи себе, покуда первую

Не затмил кошмар второй.

Все падет, как звезды августа

Из мерцающих пустынь.

Спи же, мой уютный Августин,

Мой кровавый Августин.

Спи, дитя прекрасной Франции

С первым пухом на губе!

Спи, пока в железном панцире

Враг не катится к тебе.

На исходе срока годности

Ваш Почетный легион,

Ваши воинские доблести

Истощил Наполеон,

И куда уж вам бросаться там

Во вселенский ералаш?

Вы годились в девятнадцатом,

А двадцатый век не ваш.

Вряд ли я тебе поведаю

Про последнюю беду

За последнею победою

В восемнадцатом году.

Спите, русские касатики,

В нескончаемой степи.

Спи, Россия! Что сказать тебе?

Не проснись, Россия, спи!

Что потом с тобою сбудется?

Не дано вернуться вспять.

Как война тебя добудится,

Так потом тебе не спать.

Белых негров Абиссиния!

Всех измучил вечный бой,

Но всего необъяснимее

То, что сделалось с тобой.

Где твои герои верные?

Всех покрыли ложь и зло.

Знаешь, даже Австро-Венгрии

Как-то больше повезло.

Ну, а где у нас несчастнейший?

Предъявите поскорей!

Спи, еврей! Не пробил час еще

Главной битвы. Спи, еврей!

Племя скудное, бесправное —

В этой гибельной цепи

Ты звено еще не главное.

Час не пробил, так что спи.

Не твое гремит побоище.

Пусть растет всемирный стыд —

Твой еврейский Бог с тобой еще,

Только он, похоже, спит.

Спи, Господь! Застыли лопасти,

Не работают винты,

Но сдержать свой мир у пропасти

Не сумеешь даже ты.

Силы дикие, подземные

Рвутся к небу, застят свет.

Задержать грехопадение

Ты не можешь.

Или нет?

Неужели все мне кажется

И земля еще тверда?

Нет.

Под собственною тяжестью

Мир срывается туда,

Где уже вода купельная

Никого не окропит,

Никакая колыбельная

Никого не усыпит.

Спите, старые империи,

Топки завтрашней дрова!

Завтра сгинут все критерии,

Все законы, все права.

Кто из вас поверит возгласу

Запоздалого стыда?

Горе призывному возрасту,

Остальным – вообще беда.

Проплывут часы последние,

Безмятежные, бесследные.

Проплывет последний час.

Спите.

Я не сплю за вас.

3. Финальный зонг

Ну вот оно все и кончилось, царившее в мире зло.

Ну вот оно все и скорчилось, накрылось и уползло.

Отныне не будет ближнего боя, и злобы, и суеты —

А только небо сплошь голубое, и бабочки, и цветы!

Нам больше не будут сниться фосгенные облака.

Француз обнимет австрийца, австриец – сибиряка,

Бельгиец обнимет немца, с Парижем споет Потсдам,

Голодный скажет: «Наемся!»,

богатый скажет: «Раздам!»,

Для пуль отныне – только тир, уже никто не дезертир,

ликуют солнце, воздух и вода,

Поскольку мир-мир-мир, отныне мир-мир-мир,

и больше сроду,

сроду никогда!

Закончились все прощания, разлука упразднена.

Виновна во всем Германия, и платит пускай она.

Но мы простим Германию, Боже, и наш порыв объясним,

Поскольку немцы ведь люди тоже,

пусть платят,

а мы простим!

Нет-нет, никакой обиды, а только светлая даль!

Остались лишь инвалиды, которых, конечно, жаль,

И пусть бы они не очень обрубками тут трясли,

Напоминая прочим, что боги не всех спасли!

Бегите все на братский пир, заполним хохотом эфир! Пусть минет двадцать лет и даже сто —

Навеки мир-мир-мир, всеобщий мир-мир-мир,

и больше сроду,

сроду ни за что!

Пусть Англия в вальсе кружится, Италия пиццу ест!

Ведь после такого ужаса на войнах поставлен крест.

Не может быть повторения безумных всемирных драк,

Хоть русские тем не менее бунтуют, но это – так…

Да здравствует Лига наций,

большой мировой конвент!

Как говорил Гораций, лови, так сказать, момент!

Пускай зарастут окопы, пускай затянутся рвы,

На старых костях Европы – волна молодой травы!

Пора домой, в уют квартир,

где спальня, ванна и сортир,

а если повезет, и телефон!

Навеки мир-мир-мир,

желанный мир-мир-мир,

и дальше только,

только,

только он!

А дальше только Сталинград,

а дальше только Ленинград,

Судеты,

Варшава,

Триест,

Катынь, Хатынь, Тулон, Берлин,

Одесса, Ржев, Орел и Клин,

Освенцим,

Майданек

и Брест!

Ни Бога, ни черта, ни жалость, ни милость,

ни веры,

ни сил,

ни добра,

А дальше такое, что вам и не снилось;

спасибо,

прощайте,

ура.

Стансы

Хочется побыть немного с массой.

Масса, я хочу догнать тебя!

Слышать не «Смывайся, толстомясый!» —

А «Иди сюда, Гаргантюа!».

Как творцу «Спекторского» когда-то,

Хочется совместного труда.

Уезжать не хочется, ребята —

Не в Париж и вовсе никуда.

И покуда телек год за годом

Нагнетает пафосную жесть —

Как охота быть с моим народом

Там, где мой народ, к несчастью, есть!

Хочется уйти из отщепенцев,

Чей удел – пиндосников лизать.

Хочется писать про ополченцев,

Страстных и зубастых, так сказать, —

Как из Новороссии Прилепин:

Смех его немного нарочит,

Да и стиль не столь великолепен,

Но восторг не спрячешь, он торчит!

Не сложить торжественную оду,

Не пролезть в услужливую лесть.

Вот беда – не нужен я народу

Там, где мой народ, к несчастью, есть.

Толку ли от несоленой соли?

Пресную вышвыривают вон.

Я ему в другой потребен роли —

Быть не там, где есть, к несчастью, он.

Все мои стремленья – вечно мимо.

Не затем Полкан, чтоб кур гонял.

Нужен я всегда на марше мира —

Для других сгодится Кургинян.

И пока в овраг уводит трасса,

А в болоте копится метан, —

Я обязан быть не там, где масса,

Ибо кто-то должен быть не там.

Жизнь пройдет. История осудит

То, где мой народ, к несчастью, есть.

Там, где он тогда, к несчастью, будет, —

Надо защищать его же честь.

Вот осядет туча нанопыли —

И слезу уронит крокодил,

И заявит, что не все же были

Там, где мой народ, к несчастью, был!

Ведь не весь он шествовал покорно,

На укропов призывая месть!

А пока я должен быть по горло

В том, в чем я теперь, к несчастью, есть.

Так что лишь одно меня тревожит

В нынешней махновщине густой:

Этот век, который нами прожит,

Перепишет будущий Толстой.

Времена пойдут совсем другие,

Правда будней выгорит дотла,

И тогда в припадке ностальгии

Скажет внук: какая жизнь была!

Крым, Донецк, романтика с походом,

Вольница, пассионарный пыл!

И захочет быть с моим народом.

Там, где мой народ, к несчастью, был.

Холодный блюз

Когда с верховной должности снимали Хруща,

Он молвил на собранье братвы:

– Вот вы меня снимаете, руками плеща тому,

какие храбрые вы.

Но если я отправлюсь бродить-кочевать,

преследуем и плохо одет,

Меня хоть пустят переночевать, а вас еще,

может быть, и нет.

Россия – большая, холодная страна,

особенно ближе к январю.

Тут статус не важен, и слава не важна, про деньги уже

не говорю.

Неважно, какая прислуга и кровать,

неважно, афера или труд,

А важно, пустят ли переночевать, как только

все это отберут.

Когда я с работы карабкаюсь домой —

еще хорошо, что не с сумой, —

Все чаще я думаю просто «Боже мой», ежусь —

и снова «Боже мой».

Какой ужасный ветер, какой ужасный ветер!

Осени черный океан!

Куда стремится Фауст, о чем страдает Вертер,

кого еще хочет Дон Гуан?!

Мы все еще жаждем кого-то подчинять,

планируем что-то отжимать —

А важно только, пустят ли переночевать,

пустят ли переночевать.

В России холодает к началу октября,

и вот что надо помнить о ней:

Чем горше досталось, тем проще отобрать;

чем легче досталось – тем трудней.

Талант не отнимешь, породу не отнимешь,

характер и пятую графу,

А дом или деньги, работа или имидж

вообще отбираются, как тьфу.

Тогда уже неважно, умеешь ты кивать,

ковать или деньги отмывать,

А важно, пустят ли переночевать,

пустят ли переночевать.

Я много трудился бессмысленным трудом

в огромной и холодной стране.

Я вряд ли куплю себе прииск или дом,

но главный мой приз уже при мне.

Я плохо умею кастрюли починять, получше —

страшилки сочинять,

Но меня здесь пустят переночевать,

пустят переночевать.

Сначала, как водится, станут очернять,

позже предложат линчевать,

Но меня здесь пустят переночевать,

пустят переночевать.

Чучелу пора себя переначинять,

надо с чего-то начинать,

Но меня здесь пустят переночевать,

пустят переночевать.

Но тем и смущает Россия, отче-мать,

большие, холодные места, —

Что всех без разбору пускает ночевать,

большие, буквально девяносто из ста.

Ее благая весть, врожденная болесть,

привычка поживать-наживать —

Сперва растопчут честь, отнимут все, что есть,

а после пустят переночевать.

Украл ли, убил ли, на части разрубил ли —

пустят переночевать,

Баран ли, дебил ли, отца и мать забыл ли —

пустят переночевать!

Глядится помято, сражался бесславно,

привык воровать и бичевать —

Чего уж им я-то, меня они подавно

пустят переночевать.

Входишь в избу, в ее копоть и резьбу —

а там нас уже не сосчитать:

Всех пугал и чучел, и всех, кто меня мучил,

пустили переночевать.

Ах, здравствуйте, здравствуйте,

не стесняйтесь, пьянствуйте,

подкиньте березовых дровец.

Мы пучились, мы мучились, соскучились и ссучились,

и вот где мы сошлись наконец.

Иди сюда, болезный, башку на чан железный,

ноги под черный табурет,

Такая буря на дворе, а здесь, внутри, такой амбре —

не знаю, ложиться или нет.

Изба темна, и ночь темна, и дочь пьяна, и мать честна,

И буря сильна, и печь накалена —

Такая большая, холодная страна,

холодная добрая страна.

Такая холодная добрая страна,

большая и тесная страна.

Такая небрезгливая холодная страна,

холодная и добрая страна.

Письма счастья

Благодарственное

Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не все ли нам равно?

А.С. Пушкин

Сегодня на Руси, когда читаешь ленту, легко сказать мерси текущему моменту: не то чтоб наша власть внезапно нас пригрела, а все-таки снялась серьезная проблема. Причина многих драм, насколько мог постичь я, – соблазн припасть к стопам и оценить величье. Податели щедрот, коль где-то бунт случился, нас заслоняют от народного бесчинства. Как лира ни бряцай – признаем, задыхаясь, что лучше русский царь, чем первозданный хаос, чем кровь, что волю дай – и сразу хлынет, пенясь. Правительство, считай, последний европеец. Сам Пушкин – что уж мы, потомки сверхпоэта! – среди российской тьмы надеялся на это. Иной большой поэт считал, что прав и Сталин… Соблазна больше нет. Он стал неактуален.

Финал. Благодарю. Писать сегодня оду великому царю, великому народу, во фрунт перед страной вставать, трясясь бесстыдно, – поступок столь срамной, что жаждущих не видно. Отечество, вглядись – и явственно заметишь, что гладь твоя и тишь – один великий фетиш; что пусто за душой, каких подмог ни кликай; что быть такой большой – не значит быть великой; что если вечно спать – уже не пробудиться; что надо прежде стать, а лишь потом гордиться. Трещит земная ось, и нет надежд на милость. Что тишиной звалось – то пустотой явилось. Боюсь, что эту гать с извечным духом кислым придется наполнять каким-то новым смыслом. В нее поверить мог, и то себя измучив, еще, пожалуй, Блок, еще, пожалуй, Тютчев – на новом рубеже все мертвенно и голо: не спрячешься уже, как прежде, в тень престола, не сможешь поприкрыть, как слово ни уродуй, лизательную прыть патриотичной одой, чтобы чужая блажь твою бездарность скрыла. Не спрячешь за пейзаж свое свиное рыло. Не воспоешь разбой, не возвеличишь плаху, дивясь ее размаху, – придется быть собой.

Отчизна, как мне быть? Скажу тебе бесстыдно: тебя не разлюбить на уровне инстинкта. Но в эти времена – не вечные, не думай, – когда моя страна невольно стала суммой нефтянки, ФСБ, березового ситца, – я не могу к тебе серьезно относиться.

Реакционное

Отравлен хлеб и воздух выпит.

Как трудно раны врачевать!

Но тут, ребята, не Египет,

И не Стамбул……………..мать!

Осип Мандельштам. Из черновиков

Реакция – опыт, сводящий с ума, но в ум возвращающий вскоре. Реакция – это глубокая тьма, бездонное черное море, и тайная слежка за каждым словцом – почувствуй себя виноватым! – и склока с коллегой, соседом, отцом, собою, ребенком и братом. Реакция – это уснувшая честь и злоба, которая будит; презренье к Отчизне, которая есть, и трижды – которая будет; реакция – это стрельба по своим, сомнение в правде и Боге, и общее внятное чувство «Горим!» – и чувство, что связаны ноги; привычка смириться, а то и поржать, когда пред тобой святотатство; желанье уснуть, и желанье бежать, и тут же надежда остаться. Сам воздух кричит: «Никого не жалей, не верь, не надейся, не помни». Такое полезло из темных щелей, из чертовой каменоломни, такие суконные рожи грозят – бездарность, безмозглость, сенильность, – что, кажется, их не загонишь назад: они уже тут поселились. Реакция – это от гнили черно, днем стыдно, ночами тревожно; реакция – это нельзя ничего, и рвет от всего, чего можно; реакция – это отравленный хлеб, вниманье к сигналам, приметам, безвыходный морок, который нелеп – и все же ужасен при этом; реакция – все разъедающий страх, подобье оброка и дани, который ужасней расстрелов и плах, поскольку он длится годами. Не ведает спасшийся, что спасено, и смотрит на зеркало тупо. Реакция – это утрата всего, что вас отличает от трупа. Когда-нибудь это, конечно, пройдет, но в бездне сплошного распада едва ли спасется и выживет тот, кому этой вони не надо. Наверное, четверть, а может быть, треть – и тех-то едва созовете. В огне хоть чему-то дано уцелеть, но что уцелеет в болоте?

И главное – трепет на самом верху и ниже, в разлившейся луже: ах, только б не хуже, ах, только б не ху… Скажите: чего бы вам хуже? Каких вам еще запрещений, и пут, и чисток в нечетные числа? Вас только что в скрепу еще не гребут, и то из брезгливости чисто. Похоже, что лысый как в воду глядел, не брать нас в расчет предлагая. И кажется всем, что еще не предел, что жизнь еще будет другая… Мне прятаться поздно. Я, в общем, изгой, отмеченный тайною метой, и я говорю, что не будет другой – вы так и подохнете в этой. Пускай на меня с удивленьем воззрят – о, эта упертость баранья! – но нужно, чтоб кто-то сказал: невозврат. Живущий, оставь упованья. Довольно томиться в тупом мандраже. Считайте, что нас перебили. Того, кто сказал себе это, – уже не сделать союзником гнили, с руки не кормить, не загнать за Можай, не вымазать в тине злодейской.

Желающий ехать – быстрей уезжай.

Желающий действовать – действуй.

ОСТРОВНОЕ

Бедный Крым, причина споров острых, козырь всей российской гопоты! Вся твоя беда – что ты не остров, вся проблема, что не остров ты. Вся Россия бесится в траншеях, всяк орет свое кукареку… Жаль, что за Чонгарский перешеек приторочен ты к материку. Если бы тебя объяли воды, там была бы вечная весна, – ах, ты стал бы островом свободы, Меккой всем, кому земля тесна! Ни Украйне, ни России отчей не достался б южный твой Эдем, ты бы стал ничей, а значит – общий, но ничем не связанный ни с кем! Греческий, турецкий и татарский, душный, пышный, нищий, дикий сад… Кто бы этот поводок Чонгарский перерезал тыщу лет назад? Что ж вы, тавры, что ж вы, генуэзцы, не прорыли три версты песка? Вы б оазис сделали на месте нынешнего спорного куска. Ни одна зловещая ворона из чужого жадного гнезда – что с шевроном, что и без шеврона – не могла бы сунуться туда. Под своим соленым, бледным небом, волнами обточенный кристалл, ты ничьей бы собственностью не был – и в конце концов собою стал, не ломоть чужого каравая и не чарка с чуждого стола… Никакая слава боевая кровью бы тебя не залила, а уж если б выпало сражаться и отвагой сумрачной блистать – ты бы сам, по праву домочадца, защищал бы собственную стать. Никакого ложного подсчета хриплых от испуга голосов; никакого пафосного флота, кроме разве алых парусов, никаких подосланных ищеек… Но теперь-то поздно, обломись. Ах же ты, Чонгарский перешеек, весь гнилой, как всякий компромисс!

Я предвидел это с девяностых. «Нерусь!» – крикнет мне святая Русь. Я и сам такой же полуостров: плюхаюсь, никак не оторвусь… И прогноз-то прост, как пять копеек, внятен, как нагайка казака, – но привязан я за перешеек памяти, родства и языка. Да, я знаю сам, чего я сто́ю, вечно виноватый без вины, с трех сторон охвачен пустотою и огнем с четвертой стороны. Мне ли не видать, куда мы рухнем, – якобы восставшие с колен? Лучше, проезжая город Мюнхен, помнить про другой – на букву Н. Так рифмует массовик-затейник, чувствуя, как смертный холодок, перешеек, сладкий мой ошейник, Родины заплечный поводок. Воздух солон. Жребий предначертан. Сказаны последние слова. Статус полуострова исчерпан. Выживают только острова.

Бедное

Я потрясен, клянуся мамой. Достойный повод для стихов: он оказался бедный самый из наших правящих верхов. Трудясь, как раб, без угомона, собой являя ум и честь, он заработал три лимона. Еще недавно было шесть! Олимпиада, Крым победный, спасенный им Обама-гад… С ума сойти, какой он бедный. Напарник более богат, хотя старается натужно вернуть былое торжество. Мы все его жалели дружно, а надо было не его! Сажусь за руль с усмешкой бледной, на «Ладе» еду в институт… Я думал, я довольно бедный. Он превзошел меня и тут. На фоне всяких там Димонов мы с ним бедны, что твой Тимон[1]. (Доход мой меньше трех лимонов, но больше вкалывает он.)

Кому здесь можно поклоняться? Кто всем действительно родной? Из всех верховных деклараций я плакал только над одной. Подчас заходит ум за разум: за что терпеть клубок проблем, восставший Киев, козни с газом, сравненья страшно молвить с кем?! Прибавьте козни злобных вредин, «едра» подгнивший легион… О, как он беден, как он беден. Кто беден более, чем он? Иной надумает лукавить и лицемерно возразит: да ладно, у него страна ведь… Да что ты знаешь, пара– зит?! Страна ведь, в сущности, Господня, и эта странная страна твоя, казалось бы, сегодня, а послезавтра чья она? Я даже думать не рискую. Страна – не хижина в Крыму: и ни продать ее такую, ни сдать в аренду никому. Пускай хихикают глумливо, над этой скромностью сострив: квартира, старенькая «Нива» с автоприцепом марки «Скиф»… Да, есть соратники. Но, право, легко увидит, кто не слеп: таких соратников орава – весьма сомнительный прицеп. Порой, как сучки в жажде случки, льстецов визгливая орда томится в очереди к ручке, да и не к ручке иногда, но кто же верит этой кодле? Чуть обозначится развал – и все, кто ошивался подле, воскликнут вслух: «Я так и знал». Тут хошь не хошь – предашься сплину. Любой из пафосных ловчил всегда готов ударить в спину… как ты их сам же и учил… Кого приблизил? Кто надежен? По ком проказа не прошлась? Как молвил Мышкину Рогожин: уродцы, князь, людишки, князь! С душком душонка, лобик медный, подлиза, вор и ренегат… Ах, тот и вправду очень бедный, кто этой свитою богат.

Он беден, да. В России плохо служить кумиром и столпом. С его же именем эпоха войдет в учебники потом. Случись кому-то, час неровен, давать ответ за общий грех – он будет тут один виновен и заклеймен один за всех. Уже сейчас вполне понятно – и предсказуемо вполне, – какие пролежни и пятна тогда увидят на стране; кому пенять на это станем? Лё мизерабль, пардон май френч. Бедней считался только Сталин, ваще имевший только френч, но окружение страшнее. Разожрались за сорок лет. Те были просто тонкошеи – у этих шеи вовсе нет.

…Да, он довольствуется малым, но есть пока ресурс один: мы стали главным капиталом, мы никогда не предадим. Мы смотрим на него влюбленно, нам незнакомо слово «лесть», мы пятая его колонна, нам без него ни встать, ни сесть, ни пить, ни есть. Из всей России, что чахнет под его рукой, мы у него одни такие, и он у нас один такой. Иные, стоит ветру дунуть, стрем-глав помчатся в Новый свет… Мы ж о другом не можем думать, да больше никого и нет в пространстве нашем заповедном. Иной пиит с лицом свиньи зовет меня Демьяном Бедным за эти опыты мои – и ладно. Пусть плюются вслед нам! Мы проскочили рубикон, и мне почетно зваться Бедным, чтоб хоть отчасти быть как он.

Письмо историку

О будущий историк-буквоед! Займись другой эпохою, не трожь нас. На что ни глянешь из грядущих лет – сейчас же закричишь: какая пошлость! Я возразить ни словом не смогу: осмысленность с презреньем обошла нас. Пока мы бились в замкнутом кругу, мы опускались, гнили, опошлялись. Я личность завалящую свою из общего не исключаю ряда: я точно так же заживо гнию, брезгливых снисхождений мне не надо. Все это, как ни кинь, один процесс, хвалила власть тебя или карала. Ругать КС и состоять в КС, любить или порочить либерала; косясь и ежась, двигаться бочком меж нациком и хачем нелегальным; быть яростным навальным хомячком, антинавальным иль самим Навальным; ругать коммунистический ГУЛАГ, хвалить коммунистическую прошлость, показывая Западу кулак… какая пошлость, млядь, какая пошлость! Вломить мигрантам сочных бирюлей, дружить с мигрантом тайно и украдкой… Писать, читать… Но что всего пошлей – так это ощущать себя над схваткой, провозглашать всеобщую чуму, не выходить ни на какую площадь, казать в кармане фигу самому… какая пошлость, тьфу, какая пошлость!

И вроде бы талантливые все – и все чадим бессмысленно, как плошка: боюсь, что в этой нашей полосе писать стихи – и то ужасно пошло. Поэзия – она как вечный жид: и выжила, и кое-что скопила… Но сочинять – и так при этом жить? Боюсь, что наша жизнь неискупима. Страна моя, безмужняя кровать, туда хоть одного бы мужика бы ж… «Мне стало как-то стыдно рифмовать», – пророчески писала Инна Кабыш. Коловращенье брейгелевских морд, и воздух сперт, и слышен хо-хот адский, поскольку наш национальный спорт – отыскиванье худших мотиваций: не верим мы ни в Родину, ни в честь, а верим в страх, понты да пару гривен; и каждому противно все, что есть, и каждый тоже сам себе противен – во всех делах: в стрельбе или гульбе… «Фу! Фу!» – сказал бы доктор Охлобыстин. А как я ненавистен сам себе?! Клянусь, что вам я меньше ненавистен.

И вот же чудо: только кислород придет на место сероводорода – и сразу будет все наоборот! Изменятся и климат, и погода, появятся и сдержанность, и прыть, и толк в событьях, и любовь в соитьях, и будет для чего глаза открыть, и даже – если вдруг – за что закрыть их; сползет проказа, словно корка льда; затихнут вопли слабых: «Увези нас!»… Я видел сам. Бывает так всегда – один щелчок, и все преобразилось. Придет эпоха свежей новизны, другой культуры, нового священства…

Боюсь, что мы не будем там нужны.

И знаешь – слава Богу, если честно.

Спутниковое

Из многих радостей доступных в одной мне видится запал: мы запустили мощный спутник, и он немедленно пропал.

Он был мощнее всех в Европе, в нем было связи до фуя – и вот космические топи его сглотнули, не жуя! Заметьте, мы не так богаты – швырять рубли на баловство. Его нашли как будто Штаты, но оказалось – не его. Среди небес дождливо-смутных, чертя привычный их пейзаж, летал другой какой-то спутник – и не крупнейший, и не наш. Как это, в сущности, жестоко! Но в этом логика видна, что наша Русь, по слову Блока, «всегда без спутников, одна». Насмешки циников прожженных всё беспардонней, всё грязней… Мы – тот несчастный медвежонок, что все искал себе друзей: придите, типа, меду выдам, я весь культурный, я в штанах! – но так пугал их внешним видом, что все кричали: нах-нах-нах. Когда-то было время, братцы, до всяких этих перемен, – имел он спутников пятнадцать, потом четырнадцать имел, и мы неслись, антенны пуча, в холодной, пасмурной нощи – но разлетелись после путча, и всё. Ищи теперь, свищи. Ушли в невидимые выси, о прежней дружбе не стоня. Где Киев, Таллин, где Тбилиси, где, извините, Астана? И как мы их пустили сдуру в суровый, непонятный мир? Один наш друг – атолл Науру да броненосный Ким Чен Ир, и тот глядит на нас со смехом, коммунистическая знать… Я слышал, он опять приехал. Мощнейший спутник, что сказать. Финал могучего проекта: медведь досчитывает медь. Теперь нас любят только те, кто хотят остатки поиметь. С друзьями, впрочем, очень туго не сотый, не двухсотый год: имелись два любимых друга – своя же армия и флот; они исправно помогали, но нынче, Родина, глазей: ты, может, справишься с врагами, но берегись таких друзей. Когда посмотришь трезвым глазом на этот дружный легион… Теперь мы дружим только с газом, но погоди – уйдет и он.

Средь звезд, навеки неприступных, в далеком, млечном их дыму, когда представишь этот спутник – как хорошо сейчас ему! Как он летит в свободном небе, неуловим, неутомим… Страна моя! Не лучший жребий – быть вечным спутником твоим. Вот он летает в темпе вальса среди других небесных тел. Как счастлив тот, кто оторвался – но ни к кому не прилетел! Ату, голубчики, ловите. Твой спутник в бездне голубой летает по своей орбите – вокруг тебя, но не с тобой, из всех твоих реестров выбыл, нигде не числится строкой… Ей-богу, это лучший выбор. В конце концов, я сам такой. Не помню, что со мною стало, – должно быть, сделалось само: хоть я из твоего металла, на мне стоит твое клеймо, на мне печать твоих Евразий, твоих полковников и Ко, но между нами нету связи.

И я лечу. И мне легко.

А ты загадочно блистаешь, в своей песочнице резвясь.

Когда ты вновь собою станешь, я первый вылечу на связь.

Футурологическое

Когда-нибудь, товарищи потомки, – мы тоже доживем, хотя не все, – сегодняшние мелкие подонки раскроются для вас во всей красе, и как сейчас – пригожинские тролли и глупых провокаторов орда, проявятся их подлинные роли. И что мы с ними сделаем тогда? Тогда уже не анонимный взломщик, таинственный боец Шалтай-Болтай[2], – все будет и торжественней, и громче, как было после культа, почитай. Мы всех тогда узнаем поименно, плюс выплаты с графою «итого»: отцов шедевра «Пятая колонна», хозяев Энтеве и Энтео, любимых идеологов системных – их в сумраке пока не различить, – спускавших на каналы четкий темник, кого превозносить, кого мочить; их всех, разоблачавших укро-бунты, плюс их духовных западных отцов, всех, кто кричал о злодеяньях хунты, сирийцев выдавая за донцов; тут подлинный разбой, а не пиар уж; план Геббельса, начало всех начал. Мне кажется порою, что и Ярош от них такой же темник получал. Что делать с вихрем этой нанопыли? Одних газетных монстров штук пятьсот… Я думаю, там искренние были, но искренность, ей-богу, не спасет: в единый ряд придется всем усесться. Там все равны – и циник, и дебил. Ведь если кто убил по зову сердца, он все равно, товарищи, убил. Прекрасный день придет и будет прожит, и мы увидим каждый грязный рот, поскольку вечно врать никто не может, особенно когда бездарно врет. «Известия», «Культура», «Литгазета», истерика, халтура, глас гэбни – со всех однажды спросится за это, и с каждого. Но мы же не они. Не ссылкой же грозить за эту ложь им – «иди, меняй профессию, удак»? Нас разгоняли – мы погнать не можем; нас прикрывали – «но нельзя же так!» Креаклы, нацпредатели, сислибы! Вруны пред нами правы и чисты. Мы в стоп-листы, пожалуй, их внесли бы – но мы же отвергаем стоп-листы, свободу гарантируем, как лохи, терпимостью пропитаны насквозь… Пропагандисты брежневской эпохи при гласности не каялись небось – ни за свои публичные медали, ни за свои секретные рубли: «Мы ни при чем», «Нам тоже много врали», «Есть дети», «Мы иначе не могли»… И вот, когда исчезнут тени в полдень, что делать нам?

Решение одно: для всех для них создать медиахолдинг и честно обозвать его «ОНО».

Я не найду названия иного. Пусть буквы трехметровые висят. Пусть гордо украшает это слово газеты шапку, здания фасад, изящный логотип телеканала… Пусть ежедневно слышит вся страна: «По мнению ОНА…», «ОНО сказало…», «Согласно сообщениям ОНА…». Канал «ОНО-информ», «ОНО-погода», «ОНО-кино», приятное уму, – и главное, что полная свобода и никаких репрессий никому! Ведь вся страна смотрела и молчала, сбиваясь обездушенным гуртом… И рейтинг будет бешеный сначала, хотя немного снизится потом, – но все, кто полон зависти и злобы, кто жаждет мучить, бить, ходить в строю, по всей стране смотрели бы «ОНО» бы и дозу получали бы свою. Иной увидит в этом святотатство – но нас ли, скромных, в этом обвинить? Иные, может быть, не согласятся – тем разрешат профессию сменить, и в этом есть оптимистичный вызов: тебе начать с нуля разрешено! А кто, как прежде, хочет в телевизор, – пожалуйста! Но на канал «ОНО». И никакого прочего канала, и никакого прочего труда, поскольку то, что вышло из анала, не смеет зваться мозгом никогда! Сначала, может быть, поколбасятся – особо те, кто в статусе светил, – но после, я уверен, согласятся. Вопрос цены, но я бы заплатил.

В конце концов, ОНО неистребимо, естественно и каждому дано… Но пусть хотя бы вместо псевдонима использует название «ОНО».

Сталинофильское

В стране, что как снегом завалена безвременьем, злом и тоской, – все чаще мне хочется Сталина. Вот я откровенный какой. России дорога тернистая уводит в разлад и распад. Не то чтобы стал сталинистом я – но ежели вправду хотят?! Куда как мила азиатина! Признайтесь, не прячьте глаза. Вернут Сталинград обязательно – все жители, кажется, за. Иначе выходит развалина, паденье ракет, воровство… Верните же Родине Сталина – она заслужила его! Разбудим Отечес– тво выстрелом, устроим ему пароксизм, он нами действительно выстрадан, как Ленин сказал про марксизм. К чему говорить о свободе нам? Она разлетелась как дым. С него начинается Родина – а также кончается им. Вам всем это сделалось ясно бы, решись вы смотреть без очков. Потребны не стерхи, а ястребы. Что делать, наш климат таков – замерзнет любая проталина, загадится всякий просвет… Верните товарища Сталина! На всех вас Иосифа нет! Пора поредеть населению. У страха глаза велики. Пора объяснить поколению, не знавшему твердой руки, всей швали, что так опечалена – мол, зря отменили расстрел! – что если бы выкопать Сталина, то он бы вас первых и съел! Бессильна абстрактная злоба ведь – давайте уж, так вашу мать! Не зря говорят, что попробовать – единственный способ понять.

Мое самолюбье ужалено бессилием в наших трудах. Не зря Окуджава про Сталина писал в девяностых годах: «Давайте придумаем деспота, чтоб нами он правил один от возраста самого детского и до благородных седин». Что проку смеяться оскаленно? Не лучше, чем выть на луну… Давайте мы свалим на Сталина всеобщую нашу вину! Ведь это – наш способ отбеливать и душу, и Родину-мать… Он нам не затем, чтоб расстреливать, он нам не затем, чтоб ссылать, – недаром Отечество славится единством в любых временах. Затем ведь и памятник ставится, чтоб после взорвать его нах. Чтоб он, в одеянье порфировом, народным слывя палачом, всю мерзость в себе сконцентрировал – а мы, как всегда, ни при чем! От этого принципа старого не сбечь ни за стол, ни в кровать. Давайте мы сделаем Сталина, чтоб после его же взорвать! В припадке бессмысленной дерзости (гордыня – действительно грех), в потоке безвыходной мерзости, что яростно хлещет из всех, в борьбе с родовыми стихиями – незнание, злоба, нужда, – я думаю: если такие мы, грядущего нет, господа. Теряется суть человекова, сознание рвется, как нить, – и главное, некого, некого за все это дело винить! Россия – сплошная окалина, плюс ненависть в сто мегаватт… А если мы вырастим Сталина – он будет во всем виноват. И снова мы станем неистово сбивать ненавистное «СТА…», и все начинается с чистого, как рабская совесть, листа.

Так что же – стадам ошакаленным и дальше брести на убой?

Конечно. Ведь легче со Сталиным, чем – страшное дело – с собой.

Идеологическое

Напугались нынче многие: пал значительный редут. Больше без идеологии жить России не дадут. Вижу в каждом третьем блоге я, прошерстивши Интернет: нам нужна идеология, коли больше денег нет! И крутые, и пологие одобряют эту жесть. Сочинять идеологии мы готовы, опыт есть: всевозможные затейники, тайной миссией горды, прибегут, как коробейники, предлагать свои труды. Ах, российские сенаторы, что вам эта ребятня? Позовите вы в соавторы лучше скромного меня. Все равно они, убогие, – умоляю извинить – никакой идеологии не способны сочинить. Все их рвение учебное – философский факультет – упирается в волшебное слово «суверенитет». Не бодаются безрогие. Коль у бездны на краю вам нужна идеология – я вам даром отдаю.

Не скажу вам за Австралию, Штаты, Францию, Китай – мы живем двойной моралию лет уж триста, почитай. Наши правила нестрогие нам понятней и родней: нам нужна идеология, чтоб хихикали над ней, чтобы, шествуя болотами в шатком воинском строю, мы глушили анекдотами совесть едкую свою; чтоб не с Черчиллем, не с Никсоном, не с концепцией любой – а вот с нею бы сравниться нам и гордиться бы собой. Под Хрущевым и под Сталиным, Александром и Петром – нам привычней, чтобы врали нам, чтобы каялись потом, чтоб работал принцип парности, чтобы с рыльцами в пуху все подонки и бездарности оставались наверху, а страна – отдельно, к счастию, – с кротким именем Христа оставалась непричастною и считалась бы чиста. Это чую в русском слоге я, в этом наше бытиё – нам нужна идеология, чтоб спасаться от нее, чтобы истина окопная ослепительней была, чтобы наша речь эзопная кучерявее цвела! Нам нужна идеология, как над речкой – зимний лед, чтобы рыбины двуногие длили сонный свой полет, чтобы в этой полусонности, где и свет почти потух, в этой илистой посконности зарождался русский дух, приглушенный и окисленный, нездоровый для детей, и достаточно двусмысленный, но живучий, как Протей! За года двуличья скотского он – достойная цена: дух Тарковского, Высоцкого, Куприна и Шукшина… Сочиненьями великими мы славны, хотя грязны. Да, мы врали – но хихикали! Да, ползли – но как ползли! Мутный ил – среда для гения. Да, сжимается очко, да, мы врем – но тем не менее не в ответе ни за что. Да, терпел, – скажу в итоге я, – но упрека не приму: ведь всегда идеология будет тут виной всему. Да, при Марксе и при Боге я подловат и трусоват – но виной идеология, император и Сенат! Знаем эту демагогию, слава Богу, не лохи: поменял идеологию – и списались все грехи.

Мы идем своей дорогою, и ничто нас не берет. Дайте нам идеологию – это сероводород, дух Леонтия, Прохания, непробойный русский щит… Он нам нужен для дыхания. С кислорода нас тошнит.

Некрасовское-2

В эту вешнюю пору холодную, защищая последний редут, я не буду вас звать на Болотную. Мне хватает и тех, что придут. Пусть на Первом привычно окрысятся и расскажут в ближайшую ночь, будто выползла жалкая тысяча отщепенцев, безумцев и проч. Не старайся, столица-красавица, перекрасить Орду на ходу. Я-то чувствую, как тебе нравится погружаться в родную среду. Перемены Отчизне не вынести. Ей враждебен любой поворот. Люди требуют только стабильности. Поезжайте в родной огород. Надевайте привычные треники – униформу трудящихся масс. Провокаторы и шизофреники не загонят на площади нас. (Мне особенно жалко трудящихся. Вертикаль поняла, что трещит, и использует их без изящества, превратив награжденьями в щит; этак мы до Пхеньяна дотащимся, ибо явно стремимся туда, – но нельзя посягать на трудящихся, ибо это Герои Труда.)

Обыватели мира возжаждали и не чувствуют дула во рту – подарите им праздник, сограждане, докажите им их правоту! Не ходите вы, дома сидите вы. Наша Русь такова искони. Дружно выкрикнем: «Вы – победители!» (Так и вправду считают они.) Правы все, кто решил, что Отечество – безнадежный, постылый изгой, не изменится, и не излечится, и не стоит фортуны другой; все, кто вечною завистью мается, кто мечтает о дыбах-кострах и считает, что русская матрица – это травля, оглобля и страх; для кого воплощение Родины – это топкие, злые места, ханы, идолы, Велесы, Одины: все решительно, кроме Христа.

Я и сам – представитель редакции, что отнюдь не в рядах большинства, – обожаю эпоху реакции, ибо эта эпоха честна. Мы-то, книжники, мы, соглядатаи, начитавшись испуганных «Вех», много знаем про го-ды десятые и про русский серебряный век: про разгром, про достоинство куцее, про пришедшее к власти зверье – вот к кому перешла революция, ибо умные сдали ее.

Ваше дело – просить подаяния: это нашей эпохе сродни. Пусть же будут еще окаяннее неизбежно грядущие дни. А посаженных или засуженных защищать – унизительный труд. Не бывает судеб незаслуженных. Невиновных у нас не берут. Что вы сдуру героев-то лепите? Маргиналы бузят, оборзев. Кто помельче – такие, как Лебедев. Покрупнее – такой, как Азеф. Оппозиция – гадина та еще. Всех припомни, любых назови: всяк ликующий, праздно болтающий, обагряющий руки в крови!

Чтоб империя вам предоставила регулярного харча кулек, подарите ей право и правило всех топтать, кто покуда не лег. Провокаторов фракция потная повторяет верховный сигнал: дескать, все проиграла Болотная! (Будто кто-то во что-то играл.) Подарите им новые стимулы переспрашивать в тысячный раз: что ж вы нас, недоумки, не скинули? Что ж вы, лохи, не выгнали нас? Докажи им, мое поколение, что довольно такою судьбой и что стоишь ты только глумления: что и делать-то больше с тобой? Пусть наивные выйдут. А вы-то ведь не ведетесь на песню и стих. Дайте нечисти задницу вытереть об себя и об деток своих.

Большая элегия Джонни Деппу

Итак, расстался Джонни Депп с Ванессой Паради.

Их выбор странен и нелеп. Разлука впереди.

Прощай навеки, общий быт. Из пафосных семей

Теперь остались только Питт с губастою своей.

Итак, развелся Джонни Депп с Ванессой Паради.

Когда б такую бабу мне б, уж я б ее, поди…

Простит тусовка или нет его скандальный жест?

Но, видно, за пятнадцать лет любая надоест.

Ведь ты же на людях всегда – но нас

не ставишь в грош.

Ведь ты же нам же, как звезда, сигналы подаешь!

Ведь эдак каждый идиот, наглец-прелюбодей,

Из-за любовницы начнет бросать двоих детей.

Пускай развод неустраним – ты мог бы погодить,

За внешним обликом своим ты мог бы последить,

Ты мог бы бросить имидж свой, пиратчину свою…

Ты мог театра стать главой и сохранить семью!

Уж мы б тебя, как своего, пригрели на груди —

Но ты не хочешь ничего, и даже Паради.

Чем неугоден Джонни Депп Ванессе Паради?

Он зарабатывал на хлеб, а ты сиди, роди…

Мы знаем все твои дела и песни заодно.

Ведь до него ты кто была? – нимфетка из кино!

Теперь ты вечно на виду и хочешь перемен.

Он сделал из тебя звезду, поднял тебя с колен…

Кто ты такая?! Срам один. Не Пугачева, чай.

Пусть он увлекся Евой Грин – а ты терпи, прощай!

Сходи к гадалке, наконец, не парься, травы пей…

Дитям же нужен же отец, хотя бы Воробей!

Пускай вы даже две звезды, известные везде, —

Не выносите из избы, держите всё в избе!

Пускай он трижды Воробей, но все ж таки не враг.

У нас две трети всех семей живут примерно так.

Итак, развелся Джонни Депп с Ванессой Паради.

Везде бесчинствует Госдеп, куда ни погляди.

Ему стабильность не мила, он ценит произвол.

Пятнадцать лет семья жила – и ту, подлец, развел!

У нас в России большинство бежит подобных тем.

Мы если выберем кого, то это насовсем.

Полпредное

Крещеный мир сражен интригой – и, может быть, событьем года: Холманских Рюрикович Игорь, начцех «Уралвагонзавода», мужчина с Нижнего Тагила, сей флагман путинского братства, чья личность давеча грозила прибыть в Москву и разобраться, – был не напрасно власти предан, и власть недаром выбирали: он сделан путинским полпредом, не где-нибудь, а на Урале. Иной заходится от смеха и называет это бредом, а я считаю: мастер цеха вполне способен быть полпредом. Пусть не работаю в цеху я, но человек рабочей масти куда умней иного члена медвежьей партии при власти. Ткала же Фурцева чего-то, метраж гнала, узлы вязала – пока партийная работа ее совсем не засосала. Вот вертикальная мобильность, чтоб ею удивить планету: да, в этом есть нижнетагильность, но в чем ее сегодня нету? Есть месседж Нижнего Тагила, и вы легко его прочтете: интеллигенту тут могила, зато уж преданность в почете. Замечу, в назиданье прочим, что власти сбрасывают маски: тут называется рабочим лишь тот, кто мыслит по-холмански. Коль хочешь быть рабочим – будь им, страдай от местных неурядиц, но если твой кумир не Путин, ты безусловный тунеядец, ты втайне думаешь о путче и с хомяками фанфаронишь. И все же Рюрикович лучше, чем, например, Виссарионыч. Сегодня видно безо всяких: беда у путинской эскадры – резервы питерских иссякли, в расход пошли другие кадры! Не надо быть великим кормчим, чтоб сделать вывод обалдело: период питерский закончен, пошел тагильский, тоже дело. Пора во власть Уралу влиться, а то одни и те же лица: была культурная столица, пришла вагонная столица… Иной расклад у нас неведом, и раз пошла такая мода – во власть полезет за полпредом толпа с «Уралвагонзавода»: их труд нелегок, слово метко, их гордый нрав не терпит спора – но это лучше, чем разведка, и много лучше, чем контора.

В сети, понятно, загалдели, но присмотреться не хотите ль: ведь он полпред на самом деле! Он полномочный представитель. Чье самолюбие задето – тот лишний гость в родном пейзаже. Кто представитель президента в России нынче? Ну не я же! Тех, кто о вольности хлопочет, наглядность эта растревожит, – но это то, что Путин хочет, и ровно то, что Путин может: надежный, злобный, добрый малый, и чтобы все в России было не ниже плинтуса, пожалуй, но ниже Нижнего Тагила. Простые люди юбер аллес. Прямое следствие победы. Вы все зажрались, либералы-с. Какой тут пол, такие преды.

Вам, радикалы, все с откоса б лететь в плену амбиций личных… А между прочим, это способ ввести во власть людей приличных. Насколько все мобильней стало б, какой бы стиль настал улетный, когда бы вдруг сказал Каспаров: «Долой подонков на Болотной!» Не может быть? А что такого? Я сам не против, добрый путь им. Полпредом сделали б Рыжкова, скажи он вслух: «Наш лидер Путин». За выкрик лозунга такого – иль даже пенье, в ритме вальса, – министром сделали б Немцова: он был – и ничего, справлялся! Довольно быть страной-изгоем, точить на граждан серп и молот… Но «мы за вас и всех разгоним!» – они сказать никак не могут. Что проще верному холопу? И для чего жалеть о чем-то? Чуть поцелуешь черта в попу – и сможешь стать полпредом черта! Но даже после литра водки или еще чего похлеще у них не то устройство глотки, чтоб говорить такие вещи. Их не за то страна любила и заграница уважает. Победе Нижнего Тагила пока ничто не угрожает.

А если вдруг и угрожало б – в стране меняется погода, – Холманских без обид и жалоб вернется в цех вагонзавода. Рабочий облик благороден, а опасаются ре– прессий пускай Рогозин и Володин – они же люди без профессий. Не знаю, что умеет Путин, не помню, что умеет Сечин, – а труд уральца неподсуден, вагон потребен, статус вечен… Когда закончится занудство и поменяется начальство – ему хоть есть куда вернуться.

За остальных нельзя ручаться.

Разногласное

Представители местных элит, чьи надежды опять оскудели, утверждают, что надо валить. Я боюсь, это слово недели. Знатоки полускрытых вещей, прозревальцы великого в малом, что с каких-то неведомых щей филиала зовут либералом, – как-то враз перестали хвалить этот символ грядущих идиллий и согласны, что надо валить, и храбрейшие вслух подтвердили. Предлагается всё обнулить. Даже дети, что прежде робели, вместо «Мама!» взывают «Валить!», уссываясь в родной колыбели. Чуть заглянешь в какой-нибудь чат, где ведут разговор о руслите, – эмигранты «Валите!» кричат, патриоты им вторят: «Валите!» Даже те, что привыкли рулить и считаются мыслящим классом, – втихомолку внушают: «Валить», обращаясь, естественно, к массам. Я считаю, что лучше налить, закусить и продолжить сугубо, – но за всем этим воплем «валить!» кто расслышит совет жизнелюба?

Впрочем, те, что хотят отбелить нанопару властителей грозных, тоже стонут, что надо валить. Все валите! Очистится воздух! Неопрятен, криклив, бородат, не– умен, некрасив и неловок, сортировщик латинских цитат, сочинитель капустных колонок; государственник-поцмодернист, завсегдатай сектантских молелен, что внутри и снаружи дерьмист и притом тошнотворно елеен; воспитатель кремлевских волчат, испускатель зловонного пота, – все «Валите!» синхронно кричат, полагая, что купится кто-то. Только я продолжаю шалить, не страшась белоглазого взгляда, повторяя: «Не надо валить».

– Почему же, – ты спросишь, – не надо?

Почему, если воздуха нет, если ширится праздник гиений, если участь двенадцати лет решена без малейших сомнений, если худшие стали стеной под симфонию криков вороньих, и притом их противник иной по– ужасней, чем даже сторонник; если, чувствуя время свое, в этой ячнево-кирзовой каше заведется с годами зверье пострашнее, чем наци и наши, и начнет в поперечных палить, и топтать несогласных часами, – объясни, почему не валить?

Потому что повалятся сами.

Доказательное

…И чего галдите, как на вокзале, повторяя свой антирусский бред? Безусловно, сбили. Но вам сказали: доказательств, что это Россия, нет. Заявили вслух, ничего не спрятав. Основной источник довольно крут, и хоть это как бы спецслужбы Штатов, иногда, представьте, они не врут. Там ведется пристальный счет потерям, цэрэушный вывод имеет вес; вообще мы Штатам ни в чем не верим, но про «Боинг» правда, про «Боинг» йес. И чего бы пресс-секретарь Обамы против нашей власти ни ляпнул вдруг – знают все, что сроду, что никогда мы, что не мы, не «Боинг», не наш, не «Бук». И хоть мы противны целому свету, мы привыкли к жизни в такой среде. Доказательств, что это Россия, нету. Если нету в Штатах, то нет нигде.

…А еще мерзавцы клевещут ныне, выполняя даллесовский завет, что от нас стреляют по Украине. Доказательств, что это Россия, нет. Аргументы зыбки, а факты утлы. Мы желаем мира, на том стоим. Это к нам, должно быть, прорвались укры и палят предательски по своим. Это их прорыв, а пиндосы рады городить вранье и смущать умы. Говорят, что мы передали «Грады». Не в «Донецк», не «Грады», не им, не мы. Наш ответ доносится из-под санкций, из-под гор вранья и волны клевет. Отвечаем искренне, по-пацански: доказательств, что это Россия, нет. Да и прежний «Боинг», что сбил Андропов, ненавистный штатовцам искони, вероятно, жертвою был укропов, и рейхстаг небось подожгли они. Опровергнув злобно шипящих змиев, заявляем гневно, Фоменко вслед, что и Жанна д’Арк – это тоже Киев. Доказательств, что это Россия, нет. А Россия – космос, Победа, кадры, Енисей, культура, добро, балет. Остальное – эти соседи как бы. Доказательств, что это Россия, нет.

…Предо мной чумное лежит пространство, беспросветно, обло, стозевно, зло, непристойно, мстительно и пристрастно и зловонной тиною заросло. Голосит, бормочет, болит, недужит, поливает «Градом», лелеет «Бук», никому не верит, ни с кем не дружит, ни за что сажает, не помнит букв. Тут Христос бессилен, а свят Иуда, кровянист закат, упразднен рассвет. Я не знаю, что это и откуда.

Доказательств, что это Россия, нет.

Гомерическое

Глава из будущего единого учебника истории

Насчет троянского конвоя острит соседняя страна. Меж тем еще ни у кого я не встретил правды. Вот она: благодаря экспресс-конвою гуманитарных наших сил понятно сделалось про Трою, чего и Шлиман не отрыл. Гомер был слеп. В картине ясной он разобрался не вполне. Войны там не было троянской. Речь о гражданской шла войне. Парис, конфликта не желая, хоть был Венерой разогрет, не крал жены у Менелая – все это вымысел и бред: конечно, взбрыкивают бабы, но вряд ли, честно говоря, она пошла за пастуха бы от полноценного царя. Опять же десять лет осады в анатолийскую жару из-за сомнительной награды – вернуть неверную жену?! Один пиар, уразумейте, и стопроцентное вранье. Воюют только из-за нефти, а в Трое не было ее. И кто поверил бы, что греки, культуры истинной отцы, такие, блин, сверхчеловеки, жрецы, бойцы и мудрецы, демократическому строю патриотически верны, могли пойти на эту Трою из-за какой-нибудь жены?! Конфликт Гомером не прописан, но кое-где в подтексте дан: там Гектор ссорился с Парисом, они устроили майдан, Приам одной ногой в могиле, другого выбрать не смогли – и греки вынуждены были отправить в Трою корабли!

Замечу, греческие боги являлись там во всей красе, но с Троей им не по дороге: они за греков были все. Афина прямо и открыто вела ахейские суда – лишь Аполлон и Афродита за Трою были иногда. Везде – от Кипра и до Крита, до Фив, до Волги голубой – все знают: там, где Афродита, – там непорядок и разбой, там революции, и путчи, и педофилов миллион. И Аполлон ничем не лучше. Где Аполлон, там Илион. Любой при виде Афродиты, ее порочной красоты, сказать обязан: да иди ты, я сын Перуна, кто мне ты?! Их роли трезво оценивши, мы скажем: к черту Аполлон! Сказал однажды даже Ницше: мол, или я, блин, или он.

Ахейцы – отрок, ты запомнишь их дорогие имена, – приплыли, чтоб раздать гумпомощь, запасы масла и ви-на. А если кто определенно там об агрессии звездит – так это пятая колонна и омерзительный Терсит. Тандем Ахилла и Патрокла ему такого дал пинка, что репутация подмокла у всех Терситов на века. Ахилл с его Патроклом милым сказали: гадина, не вой! Мы, так сказать, приплыли с миром, и вот наш конь, точней, конвой. Мы вам вручим его сердечно уже сегодня, например. (Коня там не было, конечно. Коня воспел слепой Гомер. Солдат большой, пассионарный в коня не влез наверняка. Там был конь-вой гуманитарный, пшено, и сахар, и му-ка.) Пришел противный Лаокоон и залупался, говорят, что в том конвое упакован конкретный греческий отряд, – увы, ушел недалеко он: из моря выползла змея, сказала: «Здравствуй, Лаокоон» – и не осталось ничего. Об этом помнит вся Эллада, культуры греческой ядро. А потому что вот не надо мешать добру творить добро! Еще какая-то Кассандра вопила: «Гибнет царский дом!» – прикинь, она была косая и слабоумная притом. Неблагодарнее троянца народу нету искони. Они стоят, они боятся: «Не пустим вас!» – кричат они. «Кто вы такие, нам неясно. Покиньте наши рубежи. А предъяви нам ваше масло, а ваши яйца покажи…» Их вероломству зная цену, Ахилл воскликнул: «Шутишь, брат? Хорош тянуть, ломайте стену, добро не ведает преград!» Под крики гордого героя, по манью греческой руки пошли на штурм – и пала Троя под гнетом масла и муки.

Какого выспросить провидца, вопрос поставивши ребром: весь мир все время нас боится. А мы с добром, всегда с добром! Им надо что-нибудь другое помимо нашего добра. Ну что ж. Мы сделаем, как в Трое. А то и вчетверо. Ура.

…Пласты земли легли слоями. Прошли века – и хоть бы хны. Из греков выросли славяне. Из Трои выросли хохлы. Никак не станет безопасным их неуютный, хлипкий дом. Мы к ним идем с добром и маслом, с вином и сахаром идем, к ним едет наш конвой, парламент, герои наши и умы…

А после все у них пылает.

Но это всё не мы, не мы!

Покаянное

Я ничего не смог остановить. Все были в курсе, все учились в школе. Оно, конечно, как ни вьется нить, а быть концу – но хоть замедлить, что ли… В стремительно глупеющей стране, который год плетущейся по кромке, никто бы не прислушался ко мне – витии, знаешь, были и погромче, – история всегда кругом права, но в море этой глупости и злобы я мог найти какие-то слова. Но не нашел. И все пошло, как шло бы без нашего участия. Увы, история и не таких ломала. Тут мало сердца, мало головы и от души, похоже, толку мало.

Я ничего не смог остановить. Увы, я не ахти какая птица. Теперь мне больше нечего ловить – осталось вместе с вами расплатиться. Теперь уже на всех один финал, все обручами стянуты стальными, – и если кто-то что-то понимал, он отвечает вместе с остальными. Предчувствие, мне душу леденя, могло бы мучить более жестоко; не так, увы, травили вы меня, чтоб сделать полноценного пророка, – и вот теперь, мучитель мой родной (вас было сто, а надо было двести), мы в связке низвергаемся одной. В истории мы тоже будем вместе.

Я ничего не смог остановить. Похоже, это участь всех попыток? Утопий недостаток, может быть, антиутопий, может быть, избыток, – проклятие исполнится сполна. Казалось бы, все ясно, мысли здравы – но замкнут круг. Написано «война» – грядет война. Написано «расправы» – грядут они. Читаем «произвол» – и нарасхват палаческие роли, хоть каждый по отдельности не зол и эту роль играет поневоле. Настолько ясно видя этот круг, я мог его порвать. Дрезина катит, еще никто не спас ее – а вдруг? У одного, положим, сил не хватит, но можно было как-то рассказать, открыть глаза… Ведь масса – это сила! Пускай ничто б не двинулось назад – но, может, хоть слегка притормозило? Не вечно же страну карает Бог, гоня ее сквозь митинги и путчи. Я знаю, что никто еще не смог, но лично мне от этого не лучше.

И вот теперь, читая жизнь мою, что движется к старенью понемногу, в Отечестве, стоящем на краю и, кажется, уже занесшем ногу, – я думаю о тщетности трудов, бессилье слов – припомнить их неловко; хоть я от них отречься не готов, но склонен думать, что они – дешевка. Воистину, не стоило труда! Конечно, проку нет и в этом стоне: коль вся страна шагает в никуда, то что мой личный путь на этом фоне? Но как-то жаль, что наше шапито, где правит плохо выкрашенный идол, настолько обесценивает то, в чем я когда-то высший смысл увидел. Все тонет в луже, в плеске дождевом, в истерике, прослушке и войнушке. Все то, зачем мы, в сущности, живем, объявлено не стоящим понюшки. Осталось байки старые травить да с нанятым вруном бессильно спорить.

Я ничего не смог остановить.

Но, кажется, еще могу ускорить.

Предновогоднее

Почему-то люблю я конец декабря. Потому ль, что родился зимой? Но не ради же елки, не праздника для: Новый год – это праздник не мой. Вся страна поедает салат оливье или в студень роняет чело, заглушая единую мысль в голове: типа, прожили год, и чего? Я не жду от людей поворота к добру, невозможного, как ни крути. День рожденья я тоже не шибко люблю – если честно, еще с тридцати. Не люблю, если кто-то смущает умы обещаньем нежданных щедрот, – а люблю переломную точку зимы под названием солнцеворот.

Почему-то мне нравится только зимой, отработавшей первую треть, в темноте возвращаться с работы домой и на желтые окна смотреть. Я люблю эту высшую точку зимы, эту краткость убогого дня – но ведь живы же мы, выживаем же мы всей Отчизной, включая меня! Вообще-то – от истины прятаться грех – в этой средней родной полосе я всегда себя мыслю отдельно от всех (то ли я виноват, то ли все); но Земля – этот хитрый огромный магнит – на орбите сидит набекрень, и любого изгоя с народом роднит наш короткий ублюдочный день. Ни секунды не верю, что в новом году – будь он трижды раскрашен пестро – будет больше свободы, и слава труду, и любезные лица в метро; но таков уж закон этих средних широт, неизбежный, как дембель, как будущий год, как в июне отрубленный водопровод, а весной – пробужденный медвед, – что случится обещанный солнцеворот и прибавится солнечный свет. Я с российской реальностью вроде знаком и поэтому, не обессудь, склонен верить в физический только закон и еще в биологию чуть. И еще я усвоил за несколько лет – объяснить не умею, боюсь: от того, что на миг прибавляется свет, изменяются запах и вкус.

И вот в эти как раз переломные семь или пять убывающих дней мне понятно, что лучше не станет совсем, а пожалуй, что даже трудней. Ни надежд, ни покоя, ни воли вразнос, ни отмены запретов и виз, то есть «солнце на лето, зима на мороз» – наш не только природный девиз. Может, прелесть и кроется в этом одном, выделяющем день из трехсот, предвкушенье того, что грядет перелом – но чудес никаких не несет. Я люблю это чувство – как учит Орфей, отрешившись от слез и соплей. Как-то лучше, когда холодней и светлей: холодней, и трудней, и светлей.

На два адреса

Чем злит меня российский эмигрант, в изгнании обычно неповинный? Куда б ни шел, как пела Эми Грант[3], – он к Родине привязан пуповиной. Тому назад, подумать, тридцать лет заветную черту переступивший, он мог бы успокоиться – но нет! Следит, как за любовницею бывшей: ревнует, гуглит, шарит в соцсетях. Уста кривит привычная усмешка: достаточно ль она на всех путях беспомощна, бездарна, безуспешна? Вглядится в искаженные черты – обрюзгшая, измученная самка: «О Господи, какая стала ты!» – и некому спросить: какой ты сам-то? Другой уже забыл бы двадцать раз, увлекшись новым радостным соитьем, – но, видно, расставание для нас останется единственным событьем. А вдруг она там чувствует вину, как в бентоновском фильме бедный Дастин[4]? А вдруг она там счастлива? Да ну, не может быть. Ведь я же тут несчастен, хоть всю свою френдленту обреку на глянцевый парад фотоискусства: смотрите, я на фоне барбекю, жены, детей, собаки, кошки, скунса, коллег, прабабки, дома, дома-два… Смотри, как я вписался в штат Огайо! Все для того, чтоб видела Москва. И та, другая. Но ведь та, другая, – уже другая, ты старался зря, за призраком неслась твоя погоня. Нет жалости, воспоминаний, зла, нет зависти. Там просто все другое. Другие стены, запахи, кровать, другой ковер, другой узор на ворсе… Их лишь одно способно задевать – коль ты о них не помнишь вовсе.

Вовсе.

И вот что я скажу на этот раз, назло твоим клевретам и плебеям, не зная сам, к кому на этот раз я обращаюсь (видимо, к обеим): метаться – грех, судьба не черновик, язык не сбросить, жизни не исправить, бежать я не намерен, я привык, мне страшно на таких тебя оставить, иллюзий нет, на всех один позор, прогресса я не ждал и не дождался – и не припас на случай наших ссор ни дома-два, ни тайного гражданства, ни бунгало на южном берегу, хоть мне оно и грезилось когда-то… Но если я действительно сбегу, то убегу всерьез и без возврата. Когда ликует всяческая гнусь, мне трудно с ней испытывать единство. Я так тебя люблю, что обойдусь, когда пойму, что ты переродишься.

Не буду изучать заветных карт, нейтральную воображая зону; не буду повторять, как Галич-бард, что прибегу по первому же зову, рыдать не стану, рук не подыму, не буду дожидаться перестройки… Я так тебя люблю лишь потому, что сам себя нашел не на помойке. Меня не привлекают чуждый флаг и птицы экзотических расцветок, но я не совмещаю «так и так». Я только так умею – или этак. Я памятлив, и память – мой гарант от всяческой сопливой ностальгии. Я нетипичный русский эмигрант, и я тебе нужнее, чем другие. Мне ни к чему ни дружба, ни среда, я не умею каяться лирично – и если я уйду, то навсегда.

Поэтому веди себя прилично.

Школа жен

Пьеса

Школа жен

От переводчика

В 2012 году театр-студия Олега Табакова заказал мне новый перевод мольеровской «Школы жен» – вольный, то есть с неизбежными сокращениями и, если потребуется, привязками к современности. Осовременивать Мольера практически не пришлось, длинноты в некоторых монологах я позволил себе ужать, но в остальном перед читателем вполне аутентичный текст. В своей постановке режиссер использовал примерно половину моего переложения, в остальном воспользовавшись старым добрым переводом Василия Гиппиуса. Никаких обид по этому поводу у меня нет, поскольку театр, заплатив за пьесу, волен с ней делать что угодно; однако мне хочется предложить читателю полную версию этой работы.

Дмитрий Быков

Действующие лица

Арнольф, иначе называемый господином

де ла Суш.

Агнеса, невинная молодая девушка, воспитанница Арнольфа.

Орас, возлюбленный Агнесы.

Ален, крестьянин, слуга Арнольфа.

Жоржетта, крестьянка, служанка Арнольфа.

Кризальд, друг Арнольфа.

Энрик, зять Кризальда.

Оронт, отец Ораса и близкий друг Арнольфа.

Нотариус.

Действие происходит в Париже.

Действие первое

Явление I

Кризальд, Арнольф.

Кризальд

Вы женитесь?

Арнольф

Женюсь.

Кризальд

Поистине смешно!

Не вы ли всех мужей бранили только что?

Арнольф

А как их не бранить? Один, дурак набитый,

Юлит и вертится пред жениною свитой,

Другой, когда жена потратит миллион,

Уверен, будто ей в игре достался он —

Да, но в какой игре? – спрошу пред целым светом.

Боюсь, что в дурака, рогатого при этом.

Все эти рогачи достойны лишь бича!

Кризальд

Вы дразните судьбу, над ними хохоча.

Коль собственный ваш лоб окажется увенчан…

Арнольф

О нет, любезный друг. Я слишком знаю женщин.

Со мной не пошалишь.

Кризальд

Но даже мудрецу

Порой случается к венцу вести овцу!

Арнольф

А хоть бы и овцу! Я враг ученых фурий

И слишком умную не предпочел бы дуре.

Не академик я, и, Господи прости,

Жена не для того, чтоб диспуты вести.

От будущей жены я требую немного:

Быть честной, вышивать, любить меня и Бога.

Зависеть от меня почтет она за честь…

Кризальд

Но где ж такую взять?

Арнольф

Уже такая есть.

Увидевши ее в семье крестьянки кроткой,

Я понял, что дитя окажется красоткой.

Ее опекуном давно я состою.

Я отдал в монастырь красавицу мою

И по-библейски ждал, когда созреют смоквы.

Да! Воспитали так, как я и сам не смог бы:

Ни взглядов дерзостных, ни дерзостных

словец —

Чистейшей прелести чистейший образец!

Но я же хлебосол, мой дом для всех распахнут —

Полно приятелей, иные дурно пахнут;

Я снял отдельный дом, и в нем моя жена

Достойным обществом всегда окружена.

Ей-богу, я хочу, чтоб к ней вы присмотрелись.

С ее невинностью сравнится только прелесть.

Она уверена в наивности своей,

Что дети, например, родятся из ушей!

Кризальд

Действительно дитя. Как жить с такими снами?

Арнольф

Сегодня же, прошу, отужинайте с нами.

Я в домике ее вас жду к семи часам.

Кризальд

Естественно, Арнольф! Да я хотел и сам…

Невесту поглядим, бутылочку осушим…

Арнольф

Однако я прошу вас звать меня Ла Сушем.

Кризальд

Извольте, я готов. Хотите в сорок лет

Менять фамилию – меняйте, спору нет.

Но почему Ла Суш?

Арнольф

Я там купил именье.

Кризальд

Но это значит пень!

Арнольф

Прославить рад и пень я.

Кризальд

О, мода рабская! Сейчас уже везде

К фамилиям отцов спешат приставить «де».

Вчера один купил именье у кого-то —

И тотчас же решил назваться де Болото!

Арнольф

Почтенье к знатности – черта высоких душ,

И я для вас Ла Суш!

Кризальд

Как скажете, Ла Суш.

Арнольф

Так я вас жду к семи.

Кризальд

Приду.

Арнольф

Имею честь я.

Уходит.

Кризальд

И правда стал пень пнем. Что делает поместье!

Явление II

Ален, Жоржетта, Арнольф, Агнеса.

Арнольф

Ну, как вы без меня? Растоплен ли камин?

(Снимает с Алена шляпу.)

Да шляпу-то сними! Я все же дворянин.

Ален

Простите, виноват.

Арнольф

(Алену)

Ну то-то же, повеса.

И как тут без меня любезная Агнеса?

Жоржетта

Скучала – просто страсть. Сказать одной строкой —

Привязанности я не видела такой.

Пройдет ли здесь осел иль прочая скотина —

Она уже кричит: «Я слышу господина!»

Входит Агнеса с шитьем.

Арнольф

Агнеса, вы с шитьем!

Агнеса

Да, сударь мой; пока

Дошила я для вас четыре колпака.

Смотрите: вот и вот.

Арнольф

Ваш день не зря потрачен.

По вашей милости я знатно околпачен.

И все ж открою вам, что, видя ваш альков,

Я вправе ждать от вас не только колпаков.

Агнеса

Чего же? Не пойму.

Арнольф

Смелее, мой цветочек!

Агнеса

Так, может быть, чулок?

Арнольф

Нет, нет!

Агнеса

Тогда сорочек?

Арнольф

(в сторону)

О, как она чиста! Как я воспламенен!

Агнеса

Не смею вымолвить!

Арнольф

Смелее!

Агнеса

Панталон?!

Арнольф

О, ангел чистоты!

(Строго.)

Запомните, Агнеса:

Все женщины – объект мужского интереса,

И если кто-нибудь, не опуская глаз,

На вас посмотрит так, как я смотрю сейчас,

Что сделать вы должны?

Агнеса

Так сразу и не вспомнишь…

Подать ему воды?

Арнольф

Нет, нет!

Агнеса

Позвать на помощь?

Арнольф

Нет, нет! Решительней! Агнеса, все не так!

Агнеса

(в недоумении)

Внести его домой? Пошить ему колпак?

Арнольф

Мужские нежности – не больше чем завеса.

Коль он посмотрит так, любезная Агнеса,

Не смейте отвечать на этот взгляд мужской!

Гоните хама прочь бестрепетной рукой!

(Слугам.)

А вам хочу сказать – я строг, и есть причина, —

Беда, когда сюда войдет другой мужчина.

Впусти его сюда – и череп раскрою,

Чтоб шляпу не на что надеть тебе твою!

Ален

Нет, сударь, никогда! Я предан вам без фальши!

Арнольф

(остывая)

Я вечером зайду. Агнеса, шейте дальше!

Явление III

Орас, Арнольф.

Арнольф

Ба, ба! Не может быть. Постойте, сударь. Вас

Я знаю, кажется.

Орас

Месье Арнольф!

Арнольф

Орас!

Орас

Пытаюсь вас застать уже не первый день я,

Но вас все дома нет.

Арнольф

(с важностью)

Я был в моем именье.

Орас

У вас имение?

Арнольф

Да, прикупил земли…

А впрочем, ведь и вы заметно подросли!

Я помню крошкой вас, а вижу взрослым малым!

Орас

Вы тоже приросли, хотя и капиталом.

Арнольф

(самодовольно)

Да, да, не без того… Есть кой-какой стабфонд…

Но как там без меня папаша ваш Оронт?

Пять лет как убыл он – и не писал доныне.

Сочувствую ему: несладко на чужбине.

Орас

Нет-нет, он молодцом.

Арнольф

(разочарованно)

Ну что же, очень рад.

А то в Америке опасно, говорят.

Орас

Конечно, не Париж, но можно жить. А кстати,

Вам от него письмо – возьмите, пролистайте.

Арнольф

(читает)

Да, странное письмо. Казенным языком —

Как будто он со мной не двадцать лет знаком!

Учтиво, вежливо – с чего бы так чиниться?

Как все-таки людей меняет заграница!

Орас

Он будет здесь и сам через четыре дня,

И вы обниметесь, как близкая родня.

С ним будет некий друг, и тоже парижанин —

Он так и пишет мне: «Мы скоро приезжаем».

А друг его – Энрик. Его не знали вы?

Арнольф

(высокомерно)

Ну, всех Энриков знать – не хватит головы.

Орас

Какое-то у них таинственное дело…

Арнольф

У всех свои дела. Но вы являйтесь смело,

И если, например, в деньгах у вас нужда —

Прошу на мой кредит рассчитывать всегда.

Орас

Ловлю вас на слове. Ужасная досада,

Но двести я бы взял. Мне правда очень надо.

Арнольф

Ну, что за ерунда! Я вам сто лет знаком.

Тут триста золотых, возьмите с кошельком.

Орас

Ей-богу, я верну!

Арнольф

Да ну, дитя, бери же!

Но как-то, милый мой, вам нравится в Париже?

Америка ведь глушь!

Орас

Сейчас, конечно, глушь,

Но через двести лет…

Арнольф

Да ну, какая чушь!

Столица мира – тут, все прочее – трущобы.

А наши девушки?

Орас

Да, девушки…

Арнольф

Еще бы!

У нас на всякий вкус – стройны, полны, белы…

А главное, мужья – ведь это же ослы!

Рога приделать им – всецело в вашей власти.

Пари, что вы уже!

Орас

Ну, в общем, да… отчасти…

Арнольф

(в сторону)

Сам в руки мне идет бесценный матерьял —

Охоту к драме я пока не потерял!

Орас

Но только никому!

Арнольф

Я буду нем, как стенка.

Орас

Влюблен я – и любим.

Арнольф

Блондинка?

Орас

(указывая ему на жилище Агнесы)

Нет, шатенка.

Живет недалеко, юна, резва, стройна —

Но только мучится в когтях опекуна.

Проклятый старикан не смыслит ни бельмеса

В любви и женщинах. Зовут ее…

(Хором.)

Агнеса!

Орас

Вы знаете ее?

Арнольф

Нет, вспомнил о святой,

Известной кротостью, а также чистотой.

Хотел воскликнуть я: блаженная Агнеса!

Как трудно стало жить! Кругом уловки беса.

Орас

Да, злобный старикан имеет славный вкус.

Забыл, как звать его: Ласос… Ласус… Ласюс…

Ее содержит он – и явно небезгрешно.

Вы слышали о нем?

Арнольф

Ну да, слыхал, конечно,

Хоть всех Ласюсов знать…

Орас

Так он вполне ку-ку?

Как можно уступить ребенка старику?

Арнольф

Он все же опекун!

Орас

Да ладно, мать честная!

Ведь он не московит, она не крепостная,

Она сокровище! Как вспомню этот взгляд,

И рот, и прочее, о чем не говорят, —

И чувствую: моя! А он ревнив, и грешен,

И стар, и самодур, и, кажется, помешан!

Мне деньги не затем, чтоб попусту кутить:

За выдумку и риск приходится платить.

Придуман некий план, затейливый, без спора:

Приду вернуть вам долг и все открою скоро!

Прощайте ж!

Арнольф

(думая, что он один)

Вот попал! Я, право, как в дыму…

Орас

(возвращаясь)

Но очень вас прошу: ни слова никому!

Арнольф

Конечно, никому!

(Один.)

О Господи Исусе!

Орас

(возвращаясь)

А то еще дойдет до этого Ласуся!

Арнольф

Нет, что вы, никогда!

(Один.)

Позор на весь Париж.

Орас

(возвращаясь)

И главное, отцу: рассердится, глядишь!

Арнольф

Бегите наконец! А то проворный старец

Как раз опередит – и с носом вы остались!

(Один.)

Что он задумать мог? Что делать, не пойму!

И сам же, идиот, я денег дал ему.

Ни титул, ни года не дали перевеса.

И как он только смел? И как могла Агнеса?

Еще не ведаю, на ком сорву я злость, —

Но ты раскаешься, американский гость!

Действие второе

Явление I

Ален, Жоржетта, Арнольф.

Арнольф

Ах, твари, ах, скоты!

Ален

О ком вы это, сударь?

Жоржетта

Того гляди начнет кидаться в нас посудой!

Арнольф

Преступный сговор, а? Хозяин вам не мил!

Я мало вам платил? Я плохо вас кормил?

Ален

Да чем я виноват?! Вот, я снимаю шляпу!

Жоржетта

(падая к ногам Арнольфа)

Мы любим вас, как мать! Как Родину! Как Папу!

Ален

Вы выглядите так – сравненье я нашел, —

Как будто бешеный вас искусал…

Арнольф

(в бешенстве)

Осел!

Ален

Могу вообразить. Ужасная картина!

И где вам встретилась несчастная скотина?

Арнольф

Где?! Здесь же, на углу. Он шел сюда, нахал!

И я же, на беду, его ребенком знал!

Ален

Как, прямо на углу? Он мог прорваться к дому?!

Откуда взяться здесь чудовищу такому?

Арнольф

Он из Америки. Не только этот зверь —

Вся дрянь оттуда к нам стекается теперь!

Неблагодарная, чудовищная раса!

Как смел сюда впустить ты этого Ораса?

Ален и Жоржетта

Ах!

Ален

Сударь! Если здесь какой-то был Орас,

Пускай я буду трус и низкий…

Арнольф

Лоботряс!

Ален

Да, низкий лоботряс. Мы наблюдали строго —

Мужчина ни один не пересек порога.

Арнольф

(пытаясь успокоиться)

Как Цезарь учит нас, чтоб душу усмирить,

Нам нужно азбуку с начала повторить.

Что ж. А – Агнеса. Б – болваны. В – в уме ли?

Г – ясно. Д – дурак. Е – Если в самом деле

Впустил кого-нибудь к Агнесе ты уже,

Твой плутоватый глаз я натяну на Ж.

З – знаю, И – ищу, К – кости поломаю,

Л – все-таки люблю, М – меры принимаю.

Н – Недоносок прет, не чувствуя стыда,

О – опытность для дев приятнее всегда:

Хотя над старостью и принято глумиться —

Любой такой шутник с годами вразумится.

П – право сильного, Р – разум, С – сейчас

Т – ты ответишь мне, зачем тут был Орас.

У – успокоился, утешен и умерен.

Уходит к Агнесе.

Явление II

Ален, Жоржетта.

Ален

Ну что? Я говорил, что не в своем уме он!

Жоржетта

Какая уж любовь при бешенстве таком!

Что проку девушке томиться под замком?!

Он думает, что брак – подобие казармы!

Ален

Он попросту ревнив – вот так бы я сказал бы.

Жоржетта

Ревнует? Но к кому? К известке этих стен?!

И даже если бы – прости меня, Ален, —

Случится ей когда взглянуть девичьим оком

На юношу, что здесь гуляет ненароком,

И если даже он явился бы сюда,

И если бы они – ну что ты смотришь?! Да,

И если бы они вести беседу стали

И как-то встретились глазами иль устами,

Иль даже если вдруг он взял ее за грудь,

То разве от нее убудет что-нибудь?!

Ален

Да я бы только за! Но он бы задал трепку.

Он смотрит на жену, как, знаешь, на похлебку.

Чуть ложку первую ты донесла до губ…

Жоржетта

Я супа не люблю!

Ален

Представь, что любишь суп!

Ну ладно, пусть компот! Представь, что лезет кто-то

Руками в твой стакан…

Жоржетта

Я не люблю компота!

Ален

Но что же любишь ты?

Жоржетта

Люблю я колбасу.

Ален

Что ж, я и на нее пример перенесу.

Представь, что колбаса уже лежит на блюде,

Но тянутся за ней толпой чужие люди,

И кто-то молодой, но нищий и босой

Спешит насытиться твоею колбасой!

А ты уже стара, ты жадина, ты жи́ла,

Ты эту колбасу всей жизнью заслужила,

Ты муки приняла, едва не померла…

Жоржетта

(задумчиво)

Ален, мне кажется, теперь я поняла.

Явление III

Арнольф, Агнеса.

Арнольф

(в сторону)

О чем заговорить? И как мне скрыть досаду?

(Агнесе.)

Агнеса, я хочу сейчас пройтись по саду.

Мне за день надоел мой душный кабинет.

Не скучно будет вам пойти со мной?

Агнеса

О нет!

Арнольф

Ну вот, благодарю. Прелестная погода.

Мне август нравится. Он время перехода

От пылкой юности, не знающей труда,

К разумной зрелости. Вам нравится?

Агнеса

О да!

Арнольф

Ну вот, я очень рад. Пройдемся до потемок.

Все хорошо у вас?

Агнеса

У нас издох котенок.

Арнольф

Гм! Да. Мне очень жаль. Издох в расцвете лет.

Но вы не ропщете, надеюсь я?

Агнеса

О нет!

Арнольф

Ведь свой черед всему. Наш мир устроен тонко.

Всеобщий замысел не минет и котенка.

Нам остается долг и радости труда.

Вы понимаете, любимая?

Агнеса

О да!

Арнольф

Отлично. Я хотел… Продолжим о погоде.

Тут был… тут был у вас… А был ли дождь?

Агнеса

О, вроде.

Арнольф

Да, август… Кончились горячие деньки!

И что вы делали?

Агнеса

Я шила колпаки.

Арнольф

(после некоторого раздумья)

Агнеса! Люди злы. Клеветники не дремлют,

И безрассудны те, кто им покорно внемлют.

Я слышал от людей, что был мужчина тут.

Сто против одного, что эти люди лгут.

Агнеса

Поберегите сто. На этом самом месте

Мужчина был вчера.

Арнольф

При вас? Моей невесте?

Агнеса

Ну да, а что, нельзя?

Арнольф

(в сторону)

Нежданный оборот.

Нагла или честна? Но ладно хоть не врет.

(Громко.)

Так вы не помните строжайшего запрета?

Агнеса

Вы сами бы его впустили, видя это.

Позавтракав, с шитьем я вышла на балкон.

Учтивый господин отвесил мне поклон.

Невежей бы меня сочла и ваша милость,

Когда бы я в ответ ему не поклонилась.

Склонился он в ответ едва не до земли.

Что было делать мне? Ведь мимо люди шли:

Они б увидели кичливость, неучтивость —

А разве у сестер я этому училась?

Он кланялся в ответ, а я ему в ответ…

Арнольф

И так до вечера вы кланялись?

Агнеса

О нет!

С приятностью текла безмолвная беседа,

Но не до ужина, а только до обеда.

Простая вежливость! Ведь в этом нет стыда?

Арнольф

Агнеса, это все?

Агнеса

(смущенно)

На день вчерашний – да,

Но утром это все вошло в иную фазу…

Арнольф

(в бешенстве)

Агнеса, вашу мать… не видел я ни разу,

Но что вы тянете, простите мой запал?

Я не могу понять, как он сюда попал!

Агнеса

Извольте, все скажу. Наутро гости. «Кто там?» —

Я, значит, думаю и выхожу к воротам.

Старушка дряхлая, ни зуба нет во рту:

«Храни вас Бог, дитя, и вашу красоту.

Как ангел вы милы, однако вами ранен

Гулявший вечером невинный горожанин!»

«Давно ли, Боже мой?» – «Всего лишь ночь назад.

С балкона бросили…» – «Что бросила я?!» —

«Взгляд».

Ужели глаз дурной мне был ниспослан адом,

Чтоб целый юноша был ранен этим взглядом?!

Старушка – ну рыдать и головой трясти:

«Вы можете, – твердит, – несчастного спасти!»

Долг христианских душ – спасать единоверца.

«Ну что ж, – я говорю, – куда он ранен?» —

«В сердце!»

«Несчастный, – говорю, сгорая со стыда. —

Так мне прийти к нему?» – «Нет, лучше он сюда!»

И вот, не упрекнув меня единым словом,

Смертельно раненный стоял под этим кровом!

Арнольф

(в сторону)

Чертовка старая, гореть тебе в аду!

Агнеса

Ну что же, говорю, сейчас я к вам сойду!

Ужели отказать могла я, как нахалка?

Котенок ведь умрет – и то немного жалко!

Арнольф

(в сторону)

О нет, она не лжет. Невинна, видит Бог.

Но что он без меня себе позволить мог?

(Агнесе.)

И что же он тогда? Без пропусков, подробно!

Агнеса

Вы, видно, сердитесь? Мне даже неудобно…

Меня разжалобил его убитый вид!

Ну что же, говорит, мне легче, говорит,

С ним прямо на глазах свершилась перемена —

И вынул…

Арнольф

Что же, что?!

Агнеса

Шкатулку из эбена!

Однако не она с ума меня свела,

Поскольку главное…

Арнольф

Что главное?!

Агнеса

Слова!

О, как он говорил! От каждого словечка

Я таяла, как лед, и плавилась, как свечка!

Он клялся мне в любви. Лицо его горит.

Вы лучше, говорит, чем ангел, говорит,

С тех пор как встретил вас, уже не вижу света,

Я больше не могу ни то, ни то, ни это,

А всюду только вы, и нет конца мечтам!

Мне сделалось тепло вот тут, и тут, и там.

Влекусь я к вашему, кричит он, переулку!

Я даже, кажется, забыла про шкатулку.

Арнольф

Что делал он еще? Прошу тебя, не лги!

Агнеса

Он пылко целовал мне обе…

Арнольф

Что? Ноги?

Агнеса

Руки! А что б еще?

Арнольф

Не знаю. Скажем, пятки.

Агнеса

Нет, их не целовал.

Арнольф.

Ну, значит, все в порядке.

Беседа наконец исчерпана была?

Агнеса

Нет, я ему дала…

Арнольф

(в бешенстве)

Что ты ему дала?!

Агнеса

Нет, вы рассердитесь.

Арнольф

Я рассержусь безмерно,

Коль ты не скажешь мне!

Агнеса

Но это эфемерно,

Но это был пустяк, незначащая вещь!

Арнольф

Агнеса. В бешенстве бываю я зловещ.

Что ты ему дала?!

Агнеса

Клянитесь не сердиться,

И я тогда скажу.

Арнольф

О, хитрая лисица!

Вот видишь, я клянусь. Но если ты солжешь

И если я раскрыть сумею эту ложь,

Тогда уж и тебе, и горе-пациенту

Не поздоровится…

Агнеса

Ему дала я ленту!

То был подарок ваш, но в этом нет греха…

Арнольф

Какую?

Агнеса

Белую!

Арнольф

(с облегчением)

Агнеса, ха-ха-ха!

Мой друг, не варвар я, чтобы в слепом угаре

За ленту белую тебя подвергнуть каре.

Ей-ей, утешила ты гостя своего.

Но больше ничего?

Агнеса

Нет, право, ничего.

А что б еще могла?

Арнольф

В известные моменты

Есть вещи, милая, страшнее белой ленты.

Агнеса

Боюсь, что если бы он больше попросил,

То отказать ему я не нашла бы сил.

Арнольф

Агнеса! В этот раз вы с новым вашим другом,

Пройдя по краешку, отделались испугом,

Но воздержитесь впредь от этаких утех,

Признаний и даров. Ведь это смертный грех!

Агнеса

В чем грех, о Господи?

Арнольф

Не поминайте всуе!

Все эти сю-сю-сю, все эти поцелуи,

Все эти таянья, что кое-чем грозят…

Для честной девушки все это сущий яд.

Ведь вы не замужем, замечу осторожно…

Агнеса

А для замужней как? Замужней это можно?

Арнольф

Замужней можно всё, она чиста вполне.

Агнеса

Мне замуж хочется! Устройте это мне!

Замужним можно всё! О благодать Господня!

Арнольф

Ты будешь замужем.

Агнеса

Когда же?!

Арнольф

Хоть сегодня.

Агнеса

Восторг, не может быть! Мы оба?

Арнольф

Да, сейчас.

Агнеса

О, как же горячо я расцелую вас!

Арнольф

Клянусь вам не отстать.

Агнеса

Мы вас обнимем оба!

Клянусь, что буду я верна ему до гроба.

Арнольф

Ему? Кому «ему»?

Агнеса

Я все сказала вам…

Арнольф

Ну нет, душа моя. Теперь скажу я сам.

Я дал вам деньги, дом, питанье, воспитанье —

Вы предали меня при первом испытанье.

Смазливый идиот… Молчать! Не возражать!

Несчастный выродок… Дослушать! Не дрожать!

Мерзавец, низкий вор… Не сметь рыдать! Ни слова!

Я не могу простить предательства такого.

Я лично буду тут для строгого суда,

Когда он к вам опять заявится сюда.

Я лично прослежу, чтоб вы закрыли двери,

Чтоб вы ответили ему, по крайней мере,

Чтоб через ваш порог не смел он перейти,

И как он тут ни ной, и как он вам ни льсти,

И как он ни кричи, что болен он смертельно, —

Вы скажете ему, что это все бесцельно,

Что вы помолвлены, что свадьба решена,

И камень бросите отсюда, из окна.

Агнеса

Ах нет, помилуйте…

Арнольф

Я все сказал, Агнеса.

Не может медлить поп, когда он видит беса.

Довольно у меня решимости и сил.

Я вправе требовать, довольно я просил.

Действие третье

Явление I

Арнольф, Агнеса, Ален, Жоржетта.

Арнольф

Итак, вы спасены. В нахала брошен камень.

Он сможет загасить его преступный пламень.

Я смог вас оградить. Агнеса, этот хам

Толкал вас к пропасти, склоняя ко грехам.

Под внешней красотой все эти прохиндеи

Скрывают злобный нрав, опасные идеи,

И жадные клешни, и похотливый глаз,

Но вас я вроде спас.

(Алену и Жоржетте.)

Однако что до вас…

Жоржетта

Поверьте, господин, мерзавец этот лживый

Тут не появится, пока вообще мы живы!

Ален

Не говоря о том, что часть его монет

Была фальшивая: блеск есть, а веса нет!

Арнольф

Так ты их брал, злодей? Не мог ты отказаться?!

Ален

Брал только для того, чтоб уличить мерзавца!

Арнольф

Подлец, неисправим! Пустил за взятку в дом,

Нарушил мой запрет! Но это все потом.

Теперь нас ждут дела. Порочной вашей паре

Урок я после дам. Готовьте ужин, твари,

Такой, как я учил. Вы помните? Ну вот.

Потом: там на углу нотариус живет.

Позвать его сюда для брачного контракта.

Ты – в кухню, ты – к нему. Вы поняли?

Вот так-то!

Явление II

Арнольф, Агнеса.

Арнольф

(сидя)

Агнеса, хватит шить. Сегодня день таков,

Что можно обойтись без новых колпаков.

Со всем вниманием внимательно внемлите.

Вы будете теперь принадлежать к элите.

Вы будете моей, немедленно, сейчас.

Я мог жениться сто, а может, двести раз!

Однако выбрал вас, взойду на ложе с вами!

Мы вещи назовем своими именами:

Припомните свой дом и матушку свою.

Вы были нищая – а я вам всё даю!

И что б вы делали, спрошу без политеса,

Когда бы вы меня не встретили, Агнеса?

Достойный человек вступает с вами в брак,

А так вы были бы никто и звать никак.

Поймите же теперь, каков ваш долг, Агнеса.

Я вправе требовать не только интереса,

Не только нежности, изменчивой, как дым,

Но соответствия достоинствам моим!

Брак – это не игра, и юная супруга

С утра и до утра должна не знать досуга.

Достоинство мужчин не только в бороде.

Заметьте, равенства в природе нет нигде.

В природе, в обществе, в семье, в самодержавье,

В пейзаже, наконец, мы зрим неравноправье:

Перед полковником смиряется солдат,

Отцу покорен сын, а брату – младший брат,

Покорен ветру вал, на берег наползая,

Конь верен седоку, лисе покорен зая,

Однако все они бывают сражены

Примером истинно послушливой жены.

Достойная жена, коль муж сердит на что-то,

Не смеет глаз поднять и слезы льет без счета;

Когда же весел муж – достойная жена

Довольна, радостна, полуобнажена.

Презренная жена, избрав повадки шлюхи,

Вдруг лезет с ласками, когда супруг не в духе;

Достойная жена смиренна и мудра

И знает с вечера, с какой ноги с утра

Поднимется супруг, кормилец и опора.

Агнеса, помните! Нет горшего позора,

Чем как-то омрачить супружескую честь.

Тут у меня для вас и руководство есть:

Не знаю, кто писал свод правил этих строгих,

Но суть супружества он понял лучше многих —

Должно быть, повидал развратных молодух!

Я буду слушать вас, а вы читайте вслух.

Агнеса

(читает)

ПРАВИЛА СУПРУЖЕСТВА,

или

Обязанности замужней женщины

вместе с ее каждодневными упражнениями

Первое правило.

Жена! Не ставь себе в заслугу

У светской публики успех.

Супруг берет себе супругу

Лишь для себя, а не для всех.

Арнольф

Я после объясню вам мелкие детали,

Не стану прерывать, пока не дочитали.

Агнеса

(продолжает)

Второе правило.

Коль свет одобрит ваше платье

И украшения к тому ж,

А муж пошлет ему проклятье, —

То будет прав не свет, а муж.

Третье правило.

Коль хочешь мужу быть любезна,

Благодари его за гнет,

Не то тебя поглотит бездна

И никогда не отрыгнет!

Четвертое правило.

Чтоб не случилось обольщенья

И честь была ограждена,

Должна будить ты отвращенье

Во всех, кому ты не жена.

Пятое правило.

Чтоб оградить свои хоромы

От ухажеров всех мастей,

Жене не след давать приемы

И просто принимать гостей.

Шестое правило.

Одна из очевидных истин —

Не нужно брать чужих даров.

Подарок вряд ли бескорыстен,

А если все же бескорыстен —

Даритель не совсем здоров.

Седьмое правило.

Для женщин грамотность опасна,

А то еще напишет чушь.

Коль будет нужно, ей прекрасно

Любую чушь напишет муж.

Восьмое правило.

Бывать опасно там, где трое,

И там, где двое, – тоже вред.

Там, где один, – опасней втрое,

А место самое плохое —

Где никого по ходу нет.

Девятое правило.

И карты женщине опасны!

Продуться женщине легко.

Опасны бриджи и пасьянсы,

И дураки, и преферансы.

Всего опаснее в очко.

Десятое правило.

И на природу ездить дерзко!

Коль муж не пустит – не перечь.

В природе пруд зовет раздеться,

А пышный луг зовет прилечь…

Одиннадцатое правило…

Арнольф

Агнеса, мы потом обсудим это вместе,

А вы пока одна запомните и взвесьте.

Чтоб церемонию устроить по уму,

Мне надо кое-что обдумать одному.

Агнеса уходит.

Явление III

Арнольф

(один)

Да, выбор мой хорош. Чиста ее натура.

Сказать по совести – она, конечно, дура,

Но это к лучшему. Пока не развит мозг,

Легко исправить нрав и душу мять, как воск.

Конечно, есть и риск: я отлучился малость —

Моя голубка в сеть чуть было не поймалась;

Но лучше уж с такой, чем с умною женой.

От умной хочется сокрыться в мир иной.

Все эти хитрости! Намеки! Экивоки!

Насмешки явные и тайные пороки!

О нет, мне повезло. Теперь я на коне:

Ум и в мужчине – зло, а в женщине – вдвойне.

Посмотрим же теперь на этого Ораса,

Расспросим, как дела идут у ловеласа.

Пускай расскажет он парижскому дружку,

Как камень полетел в дурацкую башку!

Явление IV

Орас, Арнольф.

Орас

А я как раз от вас, но не застал вас дома.

Хоть я провинциал, учтивость мне знакома,

И случай я найду вам нанести визит…

Арнольф

Избыток строгости мне вовсе не грозит.

Я счел вас юношей весьма незаурядным

И где б ни встретил вас, повсюду буду рад вам.

Для вас открыт мой дом, а также мой карман,

И я хочу узнать, насколько ваш роман

Успел продвинуться с последней нашей встречи.

Орас

Да, он продвинулся… однако недалече.

Ее взаимностью я награжден сполна,

Однако черт принес ее опекуна.

Арнольф

Вот хитрый старикан!

Орас

И что всего грустнее —

Мерзавцу донесли, что я встречался с нею.

Арнольф

Вот гнусная душа!

Орас

Презренный крокодил!

Арнольф

Но как же он узнал?!

Орас

Должно быть, он следил.

А слуги-подлецы, должно быть, доносили:

Мой с ними договор еще, казалось, в силе,

Но вот я прихожу испытанным путем —

А мне они в ответ: «Мы никого не ждем».

Я: «Как?!» Они: «Вот так!» И перед носом прямо

Дверь запирается!

Арнольф

Мой друг, какая драма!

Орас

Я им: «Откройте дверь!» Они: «Подите вон!

Хозяин не велел!» Хозяин – это он.

Арнольф

Так вышибли бы дверь!

Орас

Мне не хватает веса.

Вдобавок у окна является Агнеса —

Бледна, решительна – не женщина, броня! —

И камень – вот такой! – швыряется в меня!

Арнольф

Что, прямо вот такой?

Орас

Ну да, со страшной силой!

Кто мог предположить такой сюрприз от милой?

Арнольф

Вот нрав у бешеной! Такую не гневи.

Я вынужден признать: вам не везет в любви.

Орас

Агнесу опекун заставил, не иначе.

Арнольф

Грущу от всей души о вашей неудаче.

Орас

Всему причиной он!

Арнольф

Планируете месть?

Орас

Задумал кое-что; похоже, шансы есть.

Арнольф

Желаю преуспеть и провести дебила.

Она ведь любит вас?

Орас

Еще бы не любила!

Я сразу раскусил, что за ее спиной

Все тот же опекун с ухмылкою свиной.

Но рано нам грустить, еще мы не на тризне.

Недаром говорят: любовь – учитель жизни!

Неопытна – пускай, невинна – но умна,

Мне всё, что следует, дала понять она.

Ах, будь она одна – впустила и без спроса б,

Однако и при нем нашла отличный способ!

Порою говорят: любовь дурачит нас.

Кто склонен думать так, тот не имеет глаз.

Коль любим мы кого, коль мы кому любезны —

В себе немедленно мы открываем бездны.

Любовь – не праздный флирт, а школа для сердец:

Умней становится глупец, щедрей – скупец,

Начала кротости она внушает зверю,

Лентяю – жажду дей…

Арнольф

Да верю, верю, верю!

Любовь из молчуна созиждет болтуна!

Вы мне поведайте, что сделала она.

Орас

Агнеса? Ах, она вдвойне теперь близка мне:

Письмо секретное таилось в этом камне!

Арнольф

Письмо? Секретное? Я удивлен весьма.

В булыжник не вложить секретного письма.

Так может действовать британская разведка,

Но не распутная парижская гризетка.

Орас

Мой друг, девичий ум на многое горазд.

Гризетка иногда разведке фору даст.

Швырнула – отошла – и полог был задернут,

А камень у меня, и он в письмо завернут!

Ну что? По-моему, идея неплоха.

Посмейтесь же со мной над старцем!

Арнольф

Ха-ха-ха.

Орас

Да нет, вам не смешно. Я повторю с начала:

С балкона мне она сурово отвечала —

Подите, дескать, вон, я больше не приму…

Но любит все равно – понятно по письму.

Он там, а мне она – влюбленное посланье!

Случилось обмануть ревнивого осла мне.

Ужель вам не смешно? С булыжником само

Мне в голову летит любовное письмо!

Арнольф

(с принужденным смехом)

Да вот же, я смеюсь.

Орас

Я даже вам, пожалуй,

Прочту ее письмо. Вы друг и добрый малый,

И кто же, как не вы, оценит этот слог,

И стиль, и силу чувств, что разбудить я смог?

И эту простоту, и смелость, и невинность,

И понимание, что ссоры нам не вынесть?

Арнольф

(в сторону)

Вот тварь развратная! Распущенность без дна!

Не я ли говорил, что грамотность вредна?!

Орас

(читает)

«Я к вам пишу, чего же боле? Пишу мужчине в первый раз. Мне причиняет много боли ужасный страх обидеть вас. Не посрамите, ради Бога, моей невинной простоты. Хочу сказать вам много, много и даже перейти на “ты”. Мне говорят, что вы обманщик, и оскорбляют вас, кляня, но я поверю им не раньше, чем вы обманете меня. О, что вы сделали со мною! Все ваши пылкие слова меня растрогали, не скрою, и думаю, что я права. Я не хочу расстаться с вами, я верю, Бог меня простит, – но, верно, этими словами я предала девичий стыд. Со мною будьте откровенны – ведь я росла вдали от всех, я так неопытна! Геенны достоин был бы этот грех. Ни переписывать, ни править не стану этого письма. Я вас люблю – к чему лукавить? – и вообще схожу с ума».

Арнольф

Тварь, тварь, какая тварь!

Орас

Что-что?

Арнольф

Простите, кашель.

Орас

Ну что за девушка! Вы слог встречали краше ль?

Тут разве только тот, кто безнадежно глух,

Не сможет увидать высокий, чистый дух!

А этот опекун, мерзавец, тварь, зараза…

Арнольф

Простите, мне пора.

Орас

Как?

Арнольф

До другого раза.

Пардон, меня зовут срочнейшие дела.

Орас

Но рядом нет души, что мне б совет дала!

Как мне приникнуть в дом, желательно сегодня?

Старушка тут была, классическая сводня,

Она для этих дел уловок знала сто,

Однако умерла – как будто проклял кто!

Внезапно, так сказать, почти на ровном месте!

Вы опытны, умны, признаюсь вам по чести, —

Так дайте мне совет – задача ведь проста! —

Как обмануть мне слуг и этого шута?

Арнольф

Я верю, юный друг, вы разберетесь сами.

Орас

Не обманите же! Я откровенен с вами.

Уходит.

Явление V

Арнольф

(один)

О, жженье адское, подобное клейму!

И как я голову не проломил ему!

Но эта хороша! Ждал меда, выпил яда.

Я сильно уязвлен, признаться в этом надо.

Неблагодарная! И этот мерзкий тон!

Но как я поражен! Иль я в нее влюблен?

Да, кажется, влюблен, когда ее измена

Мне кажется страшней безденежья и плена.

И что же, всё терпеть? Негодный вертопрах

Проник ей в душу, в мозг, зажал ее в когтях,

Она в прельстительной увязла паутине.

Я покажу и ей, и этому детине,

Что значит зрелый муж, безжалостный к врагу.

Я буду действовать так властно, как могу.

Действие четвертое

Явление I

Арнольф

(один)

За доброту мою заслуженная плата —

Под маской чистоты найти гнездо разврата!

О, мерзостный обман! О, голова в огне!

Не знаю, что начать и как спасаться мне.

Но как любимый лик невинен был и светел!

Я в ней раскаянья и тени не заметил,

И кажется, умри я прямо перед ней,

Она осталась бы сугроба холодней.

Так смотрят на предмет, на дерево в пейзаже —

Ни совести, ни слез, ни состраданья даже!

Как если бы не я извлек ее на свет

Из низкой бедности! Не я тринадцать лет

В ней видел идеал и дней моих подругу,

Дал воспитание, одежду, дом, прислугу,

Лелеял, как супруг, как мать и как отец!

На ней же все мое – и платье, и чепец!

И все в какой-то миг швырнуть под ноги трусу,

Который юностью пришелся ей по вкусу!

И что всего страшней – без чести и стыда

Она мне кажется прекрасней, чем всегда.

Чем больше гневаюсь и кулаки сжимаю —

Тем более люблю, тем более желаю.

Припадок бешенства любви не истребил —

Я никогда ее так сильно не любил!

Я, может, вообще любви не знал, покуда

Она меня вот так не кинула, паскуда!

Но нет, голубчики! Вы не уйдете так.

Я все же де Ла Суш, а не слепой простак.

Невесту увести за пять минут до брака?!

Не выйдет, сосунок! Ты сдохнешь, как собака,

Смеяться буду я, а ты – гореть в аду!

Явление II

Нотариус, Арнольф.

Нотариус

Вот встреча славная! А я-то к вам иду —

Формальность соблюсти приятную такую.

Арнольф

(не видя его)

Что делать мне теперь?!

Нотариус

Я все вам продиктую.

Арнольф

(не видя его)

Но осторожнее, чтоб не навлечь беду!

Нотариус

Позвольте, я как раз для этого иду.

Арнольф

(не видя его)

Как можно избежать такой напасти близкой?

Нотариус

Совет всегда один: нельзя спешить с распиской.

Арнольф

(не видя его)

А сплетни! Кумушки! Насмешки! Болтовня!

Нотариус

Секретность ваших дел священна для меня.

Арнольф

(не видя его)

А в случае беды – что станет с нею, с нею?!

Нотариус

Назначим вдовью часть, уж это я умею.

Арнольф

(не видя его)

Но я ее люблю, меня терзает страсть!

Нотариус

Мы можем, если что, удвоить вдовью часть.

Арнольф

(не видя его)

Как с ней себя вести, рассудка не теряя?

Нотариус

Семейный кодекс есть, пункт пятый, часть вторая,

Делить недвижимость случается порой —

На это тоже есть часть третья, пункт второй.

Когда умрет она – естественное дело, —

Мы можем вашу часть оговорить умело,

А если, скажем, вы – отдельною строкой

Могу оговорить…

Арнольф

(замечает его)

О черт! Вы кто такой?!

Нотариус

Кто я? Нотариус, известный всем в округе.

Меня прийти сюда просили ваши слуги.

Мол, дело срочное хозяин заварил…

Я с вами говорил.

Арнольф

Я? С вами? Говорил?

Нотариус

Вполне осмысленно, хотя тревожно как-то.

Но, кажется, меня позвали для контракта?

Арнольф

Контракта, акта, да. Все это ерунда.

Когда придет нужда, вас позовут сюда.

(В сторону.)

Он или идиот, иль форменный ублюдок.

Нотариус

Он или перепил, иль потерял рассудок.

Уходит.

Явление III

Ален, Жоржетта, Арнольф.

Арнольф

Послушайте, друзья. Мне кажется, что я

Вас вправе так назвать: вы истинно друзья.

Я часто буйствую, а иногда и вздую —

Забудем это все в минуту жизни злую!

Конечно, я на вас порою наору,

А все-таки люблю, как брата и сестру.

Вы мне должны помочь – Ален и ты, Жоржетта.

Не брак в опасности – тут честь моя задета.

Я знаю, этот хлыщ является порой…

Жоржетта

Мы, сударь, мы всегда…

Ален

Да мы за вас горой!

Арнольф

И если он опять на этом самом месте

Захочет вас купить посредством грубой лести —

Мол, вы мои друзья, вы люди, как и я…

Ален

Скажу ему: «Дурак!»

Жоржетта

А я скажу: «Свинья!»

Арнольф

А он, допустим, вам: «Любовь моя невинна!»

Ален

А я скажу: «Нахал!»

Жоржетта

А я скажу: «Скотина!»

Арнольф

А он тогда в ответ: «Жоржетта и Ален!

Я на колени пал! Не встану я с колен,

Покуда с госпожой не объяснюсь приватно!

Спешу уверить вас, что это не бесплатно.

Возьмите горсть монет из дружеской руки:

Алену – на камзол, Жоржетте – на чулки!

(Ален и Жоржетта берут деньги.)

Берите, дам еще! Я чужд сословной спеси.

Извольте же меня препроводить к Агнесе!»

Жоржетта

Еще чего, нахал!

(Бьет Арнольфа.)

Ален

(колотя его)

Вали отсюда, гад!

Арнольф

Однако деньги взял!

Ален

Увлекся, виноват.

Вы убедительны, как МХАТ и «Современник».

Давайте повторим с момента дачи денег.

Ален протягивает руку, Жоржетта замахивается.

Арнольф

Достаточно. Домой. Обман вам не грозит.

Дублон оставь себе: считай, что реквизит.

Ален и Жоржетта уходят.

Явление IV

Арнольф

(один)

Ну вот, охрана бдит. Недолго и до свадьбы.

Но соглядатая прилежного нанять бы

На нынешнюю ночь отнюдь не повредит:

Сапожник есть один – пусть лично проследит.

Но первым делом гнать помощниц и посредниц,

Что наживаются, к Агнесе присоседясь:

Стилистки, швейницы, укладчицы кудрей…

Отродье адское! Им заплати щедрей —

Не то что передать записку прямо к месту,

А ночью выкрадут и вынесут невесту!

Нет, всех теперь долой! Паситесь не у нас!

Явление V

Орас, Арнольф.

Орас

Вот странно: всякий раз я тут встречаю вас!

Есть куча новостей. Дела идут не худо:

Я, с вами поболтав, в раздумьях шел отсюда,

Завидев милый дом, привычно поднял взгляд —

А там моя любовь с балкона смотрит в сад!

Взор милой просиял. Она спустилась сразу

И провела меня к секретнейшему лазу,

Ввела и в сад, и в дом, и в комнату свою…

Но, словно услыхав, что я пред ней стою,

Ревнивец пакостный – ну этот, ну который! —

Нахально входит в дом! Где спрятаться?

За шторой?

За ширму? Под кровать? Спасенье отыскав,

Моя красавица меня толкает в шкаф!

Монстр входит – и тотчас взрывается, как мина:

Сбивает пару ваз с агнесина камина

И топает, как слон, – а я в досаде: тьфу!

Ему бы взбучку дать, а я сижу в шкафу.

Ну, вазы вдребезги, он ходит по осколкам —

Я даже голоса его не слышал толком, —

Рычит, как Посейдон на острове Корфу,

Вздыхает, хрюкает – а я сижу в шкафу!

То кулаком об стол, то кулаком об стену,

Рыдания идут рычанию на смену,

Потом он падает с размаху на софу

И долго там скрипит, а я сижу в шкафу!

Признаюсь нехотя: хоть это шкаф Агнесин,

Но шкаф возлюбленной и то бывает тесен.

Я был как цифра там, внесенная в графу,

Но он не уходил, и я сидел в шкафу!

Потом устал и он – у всякого невежи

Есть все-таки предел. И в стену бил всё реже,

Но – чтобы завершить последнюю строфу —

Он злобно пнул щенка, а я сидел в шкафу!

Потом он вышел вон с достоинством жирафа,

А я прислушался и выскочил из шкафа.

Подумайте! Застань нас этот гамадрил —

Я с вами бы сейчас уже не говорил.

Чудесно мы спаслись, хоть чуть не помешались,

Но больше нежничать, однако, не решались:

Визит опекуна охоту разогнал.

Я ночью к ней приду и снизу дам сигнал.

Три раза кашляну, по этому паролю

Мне спустят лестницу – и дам себе я волю!

Она мне поклялась, что прямо в эту ночь…

Я радости моей не в силах превозмочь:

Коль вижу хмурые, задумчивые лица —

Мне хочется своей победою делиться!

Вы сами знаете: победа неполна,

Пока другой душе не явлена она.

Но нежных чувств во мне теперь такой избыток,

Что надо пригубить какой-нибудь напиток.

Поскольку выход дан восторгу моему,

Мне надо кое-что обдумать одному.

Уходит.

Явление VI

Арнольф

(один)

Зачем я двадцать лет себя готовил к браку?

Затем, чтобы ему открыли дверь по знаку

И шлюха юная, с порочностью в крови,

Спустила лестницу – пожалуйста, лови!

О, как других мужей я порицал сурово —

И не нашел опор для собственного крова!

Каких для наглеца преград ни возведу —

Все получается на стыд и на беду!

Повсюду неуспех, унылый и фатальный,

Как будто дьявол сам – его союзник тайный!

Но нет, голубчики! Есть дьявол – есть и Бог,

Не то бы я прознать про этот план не мог.

Я вижу перст судьбы в желании кретина

Все мне рассказывать. Сложилась вся картина,

Ответный ход за мной, и меры я приму,

Чтобы надолго дать прокашляться ему!

Явление VII

Кризальд, Арнольф.

Кризальд

Вечерний моцион хорош для аппетита.

Арнольф

Не ем по вечерам, да и куда идти-то?

Кризальд

Не до прогулок вам: до свадьбы пара дней.

А впрочем, может, вы не женитесь на ней?

Арнольф

Женюсь я или нет – совсем не ваше дело.

Кризальд

На что вы сердитесь и что вас так задело?

Арнольф

Что б ни было со мной – назло моим врагам

Украсить этот лоб не суждено рогам.

Кризальд

Вы снова о рогах? Я чувствую тревогу:

Уж очень вы на них зациклены, ей-богу!

Чуть мы увидимся, вы тотчас же – бабах! —

Сурово разговор ведете о рогах.

Да что такого в них? Ужели быть рогатым

Страшней, чем дураком иль скрягою богатым?

Ужели рогачи страшней, чем палачи,

Убийца, бюрократ, насильник, тать в ночи?!

Подумаешь, рога! Но он ли в том виною?

Пускай обманут он бесстыдницей-женою —

Но можно ль так связать достоинство и честь

С тем фактом, что у ней, допустим, кто-то есть?

Конечно, мы мужья, но как ни величай нас —

Сначала люди мы! А что рога? Случайность!

Нам многое дано постичь и предрешать,

Но женам мы блудить не в силах помешать:

Зависит лишь от них предательство и гадство —

Зависит лишь от нас духовное богатство,

И будет ли жена любовника искать

При муже, что ее умеет приласкать,

При этом он смельчак, мудрец не из последних,

Небедный человек и тонкий собеседник?

Я ревность вообще посмею осудить.

Две крайности она способна породить:

Один, чтоб совладать с мучительным недугом,

Любовником жены гордится, будто другом,

Готов его чины хвалить, забывши стыд, —

Как будто не с женой, а с ним он лично спит!

И даже как-то горд, что юная блудница

Столь многим нравится и с многими ложится.

Иная крайность есть: обманутый супруг

Грозит, безумствует, поносит всех вокруг,

Любому встречному, коль только слушать станут,

Готов рассказывать, как страшно он обманут,

Не понимая сам, насколько он смешон:

Уж коль взамен тебя женою выбран он,

Пошляк, ничтожество, разнузданная скверна, —

То что такое ты? Еще страшней, наверно?

Нет, ревность низкая для нашего ума

Страшней, чем для цветка российская зима.

Есть средства для борьбы с ее угарным газом:

Коль не везет в игре – включи холодный разум!

Умей без крайностей обуздывать врага,

Храни достоинство – и что тебе рога?

Арнольф

Любой, послушав вас, искусного в дебатах,

С особой радостью примкнет к полку рогатых.

Иной бы так постиг всю вашу глубину,

Что сам бы за руку к соседу свел жену.

Кризальд

Помилуйте, зачем подобный ad absurdum?

Я просто рогача считаю неподсудным.

Никто не виноват в бесчестии жены,

А клеветой мы все и так окружены,

Но тот, кому над ней подняться удалося, —

Тот сможет и рога носить с осанкой лося!

Арнольф

О да, и делать вид, что честь сохранена!

Кризальд

Мой друг, при чем тут честь! Далась же вам она!

Уж если вообще отбросить экивоки —

Мы фетиш из нее творим, как на Востоке,

Но лучше есть бисквит, пусть даже впятером,

Чем в одиночестве жевать пирог с дерьмом!

Представьте, каково пожить с такой супругой,

Чья верность кажется единственной заслугой:

Лицом она страшна, душа ее черна,

Еда ее жирна – зато она верна!

И рада б изменить иная чудо-птица,

И свищет, и пищит – да вот никто не льстится!

Как часто верностью оправдывают гнусь!

Вот так и с Родиной… но лучше отмолчусь.

Арнольф

Я тоже отмолчусь, не то скажу такого,

Что пожалею сам, да не воротишь слова.

Но так как своего я сам хозяин лба,

На нем расти рога не будут…

Кризальд

Ба-ба-ба!

Ужели каждый их по доброй воле носит?

Мой милый, есть судьба, она у вас не спросит.

Арнольф

Вы так уверены?

Кризальд

Послушайте, жених:

Есть сотни рогачей, и вы не лучше их.

И более того: в ином рогатом муже —

Такие качества, что вы, пожалуй, хуже.

Арнольф

Я с ними попрошу не сравнивать меня!

Мне эта праздная постыла болтовня.

Кризальд

Извольте. Но еще, чтоб фактов вам хватило, —

Рогаты были Зевс, и Цезарь, и Аттила,

Рогат смельчак Парис, рогат мудрец Сократ,

Муж Афродиты Марс все время был рогат,

И если вы умней подобного синклита —

То что-то от меня в натуре вашей скрыто.

Арнольф

Да, скрыто многое. И главный элемент —

Способность меры взять в решительный момент!

Как истинный мудрец, вы тут с самим собою

Пофилософствуйте, а я кой-что устрою.

(Бежит и стучит в свою дверь.)

Явление VIII

Ален, Жоржетта, Арнольф.

Арнольф

Жоржетта и Ален! Настал заветный час:

Шанс показать себя появится у вас.

Один отвратный тип… но этого паскуду,

Чтоб не сквернить уста, я называть не буду…

Один известный тип без чести и стыда

Как раз к полуночи заявится сюда.

Он будет с лестницей, внесет ее в ворота…

А может быть, ему с балкона спустят что-то —

Хотя бы простыню, закрученную в жгут.

Я знаю, что его сегодня ночью ждут.

Он встанет под окно – я думаю, под это, —

И сразу ты, Ален, а также ты, Жоржетта,

Отвесьте наглецу такого тумака,

Чтоб он усвоил всё уже наверняка.

Чтобы недели две, а может, три недели

При мысли о любви все ребра в нем гудели!

Ален

Хозяин, я ему, как злейшему врагу…

Работать – не всегда, но это я могу!

Жоржетта

Хоть я и женщина, но не слабей Алена.

Хозяин, я его сломаю об колено!

Арнольф

Ступайте, верю вам. О, юный мой простак!

Когда б любовников всегда встречали так,

Как я тебя приму в агнесиных палатах, —

У нас бы снизилось количество рогатых!

Действие пятое

Явление I

Ален, Жоржетта, Арнольф.

Арнольф

Мерзавцы, сволочи, без душ, без головы!

Ален

Мы, сударь, всё как вы… Как приказали вы…

Арнольф

Так я и виноват? Ослы, убийцы, черти,

Кто вам приказывал убить его до смерти?!

По ребрам, по спине, пусть даже между ног —

Но голову пробить я приказать не мог!

Как выбраться теперь из этого колодца?

Что мне его отцу сказать, когда вернется?

Как спрятать мертвеца в агнесином дому?

Подите вон, скоты! Ни слова никому.

Явление II

Орас, Арнольф.

Орас

Кто это в темноте? Послушайте, прохожий…

Арнольф

Кто вы и чем могу… О Боже, Боже, Боже!

Орас

Вы, господин Арнольф?

Арнольф

Вы, господин Орас?

Орас

В такую рань, мой друг, не думал встретить вас.

Арнольф

Я тоже, так сказать… О наважденье! Да уж.

Где повстречаешь вас, никак не угадаешь.

Орас

Я много пережил. Чуть сделалось темно,

Явился я как штык под милое окно

И лез уже наверх, где лик сиял любимый, —

Но тут какой-то тип огрел меня дубиной!

Я б как-нибудь сумел отбиться от него,

Но эти ринулись вдвоем на одного!

Мне, в общем, и с двумя подмога не нужна бы,

Но эти – силачи! Здоровые мужланы!

Ни слова не сказав, лупили с двух сторон —

И каждый, чувствую, природный костолом.

Я б сладил и с двумя, и с третьим, и с четвертым,

Но не с такими же! И притворился мертвым,

Тем более они вошли в такую злость,

Что притворяться мне особо не пришлось.

Ну вот. Лежу как труп, практически безгласно —

Один замешкался, второй перепугался,

И видя, что молчу и не встаю с земли, —

Они пощупали и, значит, прочь пошли.

Ну ладно. Я лежу. Не видно ни бельмеса —

И в этот миг ко мне спускается Агнеса!

Она заметила, что рядом нету слуг, —

И тут же вниз ко мне погнал ее испуг.

Увидевши меня живым и невредимым,

Она решила вмиг расстаться с нелюбимым.

Так был силен восторг! Вы слышите? Она

Решилась убежать, надув опекуна!

Быть может, кто другой, да на моем бы месте,

Красавицу лишил достоинства и чести,

Воспользовавшись тем, что так она чиста

И в жизни, так сказать, не смыслит ни черта.

Но нет! Я не таков. Мне подлость незнакома.

Я с ней соединюсь под сению закона.

Мы честно вступим в брак, и даже мой отец

В Агнесу влюбится, иначе он глупец.

Чуть он прибудет – брак! Но все-таки, однако,

Девице не резон с мужчиной жить до брака:

Чтоб не смущать людей и не пятнать ее,

Я должен подыскать какое-то жилье.

Мне нужен человек солидный и достойный,

Чтоб девушку ему вручить с душой спокойной.

Вам можно поручить такое существо,

А то я, кроме вас, не знаю никого.

Вы зрелый человек, вас папа уважает,

И близость ваша ей ничем не угрожает.

Уж вы на девичью не посягнете честь!

Вы тот, кто нужен мне!

Арнольф

Я ровно тот и есть.

Орас

Вы мне поможете? Вот вам мое объятье!

Арнольф

Ну то есть лучшего не мог и пожелать я!

Еще я не успел взмолиться небесам,

А вы уже ко мне бежите прямо сам.

Орас

Простите, что вот так, без долгих предисловий…

Я думал, что меня вы встретите суровей,

Но, видно, честь моя вам тоже дорога.

Агнеса рядом, тут, и с нею мой слуга.

Арнольф

Ах, я бы хоть сейчас, но люди злоязыки.

Я, с женщиной, в ночи? Ужасные улики!

Веду ее к себе – заметят, разгласят…

Давайте мы пройдем окольно, через сад.

Тут ни одна душа не скажет, что веду, мол,

Я девушку к себе…

Орас

А я и не подумал!

Ведите же ее скорее к очагу:

Я приведу ее и тут же убегу.

Арнольф

(один)

Похоже, предо мной яснейший знак Фортуны!

Развязку дивную увидите к утру вы.

И если это все мне счастья не сулит,

То я не дворянин, а жалкий инвалид.

(Закрывает лицо плащом.)

Явление III

Агнеса, Арнольф, Орас.

Орас

(Агнесе)

Агнеса, это друг. Он смел и осторожен.

До свадьбы нам нельзя… короче, мы не можем…

Он даст надежный кров. Вот вам его рука.

Арнольф берет ее за руку; она не узнает его.

Агнеса

Так вы уходите?

Орас

Но это же пока!

Агнеса

Скорее! Я без вас томиться не желаю!

Орас

Что вы торопите, когда я сам пылаю?!

Агнеса

Я просто не в себе, когда не вижу вас.

Орас

Когда не вижу вас, я просто не Орас.

Агнеса

Когда б любили так, вы б не ушли из сада!

Орас

Агнеса, я не сам! Агнеса, так же надо!

Агнеса

Тревога и любовь мне разрывают грудь!

Арнольф тянет ее.

Как властно тянет он!

Орас

Он знает, как тянуть.

Нас могут тут застать, и дела не поправишь.

Доверьтесь же ему, он хочет нам добра лишь!

Агнеса

Предпочитаю я, чтоб спас меня Орас,

А этого, в плаще, я вижу в первый раз!

Орас

Агнеса, милая! До свету меньше часа.

Устрою все дела – дождетесь и Ораса.

Агнеса

Когда же?

Орас

Вскорости. Вас ждет наш друг в плаще.

Агнеса

Я буду так скучать, что прямо вообще!

Орас

(уходя)

Ну вот, устроил все. Да, мы не из наивных!

Пойти хоть час поспать, а то я как на иглах.

Явление IV

Арнольф, Агнеса.

Арнольф

(закрыв лицо плащом)

Пойдемте, я сейчас вас отведу ко мне.

Узнали вы меня?

Агнеса

(узнав его)

А!

Арнольф

Вижу, что вполне.

Увы, я помешал сбежать за плута замуж.

Агнеса смотрит, не видно ли Ораса.

Нет-нет, он убежал. Он притомился за ночь.

Ну, милая моя, признаюсь, поражен.

Давно ли, так сказать, обязанности жен

Казались вам темны? А ваше убежденье,

Что прямо из ушей идет деторожденье?

А храбрость какова! С мужчиною, в ночи…

На, добрый опекун, утешься, получи!

Так отплатить за все! О ложь, о грех предвечный!

Такою выглядеть невинною овечкой —

И в ночь, с любовником, все бросив, честь губя…

Агнеса

За что вы так меня?

Арнольф

Так мне ругать себя?!

Агнеса

Но чем я, не пойму, пред вами провинилась?

Арнольф

Бежать с любовником собралась ваша милость.

Вы не находите, что это смелый шаг?

Агнеса

С любовником? Но как? Он предложил мне брак!

Вы говорили мне – и много раз, однако, —

Что в браке можно все, чего нельзя вне брака!

Арнольф

Агнеса. Позабыть вы не могли никак,

Что я имел в виду мой личный с вами брак!

Агнеса

Но этот с вами брак и вашу всю решимость

Вы описали так, что я его страшилась!

Каких-то тягостных обязанностей свод.

А то, что он сулит, когда меня зовет, —

Услада, празднество, совсем другое дело!

Поэтому я так его и захотела.

Арнольф

Вы что же, влюблены?

Агнеса

Да, очень сильно, да.

Арнольф

И признаетесь мне без всякого стыда?

Агнеса

Вы правду говорить велели мне когда-то.

Арнольф

Но как посмели вы?

Агнеса

Но я не виновата!

Любовь пронзает нас, как нежная игла.

Я этого никак подумать не могла.

Арнольф

Вы обуздать себе могли бы, долга ради.

Агнеса

Как отказать себя в единственной отраде?

Арнольф

Меня убили вы и это существо!

Агнеса

Мы вам не сделали плохого ничего.

Арнольф

Чёрт не придумал бы достойнее финала.

Так вы не любите меня?

Агнеса

Я? Вас? Нимало.

Арнольф

О, тварь бездушная! Змея, кремень, скала!

Агнеса

Но не хотите ж вы, чтоб я вам солгала?

Apнольф

Но почему не я, а этот проходимец?

Вы зелья напились? В рассудке повредились?

Агнеса

Но этот юноша, что стал моей судьбой,

Не делал ничего, чего б не мог любой.

Покуда мне в него не выпало влюбиться,

Никто вам не мешал взаимности добиться.

Арнольф

Я этим много лет был занят, видит Бог.

Агнеса

Да, он удачливей. Он сразу это смог.

Арнольф

Неблагодарная, как ты заговорила!

Выходит, всякий ум, и мужество, и сила,

И все, чем славится мужское естество, —

Пред женской глупостью не значит ничего,

И все достоинства венчаются отказом?

(Агнесе.)

Но если наконец в вас пробудился разум,

Ответьте, ибо сам задуматься боюсь:

Я, значит, тратился на брачный ваш союз?

Агнеса

Все траты на меня вернет он до сантима.

Арнольф

(в сторону)

Как холодна, дерзка, как все невыносимо!

(Агнесе.)

На деньги я плюю, в богатстве счастья нет,

Но кто, негодная, вернет мне десять лет?

Ты десять лет сыта, обута и одета…

Агнеса

Все эти десять лет я слушаю про это!

За всякой милостью – немедленный попрек,

За хлеб – не говори ни слова поперек…

Так оценили вы свой ум и благородство,

Что мне их оценить уже не удается.

И воспитание – опекуну под стать:

Так славно вы меня сумели воспитать,

Что, десять лет прожив под властью вашей хмурой,

Краснею от стыда, какой была я дурой!

Арнольф

Конечно, лучшему научит вас Орас!

Агнеса

Я больше от него узнала, чем от вас.

Арнольф

Не врезать ли разок, чем спорить с ней часами?

Агнеса

Ударьте, если так воспитаны вы сами.

У бедной девушки ни друга, ни защит…

Но может быть, удар вам душу облегчит.

Арнольф

(в сторону)

Вот тайна вечная, с ней сладить не могу я:

Понятно, что она изменница и лгунья,

Ни сердца, ни души, ни даже головы,

И если всмотришься – все бабы таковы;

Но стоит ей взглянуть – ах, дряни, ах, плутовки! —

И я прощаю все, и можно вить веревки,

И тише я воды, и ниже я травы,

И если вдуматься, то все мы таковы!

(Агнесе.)

Что ж делать? Всё прощу. Какая-то завеса

Покрыла вашу ложь, любезная Агнеса.

Я снова вас люблю, не мстя и не кляня.

Готовы ли в ответ вы полюбить меня?

Агнеса

Когда бы на земле была такая сила,

Чтоб изменить меня, – я вас бы полюбила.

Арнольф

Такая сила есть. Ты можешь все сама.

(Вздыхает.)

Ну что, не видишь ты, как я схожу с ума?

Как шумно я дышу, как страстно я желаю,

Как мучусь ревностью, подобно Менелаю?

Вернись, я все прощу! Отринь любовь юнца,

Не доводи меня до страшного конца!

Подумай, ты моя единая отрада,

Я все тебе отдам, мне ничего не надо,

Я буду все твои угадывать мечты,

Не будешь никогда ни в чем нуждаться ты,

Я столько надарю – ты знаешь, я не скаред, —

Орасов сорок тыщ такого не надарят!

В искусстве же любви – и плотской, и иной —

Не выдержит щенок сравнения со мной!

(В сторону.)

Смешно, как я готов вертеться перед нею, —

Но чудо: говорю – и сам же пламенею!

(Агнесе.)

Вот видишь, я как раб перед тобой стою.

Что сделать, чтоб в любовь ты верила мою?

Что сделать мне, скажи, – о землю биться, что ли? —

Чтоб разделила ты мой пламень поневоле?

Агнеса

Орас не говорил столь выспренних речей,

Но знала я: он мой и более ничей!

Арнольф

Итак. Достаточно. Есть наказанье блуду.

Я бисера метать пред свиньями не буду.

Пусть ангел вы лицом – в душе вы нетопырь.

Я отсылаю вас в далекий монастырь.

Агнеса уходит.

Явление V

Ален, Арнольф.

Ален

Ах, сударь, в мистику уходит наша пьеса!

Покойник убежал, и вместе с ним Агнеса.

Арнольф

Ален! Приди в себя и мне поклон отвесь.

Не знаю, где ваш труп, – моя Агнеса здесь.

Веди ее в мой дом, а дальше, как обычно,

Глаз не спускай с нее – ты мне ответишь лично!

(В сторону.)

Туда-то мнимый труп не явится за ней,

А если явится – погонят от дверей.

Пойду найму возок. Пройдет не больше суток —

Я верю, без него она придет в рассудок.

Явление VI

Орас, Арнольф.

Орас

Месье Арнольф, увы! Едва успел Творец

Вручить Агнесу мне – приехал мой отец!

Я, собственно, и рад с отцом поговорить бы,

Но у него есть план насчет моей женитьбы!

Клянусь, еще бы чуть – сорвался б я на крик.

Ведь я вам говорил, что едет с ним Энрик?

Я, собственно, не прочь принять бы и Энрика,

И всю его семью от мала до велика, —

Но нынче кажется, что я его прибью,

Поскольку в жены мне он прочит дочь свою.

Отец собрался к вам – так вы скажите папе,

Что как бы смысла нет в таком его нахрапе,

Что брачные дела не делаются враз…

Арнольф

Уж я ему скажу.

Орас

Надежда лишь на вас.

Нет ближе у меня в Париже человека,

Лишь ваша опытность и братская опека

Уже который раз меня спасают тут!

Скажите, что нельзя… Ах, вот они идут!

Орас и Арнольф удаляются в глубину сцены

и говорят вполголоса.

Явление VII

Энрик, Оронт, Кризальд, Орас, Арнольф.

Энрик

(Кризальду)

Я сразу вас узнал. Ваш строгий вид достойный

Являет все черты моей жены покойной.

О, если б хоть на миг воскресла ты, жена!

До возвращения она не дожила,

Но наша дочь жива, благодаренье Богу.

Подходит жизнь моя к счастливому итогу,

И, может, хоть теперь узнаю я покой…

Но есть один вопрос. Вы знаете какой.

Коль выпало дожить до радостного часа,

Я выбрал женихом для дочери Ораса.

Решать, конечно, им… однако важный знак,

Чтоб добрый шурин мой одобрил этот брак.

Кризальд

Коль оба молоды, любезны и красивы —

Удачней выбора и сделать не могли вы.

Арнольф

(Орасу)

Сейчас иль никогда.

Орас

Нет, может, не сейчас…

Арнольф

Коль мы промедлим миг, они окрутят вас.

Оронт

(Арнольфу)

Как друга юности не заключить в объятья!

Арнольф

Не изменились вы, и счастлив вас узнать я.

Оронт

Но я не просто так вернулся в отчий край…

Арнольф

Ваш план известен мне в деталях, почитай.

Я в курсе замысла. Для грусти есть причина —

Вам хочется женить единственного сына,

А он не оценил намерений отца,

Поскольку – что сказать? – вы-де-лы-ва-ет-ца!

Он, дескать, не готов к подобному этапу…

Он тут просил меня: отговорите папу!

Вы, дескать, с ним друзья, послушается он…

Вот я и говорю: у всех один закон,

Отец – глава семьи, своя рука – владыка,

И если вы сынка на дочери Энрика

Женить задумали, то надо настоять.

Тогда супружество получится на ять!

Орас

(в сторону)

Подлец!

Кризальд

Насилие, ей-богу, не пристало

При выборе жены…

Арнольф

А! Слышу либерала.

Сначала сыновья решают за отцов,

Там – жены за мужей, а там, в конце концов,

Коль будем мы смотреть на это, рот раззявив, —

И смерд – за короля, и гости – за хозяев!

Коль слушаться отца не будет наглый сын,

Страна не вылезет из дебрей и трясин!

Коль сможет жениха ослушаться невеста,

Коль вздумает слуга, что он того же теста,

Как господин его, опора и глава;

Коль понаехавший начнет качать права…

Оронт

Не беспокойтесь, друг. Предлог не так ужасен.

Спешу уверить вас, что сын со мной согласен.

Кризальд

(Арнольфу)

И главное, их брак, родители, сыны —

Вас самого с какой заботят стороны?

Арнольф

Позвольте вас просить в беседу не соваться:

Я разберусь и сам, о чем мне волноваться.

Оронт

О да, месье Арнольф…

Кризальд

Напомню вам к тому ж,

Что этот господин зовется де Ла Суш.

Арнольф

Сейчас не в этом суть.

Орас

(в сторону)

О Боже! Мир взорвался!

Арнольф

(Орасу)

Теперь вы поняли, с чего я волновался?

Орас

(в сторону)

Я не в своем уме.

Явление VIII

Жоржетта, Энрик, Оронт, Кризальд,

Орас, Арнольф.

Жоржетта

Я, сударь, не солгу —

Агнесу устеречь едва ли я смогу.

Сейчас она тиха, сидит и плачет в зале —

А после шасть в окно, и поминай как звали!

Арнольф

Зови ее сюда, мы едем, нам пора.

(Орасу.)

Утешьтесь, юный друг. Ваш праздник был вчера —

Сегодня праздник мой. Победа непреложна.

Признайтесь, юноша: вы сдали всё, что можно.

Негодный опекун, ревнивец и дебил,

Все ваши козыри без напряженья бил.

Вы видите итог короткой нашей драки:

Она в моих руках, а вы в несчастном браке.

Вы силы тщательней рассчитывайте впредь.

Орас

(в сторону)

Да, все проиграно. Осталось умереть.

Арнольф

(Оронту)

Скорее свадебку! В тимпаны! В барабаны!

Оронт

Да это, собственно, и входит в наши планы.

Явление IX

Агнеса, Ален, Жоржетта, Оронт, Энрик, Арнольф, Орас, Кризальд.

Арнольф

(Агнесе)

Прощайтесь, милая. Он женится сейчас.

Агнеса

Вы стерпите, Орас? Вы женитесь, Орас?

Орас

Агнеса! Заговор! Да если б знал тогда я…

Арнольф

Уметь проигрывать – обязанность мужская.

Агнеса

Я с вами не пойду! На помощь! Караул!

Меня он заманил, Ораса обманул!

Арнольф

Ну, хватит. Мы спешим.

Оронт

Куда ж вы так спешите?

Арнольф

Вот эта девушка нуждается в защите:

Я увезу ее в надежные места —

И все открою вам…

Оронт

Ох, скрытность неспроста!

Нам некуда спешить, и время есть в запасе!

Раскройте тайну, друг.

Арнольф

Вы это об Орасе?

Так я вам дал совет – женить его скорей!

Оронт

Да я ведь и хочу женить его на ней!

Отец ее – Энрик, мать звали Анжелика…

Кризальд

И вправду вы, Арнольф, себя ведете дико.

Вам ясно говорят, что здесь ее отец…

Арнольф

Что вы сказали? Как?

Кризальд

В союзе двух сердец

Родился тайный плод, а после в строгой тайне

В деревню отдали ее на воспитанье.

Opонт

И этот плод – она, которую сейчас

Вы так таинственно увозите от нас.

Кризальд

В те дни ее отец попался на скрижали

И должен был бежать – тогда ведь все бежали.

Оронт

В Америку, один, на дикий континент,

От милой Родины!

(Многозначительно.)

Но был такой момент.

Кризальд

Пришлось терпеть нужду и долго напрягаться,

Чтоб снова добывать отнятое богатство.

Оронт

Но чуть явился шанс попасть домой опять —

Примчался он сюда и начал дочь искать.

Кризальд

Крестьянка, что ее растила тут сначала,

Ему открыла все и честно отвечала,

Что вам доверила воспитывать дитя.

Оронт

И он ее нашел семнадцать лет спустя!

Сейчас сюда придет добрейшая крестьянка —

И это подтвердит, и тут же будет пьянка.

Кризальд

(Арнольфу)

А вам, любезный друг, позвольте дать совет:

Страшились вы рогов? Так вот, у вас их нет.

И чтобы избежать подобного позора,

Вам лучше холостым остаться до упора.

Арнольф

(возмущенный, не в силах сказать ни слова)

О!

Уходит.

Явление X

Энрик, Оронт, Кризальд,

Агнеса, Орас.

Кризальд

Нечего жалеть о злейшем из ослов:

Он сам же нас учил проигрывать без слов.

Оронт

О, как он убежал!

Орас

Туда ему дорога.

Любезный мой отец, не осуждайте строго —

Откуда мог я знать, что именно она

Моей невестою уже наречена,

Что страсть, которую скрывать не мог я доле,

Уже связала нас помимо вашей воли,

Что все совпало так – порядок, долг и страсть, —

Как в этом городе не может не совпасть!

Энрик

(раскрывая объятия)

Я сразу понял всё! Все тайны, без изъятья!

Ко мне, о дочь моя! Хочу обнять и зятя!

Кризальд

Пойдем помолимся Небесному Творцу,

Который нас привел к счастливому концу.

Примечания

1

Разорившийся афинский филантроп, впоследствии мизантроп.

2

Анонимный интернационал хакеров.

3

Amy Grant, песня Everywhere I Go.

4

«Крамер против Крамера» – американский фильм о разводе с Дастином Хоффманом и Мерил Стрип.

Content

Дмитрий Львович Быков
Ясно. Новые стихи и письма счастья

Ясно. Стихи

Ясно

Новая одиссея

Обратный отсчет

Газета жизнь

Русский шансон

«В полосе от возраста Тома Сойера…»

Диптих

1. Блаженство

2. Депрессия

«Крепчает ветер солоноватый, качает зеленоватый вал…»

«Пришла зима…»

НОВЫЕ БАЛЛАДЫ

Первая

Вторая

Третья

Четвертая

Пятая

Шестая

Седьмая

Восьмая

Девятая

Десятая, маршеобразная

Ронсаровское

«Без этого могу и без того…»

«Он клянется, что будет ходить со своим фонарем…»

Турнирная таблица

«В левом углу двора шелудивый пес, плотоядно скалясь…»

Начало зимы

1. Зима приходит вздохом струнных

2. «Чтобы было, как я люблю…»

3. «Вот девочка-зима из нашего района…»

4. «Танго…»

5. «Как быстро воскресает навык!..»

«Средневозрастный кризис простер надо мной крыло…»

«Я не стою и этих щедрот…»

«В Берлине, в многолюдном кабаке…»

Песни славянских западников

1. Александрийская песня

2. О пропорциях

3. «Квадрат среди глинистой пустыни…»

4. «В России блистательного века…»

5. «Были мы малые боги…»

«Не рвусь заканчивать то, что начато…»

«Вынь из меня все это – и что останется?..»

«У бывших есть манера манерная…»

«Продираясь через эту черствую…»

«Прошла моя жизнь…»

«Чтобы заплакать от счастья…»

«Ничего не может быть иначе…»

Departamental

1. Отсрочка

2. Паспортный стол

3. Из окна

Наше дело

Отчет

«Внезапно все начинает делаться очень быстро…»

Восточная

Из цикла «Декларация независимости»

1. Компенсация

2. «К себе серьезно я не отношусь…»

3. «Что ни напишешь – выходит все тот же я…»

4. «Не для того, чтоб ярче проблистать…»

5. «Все могло бы получиться – сам Господь хранил страну…»

«Весь год мы бессмысленно пашем…»

«В первый раз я проснусь еще затемно…»

Героическая песнь

«Августа вторая половина, вторая половина дня…»

«Хорошо бродить по дворам Москвы, где тебя не ждут…»

1914. Оратория

1. Сербская пляска, или Баллада о большой рвоте

2. Колыбельная

3. Финальный зонг

Стансы

Холодный блюз

Письма счастья

Благодарственное

Реакционное

ОСТРОВНОЕ

Бедное

Письмо историку

Спутниковое

Футурологическое

Сталинофильское

Идеологическое

Некрасовское-2

Большая элегия Джонни Деппу

Полпредное

Разногласное

Доказательное

Гомерическое

Покаянное

Предновогоднее

На два адреса

Школа жен

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Действие пятое

Примечания