Ник Гоуинг

ПЕТЛЯ

Глава 1

Три сотни пассажиров толкались, отпихивали друг друга, расшвыривали чемоданы и сумки, рылись в поисках своего багажа. Никто из экипажа и аэродромной обслуги не позаботился о том, чтобы разгрузить забитую дорожными вещами нижнюю палубу «Ил-86». Впрочем, так это было испокон веку. Так называемая перестройка, теперь уже окончательно рухнувшая, ничего не изменила.

Полякова втянуло в бестолковые поиски. Он, как и прочие, локтями пробил дорогу к стеллажу, наметанным глазом увидел и цепко ухватил парусиновый портплед, выдавился по трапу в иссушающее пекло Центральной Азии. После ночного перелета его закачало. Свирепое солнце в безоблачном небе торчало прямо над головой. Жара обволокла и обессилила тело, приспособившееся к почти морозной погоде в Москве. Да и то сказать: летели пять часов, почти три тысячи километров, очутились совсем в другой зоне. Струйки пота побежали по спине, рубашка моментально взмокла. Он замедлил шаг по дороге к вокзалу. Спешить незачем: машина ждет наверняка.

— Олег Иванович!

Густой уверенный голос исходил из-под соломенной шляпы, сидевшей на голове подвижного человека среднего возраста с большим, словно пропитанным водкой носом. Встречающий вытер платком лоб и подчеркнуто приветливо протянул неприятно влажную руку.

— Приветствую вас в Ташкенте, столице новой суверенной республики Узбекистан. Пройдемте со мной, пожалуйста.

Неизвестный расплылся в широкой, похоже, искренней улыбке. Он испытывал явное удовольствие, громко произнося название новой, теперь независимой страны с двадцатимиллионным населением, которая только что возродилась после распада советской империи.

Поляков повел себя так, как от него ожидали, хотя и с плохо скрываемым раздражением. Он уже не был ни «мистером», ни «сэром», как приходилось в недавние времена. Однако он еще оставался «товарищем». С коммунизмом было покончено. Большевистский Союз не существовал, но многое от него еще сохранилось.

Пожимая протянутую ему руку, Поляков передернулся: он не терпел панибратства. Но на этот раз знал: предстоит пройти через провинциальную фамильярность, бесцеремонность и сдержаться. Первое впечатление от приезжего значило очень много в этом новорожденном, со своими обычаями государстве, где он раньше не бывал. Он едва волочил ноги, чувствовал себя измотанным и вовсе не хотел тратить силы на разговоры с человеком, у которого не хватило простого такта представиться гостю и взять его багаж.

Тот, в соломенной шляпе, не очень-то вежливым жестом предложил занять место на заднем сиденье «Волги», запаркованной на стоянке. Распахнуть дверцу не догадался, азиат. Поляков уселся, но лишь после того, как оглядел и привычно запомнил государственный номерной знак на черном потертом лимузине. Странно, подумал он. При всех предосторожностях и неофициальном характере моего визита — вполне легальный прием. Но опять-таки, я не в столице. Это Центральная Азия. Дикий Восток. Так сказать, задница прогнившей прежней «великой державы», где теперь вполне открыто правят пистолет и мафия, где правительство насквозь коррумпировано, где система осталась такой же репрессивной, что и при однопартийном руководстве, и столь же безжалостной, как и при коммунистическом режиме. Предстояло окунуться в мир бандитизма, родовых традиций, в среду тех, кто по-прежнему считал себя коммунистами, кто привычно ненавидел русских и, сбросив зависимость от них, процветал в недавно обретенной независимости.

«Волга» мчала Полякова по широким улицам, обсаженным тутовыми и ореховыми деревьями. Ехали молча. Спутник — или сопровождающий? — не проявлял никакого расположения, чтобы помочь приезжему смягчить переход от московских холодов и столичной суматохи к размеренной, политически рутинной обстановке в умиротворенном Ташкенте. Соломенная шляпа посапывала и похрапывала на своем месте, и лишь водитель иногда бормотал что-то на странном гортанном языке. Поляков когда-то учил его основы, но понял, что не сможет освоить эту чуждую речь.

Через полчаса пейзаж изменился, здания из стекла и бетона в центральной части города уступили место сводчатым крышам и традиционным саманным[1] домам на окраине. Затем пошли сухие кустарники и полупустынная растительность, встречались унылые хлопковые поля, на чахлых высохших выгонах паслись козы и овцы.

Сбавив ход на гравийном шоссе, «Волга» миновала обширные виноградные плантации, раскинувшиеся у подножия отрогов Тянь-Шаня, — «Небесных гор», которые, Поляков это знал, находились где-то к юго-востоку от узбекской столицы. Миновав крутой излом дороги, машина осторожно свернула на петлистый проселок. Он вел меж деревьев, растущих вдоль арыка, к большой усадьбе.

Дача, построенная в классическом стиле девятнадцатого века, выглядела впечатляюще, как и описал это Марченко в Москве. Обширная трехэтажная постройка с обеих сторон ограничивалась двумя башнями с золочеными куполами. По фасаду выстроились белые алебастровые колонны. Обрамления высоких окон и обильная лепнина радовали глаз ярким бирюзовым цветом.

Резко затормозили. Бандитского вида охранник в армейской форме дернул ручку дверцы и знаком показал Полякову, чтобы тот немедленно выходил. Сопровождающий в соломенной шляпе покинул салон с другой стороны, ничего не сказал и исчез, оставив Полякова у главного входа, охраняемого тремя стражами. Здоровенные, наглые, загорелые — тот самый тип нераздумывающих, скорых на расправу молодцов, что быстро сделались привычным и устрашающим видением повсюду, когда в Москве начался развал режима. Двое ощупали Полякова, проверяя, нет ли оружия. Третий пошарил в портпледе, затем обвел приезжего вокруг здания к террасе и указал на единственное кресло под навесом из виноградных лоз, увешанных черными гроздьями.

Здесь, на изрядной горной высоте воздух оказался куда прохладнее, атмосфера не такой душной. Приятный ветерок обдувал лицо и как бы наполнял усталое тело энергией. Гость пытался разглядеть очертания Ташкента, который, как он предполагал, должен был находиться где-то внизу, в дрожащей дымке над знойной пустыней.

Поляков прибыл на дачу в назначенное время, но даже признаков присутствия Пулата Раджабова не обнаружил. Ничто не свидетельствовало о том, что хозяин здесь или что его ожидают вот-вот. Да, Раджабов отсутствовал, но, казалось, его непререкаемый и беспощадный дух заполнял весь воздух вокруг. Еще до рассказов Марченко в Москве Поляков весьма живо представлял себе личность «Пулата», как его называли, знал о почти легендарной репутации этого «отца и благодетеля узбекского народа». Коммунистические правители наградили «выдающегося деятеля» тремя орденами Ленина, присвоили ему звание Героя Социалистического Труда, пресса и лизоблюды-агитаторы денно и нощно восхваляли местного вождя. Получив неограниченную власть, правитель Узбекистана, — а таковым он был фактически, — создал свою, тайную теневую державу, довел коррупцию и преступность до самых совершенных форм. Как говорил Марченко перед вылетом Полякову, слова «стыд» и «совесть» напрочь отсутствуют в лексиконе «отца узбеков», зато «жестокость» и «богатство» — его любимые.

Поляков потягивал остуженный виноградный сок, развалившись в плетеном кресле и спокойно раздумывая о численности и боевой мощи раджабовских охранных формирований, которые сейчас незримо окружали москвича. Полковник полагал, что знает точно, чего ему ожидать. После того как его отозвали из отпуска в Крыму, он прослушал несколько лекций генерала Марченко в московском Центре, и только после этого получил задание, связанное с Раджабовым.

Приученный и терпеливо ждать, и не терять времени даром, полковник Поляков наблюдал за вышколенным здешним служилым людом.

Они сноровисто и в то же время чинно передвигались по террасе, готовя все нужное к хозяйскому обеду. В одном конце повар усердствовал над большим котлом, где готовился на дровяном огне плов, традиционное узбекское блюдо из риса, моркови, изюма и мяса, тушенных в масле. Неподалеку другой кулинар резал свежие фрукты аккуратными долями и выкладывал их на блюдах замысловатыми орнаментами и причудливыми горками.

Как бы то ни было, полковника угнетала бездеятельность, он начал испытывать раздражение. Подступало то непереносимо тягучее состояние, что всегда сказывалось на его нервах. После многих лет службы ветеран КГБ не должен был даже внутренне поддаваться эмоциям. Но тут случай оказался особый. Репутация «крестного отца» действовала на повидавшего виды Полякова угнетающе. Любой подонок должен знать меру. А здесь царили законы, без какого бы то ни было, даже внешнего, намека на элементарную этику. Раджабовская вотчина, простирающаяся от горных плантаций мака для производства опиума до письменных столов кабинетов полковников и генералов, готовых продать излишки — часто мнимые — ядерного оружия, насчитывающая по крайней мере три с половиной тысячи членов, — это была сила! Поляков знал также о патологической ненависти Раджабова (как, впрочем, и весьма многих узбеков) к русским, ненависти, насчитывающей многие десятилетия, об их жажде мщения за царскую колонизацию и за большевистские репрессии.

Наконец полковник настолько измучился от безделья, что стал без нужды, почти непрерывно поглядывать на циферблат. Пять часов ташкентского времени. Два часа пополудни московского. А Раджабова все нет и нет.

Поляков дошел до точки. Его одолевало желание встать, плюнуть на все и уйти, если, конечно, выпустят… Но это просто эмоции. А существует — дело. Приказ. Тем более — приказ молчать. Генерал КГБ был не только непосредственным начальником на Лубянке, но также и давним другом-товарищем в лучшем смысле этого слова. Десять лет назад лейтенант Поляков и майор Марченко вместе действовали в составе сил специального назначения в Афганистане. Угодили в засаду, устроенную моджахедами по дороге на Кандагар. Едва не погибли в атаке на президентский дворец в Кабуле. Много лет пили вместе водку, развлекались с классными шлюхами, охотились на крупную дичь — лесную, разумеется. Каждый был абсолютно предан другому и даже обязан жизнью.

Полковник доверял давнему товарищу, ставшему начальником, но сейчас, в одиночестве на террасе, его вдруг посетили сомнения, которые он гнал прочь.

Репутация Раджабова была такова, что он считался не просто гангстером. Он являлся военачальником в духе лучших национальных традиций, всесильным повелителем собственного ханства, диктатором, кого боялись больше, чем президента республики. Милицейские начальники салютовали ему и расчищали путь, когда кавалькада раджабовских «мерседесов» мчалась по магистралям Ташкента, Самарканда или Бухары. Раджабов всесилен, нагл, жесток, циничен. Верно ли рассчитал Марченко, давая Полякову задание? Не переоценил ли генерал собственные и его силы?

Поляков наблюдал за орлом, кружившим над головой в жарких сумерках, в то время как солнце быстро садилось за степью. Где-то внизу, в темнеющей дымке у подножия гор, раздавался призыв муэдзина к верующим приступать к молитве. У полковника отяжелели веки, тело снова обмякло. Он почувствовал себя неуверенным и беззащитным, как цыпленок в лисьей норе.

Он пытался снова занять себя наблюдением за поварами, готовящими шашлыки, манты,[2] раскатывающими тесто для лагмана,[3] режущими гранаты и толкущими перец. Он давно уже понял: Раджабов приказал своим людям игнорировать русского, промариновать его и озлобить, — хорошо испытанный психологический прием, чтобы расслабить жертву и возыметь психологическое преимущество над ней. Западная разведка нередко прибегала к такому методу, КГБ также.

Появился Раджабов спустя шесть часов после прибытия москвича. Бодрящая ночная прохлада веяла над террасой, когда узбекский «крестный отец» приблизился неуклюжей походкой человека, страдающего плоскостопием и одышкой. Он выглядел как типичный партийный аппаратчик. Легкий костюм, плохо отутюженный, сидел мешковато. Над плотным телом возвышалась круглая жирная голова со смуглым узкоглазым лицом и редеющими волосами на затылке. Ручейки пота на лбу свидетельствовали о нездоровье и лишнем весе. Воздух посвежел, жара ушла… Словом, появление Раджабова не произвело эффектного впечатления, но само его присутствие отдавало духом самоутверждения.

«Крестный» широко улыбался. Узбеки гордятся возможностью носить свое богатство во рту. Раджабов немедленно продемонстрировал это обилием золотых зубов.

— Товарищ полковник! Приветствую! Это редкая честь — принимать вас в своем убогом жилище! — Раджабов сопровождал каждое слово сладкой ухмылкой, что, естественно, не понравилось Полякову. — Я высоко оценил предложение генерала Марченко о встрече. — Голос глухо звучал под виноградными лозами и источал фальшивую искренность. — Мы с генералом никогда не встречались, но, кажется, знаем друг друга достаточно хорошо.

Поляков понимал, что имелось в виду, но промолчал.

Источая слова привета и вежливости, Раджабов дважды обнимал Полякова, подставлял щеки для тройного братского поцелуя, затем обеими руками подвел гостя к айвану — квадратному возвышению, похожему на кровать, традиционному месту, где вкушают пищу.

С помощью дородных телохранителей хозяин сбросил башмаки и пиджак, затем взобрался по цветистым подушкам на свое место и раскинул руки по сторонам низкой ограды айвана. Поляков неуклюже уселся напротив, в углу. Теперь оба сидели со скрещенными ногами, глядя друг на друга через невысокий столик, заставленный водкой, чешским пивом, конфетами, грецкими орехами, фруктами.

— Приступайте, прошу, товарищ. Берите, что вам угодно. Я всегда сердечно желаю, чтобы мои братья-друзья приятно кушали и хорошо развлекались.

Раджабов неловко, через выпуклый живот, наклонился и налил зеленого чая из расписного фарфорового чайника в пиалы, затем разломил лепешку — ровно пополам, как того требует узбекский обычай.

Поляков пытался с ходу завязать разговор.

— У вас отсюда прямо-таки захватывающий вид на долину. — Он знал, что разговор с узбеком будет нелегким, но понимал: надо того расшевелить и не дать возможности перехватить инициативу в беседе.

Хромой парень-слуга взобрался на айван с первой порцией бараньего шашлыка, держа полдюжины шампуров как веер в левой руке. Двое вышколенных охранников удалились на определенное расстояние, чтобы не слышать ни слова. Зато было видно, как они — похоже, демонстративно — придерживают оружие под своими куртками. Раджабов, оставаясь в душе крестьянином, относился к людям с чисто сельской подозрительностью.

— Итак, для чего вы здесь, Олег Иванович? Почему генерал Марченко оказал мне высокую честь, устроив приятную встречу с вами?

Рот Раджабова был набит шашлыком, смесью мяса, перца, помидоров и лука, слова с трудом пробивались наружу. Застольные узбекские манеры совсем не такие, как в России, отметил про себя Поляков.

Полковник знал: выражения надо выбирать с осторожностью. Марченко предупредил: Раджабов — это «человек из леса». Обманщик, пройдоха и закоренелый лжец, в его понимании люди существуют лишь для того, чтобы их дурачили и загоняли в западню, откуда невозможно выбраться…

Олег Иванович подцепил плов куском лепешки, проглотил, запил чаем и, обдумывая каждое слово, произнес:

— Товарищ генерал Марченко хотел бы предложить сделку. Вы будете освобождены от любой ответственности, если вернете Москве то, что по праву принадлежит России.

Раджабов неопределенно покивал, обобрал золотыми зубами еще шашлыка с шампура и с полным безразличием пожал плечами.

— Генералу Марченко и другим товарищам в московском Центре хорошо известны все ваши действия.

Поляков буквально процитировал своего начальника: «На все имеется полная документация. Я послан предупредить о последствиях, если вы будете продолжать в том же духе. Центр не позволит больше расхищать российскую собственность и материалы из Зарафшана».

Тыльными сторонами ладоней Раджабов отер текущий по подбородку жир. Он знал, разумеется, о чем говорил Поляков. Зарафшан, расположенный примерно в пятистах километрах к западу от Ташкента, посреди сухой лессовой[4] Кызылкумской пустыни, был закрытым городом. Его секреты знали немногие: узбекские власти, русские эксперты и геологи, которые там еще работали. И, конечно, знал Раджабов: изолированный, обнесенный пустыней, таинственный город находился в самом центре крупнейших, наиболее прибыльных преступных операций.

— Мне безразлично, что вам и вашим товарищам известно обо мне и о Зарафшане, — ответил Раджабов. — Ведь я сам это знаю. У меня свои источники информации в самом центре вашей оперативной деятельности. — Он ухмыльнулся.

У Полякова сейчас, естественно, не было возможности проверить, действительно ли хитрый узбек проник в московский Центр или же все им сказанное теперь — чистейший блеф, липа.

— Но почему я должен заботиться о вас, русских? И чего мне следует опасаться? — Раджабов опять передернул плечами с самоуверенным злорадством. — С Москвой в Ташкенте больше не считаются, — продолжал он. — Таково сейчас положение дел. Советский Союз мертв, и Горбачева выперли со сцены. Теперь есть Россия и есть Ельцин. В один не столь для него прекрасный день Ельцина также спихнут. И неважно, кто придет вместо него. Россия не в силах и не вправе больше контролировать Узбекистан… Московский Центр?.. Генерал Марченко?.. Вы, полковник Поляков?.. Никто из вас не имеет здесь никакой власти. А мы вовсе не заинтересованы в иностранных капиталовложениях. — Раджабов повелительным жестом выбросил руки вверх в темное, как бы пропыленное небо.

Голос «крестного отца» стал еще более решительным и темпераментным.

— Целое столетие Москва насиловала мою любимую страну. Теперь настала наша пора — и моя в том числе — потрахать Россию. Семьдесят лет мы подбирали крохи с московского стола. Но сейчас Узбекистан больше не колония Кремля. Это суверенное государство. Теперь мы, узбеки, управляем своей родиной, а не вы, русские. Мои друзья в местных органах безопасности руководят народом — а не ваша шайка КГБ из московского Центра. И я знаю, вам это известно, теперь и я управляю многими из ваших, — добавил он заговорщицким тоном.

По любым стандартам это было чрезвычайно надменное и самоуверенное заявление. Повелитель гангстерской империи не делал даже попытки прикрыть свою преступную деятельность. Наоборот, он явно радовался, что может выставлять напоказ свою благоприобретенную независимость. Поляков чувствовал себя униженным. Он машинально потягивал сок в надежде, что это поможет скрыть глубокую уязвленность.

— Пожалуйста, Олег Иванович, кушайте ваш обед… Мы, узбеки, всегда рады гостю. И знакомству с вами. Но вы должны понимать одну вещь… — Раджабов говорил льстивым и в то же время нахальным тоном. — Я не веду переговоров с эмиссарами, я говорю с людьми, которые сами что-то значат. Марченко обязан это учитывать. И конечно, учитывает! Но тогда он, значит, решил испытать меня и мою решимость. И вы, товарищ полковник, являетесь тут просто ничего не значащей пешкой.

(Поляков предполагал, что риск поражения для генерала Марченко был слишком велик, чтобы лететь в Ташкент самому, несмотря на его решимость сокрушить империю Раджабова.)

— Товарищ Поляков, вы, конечно, заслуженный человек. Товарищ Мусин, начальник моего личного штаба, познакомил меня с вашей отличной служебной биографией. Знаю, знаю: после путча КГБ превратился в РСБ — Русскую службу безопасности, а теперь в МБРФ. Но смена названий ни о чем не свидетельствует, не так ли, полковник? В своем сердце вы не изменились. Вы все еще кагэбэшник и преданный чекист в представлении той организации, которую Ленин создал для борьбы с коррупцией, саботажем и преступностью. Словом, всем, как он считал, что угрожало революции. Но все это чепуха, не правда ли? Вы все до единого убийцы и оппортунисты, разве не так, товарищ? Все находитесь в чекистской петле. Бутылка новая, а вино-то старое.

Поляков преисполнился решимости со всей силой встать на защиту хотя бы личной своей репутации, но понимал, что уже ничто не остановит злобно торжествующего узбека. Оставалось помалкивать — не впервой, мало ли чего доводилось слыхивать за годы службы.

— Ваше понятие о чести, ваша спаянность и ваша компетентность остались прежними. Изменились лишь название вашей организации и то обстоятельство, что в странах, подобных моей, вы уже ничего не значите. — Раджабов замолчал, закрыл глаза, перевел дух. — Марченко должен был бы понимать, что, посылая кого-то из средних чинов, подобных вам, он проявляет неуважение, наносит оскорбление лицу с моим статусом. Мне просто не следовало принимать вас — мелкую сошку, порученца. Но, как вы можете убедиться, я очаровательный общительный человек, который верен традициям гостеприимства и любит встречать посетителей в нашей древней азиатской великой столице.

Раджабов прямо-таки с остервенением упивался возможностью говорить гадости. Он обладал тактом буйвола и очарованием змеи. И искренне наслаждался этим.

Поляков перестал есть, кусок не лез в горло. Он не понял почему, но что-то произошло. Настроение? Атмосфера? Нет, другое. Возможно, непонятные шаги за спиной или какое-то неуместное движение. Марченко предупреждал, каким и обаятельным и непредсказуемым может быть Раджабов, как может меняться за какие-то секунды его настроение и как он способен беспощадно и внезапно ударить в самое сердце своего противника.

— Товарищ, вы и ваши начальники в московском Центре обязаны наконец уразуметь: то, что находится здесь, принадлежит нам, а не Москве. Это наше достояние, и мы сохраним его. И я лично могу вас заверить: богатства Зарафшана будут добываться и продаваться ради пользы Узбекистана, а не ради вашей, русских.

Поляков знал, что «польза Узбекистана» означает лишь выгоду для самого Раджабова и его клики, состоящей из спаянной политической автократии. Но он не отважился принять вызов. Слишком нагло вел себя хозяин дома. Визит полковника был тут ни при чем. Угрозы со стороны Марченко и московского Центра также не имели значения. Узбекский «крестный отец» безусловно верил в свое безусловное право выкачивать огромные тайные ценности из Зарафшана.

Полковник смотрел, как Раджабов жадно и умело обглодал еще один шампур, словно управился — жестоко, уверенно — с важным делом. Или даже — человеком? Странно, Поляков на мгновение испытал зависть, даже восхищение этим человеком, который бросил вызов огромной силе прежнего аппарата безопасности коммунистического режима и построил свою нелегальную империю. И столь же мгновенно полковник — в течение двадцати восьми лет сохранявший верность КГБ — испытал презрение к себе самому.

Он не увидел, как Раджабов подал сигнал. Две пары крепких рук охватили плечи приезжего железной хваткой, парализовали движения, вытащили за низкую ограду айвана. Блюдо с фруктами грохнулось на землю, лепешки полетели со стола. Поляков хотел закричать, но мгновенно раздумал. Кто мог бы его услышать? Он решил не сопротивляться и молчать.

Раджабов принялся за очередной шампур, раздраженно махнув рукой, чтобы спектакль заканчивали.

Глава 2

Двое охранников поспешно протащили Полякова через террасу. Третий бежал рядом, направив пистолет на живот пленника. За то короткое время, когда полковника грубо, с пинками волокли двести метров от террасы до места парковки, Поляков успел профессионально определить принадлежность раджабовских телохранителей. Это были не просто демобилизованные армейцы, работающие ради хороших и, вероятно, казалось им, больших денег. Под клапанами нагрудных карманов на форме старый служака заметил отличительные знаки частей КГБ в форме маленьких щитов. Его даже передернуло от отвращения, хотя, по сути, удивляться было нечему: увиденное лишь подтверждало заявление Раджабова — что он осуществляет полный контроль над аппаратом ташкентских органов безопасности и дезертирство прежних сотрудников КГБ в Узбекистане.

Старший телохранитель подал знак шоферам, сидевшим покуривая и переругиваясь в темных углах под деревьями. Крики и приказы раздавались в прохладном полуночном воздухе, когда Полякова бросили на заднее сиденье государственной «Волги», машины, что еще недавно любили использовать работники партийного аппарата для выполнения секретных поручений и поездок своих жен по магазинам и базарам.

Охранники втиснули Полякова между двумя другими, которых оторвали от игры в домино. Они придавили его голову к спинке сиденья, предварительно заставив завести руки за спину. Полковник немало тренировался по части грубого с ним обращения, но все же его охватила дрожь. Он пытался определить, является ли суматоха вокруг него обычным способом выпроводить с дачи нежеланного гостя или же это специально разыграно с ним, представляющим Центр, как демонстрация могущества узбекского пахана. Грубые действия шофера, охраны, сидевшей с ним на пассажирском месте, и два приставленных к бокам пистолета не давали возможности сосредоточиться и сделать верное умозаключение.

Люди сидели молча и неподвижно, в то время как колеса вертелись с бешеной скоростью по горному пыльному гудроновому шоссе, обсаженному деревьями; машина поскрипывала и подпрыгивала на крутых поворотах. Голова у Полякова гудела, он быстро потерял ориентировку. Тело изогнулось в неудобной позе, пленник чувствовал себя отвратительно. Сдавленный с двух сторон, он все-таки не мог занять устойчивое положение, его болтало и швыряло, когда «тачка» громыхала по опасным изгибам той дороги, что, должно быть, вела с Тянь-Шаня к Ташкенту.

Даже старший офицер КГБ, закаленный в боях, каким был Поляков, не может оставаться спокойным в подобной ситуации. Его первейшей задачей было остаться живым, но он оказался абсолютно беспомощным, чтобы защитить себя. Не расценивал ли его Раджабов как опасного свидетеля, от которого лучше навсегда избавиться? Или полковник оказался просто помехой в делах и его нужно насильно убрать с узбекской земли как можно скорее?

Все же Поляков почему-то надеялся, что его везут не в одну из раджабовских тайных тюрем, где «крестный отец» выполнял роль и судьи и палача, где заключенных избивали и пороли плетьми в соответствии с племенными узбекскими обычаями.

Чувство времени и направления он утерял. Ехали, может быть, двадцать минут, а то и полчаса неведомо куда. Внезапно заскрипели тормоза, «Волга» пошла юзом — сначала налево, затем направо. Водитель не справлялся с управлением. Правым бортом стукнулись обо что-то похожее на оградительный барьер шоссе. Левой стороной зацепились за борт грузовика, тот, должно быть, поднимался по крутому склону. В конце концов легковушка с треском остановилась. Охранники беспомощно барахтались у ног Полякова.

Шофер кричал, ветровое стекло разлетелось на куски. Полковник оказался под спинкой правого переднего сиденья, она откинулась под весом обмякшего тела. Послышался всплеск автоматной очереди. Остро запахло сырым мясом. Капли крови, стекающей по пластиковому покрытию сиденья, почти заливали Полякову лоб. Он почувствовал, как его придавил новый груз — справа, затем слева. Это охранники кое-как поднялись с пола, навалились на арестованного и больше не двигались.

Поляков пытался опереться на свой инстинкт и опыт в подобных переделках. Да что проку? Он не мог даже пошевелиться; не было оружия. И кто стрелял? Люди правительства? Или соперничающая узбекская мафия? Чего ожидать дальше?

Запах бездымного пороха, навеянный пустынным ветром, сменился первым зловонным дыханием смерти. Стояла тишина, тревожная в ночной пустоте.

Достаточно скоро полковник услышал голоса людей, пробирающихся сквозь заросли. Затем шаги по осколкам стекла. Похоже, двое или трое ходили вокруг места засады, присматриваясь к обстрелянной машине и пытаясь выяснить, остался ли кто-нибудь цел. Поляков прикинулся мертвым.

— Мы уложили всех пятерых, Анвар, — услышал он. — Чистая работа, как и приказал хозяин.

— Но там нет даже следа товара, который, как говорил тот парень, нам привезут, — прокричал резкий голос откуда-то из-под горы.

Слов в запасе было мало, но Поляков догадывался по смыслу. Стрелявший говорил по-узбекски.

Могла ли это быть конкурирующая банда? Их имелось множество вокруг Ташкента, и они обладали большой силой, ведь оружием в неограниченном количестве и вполне охотно их снабжали доблестные воины Советской Армии, выведенные из Афганистана, — оружием, переправляемым не дальше чем неохраняемые военные склады в пустынных равнинах, окружающих Ташкент. Получив «стволы», новые бандитские формирования, созданные по родовому принципу и не поддающиеся раджабовскому контролю, быстро переквалифицировались с торговли дешевой тканью и мелким товаром на плутовские карточные игры, рэкет и спекуляцию наркотиками, а вскоре перешли к серьезным операциям на черном рынке и многомиллионным рублевым жульническим сделкам.

Поляков опасался, что случайный взгляд может обнаружить равномерное движение лежащих на нем мертвых тел вверх и вниз. Чтобы трупы не колыхались, полковник едва дышал, так его учили двадцать пять лет назад в подготовительной школе боевиков КГБ в Балашихе под Москвой.

Обеспечивал ли безопасность этот нехитрый, хотя и трудноисполнимый трюк? Как сказать… Во всяком случае, пленник слышал собственное дыхание. Воздух прорывался сквозь бронхи со свистом. Поняв это, Олег Иванович задержал дыхание. Инстинкт его не подвел. Автоматная очередь прошила один из бортов, осколки разлетелись по мертвецам и обшивке машины. Пустили бы очередь сантиметров на тридцать ниже, пробили бы стальной кузов, и груда тел наверняка увеличилась бы на единицу…

Закрыв глаза, Поляков стал молиться. Он никогда раньше не вспоминал о Боге, даже в наихудших переделках в Афганистане. Он был атеистом и старым коммунистом, для которого подобные вещи просто не существовали. Но сейчас он истово, без слов молился.

Дверца возле Полякова задвигалась. Кто-то снаружи пытался ее открыть, дергая за ручку и расшатывая. Но заклинило основательно. Поляков снова опустил голову, будто мертвый. Раздался оглушительный всплеск автоматной очереди, замок отстрелили в нескольких сантиметрах от головы полковника. Дверь отвалилась, и кто-то просунулся внутрь наполовину. Поляков слышал, как большие руки шарили в задней части машины, боевик тяжело дышал. Судя по всему, он что-то искал под передним сиденьем. «Ничего нет, — пробормотал он, все еще не разгибаясь. — Никакого товара».

Поляков почувствовал, как боевик выдал хороший пинок одному из трупов и напоследок шарахнул его прикладом «Калашникова». Олег Иванович лежал недвижимо, ожидая своей очереди, однако она не наступила.

Кровь продолжала капать на лоб, и полковник вспомнил об ужасе, что им с Марченко пришлось пережить при захвате президентского дворца в Кабуле в 1979 году. КГБ так и не обнародовал потери русских даже для сведения высших офицеров в Москве. Они, Марченко и Поляков, были одними из немногих, кто знал тогда страшную правду о тайной операции, закончившейся катастрофой: сорок шесть их товарищей погибли и только четырнадцать осталось в живых. Повезло и им двоим…

Приглушенный рокот разворачивающегося автомобиля и звонкий стрекот автомата прервал воспоминания. Он спихнул с себя трупы и вылез наружу. Медленно осмотрелся. Внизу, у подножия горы, увидел огни. Немного помелькав, они исчезли. Склон опять погрузился в темноту. Заросли кустарника вокруг казались безжизненными и враждебными. Часы показывали половину двенадцатого, но они, должно быть, остановились раньше, потому что было далеко за полночь. Поляков осмотрел машины. Их оказалось, как он и предполагал, три, считая ту, в которой привезли его. Один лимузин находился внизу — явно машина из раджабовского поместья, другая повыше, на склоне. На всех трех выделялись государственные номера.

Внутри ведущей «Волги» Олег Иванович обнаружил еще мертвых — шофера и охранника. Одежда в клочьях, тела изрешечены пулями. И вид покореженных машин, и интенсивность огня, и тот факт, что никто из раджабовских людей не остался в живых, — все свидетельствовало о том, что это было не случайное нападение. В засаде находилось по крайней мере полдюжины боевиков, выбравших выгодную позицию. И боевики явно имели хорошую подготовку — не то что необмятые, необстрелянные узбекские новобранцы, каких подставляли в местных гангстерских разборках.

Но ради чего организовали эту засаду? Поляков опять вспомнил слова одного из нападавших: «Ничего, — прокричал он. — Никакого следа товара, о котором говорил тот парень».

Какого товара? И о ком речь?

Он продолжал осматривать местность, надеясь хоть что-нибудь понять. Наткнулся на мягкое тело в луже темной жидкости, стекавшей по гудрону в заросли кустарника. Нагнулся и увидел осла, убитого шальной пулей, его оскаленные зубы белели в темноте.

Прошел вперед, к машине из поместья: хотелось осмотреть труп безоружного охранника, находившегося на заднем сиденье. Как заметил полковник на даче, тот, судя по всему, пользовался уважением и был чином старше прочих. Поляков усадил труп так, чтобы легче было осмотреть карманы. Быстро отбросил сигареты, карандаши, западную жевательную резинку и четки, но тщательно отобрал документы и листки бумаги, обнаруженные в заднем кармане брюк.

Профессиональное любопытство пересилило осторожность, полковник, спрятавшись под крылом машины, чиркнул зажигалкой охранника и пробежал написанное в бумагах. Он был уверен, что в крупных делах, подобных нынешнему, мало что могло произойти без санкции Раджабова: такова была практика старого аппарата компартии, таким же был и метод хорошо организованных криминальных банд.

В бумажнике нашел аккуратно сложенный рукописный приказ, завизированный Мусиным, которого Раджабов назвал начальником своего штаба. Рашидову, застреленному охраннику, предлагалось изъять непоименованный груз из подвала раджабовской дачи и транспортировать в Хиву, которая, как знал Поляков, была древним городом-базисом в шестистах-семистах километрах к западу от Ташкента к Каракумской пустыне.

Поляков еще и еще раз перечитал бумагу. Какой груз мог требовать столь жесткой строгости, секретности операции? Не опасался ли «крестный отец», что приезд москвича являлся прикрытием для налета боевиков КГБ на его, раджабовскую дачу?

Из приказа Мусина было видно, что попавший в засаду конвой был последним из четырех, выполнявших задачу по перевозке непоименованного груза в ташкентский аэропорт. В 1 час 00 минут «Як-40» под таким-то номером, принадлежащий правительству, должен был доставить груз на аэродром в Ургенче, что в тридцати километрах к северу от Хивы.

Мрак, окружавший события той ночи, начал слегка рассеиваться, но Поляков мог пока только догадываться об истинном положении. За час до полуночи трем «Волгам» предстояло отправиться в путь. Что-то, возможно, напугало Раджабова во время встречи с Поляковым, и он приказал охране вместо переброски груза быстро убрать этого русского с дачи. Версия казалась правдоподобной. Однако не объясняла, как соперничающая и, возможно, менее влиятельная клановая организация узнала о раджабовском плане эвакуации груза.

Раздумывая обо всем этом, Поляков заметил, что установленный в машине телефон подает красные сигналы. Схватив трубку, полковник нажал на кнопку. В аппарате трещало, аккумулятор в машине был, видимо, плохо заряжен.

— Товарищ Ахунов. Товарищ Ахунов…

Вероятно, вызывали либо шофера, либо кого-то из охранников.

— Товарищ Ахунов, это вы? Где вы? Скажите, где находитесь. Очень срочное дело…

Отчаянный голос был у человека, говорившего скорее всего из другого автомобильного телефона.

— Самолет загружен. Ждем только вас и ваш груз. Приказано ждать не более пятнадцати минут. Товарищ Ахунов, товарищ Ахунов?..

Человек помолчал, и снова:

— Товарищ Ахунов? Ответьте, пожалуйста. Ответьте, пожалуйста…

Ночная прохлада и нервное состояние — все вместе вызвало у Полякова дрожь. Он положил трубку и решил, что оставаться здесь было бы неразумно. Раджабовская банда располагала множеством машин и дюжинами боевиков. Поскольку конвой не прибыл в ташкентский аэропорт, неизбежно начнутся его поиски.

Поляков выволок тела шофера и охранника из машины, оставил их у края дороги. Зажигание сначала не сработало, но затем мотор заурчал. Полковник двинул вперед рычаг передач и направился в сторону Ташкента…

…Проезжая по пустым, обсаженным деревьями ташкентским улицам, петляя мимо безлюдных базаров, еще запертых закусочных, освещенных светом печей пекарен, он вспоминал напутствия Марченко: «Скрути Раджабова, Олег Иванович. Пришиби негодяя. Пусть знает, какую цену заплатит, если откажется прекратить свои штучки».

До задыхающегося от жары аэропорта Поляков добрался в три часа утра. Доска объявлений пустовала. Поляков локтями проложил путь к началу очереди из пропотевших толкающихся узбеков и выяснил, что самолет в Ургенч по расписанию отправляется в восемь, но билеты уже распроданы. Однако крупная купюра, всунутая в лапу аэродромного служащего, обеспечила место.

Глава 3

Маленький турбовинтовой «Ан-26» доставил Полякова среди дня в самое пекло Каракумской пустыни. Вместе с ним прибыло сборище узбекских торгашей. Поблескивая сквозь дрожащий от жары над шоссе воздух, на взлетной полосе стоял запыленный «Як-40». На фюзеляже был тот же номер, что и в приказе, найденном в бумажнике Рашидова. Поляков решил, что первые три таинственных груза уже доставлены в Хиву. За немалую сумму Олег Иванович подрядил побитую «Ниву» с четырьмя ведущими колесами. Затем через равнину, залитую водой огромной Амударьи, отправился на юг мимо плантаций люцерны и хлопка. Полковник скоро обнаружил, что сорокапятиградусная жара невыносима. Он утешался только мыслью о том, что если бы не зеленые насаждения по обе стороны дороги, температура оказалась бы смертельной.

Сбоку на сиденье лежал пневматический пистолет. Поляков забрал его из «Волги» после нападения и затем ухитрился пронести мимо охраны в Ташкентском аэропорту. Через разбитое ветровое стекло на горизонте виднелись замечательные архитектурные символы двухтысячелетней культуры Хивы — золотые и голубые купола минаретов, мечетей, исламских религиозных школ. Раджабов выбрал для своего тайного убежища весьма отдаленное, изолированное, но вместе с тем и впечатляющее место в бывшем Советском Союзе на южной границе узкой полосы орошаемых земель, в самом сердце обширной пустыни, распростершейся вдоль границы Узбекистана с Туркменией.

Поляков вел «Ниву» по пыльным площадям мимо фасадов зданий, украшенных великолепной глазурью и чудесной резьбой по камню. Затем и мимо других примечательностей жизни в Хиве: очередей женщин, выстроившихся у колодцев за водой, бездомных собак, роющихся в отбросах, и бездельничающих групп маленьких шалопаев. Приезжему было трудно увидеть за всем этим богатство и крупномасштабный рэкет, управляемый при помощи факсов и японских беспроволочных телефонов, находящихся внутри нищенских саманных домов. Только бесконечно преданный своей земле простой узбек или, напротив, жулик вроде Раджабова, повязанный родовыми узами и традициями, мог выбрать для жительства Хиву. Бледнокожему славянину, каким был Поляков, тяжелый пустынный климат оказался бы невыносимым. Но полковник мог видеть, какое отличное прикрытие для создания и укрепления тайного клана предоставлял Раджабову древний город. Узкие улочки, крытые базары стали теперь районами, куда доступ секретным службам безопасности стран Содружества Независимых Государств оказался намертво закрыт, ибо здесь процветало раджабовское преступное сообщество.

В московском Центре, за два дня до того, Марченко кратко рассказывал о связях Раджабова с Хивой, но не предполагал, что Поляков туда отправится. Потому-то генерал и не сообщил ему подробности, и у полковника не было ни схемы пути к даче Раджабова, ни хотя бы приблизительного описания дороги. Однако, расспросив местных жителей и основательно прочесав город, невольный путешественник узнал то, что ему требовалось.

Поляков остановил машину в тени на узкой улочке, поблизости от огороженного дувалом[5] поместья. Из-за пятиметровой ограды виднелась лишь верхняя часть строения, обширного по размерам и, судя по всему, роскошного. Раджабов был поистине «лох» — весьма богатый человек. В резиденцию вели широкие кованые ворота, где постоянно находилась охрана в специальных, опереточно расшитых золотом мундирах. Раджабов выставлял напоказ свое богатство в Ташкенте; он хвастался и в Хиве, посреди ужасающей нищеты, грязных улочек с вонючими арыками.

Конечно, Поляков понимал нелепость рискованной поездки в Хиву. Он превысил масштабы задания, но считал, что обстоятельства не только допускали, но и обязывали пойти на такое нарушение.

Стук в стекло со стороны шоферского места должен был насторожить Полякова, но, думая о своем, он не придал ему значения, глянув лишь мельком, перед глазами промелькнула тюбетейка — национальная квадратная шапочка, какие обычно носят узбеки. Затем он увидел грязное жалкое личико и протянутую перед самым его лицом руку: «Дай рублик, дай рублик». Мальчишка требовал нахально. Ему было девять или десять лет, и во рту осталась лишь половина зубов: то ли не успели вырасти после молочных, то ли уже выпали, а возможно, были выбиты. Поляков полез в карман за мелочью…

Невидимые руки с обеих сторон распахнули дверцы. Один рванул на заднее сиденье и приставил ствол «Калашникова» к горлу Полякова. Второй с переднего сиденья ухватил за ноги и уложил плашмя. Третий столкнул с сиденья на пол. Мелькали темные узбекские лица, прокаленные жаром пустыни.

Тот, что сел на водительское кресло, запустил мотор и, рванув с места, помчался по запутанным пыльным улицам, обнесенным глухими дувалами. Промелькнула чья-то пышная древняя гробница. Трое свирепых личностей с длинными нечесаными волосами и с бородами сидели молча, и нельзя было догадаться об их намерениях. Но по их поведению Поляков понял, что это не простые грабители, решившие обобрать русского. Так же как и те, кто устроил засаду в горах, они соблюдали дисциплину и организованность. За их действиями просматривалась серьезная и нетривиальная цель. С другой стороны, они, возможно, служили в раджабовской охране и производили патрульный объезд района вблизи дачи, куда вход посторонним запрещался. Они могли оказаться и переодетыми в штатское, подгримированными офицерами узбекской тайной полиции — прежнего КГБ, возмущенных появлением явно русского незнакомца в столь запретном месте.

«Нива» проехала не более километра, резко затормозила на узкой аллее между глинобитных дувалов. Двое выскочили из машины. Третий грубо вытащил Полякова и втолкнул через деревянную калитку на раскаленный от жары двор, где разносились запахи наркотиков и пряный аромат тмина и кардамона. Полковник увидел, что его доставили не в тюрьму или полицейский участок: по тому, как вели себя люди, можно было предположить, что дом принадлежал семейству или клану. Аналогичные жилые постройки он видел во время разведывательных операций в горных селениях Афганистана. Мужчины в тюбетейках лениво расположились в тени, перебирая четки, покуривая. Другие чистили стволы полуавтоматов. Женщины в ярких головных платках суетились вокруг, поднося блюда с ломтями арбуза, виноградом, орешками.

Для Полякова это был чуждый мир, воплощение исламизма, который в темные времена кремлевского всесилия всячески стремились уничтожить. При Сталине, Хрущеве и Брежневе Москва опасалась влияния воинствующего мусульманства, оно представлялось опасным для коммунистической партии. Именно с целью сокрушить эту угрозу в Центральной Азии брежневская клика приказала начать интервенцию в Афганистан в 1979 году. Кремлевские вожди полагали, что, как это было[6] с узбеками, туркменами и казахами, афганский сброд окажет слабое сопротивление. Но Советская Армия не имела опыта партизанской войны, и поэтому потерпели неудачу все попытки поставить Афганистан на колени. Теперь, как начал понимать Поляков, новые власти не могли управиться с приверженностью узбеков своей древней религии, ее установлениям и обычаям…

На узбекском языке что-то грубо приказали Полякову, который ничего не понял. Тогда ему просто связали ноги в коленях и толкнули к каменному колодцу посреди двора. Полковник не сопротивлялся, все его чувства обострились. Он изучал лица, пытался определить смысл разговоров по интонации, но понимал мало. Он догадывался, что все чего-то ожидают. Дух противоречия, интриг и силы оружия царил в поселениях, где узбеки, таджики и афганцы жили в обстановке подозрительности и постоянного соперничества. Что-то должно случиться.

Встал, видимо, командир и оповестил, что сюда доставлен полковник. «Полковник» — это понимали все — Поляков. Моментально из дверей и окон появились обитатели дома, чтобы взглянуть на важного пленника. Олег Иванович чувствовал всю их ненависть и подозрительность. Он, русский, становился главным действующим лицом начинавшегося узбекского спектакля. Правда, не замечалось никаких признаков, что местные обитатели знали, кого именно задержали и по какой причине. Все свидетельствовало о том, что суматоху вызвали действия взвинченных, неопытных вооруженных людей, обнаруживших на контролируемой ими территории неизвестного русского.

И Поляков испытывал нервное возбуждение, как и окружавшие его присевшие на корточки люди. Но он старался не терять самообладания.

Слева скрипнула дверь, с шумом захлопнулась. Мужчина лет двадцати прошмыгнул по двору, держа корзину с овощами. Мужчиной его, правда, было трудно назвать, весь облик вызывал чувство жалости. Он походил больше на подростка или даже мальчика, сутулого и забитого.

Поляков и не взглянул бы на него второй раз, если бы не шрам на правой щеке недомерка. Явно различимый шрам шел от уха к уголку рта и затем к правой ноздре. Два года службы в армейской разведке и почти тридцать лет в КГБ выработали у полковника фотографическую память. Она не допускала ошибок в определении личностей. На раджабовской даче под Ташкентом Олег Иванович уже видел этот шрам десяток раз, когда эта маленькая убогая фигурка в расшитой тюбетейке пересекала замощенный двор, балансируя блюдами, заполненными едой и напитками. Сукрат. Этим именем называли его раджабовские повара, в то время как сами готовили плов и резали фрукты.

— Сукрат… — Поляков окликнул парня, когда тот проходил мимо. — Сукрат, — позвал он снова, но парень никак не отреагировал. Олег Иванович пытался понять — почему? И как мог парень очутиться в Хиве одновременно с ним, Поляковым? Было ли это невзрачное и невозмутимое существо агентом раджабовской организации? Может быть, Сукрат пронюхал о приказе Раджабова насчет переброски груза и затем передал сведения той группе, что организовала засаду? Но тогда каким образом ухитрился Сукрат связаться с хивинской бандой, находясь в самой тайной штаб-квартире Раджабова на Тянь-Шане?

Солнце быстро клонилось к закату. Благословенный ветерок пронесся по двору, донося сладкий запах марихуаны и пряностей. Полковник испытывал боль в мускулах. В голове мутилось, мучила жажда. Он испытывал слабость от голода, но сидел не подавая вида и не жалуясь, ибо знал: это единственно возможный способ уцелеть. Он видел, как боевики проходили по двору с молитвенными ковриками, вставали на колени, обтирали лица руками и становились лицом к Мекке. Над стенами двора виднелись минареты Хивы, вырисовывающиеся как гигантские стручки гороха на фоне красноватого неба. Муэдзин[7] громко читал Коран. Боевики вторили ему, склоняясь до земли. Атеист-полковник испытывал ко всему этому глубокую неприязнь. Но ему оставалось только наблюдать. И ждать. И дремать.

В течение получаса темнота обволокла Хиву.

После короткого забвения в неудобной позе Полякова разбудил пинок. Он поднялся на ноги. Две дюжины боевиков уже собрались во дворе. При свете керосиновых ламп они расселись полукругом на корточках и слушали приказы. Поблизости лежала груда оружия: противотанковые ракеты, гранатометы и ручные гранаты, — словом, то, что можно легко приобрести на черном рынке, теперь процветавшем в Центральной Азии.

Боевики склонили головы по окончании молитвы и снова обтерли лица руками. После нескольких секунд молчания большинство разошлось, подобрав оружие. Они взобрались на четыре грузовика — ржавеющие «КамАЗы» со следами маскировки, оставшейся, видимо, от войны в Афганистане. К машинам были прицеплены поставленные на шасси заправочные баки от самолетов «МиГ-21». Трое боевиков развязали Полякова, затем толчками «Калашниковых» заставили перелезть через борт грузовика в кузов. Полковника охватила дрожь, когда он понял, что с ним собираются сделать. Он с ужасом вспомнил, как афганские моджахеддины использовали захваченных в плен русских во время боя. Остались в живых лишь единицы.

Полякову жестом велели перебраться через сложенное оружие и сесть позади кабины. Он устроился на перевернутом ящике. В кузове стояла вонь от сгнивших овощей и навоза. Ни порядка, ни подобия дисциплины не наблюдалось среди разношерстного партизанского сборища — только обычная для них сумбурная руготня и взрывы страстей, неряшливость, разгильдяйство.

Боевики закрыли брезентом заднюю часть кузова, чтобы скрыть оружие. Полякову не было видно, что происходит снаружи: ни щелки, ни какой-нибудь дырки, чтобы подсмотреть, по какому маршруту они двигаются по Хиве. Он слышал, как двинулся и выехал со двора первый грузовик. За ним последовал другой и через несколько мгновений его собственный. По началу можно было судить, что двигались колонной: слышался шум мотора второго грузовика впереди и четвертого позади. Но затем звуки исчезли, будто все разминулись.

Десять минут спустя «КамАЗ» остановился, и Полякову показалось, что шофер пытался припарковаться на темном углу задней улицы. Машина воткнулась в стену, затем ударилась задом, после шофер перевел передачу скоростей, чтобы взобраться на высокий холм или скальный уступ. Во время этих манипуляций один из боевиков смотрел на Полякова так, будто от них зависела его, полковника, судьба. Олег Иванович тем не менее уже не испытывал страха.

— Товарищи, — произнес он твердо, но осторожно. — Скажите, что вы намерены сделать со мной?.. Я должен сидеть здесь и смотреть?.. Или, может быть, я пойду с вами и стану драться?

Узбеки не произнесли ни слова, они оставались все теми же непостижимыми азиатами.

— Товарищ, вы займете место в нашей операции… — Голос звучал почти нормально, по-русски и доносился откуда-то сзади из-за ящиков с боеприпасами.

Это был тот ответ, которого как раз и не хотел услышать Поляков. Он решил было спросить: «Какое место?», но не осмелился. Он почувствовал сухость во рту, ладони вспотели, глаза ломило от усталости. Если бы знать время и хотя бы приблизительно, что происходит… Глаза немного приноровились к темноте, посмотрев на часы, полковник выругался про себя: светящийся циферблат показывал 23.32 — это осталось с прошлой ночи.

Крышку служебных часов отщелкнул и один из боевиков, что-то сказал, сдерживая возбуждение. Остальные узбеки сразу перевели «Калашниковы» в боевое положение, проверили наличие боезапаса. Один осмотрел свой гранатомет.

Боевики читали молитвы, ждали последнего приказа. Пальцы вцепились в брезент грузовика. Дикие люди Хивы изготовились к битве.

Глава 4

Сигналом к нападению послужило не время, синхронизированное на всех часах боевиков, а начало вечерней молитвы в ближайшей мечети.

Как только первые слова муэдзина прозвучали из установленного на верхушке минарета громкоговорителя, четыре боевика откинули брезентовый полог на крышу грузовика. Их соратники вскинули автоматы «АК-47» и открыли огонь очередями. Даже в полумраке узких улочек Поляков распознал едва знакомые очертания местности. Грузовик стоял на улице, на которой шесть часов назад мальчишка отвлек его внимание. Поляков мгновенно определил обстреливаемую цель: это был дворец Раджабова.

Режущие слух выстрелы гремели в тесном пространстве, пустые гильзы летели во все стороны, звуки от залпов гранатометов непрестанно сотрясали грузовик. Олег Иванович, полузадушенный дымом, маялся в кузове «КамАЗа», алкая хотя бы глоток свежего воздуха.

— Товарищи, выпустите меня, выпустите меня! — Он непрерывно кашлял.

Один из боевиков услышал его вопли сквозь грохот пальбы, влез в машину и вытолкнул оттуда пленника. В это время его товарищи сделали рывок к главным воротам дачи. Ствол автомата упирался в спину, когда Полякова вывели на пыльную дорогу. Затем его направили туда, где слышались разрывы снарядов, выпущенных из гранатометов. Он увидел впереди проломы в дачном заборе, изломанные и искореженные ворота, полуразрушенные посты охраны. Кое-где валялись присыпанные обломками трупы. Слышались стоны раненых узбеков, притулившихся к стволам декоративных пальм.

Пламя от разрывов снарядов освещало картину, какую он и не предполагал увидеть за свое короткое пребывание в Узбекистане. Обширные зеленые лужайки, ухоженные клумбы, экзотические деревья, бассейн с фонтаном, а в глубине на холме — сам дворец, современный вариант резиденции великого монгольского завоевателя Тамерлана. Даже под разрывами снарядов и гранат вид этого дворца создавал у Полякова впечатление о Раджабове как истинном «крестном отце» мафии, который рассчитывал ныне на лавры нового покорителя народов и диктатора, способного возвыситься над множеством людей и попрать законы.

Огонь вели со всех четырех сторон и били только по даче. Каждый взрыв вышибал какую-то часть из раджабовской обители. Вот стена, вот крыша, вот часть купола. Оконные рамы вылетали из стен. Происходила жестокая схватка между личными гвардиями, похожая на те, что велись знаменитыми бандами в Палермо, в Чикаго, в Осака.

Минут через двадцать стрельба прекратилась. Она была столь интенсивной, что Поляков подумал: не осталось никого, кто мог бы теперь вести ответный огонь из горящего здания. И он оказался прав. Помимо случайных выстрелов, стонов и шипения горящих обломков, в которые превратилась теперь дача, здесь не оставалось иных звуков.

Спрятавшись за стволом дерева, Поляков насчитал на поляне семнадцать мертвецов, большинство из отряда нападавших узбеков. Он наблюдал, как немногие из оставшихся в живых перегруппировывались позади ореховых зарослей и командир что-то им неистово втолковывал. Командир дергал себя за бороду и хлопал по ляжкам. Потом обернул скривленное лицо в сторону Полякова и ухмыльнулся во весь рот.

— Ты мог бы стать одним из нас, товарищ. Ты умеешь обращаться с оружием. Я это знаю.

Каким образом этот крестьянского вида узбек так научился говорить по-русски?

— Борясь вместе с нами, ты будешь бороться за собственную жизнь. А предашь нас — умрешь ужасной смертью.

Узбек нагнулся и снял ремень автомата с плеча погибшего товарища. Он сунул оружие в руки Полякову и дружелюбно ухмыльнулся:

— Всего ты не узнаешь, товарищ русский. Но ты узнаешь достаточно, чтобы уцелеть во время нашей операции.

Полковник почувствовал облегчение. По крайней мере он мог теперь применить тренировку, полученную в КГБ, и весь свой опыт с пользой для себя, а не торчать пассивным наблюдателем или пленным. Он мог убедиться, что его избитое и израненное тело, которому насчитывалось уже пятьдесят четыре года, не подведет.

Узбеки поднялись и кивнули новобранцу — следовать за ними к тыльной стороне дачи, к оставшемуся целым тайному входу в подземелье. Поляков увидел, что стальная дверь неглубокого наклонного лаза уже взорвана. Это подтвердило его предположение о том, что он находится среди высококвалифицированных специалистов, прошедших подготовку в частях специального назначения, так называемых отрядов спецназа бывшей Советской Армии.

Олег Иванович перешагнул через искореженные створки двери в потайное помещение, которое ничуть не пострадало от пылающего наверху огня.

— Товарищ русский, — проговорил бородатый командир. — Проверь все, что находится в подвале. Мои люди помогут.

При скудном свете переносной лампы полковник и боевики начали осматривать содержимое ящиков и контейнеров. В задымленном углу узбеки затаили дыхание, потом засвистели от удивления. Ряды золотых слитков лежали там аккуратно сложенные на деревянных стеллажах. Блестящие желтые бруски, размером с обычный кирпич, в форме ржаной буханки…

Полякова охватил восторг. Это было как раз то, о чем говорил Марченко. Это было то золото, которое Раджабов украл у России. Все ловушки, охранные зоны, вооруженные засады, видеокамеры, поисковые отряды — все, что охраняло запретную зону Зарафшана, оказалось бесполезным. Олег Иванович вспомнил слова друга-генерала о том, что это золото — наивысшей, 99,99 пробы: «Такое золотишко, полковник, что из одного грамма можно вытянуть провод длиной в километр. И оно принадлежит России и вернется в Россию». Поляков не мог забыть широкой улыбки Марченко. И теперь, как и стоящие рядом узбеки, он не в силах был подавить в себе чувства удивления и восхищения всем найденным, увиденным.

Поляков начал подсчет, но его сразу прервали: обнаружены новые слитки, накрытые брезентом.

Да, вот это и было то самое: главная часть незаконного богатства Раджабова предстала перед ними. Не загрязненный песок, который мелкие жулики из мафиозных банд тащили по граммам из карьеров в Кызылкумах или же по крупицам с тайных плавильных заводов, управляемых прежней советской администрацией «Главалмаззолото» в сибирской зоне «Б». И не то, что вороватые рабочие на приисках прятали в подкладках брюк или в башмаках и потом продавали посредникам и дельцам. Нет, здесь, в раджабовском бункере, находилось настоящее, истинное золото. Сверкающее доказательство обширных возможностей, которыми располагала вся преступная система, созданная Раджабовым. Свидетельство того, как решительный и умный гангстер мог использовать подкуп, силу оружия, обман, чтобы проникнуть в строго оберегаемую систему государственной безопасности и использовать ее в собственных целях.

Поляков снова вспомнил характеристику, данную Марченко узбекскому мафиози как человеку «весьма особенному, головой выше других главарей гангстерских банд». Генерал был уверен, что нет никакого соперничества между преступными группировками ингушей и осетин. Он говорил, что каждая шайка имеет свое строго определенное поле деятельности в подпольном рынке золота. Но то нападение из засады, которое Поляков пережил в горах, и нынешняя схватка в Хиве наглядно свидетельствовали об ошибке генерала Марченко. Оба инцидента говорили о том, как мало еще известно об операциях, подобных раджабовским, даже созданному в московском Центре отделу по борьбе с организованной преступностью.

Один из узбеков вызвал по рации «КамАЗ» к хранилищу, в то время как его товарищи лихорадочно расчищали подъезд от обломков стальных дверей и других железок. Затем они приступили к погрузке слитков в кузов машины.

— Товарищ. Вот это стоит семнадцать миллионов рублей, — сказал полковнику молодой белозубый боевик. Он поглаживал блестящую поверхность слитка и пытался на руках определить его вес и в уме прикинуть стоимость. Но Поляков знал бессмысленность оценки в рублях. Цену имело само золото и его долларовый эквивалент.

К тому времени, когда все вышли из подземелья, пожар сам по себе затих. Остался обгорелый остов здания, и на траве валялись осколки и пустые гильзы. Мальчишки и прохожие стали собираться вокруг пожарища в надежде чем-нибудь поживиться. Многие спрашивали, что случилось. Поляков взял пример со стоящего рядом боевика, который молча пожимал плечами, и думал: а где же была милиция и силы безопасности, когда происходила атака? Оставалось предположить, что все были загодя подкуплены.

Примерно три четверти тонны золота за час погрузили. По цифрам, приведенным Марченко, Поляков прикинул, что находившееся в Хиве золото составляло двухдневную добычу на зарафшанских рудниках. Таким образом, стоимость этой части раджабовских сокровищ составляла на мировых рынках примерно восемь с половиной миллионов долларов. На Западе это было бы поистине значительным состоянием. А уж здесь, на диком востоке Центральной Азии, его можно было считать подлинным царством Эльдорадо.

Поляков уселся на золотые слитки, как на дрова. С ним находились шестеро охранников. Машина вырулила из раджабовского сада на улицу. Полковник ожидал, что отряд вернется в свой штаб. Но когда почувствовал, что «КамАЗ» набирает скорость и идет по шоссе, понял, что узбеки направляются куда-то еще. Он тщетно попытался определить направление. Командир продолжал трепать бороду, он ухмылялся и чистил ствол автомата. Грузовик проезжал мимо хлопковых плантаций и полей люцерны, возделываемых в оазисе Хорезма.[8]

Оказался ли Поляков достаточно полезным для них? Ведь боевики сохранили ему жизнь… Но он был русским и никогда не доверял узбекам.

Глава 5

Длительное потряхивание пробудило Полякова от некрепкой дремоты. «КамАЗ» двигался на малой скорости по узкому бесконечному деревянному мосту через глинистое ложе Амударьи между Ургенчем и Бируни. Многие столетия здесь протекала река шириной в целую версту. Теперь осталось лишь иссохшее воспоминание о славном прошлом, наследство брежневского правления. Когда в семидесятых годах создавалась грандиозная и глупейшая ирригационная система, она должна была невиданно повысить урожай хлопка. На деле великое начинание обернулось новым катастрофическим ограблением сельского хозяйства Узбекистана да очередными подарками коррумпированным руководителям в Москве.

Поездка по этому известному мосту подтвердила предположение Полякова, что машина двигается в сторону обширной пустыни Кызылкум, она тянется на тысячу двести километров от Самарканда до Каспийского моря. Полковника не беспокоили, он решил, что с узбеками-боевиками налаживаются какие-то нормальные отношения. Но Олег Иванович оставался настороже, он не мог полностью доверять им.

Ведь это они держали в руках увезенное золото, а не он, Поляков, хотя именно перед полковником стояла задача обеспечить безопасное возвращение целого богатства в хранилища Русского Резервного банка. В Хиве он мог еще совершить побег, но теперь о том не могло быть и речи, он прочно привязан к изъятому раджабовскому кладу… Поляков обмотался шарфом, чтобы защитить лицо от песка, и настроился на длительное ожидание событий. Часы были сломаны, но организм вел весьма точный отсчет времени. Прошел час, потом два, а от скуки вопреки опыту стало казаться, что три и даже четыре. Грузовик безостановочно и равномерно взбирался в гору по дороге, начавшейся у Амударьи.

Без карты было худо, в памяти Полякова мелькали только неясные очертания участков местности. Указка в руке Марченко уверенно двигалась по большой рельефной карте Узбекистана, висевшей на стене его кабинета в московском Центре. Это была поистине жемчужина картографического искусства, какой обладали лишь высшие официальные лица. Зарафшан был сравнительно крупным городом по размеру и огромным по своему значению, а почему-то, удивился полковник, обозначался «златоград» лишь маленькой точкой в конце узкой коричневой линии дороги посреди обширной пустыни. И в этой просторной пустоте Марченко указал на полдюжины высот, два низких горных хребта, несколько разбросанных оазисов и речушек. И больше ничего.

«КамАЗ» двигался дальше. Полякову казалось, что позади идет еще один грузовик. Впереди вполне мог находиться и еще один…

После часов пяти томительного молчания старший боевик впервые после того, как они выехали из Хивы, открыл глаза, для чего-то щелкнул затвором и заговорил.

— Учкудук, — произнес он таинственное слово. — Учкудук, — повторил он многозначительно, ухмыльнувшись белозубым ртом.

Поляков пожал плечами, показывая свою неосведомленность.

— Учкудук — город, куда мы едем. Оазис. Его название означает «Три колодца».

В животе у Полякова все время урчало, голова от слабости кружилась.

— Может, остановимся там у чайханы, пообедаем?

Поляков знал, что его слова звучат глупо. Но он ничего не ел с тех пор, как в предыдущий полдень пожевал лепешку на аэродроме Ургенча по дороге в Хиву.

Узбек покачал головой.

— Нет, товарищ, мы не собираемся останавливаться у чайханы. Кому нужен этот чай. Нам ехать еще семьдесят километров. Надо быть в Зарафшане в половине пятого. Нас там ждет самолет.

Зарафшан. Секретный город, куда самолет летает по расписанию, которого официально не существует, город, населенный рабочими, которые официально там не трудятся, и управляемый организацией, которая не значится ни в одной телефонной книге.

— Зачем нас будет ждать самолет в Зарафшане? И куда он полетит? — настойчиво выспрашивал Поляков, облокотившись на покрытые брезентом слитки. — И какой приказ дан вам насчет этого… груза? Он принадлежит Москве, товарищ, не вам.

Старший потеребил бороду и ничего не ответил.

— Вы можете хоть что-нибудь сказать? — Полякову пришлось напрячь голос, чтобы перекрыть шум мотора. Он обращался к едва различимому на фоне борта грузовика человеку, точнее, к его силуэту. Ибо человека, как и Зарафшана, словно бы и не было. Он не двигался и молчал. Поляков задремал. Разбудил узбек, стучавший по кабине. «КамАЗ» съехал на обочину.

— Ты слезь здесь, товарищ, — произнес старший боевик все с той же странной ухмылкой. — Для тебя так будет лучше.

Поляков, как и большинство русских, терпеть не мог эту непредсказуемость жителей Центральной Азии. Никаких обсуждений и вопросов. Начальник принял решение, и надо его выполнять.

— Вы собираетесь оставить меня посреди пустыни? — недоверчиво спросил Поляков.

— Здесь ты можешь чувствовать себя свободно. Впереди Зарафшан, закрытый город. Если останешься с нами, милиция арестует тебя как русского шпиона.

Поляков увидел, как командир поднимает «АК-47». Двое других узбеков сделали то же. У полковника не было выбора.

— Дорожная полиция ГАИ имеет в полукилометре отсюда заставу, — сказал старший. — Это впереди за тем подъемом. Дальше находится военный патруль сил Содружества, а еще дальше песчаная полоса и специальные устройства, чтобы обнаруживать нарушителей. Ты будешь там в большей безопасности, чем здесь, в машине.

Олег Иванович счел аргументы неубедительными. Как можно заподозрить его в шпионаже? Добыча золота в Зарафшане производится с помощью московских специалистов, люди из местных не обладают необходимыми техническими знаниями.

— Я должен находиться у этого груза, — настаивал Поляков, постукивая пальцами по брезенту. — Это золото Москвы, а не ваше.

Узбек нахмурился.

— Должен тебя поправить, товарищ. Это наше, узбекское золото. Так что проваливай отсюда.

Он говорил так же, как Раджабов на террасе в Ташкенте. С теми же чувствами и теми же словами. Но эта банда не имела ничего общего с «крестным отцом». Для этих хивинцев ташкентский хозяин был заклятым врагом.

Узбек подталкивал русского, и, видимо, ему это нравилось.

— Будь благодарен за то, что подбросили тебя сюда из Хивы. По крайней мере не пришлось шагать пешком. И спасли тебя от мести Раджабова. Этот лох не дает поблажки тем, кто пытается ему приказывать. Они расплачиваются своими жизнями — всегда.

Но откуда узбеку было известно о целях поездки Полякова в Ташкент? Секрет! Этот коротышка, должно быть, сказал. Он видел, как охрана тащила полковника от обеденного стола и затем впихнула в «Волгу», чтобы направить вниз по тянь-шаньскому склону к неизвестной судьбе. Сукрат должен был понять, что Поляков — враг Раджабова.

Узбек хлопнул Олега Ивановича по руке, давая понять, что пора сходить с грузовика. Другой боевик поставил русского на ноги, откинул брезент в задней части машины и заставил сойти вниз. Поляков попытался сопротивляться. Но, получив удар в лицо ногой, вывалился из машины и несколько секунд не мог прийти в себя. Свет от тормозного сигнала ударял красным в лицо, а песок с порывами ветра хлестал по ногам и забирался внутрь штанин. Узбекский начальник смотрел сверху.

— Возвращение этого золота — наша победа, а не твоя и не ваша, — прохрипел он. — Если мы заключаем сделку, то доставляем, что нужно. Если нам обещают деньги, мы любим, чтобы нам платили. Узбекистан — наша территория, и никто не может встать у нас на дороге. Никакие русские. И никакая новая армия Содружества. Ни КГБ, ни РГБ или как там еще вы себя теперь называете. И даже лично вы это сделать не в состоянии, товарищ… товарищ?

Было похоже, что узбек знал его имя, но не хотел этого показывать. И что он имел в виду, когда упомянул о «сделке»? Сделка с кем? — недоумевал Поляков. Узбек сильно стукнул прикладом по кузову грузовика, и шофер, повинуясь сигналу, переключил скорость. Через двадцать секунд три грузовика исчезли из виду, отсвечивала только цепочка красных огоньков, двигавшихся на восток в холодную пустоту предзакатного неба, раскинувшегося над Кызылкумами.

Олег Иванович закрыл глаза и выругался. Он потерпел поражение. Он думал о том, как разъярится Марченко, и о реакции московского Центра. Тренировки в КГБ отменно подготовили его к тому, чтобы переносить голод, жажду, чрезмерную жару, холод, даже физические страдания. Но он чувствовал, что все это — в прошлом. Теперь он за короткий срок дважды испытал прелести плена, его вышвырнули в суровую пустыню, и Поляков чувствовал себя выдохшимся, усталым, деморализованным. Но полученная в КГБ закалка еще властвовала, она требовала действий. Надо пересилить себя.

Взобравшись на скалистый холм, он увидел всего метрах в трехстах впереди шлагбаум, преграждавший путь. Он ощущал в некогда, вероятно, чистейшем воздухе пустыни примеси всяческой дряни — кислый привкус копоти, выделявшейся при переплавке свинца и цинка, и газов, образовывавшихся в процессе выплавки золота — процесса, которого никому из посторонних не дано было видеть. Эти газы сушили глотку, его опять замутило. Но он знал, что медлить нельзя. Полковник двинулся вперед, и скоро ему удалось понять, в чем заключается одна из особенностей Зарафшана. Вооруженные солдаты патрулировали вместе с полицией дорожное движение, и весь город с карьером и производством был окружен тройной проволочной оградой.

«Золотой город» был занят работой все двадцать четыре часа, все семь дней недели, это давало Полякову возможность кое-что рассмотреть и понять. Полковник слышал, как пыхтит камнедробильная машина возле открытых разрезов. Он видел огни машин, перевозящих руду на плавильные заводы и возвращающихся обратно с пустыми кузовами. Он разглядел жилые кварталы новостройки — мечты социалистической действительности, где здания стояли правильными рядами, отбрасывая свет окон и на небо, и на окружавшую их пустыню. В них жили инженеры, горняки, геологи, покинувшие свои дома в России ради хорошего заработка, различных привилегий и гарантированной квартиры в удушающей жаре узбекских просторов. Но что же сейчас? Ведь в развалившейся советской империи никто не имел законных преимуществ. Теперь каждый боролся за себя, в том числе и русские рабочие, привязанные намертво к Зарафшану, зарабатывающие бесполезные рубли и не имеющие возможности куда-нибудь выехать даже за большие деньги.

Поляков распознал отчетливый рокот турбовинтового «Ан-26», катившегося по взлетной полосе где-то справа. И он зашагал в направлении, как он представлял, на юго-восток. Хотел сделать крюк по холмистой, заросшей низким колким кустарником местности в обход проволочного забора, затем пересечь песчаную полосу на окраине аэродрома. Способность определять направление и расстояние не подвела. Примерно через пятнадцать минут он оказался у ограды взлетной полосы и притаился меж двух радаров на обочине аэродрома. Сухие кустарники вокруг взлетной полосы начали приобретать очертания, когда стал пробиваться первый голубой отсвет, наполняющий пустынный пейзаж с востока. Без бинокля трудно различались детали того, что было перед ним и что там происходило. Но он все же разглядел, как работники наземной службы вертелись вокруг кормовой части грузового «Ил-76». Бензозаправщик отчалил. Команда, трое, взобрались в низко сидящий фюзеляж, зажегся свет в пилотской кабине.

В течение нескольких минут ничего не произошло. Легкий ветерок сдувал ночную прохладу. Прогретый воздух над гудронированной полосой снова начал дрожать, искажая вид местности. Затем совершенно отчетливо проявился «КамАЗ», под военной охраной он двигался медленно от ангара к «Ил-76», сделал большой полукруг и остановился, притиснувшись задним бортом к хвостовому люку. Полякову казалось, что он узнал машину, на которой выехал из Хивы. Солдатский наряд быстро окружил самолет, хотя возможность нападения в этом чрезвычайно охраняемом районе пустыни была весьма и весьма маловероятна. Полковник видел, как за оградой автопогрузчик перебрасывал тяжелые чушки из «КамАЗа» в брюхо воздушного грузовика. Минут за десять все было закончено, груз находился в полной безопасности. Автомашина отъехала в сторону. Наземная команда подняла хвостовую лесенку, и лишь тогда охрана удалилась к «КамАЗу».

На спине и под мышками у Полякова прилипала рубаха, жара над пустыней вновь поползла к обычной отметке в сорок восемь градусов. Полковник чувствовал недомогание, оно усугублялось какой-то тревогой. Он сперва подумал, что следовало бы воспользоваться тем шансом, какой предоставляла эта обычная на вид переброска зарафшанского металла в московские хранилища. Но было ли это золото, изъятое узбекской бандой с дачи Раджабова в Хиве?

Даже после подробных описаний и наставлений Марченко для Полякова многое здесь, на месте, оказалось непонятным. Слишком много фактов, они не укладывались в схему. И у него самого тут, в пустыне, появились бредовые мысли. Даже с напутствием генерала он не обладал полномочиями так глубоко вторгаться в строго охраняемую военную зону. Ему следовало, предъявив документы, втереться на борт «Ильюшина» и вернуться в Москву. Нет, удостоверение КГБ не годится. Надо было сунуть валюту или рубли, много рублей, всем и каждому, изобразив из себя русского горняка. Но все равно стребовали бы пропуск, прописку…

Из своего убежища Поляков видел, как вырвалось пламя из сопел двигателей. Тяжелый воздух наполнился резким гулом четырех моторов. Охрана отошла подальше и наблюдала, как машина набирала скорость. Самолет не сделал остановки перед взлетом, а оторвался с ходу и, круто набрав высоту до двух тысяч метров — методика, разработанная пилотами в Афганистане, чтобы избежать обстрела ракетами земля-воздух, — взял курс на север. Серебряное брюхо сверкало: всходило солнце. По расчетам Полякова, четыре часа спустя груз прибудет в хранилище Российского Центрального банка в аэропорту вблизи Москвы. Но какое это ничье золото, спрашивал себя полковник.

Марченко предупреждал: «Они все мерзавцы, эти узбеки». Наблюдая, как «Ил-76» с безадресным сокровищем исчезал в яркой голубизне над Кызылкумами, Олег Иванович понял, что имел в виду Марченко и почему…

Был момент, когда полковнику послышались шаги и затем какой-то говор. Но он не ощутил боли от того, что последовало.

Всего лишь тупой удар.

Глава 6

Резкий скрип больничных носилок, на которых лежал Поляков, вернул его к жизни. Он заставил себя преодолеть боль и открыть глаза, но увидел и ощутил лишь грубую простыню, накрывшую его. Он пытался пошевелить ногами и руками. Однако тело прочно сковали бинтами. Душный, горячий, пропахший потом воздух под простыней был невыносим.

Он слышал шарканье двух пар башмаков. Затем донесся шум моторов, голоса, отчетливая суматоха аэродромной жизни. Вонь авиационного бензина заползла в ноздри. Сильное головокружение и потеря ориентировки не помешали определить, что он все еще находится в аэропорту Зарафшана, но, видимо, в помещении отделения охраны.

Его понесли вверх по наклону. Передняя часть носилок приподнялась, и ботинки идущего впереди издавали металлический звук. Затем ветерок перестал обдувать простыню и все аэродромные шумы смолкли. Поляков почувствовал, что находится внутри обширной утробы транспортника.

Носильщики остановились, прикрепили ножки носилок к панели в полу самолета. Позвякивали стальные детали, когда затягивали болты. Снова произошло какое-то движение, затем послышались громкие голоса, после чего раздалось повизгивание гидравлической системы, втянувшей внутрь задний трап. Показалось, что разговаривали на русском, но вперемешку раздавался и гортанный узбекский, голос походил на тенор бородатого командира, в обществе которого Олег Иванович проделал долгий путь из Хивы.

Полковник лежал в грузовом отделении, и только шипение кондиционера доносилось до ушей. Первая турбина пробудилась к жизни, за ней вторая, потом третья, четвертая. Поляков решил, что находится на борту «Ил-76», вездесущей рабочей лошади военного ведомства, родной сестры той, которая, как он видел недавно, взвилась в утреннее небо.

Самолет потряхивало на неровностях бетонной полосы, толчки были слабыми, но Поляков чувствовал нестерпимую боль где-то пониже правого уха, она все глубже проникала в тело. В то время как «Ил-76», покачиваясь и подпрыгивая на неровностях, выруливал на позицию для взлета, у Полякова выпучивало глаза и весь он деревенел. Внезапно начались галлюцинации, после чего он потерял сознание. Он не почувствовал, как «Ильюшин» оторвался от дорожки и взмыл.

Ни воздушная болтанка, ни тяжелое приземление близ Москвы, ни минусовая температура, когда его переносили в машину «скорой помощи», не пробудили полковника. Шесть часов он был словно мертв. Лишь чьи-то голоса и тряска в конце концов вернули его из небытия. Крепко же его отделали на аэродроме в Зарафшане…

— Олег Иванович, Олег Иванович… — Поляков узнал голос Марченко.

— Товарищ полковник, товарищ полковник. — Это был женский голос, вероятно, медсестры. — Теперь вы в безопасности, в кунцевской больнице.

Рана на шее вспухла и кровоточила. Болело и где-то ниже, не понять где.

— Будет жить, сделаем, — сказала сестра.

— Попробуйте не сделать, — сказал Марченко. Не удержался, произнес речь: — Полковник у нас герой. Я испытываю гордость за него. Знаю, сейчас не принято говорить о героях. Старая система рухнула, и эти проклятые демократы спорят по поводу того, стоит ли выносить из Мавзолея тело Ленина. Делать им больше нечего, пустоболтам. А вот мы — действуем. Я послал Полякова вернуть наше русское золото, захваченное узбекскими мерзавцами. И он задание выполнил. Настоящий русский патриот и герой.

Медсестра молчала — кажется, удивленно.

Потом Марченко шагал по коридору на десятом этаже, выкуривая одну за другой сигареты и посматривая на высокие дома западной окраины Москвы, за которыми начинались сосновые боры Архангельского. Спустя несколько минут он уже не мог сдержать нетерпения и вернулся к лежавшему на кровати Полякову.

— Олег Иванович, мне нужна правда. Я должен знать, что случилось. — Генерал упорно настаивал, не обращая внимания на терзающую полковника боль.

Крупный, тяжеловесный, похожий на медведя, с длинной нижней челюстью и грубыми чертами лица, генерал сидел у постели, склонившись над полковником так, чтобы слышать все, что он скажет.

— Товарищ Поляков, вы действовали блестяще! — Марченко использовал все возможности, чтобы расшевелить раненого. Шестидесятилетний генерал редко доверял вести допросы младшим, да и старшим офицерам. Ему самому нужно было спрашивать и самому слышать, как отвечают, ибо часто в интонации, в бегло брошенном взгляде, в обмолвке содержался ключ ко многим тайнам.

— Я знаю, что все прошло блестяще, — проговорил Поляков, еле раздвигая запекшиеся губы. — Я знаю, что работал как следует, — повторил он, не понимая причины, по которой Марченко так его расхваливал.

— Товарищ генерал, не давите так на моего пациента! — попросила сестра. Но генерал не обратил внимания на женские сантименты. Ему требовались — и поскорее! — факты, особенно когда это касалось близкого друга, соратника, которого он хорошо знал.

— Олег, мне нужны факты. Они нужны мне как можно скорее. Расскажи, что произошло в Ташкенте, в Хиве, в Зарафшане.

Поляков едва ли не впадал в коматозное состояние, лежал с искаженным гримасой лицом, неимоверно бледный. Но каким-то образом он еще смог мобилизовать силы… Ташкент, Хива, Зарафшан? Откуда Марченко известно, где он был и что там случилось?

— Я, конечно, скажу все, что знаю, Виктор Петрович… но не раньше, чем вы мне объясните истинную причину моей поездки в Узбекистан… Для чего была нужна эта затея с золотом?.. Почему для вас так важно было его получить?

Как бы ни было ему худо, ветеран КГБ сохранил склонность к подкалыванию собеседника.

Марченко не обращал внимания ни на подковырки, ни на жалкое состояние подчиненного. Полковник находился на грани потери сознания, но был еще в состоянии мыслить. Для генерала этого было недостаточно. Черт бы побрал его ранения.

— В течение многих лет узбекская мафия вдалбливала нам дутые цифры относительно урожая хлопка. — Марченко говорил размеренным спокойным голосом, «штатными» газетными фразами. — Узбекистану платили не за хлопок, доставленный в Россию, а за поступавшие из Ташкента в Москву цифры собранного хлопка. Жулики вроде Раджабова приписывали нолики к цифрам. Сорок тысяч тонн становились четырьмястами и даже четырьмя миллионами. За несколько часов такой работы и несколько основательных взяток нужным чиновникам люди, подобные Раджабову, становились богачами. Каждый сезон Москва этим подлецам оплачивала лишний миллион тонн, который никогда не был выращен. Сначала они воровали нашу наличность — теперь принялись хапать наше золото, Олег Иванович.

Поляков слушал и молча размышлял. Марченко не сказал ему ничего нового помимо того, что уже сообщил во время инструктажа несколькими днями раньше. А полковник хотел знать значительно больше. Ведь Марченко предал его, не сообщив заранее о том, что знал сам до отправки Полякова в Ташкент. Да, это предательство, с презрением подумал он о своем старом товарище.

— А ведь нехорошо, товарищ генерал, — проворчал Поляков, соблюдая правила уставного обращения. Он облизнул запекшиеся губы. — Это же все старье и дерьмо, что вы сейчас огласили. Чего ради мне слушать рассказы о хлопке. Я хочу знать, почему Раджабов золото украл. Иначе мы не сработаемся, Виктор Петрович…

Марченко подумал, уселся наконец на шаткий стул возле Полякова и приглушенным, ровным голосом принялся проповедовать:

— Олег Иванович… При инфляции, составляющей тысячу процентов в год, можно опираться только на цену золота. Это единственное спасение для России. Ты знаешь, что производство золота всегда было окутано тайной. Сейчас ничего не изменилось. Зарафшан — один из самых охраняемых наших секретов. Иностранцы точно не знают, где мы добываем и плавим свое золото. И мы хотим, чтобы так оставалось и дальше. Даже после августовского путча и всех этих бессмысленных разговоров об открытом обществе, гласности, честности в политике.

Марченко говорил с нарочито замедленным сибирским акцентом. Он не знал, сколько из всего им рассказанного был в состоянии понять Поляков и сколько надо рассказывать.

— Продолжайте, Виктор Петрович, — попросил Поляков.

— Золотые бароны Южной Африки и Бразилии впали в отчаяние, когда выяснили, что Россия делает со своим золотом, — заговорил Марченко. — И Мировой совет по золоту в Лондоне, и каждый золотодобытчик и золототорговец в мире — все они хотели бы пробиться сквозь нашу завесу секретности. Одно жульническое манипулирование с ценой на золото в новых независимых государствах — в Узбекистане или Казахстане — может либо прикончить рынок драгметалла, либо его оживить. А это значит, что манипуляции с ценами на золото могут либо сократить богатства России, либо приумножить их. А ведь мы задолжали миру восемьдесят миллиардов долларов. Годовая добыча золота Узбекистана стоит полтора миллиарда — по оценкам главного казначейства здесь, в Москве. Вот почему такое значение приобретает раджабовское воровство. Он растаскивает российские сокровища.

Главное советское казначейство? Поляков думал, что все старые термины вроде «центральное» и «советское» уже мертвы. Теперь были Россия, Узбекистан, другие страны «ближнего зарубежья», и все они стали независимыми. Но «аппаратчики», подобные генералу Марченко, вышли из старой школы. И им, кажется, трудно приспособиться к иным обстоятельствам.

— Официально, — продолжал Марченко, — Узбекистан производит семьдесят тонн золота в год. На самом деле значительно больше — двести. Но это секрет. России нужны эти две сотни тонн, чтобы держаться на плаву в финансовом отношении. Потеряй мы это золото, Олег Иванович, и Россия станет банкротом. Мы будем иметь значительно меньше, чем то «ничего», какое уже имеем.

Руки генерала тряслись, когда он шарил в карманах в поисках сигарет, затем он чертыхнулся, вспомнив, что в больнице курить нельзя.

— Но это еще не все, Виктор Петрович, не так ли? — Поляков хорошо знал Марченко и мог легко определить, когда тот что-то утаивал.

— В течение десятилетий горстка людей Москвы тайно контролировала добычу золота в Советском Союзе. Глава Главалмаззолота в Москве всегда определял, сколько металла будет произведено в Узбекистане. Он решал, сколько продать на мировых рынках и за какую цену. Он контролировал рынок. По сути, он управлял российским богатством. Но теперь Раджабов подрывает систему. Проклятый «крестный отец» использует нынешний политический хаос в Узбекистане и ненависть ташкентских националистов к Москве, ворует золото и наживает огромные деньги. В Центре мы шутим, что личные золотые резервы Раджабова скоро сравняются с резервами Российского государственного банка. Так обстоят дела, товарищ. Настолько все это серьезно.

Потрескавшиеся губы Полякова растянулись в болезненной полуулыбке. Теперь он понял.

— Вы должны были сказать мне об этом раньше, до моей встречи с Раджабовым, — прошептал он, потом улыбнулся по-иному — улыбкой ребенка, который сделал то, о чем его просили родители. — Все же я достал вам золото, не так ли, Виктор Петрович?

Даже в своем нынешнем состоянии Поляков знал, как сделать, чтобы полуправда звучала убедительно — это умели все хорошие кагэбэшники.

— Ты говоришь, что достал золото для меня… — сказал Марченко с большим сомнением в голосе.

— Я достал золото, а затем Раджабов достал меня, — добавил Поляков. — Меня и людей из Хивы. Мы забрали золото у Раджабова.

Сказав это, Поляков заколебался. Да, он помог возвратить золото, но лишь косвенно, после того, как его захватила банда из Хивы.

Его голова и верхняя часть тела все время дрожали. Он всеми силами пытался возвратить ясность мысли. Факты не совпадали, и, что хуже, он понимал: где-то затаился обман.

Откуда командир в Хиве знал так много о Полякове? О его имени, об умении владеть оружием. И почему узбек был так уверен, что «раз они заключили сделку, они обеспечат доставку». О какой сделке говорил узбек? И с кем?

Насчет Марченко возникли другие соображения. Как Раджабов достал его, Полякова, в Зарафшане? Откуда стало известно, что это его, «крестного отца», люди нанесли удары по полковничьей шее?

Поляков отвечал обрывками фраз:

— Я находился снаружи аэродромного забора… уткнулся в песок… занималась заря… «Ильюшин» взлетел… он находился надо мной… громко гудели моторы… мне показалось, что я слышал шаги… думается, что я запомнил даже слова, похоже такие: «Товарищ Раджабов никогда не прощает и никогда ничего не забывает»… не было времени оглянуться… только боль в шее… и все ушло в темноту… вы помните, как тогда во дворце Кабула… и потом уже ничего…

— Олег Иванович, остановитесь. Вы действовали образцово. Теперь, товарищ, вы должны выздоравливать.

Марченко ободрительно пожал ему руку. Затем покинул палату, начальственно хлопнув дверью, направился к лифту, а потом к ожидавшему его лимузину.

Поляков смотрел на дверь и слушал удаляющиеся шаги. Он знал генерала — своего давнего друга — слишком хорошо. Марченко был бо-о-льшой враль.

Глава 7

Когда Марченко вернулся из кунцевской клиники, на столе лежало служебное письмо директора Департамента по контролю за драгоценными металлами и камнями Министерства финансов. Главный контролер официально, но и как-то по-человечески благодарил московский Центр за возвращение золота, сердечно желал лично генералу Марченко успехов в борьбе против преступных действий мафии.

Хозяин кабинета попыхивал сигаретным дымком и смотрел на кружение машин в снегопаде внизу на Лубянской площади. В самом деле, Поляковым, его победой над Раджабовым можно было гордиться: единственный успех при очень многих поражениях. Марченко знал правду, ибо знание правды было едва ли не главной задачей московского Центра, и эта правда свидетельствовала о сущем бедствии.

По закону каждый рубль должен быть обеспечен золотом и другими драгоценными металлами, хранящимися в подвалах Гохрана — государственной организации по охране ценностей. Но Марченко известно было то, что докладывали лишь высокопоставленным деятелям правительства: все эти гарантии обеспечения являлись безусловной и беспардонной липой. В последние месяцы золотые резервы сократились до двухсот сорока тонн, в то время как по международным подсчетам, сделанным на основе научного анализа и не без влияния дезинформации ведомства, где служил Марченко, они составляли почти в девятнадцать раз больше.

Катастрофа, понимал Марченко. И это понимание, желание доказать начальству, что ГБ не зря ест хлеб, определили поездку Полякова в Узбекистан. Генерал надеялся: эта операция укрепит его репутацию и привнесет некоторый оптимизм в надежду на успехи в борьбе против новой вспышки гангстеризма. Кажется, Полякову немало удалось. Молодец.

Но такие настроения не долго владели Марченко. Зазвонил один из двенадцати прямых телефонов — заместителя Председателя КГБ Зорина.

— Виктор Петрович, хочу вас видеть через три минуты.

Несколькими секундами раньше этого срока Марченко входил в кабинет на шестом этаже.

— Мне нужны факты и объяснения, — почти рявкнул Зорин. Он был явно взволнован, даже взбешен. Сунул в руки Марченко раскодированную шифровку. Он стоял в негодующей позе через стол от Марченко, одетый в обычный двубортный костюм, прямо держа голову с аккуратно зачесанными назад волосами.

— Товарищ генерал, объясните, пожалуйста, в чем причина неконституционного, даже предательского поведения полковника Полякова в Советской Социалистической Республике Узбекистан.

Зорин называл Узбекистан и советским, и социалистическим, будто жил еще во времена Брежнева или Горбачева и вся империя оставалась целехонькой.

К Зорину Марченко относился с презрением и даже высокомерием человека, сделавшего карьеру не благодаря, но вопреки обстоятельствам. Украинец, он пробил себе дорогу на вершины КГБ, в основном заполненные русскими. И он был сталинистом, не скрывая того. Зорин же был чист, ничто не мешало его продвижению. И еще Марченко Зорину не доверял, испытывал к нему подозрение: с какой бы стати, зная и биографию, и настрой Виктора Петровича, заместитель председателя активно поддерживал Марченко во время чистки кадров высшего эшелона КГБ после августовского путча и при формировании российского органа безопасности в начале 1992 года? Почему? Какая Зорину была выгода?

Марченко спокойно прочитал донесение, подписанное генералом Таировым, главой ташкентского КГБ. В шифровке Поляков обвинялся в нападении на хивинскую дачу Раджабова и предполагаемом хищении личной собственности «выдающегося деятеля узбекского общества».

— Как вы объясните все это, товарищ генерал? — выпалил Зорин.

Марченко знал, что зампред отличался упрямством, непреклонностью и не терпел возражений. Было также известно, что много лет Зорин имел тесные связи с узбекским руководством, их КГБ и таким образом с тамошней республиканской мафией… Виктор Петрович снова взглянул на донесение. Уверенный тон, сухой язык Таирова давали основание предполагать, что прежние связи Зорина оставались весьма прочными. Марченко следовало стоять на своем.

— Я обязан доложить, что полковник Поляков только что возвратился из Узбекистана после выполнения весьма опасной миссии. Олег Иванович преуспел в возвращении трех четвертей тонны золота высшей пробы, которое когда-то являлось советской собственностью и попало затем в руки бандитской узбекской группировки.

Всеми силами Марченко старался ничем не показать своего возмущения.

— Действия мои и Полякова находятся, конечно, в полном соответствии с линией на борьбу с организованной преступностью, провозглашенной нашим президентом, российским парламентом и его председателем, — продолжал Марченко. — Принятые меры вытекают и из решений нашей коллегии, членом которой вы являетесь.

Говорил Марченко сугубо официальным языком, чтобы подчеркнуть абсолютную законность поступков Полякова. Он хотел также подчеркнуть, что Зорин прямо-таки обязан рассматривать эти мероприятия как выполненные от имени КГБ, а не просто по личному распоряжению его, Марченко.

— Полковник имел точные инструкции, нацеленные на подрыв влияния криминальных структур в Узбекистане, вернуть золото его истинному хозяину — Центральному банку в Москве. Поручение Поляков выполнил с полной ответственностью и большим риском для себя. Сейчас он находится в кунцевской клинике, оправляется после ранений, нанесенных членами узбекской гангстерской организации. Это была месть за его участие в успешной операции по возвращению золота, украденного Раджабовым.

Зорин скривился при упоминании узбека. Но Марченко продолжал перечислять заслуги своего подчиненного.

— Я предлагаю выдвинуть Полякова Олега Ивановича для награждения в обычном служебном порядке, — с гордостью добавил он.

Марченко полагал, что нащупал что-то в поведении Зорина. Почему у заместителя Председателя изменилось лицо при упоминании имени Раджабова? Встревожился? Понял, что пришло время защитить старых друзей из Узбекистана перед властными коридорами Москвы?

— Но коллегия не санкционировала такое деятельное участие товарища Полякова в незаконном нападении с применением оружия на место жительства законопослушного члена узбекского общества, а именно товарища Пулата Раджабова, — почти в бешенстве отчеканил Зорин и резко вырвал у Марченко донесение. — Только вчитайтесь, Виктор Петрович. Ручные гранатометы, винтовочные мортирки,[9] только что не пушки. Разрушены стены и здания. Это больше похоже на войну, а не на операцию против незначительной уголовной группы.

— Товарищ заместитель Председателя, но это и есть война — война против наиболее гнусных преступников, — отвечал Марченко спокойным тоном. — Вы не можете подойти с парой наручников и попросить гангстеров, чтобы они протянули вам руки. Это люди не того калибра. У них достаточно средств, чтобы обеспечить себя оружием, содержать собственные силы безопасности и целую сеть подчиненных им более мелких бандитов.

— Но я хочу, чтобы вы меня правильно поняли, товарищ генерал, — продолжал настаивать Зорин. — Было совершено нападение специальных отрядов КГБ, санкционированное вашим Вторым управлением и при вашем личном одобрении? Было или нет? Если нет, откуда взялось все это оружие? Его дали вы? Или кто-то сам раздобыл незаконно во Втором главном управлении? Может быть, принимали участие наемники?

Марченко понимал: Зорин делал все, чтобы отвести подозрения от себя и приклеить обвинение высшему должностному лицу, непосредственно вовлеченному в операцию — ему, Виктору Марченко.

— Я не располагаю полными данными, — врал Виктор Петрович. Он рассчитывал, что Зорин не знает о его поспешном визите в больницу. — Товарищ Поляков в настоящее время находится в почти бессознательном состоянии. Я жду, когда смогу как следует расспросить его. Уверен, мы должны поощрить полковника, а не искать предлогов для наказания.

Заместитель председателя ухмыльнулся.

— Но вы же двадцать минут назад вернулись из клиники, где лежит Поляков. О чем беседовали? О погоде? Или о том, какую девочку вы использовали в последний раз? И какая будет у вас нынешней ночью?

Марченко молчал.

— Ну, и как, генерал Виктор Петрович? — настаивал Зорин.

— Я выяснил, что Поляков в тяжелом состоянии и пока еще не может вспомнить все в деталях.

— Это не совсем то, о чем медсестра товарищ Черняева доложила нам всего лишь несколько минут назад по телефону.

— Но я вам говорю, что было на самом деле, товарищ заместитель Председателя. — Марченко снова заговорил сугубо официальным тоном.

Но ясно было, что Зорина он не убедил, того не волновало ни физическое, ни моральное состояние полковника.

— Поляков опозорил наше учреждение. Его следует уволить.

По личному опыту Марченко знал, какое наслаждение испытывает Зорин, распекая подчиненных. Но Виктор Петрович также понимал, что его долг — защищать каждого своего офицера.

— Уж не ослышался ли я, товарищ заместитель Председателя? Обычно КГБ с большим терпением и настойчивостью проводит операции по вызволению своих агентов, задержанных в западных странах. Это вопрос высокой профессиональной чести. Московский Центр прибегает даже к арестам невинных иностранцев, чтобы поторговаться насчет обмена. В том числе и когда наши агенты оказывались вовлеченными в насильственные и вооруженные операции. Но сейчас вы приказываете не поддержать, а уволить человека, действовавшего отважно и весьма профессионально, в соответствии с моими приказами, которые предусматривали даже насилие при выполнении задания, в том числе и с риском для жизни. Товарищ заместитель Председателя, это несправедливо и неприемлемо. Я протестую.

Зорин впился глазами в Марченко:

— Освободите товарища Полякова от обязанностей. Вы понимаете? Изгоните его из КГБ.

Он оперся руками о стол и нахмурился. Марченко понял это как молчаливый приказ выйти вон.

Марченко всегда презирал Зорина. Теперь он презирал его еще больше. Но на какой-то момент у него появилось чувство удовлетворения.

Глава 8

Это было не в натуре Марченко, но он должен был отблагодарить Полякова.

Генерал вернулся в свой кабинет и устроился около распределительного щитка с дюжиной персональных аппаратов. Имена и телефонные номера чиновников КГБ, начиная с Председателя и дальше вниз, были отпечатаны на пространном листе, занимавшем все место от одного края стола до другого и прикрытом толстым стеклом. А в личной записной книжке, что хранилась в нагрудном кармане, числилось еще больше сотни телефонов нужных лиц.

Он нашел номер Наташи и позвонил ей.

— Товарищ Трофименка. Это Виктор. Виктор Марченко.

То, что разговор предстоял не служебный, он подчеркнул особым способом, им обоим известным. Конечно, фамилия Наташи была на «ко»: Трофименко. Но в шутливых личных общениях Марченко прибегал к окончанию фамилии в женском роде, тем самым подчеркивая не просто пол майора, но и характер их отношений и тон предстоящей беседы. И еще: говоря с Наташей, он никогда не упоминал свое звание. В конце концов, между генералом КГБ и майором их службы существовали связи не вполне, так сказать, официальные.

— Олег вернулся. Твой человек снова в Москве.

Марченко любил интриговать и всегда делал это с наслаждением.

— Мой человек? — ответила Наташа, никак не реагируя на подначку. — Я думала, что вы являетесь моим человеком, Виктор Петрович. Вы некогда вроде любили меня. Не так ли? И даже гордились этим.

Будучи молодым лейтенантом, она уступила его домогательствам. Марченко был пьян, но Наташа переспала с ним. Она тогда занималась промышленным шпионажем в разделенной Германии. Довольно скоро Марченко пресытился ее молодым телом и отстранился от нее, хотя Наташа не только одаривала его любовью, но и делала все, что могла, ради его карьеры. Сейчас, когда ей было уже тридцать пять, она ненавидела себя за прежние отношения с Виктором. Она не простила Марченко то, что он публично оскорбил ее в клубе КГБ всего полгода назад. Но она все же не могла игнорировать бывшего любовника. Генерал был как-никак главой Второго главного управления, ответственного за расследование экономических преступлений, ее непосредственным начальником.

Несколько месяцев назад капитан Трофименко вернулась после очередных четырех лет работы в качестве нелегального агента КГБ в Западной Германии. Под видом легкомысленной преподавательницы гимнастики ей удалось завербовать четырех крупных западных чиновников, они давали весьма ценные материалы. Лишь разрушение Берлинской стены и крах Восточной Германии вынудили Наташу возвратиться в Москву — оказалось, весьма вовремя, ибо немецкие контрразведчики успели разоблачить ее. Но дело было сделано, и недавно за безупречную службу ей присвоили звание майора.

— Наташа, мне кажется, ты должна восстановить контакт с Олегом, — сказал Марченко. Он сидел, раскачиваясь в кресле взад-вперед и устремив взгляд на семейную фотографию в приоткрытом ящике стола.

— Для удовольствия или для дела? — несколько смущенно спросила Наташа.

— Это уж расценивай как тебе угодно, но встреться с ним.

Марченко говорил сейчас таким проникновенным сладким голосом, что мог бы заработать большие деньги, если бы был рекламным агентом. Так он обычно разговаривал с Наташей, когда хотел получить от нее порцию любви.

— Но почему я? — прямо спросила Наташа. — Вы же теперь воспитываете других девиц. Этих пышечек с пухлыми губами, только что начавших заниматься в тренерской школе? Я не думаю, что в задуманном вами деле, связанном с Олегом, вам непременно нужен опытный сотрудник в чине майора.

— Олег вспоминает о тебе, — соврал Марченко. — Он совсем недавно говорил мне об этом. И с ним произошел несчастный случай, Олег нуждается в твоей поддержке. Именно твоей, а не пышечки с пухлыми губами, как ты изволила выразиться.

— Не совсем поняла, о какой поддержке речь. Переспать? А может, он этого вовсе не хочет, да еще больной.

В поведении Наташи сквозили враждебность и недоверие. Она не любила Марченко. Что касается Полякова, то она разика три-четыре повалялась с ним в постели, но относилась к нему как к профессиональному работнику, достойному подражания; как мужчина он остался ей безразличен, а прямой, в сущности, приказ Марченко лечь под Олега был оскорбителен.

Голос Марченко стал более настойчивым.

— Олег хороший офицер. Сама знаешь, с дерьмом никогда не связывался. Он выполнял задание Центра. Вышел один на один с узбекской мафией. Я не могу посвящать тебя в детали, но скажу, что он проявил большую храбрость и сейчас в тяжелом состоянии лежит в кунцевской больнице. Твои чувства — твое личное дело, но его самочувствие для нас значит многое. Он нужен Центру в добром здравии и в полном порядке. Прошу тебя, прими любые меры, чтобы Олег не оказался пенсионером.

Марченко понял, что Наташа сделала глубокую затяжку сигаретой, и почувствовал, как ее настороженность и недоверие постепенно тают.

— Можешь рассматривать мою просьбу как личное одолжение или как приказ, майор Трофименко. В любом случае, надеюсь, ты справишься с заданием.

Наташа отметила: назвал «Трофименко», не в женском варианте. И еще она терпеть не могла, когда Марченко употреблял в разговоре ее звание. Это означало, что положение серьезное и у нее нет выбора.

— Начинать сейчас или немного погодя? — спросила она, еще пытаясь отшутиться, хотя понимала: это бесполезно.

Марченко загонял ее все дальше.

— Ты должна навестить его немедленно. Я пришлю машину.

— Дерьмо вонючее, — пробормотала Наташа в сердцах и швырнула трубку.

Поездка в комитетской «Волге» из новой удобной квартиры на Ленинградском проспекте до кунцевской больницы заняла полчаса. Когда Наташа вошла в одноместную палату, она увидела, что койка Полякова пуста и вокруг нее собрались медики, спорящие о чем-то друг с другом.

— Чего вы хотите? — грубо спросила посетительницу, видимо, старшая медсестра с пышной грудью, пучком каштановых волос, не в меру накрашенная. — Повидаться? Мы, можно сказать, собрали его по частям, и Поляков обязан получше к нам относиться. А он даже не поблагодарил. — Она прямо кипела от возмущения и схватила Наташу за руку, чтобы та выслушала до конца. — Полковник вылез из кровати, выкрал свою одежду из шкафа и исчез.

Наташа предъявила служебное удостоверение, чтобы избежать дальнейших жалоб. Сестра кивнула понимающе.

— Работаете с ним или вы его любовница?

Еще недавно такой вопрос был бы даже не просто хамским, но и преступно неуважительным к КГБ. Но теперешний разгул так называемой гласности и анархии привел к тому, что никто ничего не боялся. Настало время нескрываемой злобы, инсинуаций и сведения счетов. Трофименко смолчала.

Час спустя Наташа звонила в дверь Полякова, он жил около Химкинского водохранилища, в засыпанном снегом пригороде северо-западной части Москвы. Ей пришлось провести около пяти минут на вонючей темной лестнице, прежде чем полковник набрался сил, чтобы отреагировать на чей-то приход. Сначала Наташа услышала медленное шарканье ног по полу. Затем увидела за открытой дверью его лицо. Она была потрясена.

Поляков постарел лет на десять за две недели. Он сгорбился, исхудал, провалившиеся глаза были красны, и в них показались слезы при виде нежданного посетителя. Наташа выглядела просто красавицей. В тусклом свете лицо казалось решительным и гордым.

Поляков пытался приободриться, но сил не хватало, и он держался за дверной косяк.

— Вспомнили старика? — Он испытывал чувство смущения, ему хотелось добавить: «дорогая», но подумалось, что обоим при этом станет горько.

— Нет, Олег, я тебя не забывала, — ответила Наташа. — Но если даже и так, я не оставила бы тебя в нынешнем твоем положении. Меня в основном учили тому, как убивать и при этом самому остаться живым, но это не значит, что я не умею любить и в силах забыть те чудесные дни, которые мы проводили на озере и в лесах до моего отъезда в Германию.

Она, конечно, преувеличивала, но ведь ей искренне хотелось его приласкать, вселить в него уверенность, желание держаться по-мужски, преодолеть слабость.

Полякова озадачило ее неожиданное появление. Он спрашивал себя: пришла ли она как майор КГБ для допроса? Или как посланец сослуживцев, проявить казенное сочувствие? Или как бывшая любовница, пытающаяся восстановить прежнюю связь?

— Это было замечательное время, Наталья, но вскоре ты преспокойно отдалась Марченко, — прохрипел Олег Иванович. Он медленно тащился по коридору мимо сваленного в углу по-холостяцки грязного белья, которое так и не удалось постирать из-за отпуска в Крыму и затем командировки в Ташкент.

— Тебя послал Марченко или сама пришла?

Наташа в совершенстве владела искусством обмана и дипломатических недомолвок.

— Какое это имеет значение, Олег? Это важно?

Такое нежелание признаться было достаточным, чтобы Поляков сам себе ответил:

— Значит, он тебя прислал?

Наташа хотела переменить тему разговора.

— Дорогой Олег, почему ты сбежал из больницы? — Она сама не знала, почему сказала «дорогой», намеренно или просто соскользнуло с языка. — Я отправилась в Кунцево, едва только узнала, что случилось с тобой.

— Кто тебе сказал? — выпалил Поляков. Его мозг работал как всегда быстро.

Наташа не прореагировала и продолжала:

— Когда я приехала туда, я увидела разъяренных нянечек и сестер. Они сказали, что ты ушел в то время, когда особо нуждался в полном больничном уходе.

Поляков едва не упал и, пошатнувшись, остановился.

— Послушай, я один из лучших у нас, честно говорю, без дураков. Я почти тридцать лет в КГБ. Я не хочу, чтобы надо мной измывались, будь то медицинские сотрудники в Кунцеве со своим тиранством или узбекские подонки, которые меня туда засунули.

Он подтянул ближайший стул, плюхнулся на него как мешок и скривился от боли, когда попытался махнуть рукой.

— Это моя квартира. Мой скромный дом, награда за службу. Я буду выздоравливать здесь. Я ничей не раб и пока еще на плаву. Я выкарабкаюсь. Не спасую ни перед тобой, ни перед Марченко или Раджабовым, ни перед кем.

Наташа села напротив него. Они почти касались коленками друг друга.

— Кто такой Раджабов?

Поляков поморщился.

— Раджабов — гангстер, который устроил все это со мной.

Наташа видела, как покатилась слеза по его заросшей седой щетиной щеке. Она пыталась утешить его.

— Марченко говорит, что ты настоящий герой… агент, который уничтожил узбекскую подпольную организацию, связанную с золототорговлей. Это так?

Полковник удивился, что Марченко так много рассказал Наташе. Но еще больше его удивил столь положительный отзыв начальника о его, Полякова, работе в Узбекистане.

— Жаль, что Виктор Петрович не выложил мне все это в больнице, — проговорил Поляков с горечью. Это подбодрило бы. Ведь только полковнику было известно, что он оставил недоделанным в жарких песках Кызылкумской пустыни. Он не уничтожил раджабовскую подпольную сеть. Сделал несколько уколов, а это все равно что слону укус муравья.

Майор КГБ стала проявлять слабинку и придвинулась ближе.

— Разрешите помочь вам, Олег Иванович. Забудем о скандале, из-за которого мы расстались.

Поляков покачал головой.

— Мне льстит твое внимание, Наташа. И похвалы Марченко также. Но теперь оставь меня одного. Я буду делать то, что считаю нужным, в свое время и своими методами. Не тогда, когда это требуется Марченко или такой болонке, как ты. Я хочу, чтобы ты ушла.

В глазах Наташи появилось недоумение. Она словам своим не верила. «Болонка»… «Хочу, чтобы ушла»…

— Пожалуйста, уходите, майор Трофименко, — попросил он официальным тоном. — Возвращайтесь к своим воинственным видам спорта и тренировкам в стрельбе. Оставьте меня в покое.

На грубость его толкнули обида и пережитые страдания, к тому же он хотел унизить Наташу и добился своего, но уже в следующее мгновение Наташа почувствовала, что полковник вызывает у нее чувство восхищения. И пять лет назад он был для нее чуть ли не идеалом. Она преклонялась перед его железной волей и непоколебимостью суждений. Он был отличным мастером «мокрых» операций, безжалостным стрелком, полным решимости не допустить промахов, когда получал приказ осуществить приговор или намеренное убийство. Эти таланты стоили Полякову развода с двумя женами и разрыва короткой, но прекрасной связи с Наташей. И все же она знала, что именно это и вызывало ее восхищение.

Она уходила не прощаясь. И Поляков молчал. Он был настоящим офицером, которого не могли вывести из состояния равновесия даже похвалы по поводу его собственных успехов.

Глава 9

Марченко не доверял Зорину. Все это дурно пахло. Как рьяно заместитель Председателя ринулся на защиту узбекской мафии. Похоже, он защищал чьи-то интересы. Почему он внял обвинениям узбеков без всякой проверки? Почему не поинтересовался версией Полякова о случившемся?

Марченко задержался на службе, чтобы прочитать запись своего проходившего на высоких тонах разговора с Зориным. Он сидел за столом, наблюдая, как за постаментом, где до краха августовского путча высилась статуя Феликса Дзержинского, заходило вечернее солнце. И в тот вечер генерал был здесь, в кабинете. С удивлением и гневом он смотрел на прибывающие толпы людей, на большой автокран, с помощью которого монумент героя, основателя карательных органов советской власти, бесцеремонно низвергли с пьедестала…

Слякоть на дорогах подмерзла, и в наружном термометре у ворот подкрашенный спирт застыл на отметке минус восемь. «ЗИЛ» Марченко вырулил с главного двора Лубянки на улицу Кирова. Социализм и советская система ушли в прошлое, но генерал все еще пользовался привилегиями недавней жизни. Участие Председателя КГБ Крючкова в организации неудавшегося, нелепого переворота вызвало большие перемены. Наверху появились новые фигуры. Даже новые аббревиатуры — сначала РСБ, затем МБРФ — это была попытка отмыть запачканную репутацию КГБ, известного своей бесцеремонностью, заменить его облик новым, подчищенным. Но сам дух органов продолжал там царить. Старая гвардия доказала свою способность к маневрированию и манипуляциям. Они ухитрились соблюдать свои интересы. И реорганизованный Комитет государственной безопасности функционировал, тоже руководствуясь своими законами, ради осуществления собственных целей и задач. И старые работники упорно называли свое учреждение по-прежнему — КГБ, и называли себя чекистами, и портреты Феликса Эдмундовича кое-где украшали их кабинеты. Под сенью гигантских рубиновых кремлевских звезд, сиявших над Манежной площадью, и вдоль еще свежих многоэтажных небоскребов на Новом Арбате милиция по-прежнему размахивала светящимися жезлами, очищая дорогу для высокопоставленных чинов, таких, как генерал Марченко, и их элитные «ЗИЛы» беспрепятственно следовали своим путем.

Телефон в машине зазвенел, когда лимузин пересекал Москву-реку около отеля «Украина». Виктор Петрович узнал голос одного из помощников Зорина.

— Товарищ генерал Марченко?

— Да, — ответил он, машинально поглаживая изображение серпа и молота на телефонном аппарате. Никому не пришло в голову убрать герб оттуда.

— Здесь заместитель Председателя товарищ Зорин.

Марченко ждал, а машина тем временем мчалась по Кутузовскому, мимо жилых кварталов, мимо дома № 26, где когда-то жил прежний генеральный секретарь Брежнев и где у мемориальной доски Юрия Андропова, бывшего Председателя КГБ, ежеутренне появлялись в память о нем цветы. В том мире, что находился сейчас за пуленепробиваемыми стеклами машины Марченко, новые деятели пытались ликвидировать последствия семидесяти лет господства большевистской системы. Но внутри ГБ многие сотрудники все еще пользовались языком социалистических лозунгов и сохраняли верность ленинизму в надежде, что в один прекрасный день бардак закончится и все возвратится на круги своя.

Грубый зоринский голос наконец зазвучал в трубке.

— Виктор Петрович, что вы сделали для вынесения взыскания Полякову и его увольнения?

Первоначальные впечатления Марченко подтверждались: Зорина почему-то очень волновало то, что Поляков участвовал в нападении на раджабовскую дачу в Хиве. Виктор Петрович прибегнул к дипломатической уловке, весьма, впрочем, нехитрой и прозрачной.

— Я еще должен связаться с товарищем Поляковым. Насколько мне известно, он пока проходит курс лечения в кунцевской больнице. На поправку требуется время. Товарищ Зорин, я рекомендовал бы подождать с принятием мер до его выздоровления.

— Его выздоровление уже состоялось, — рубанул в ответ Зорин. — Есть информация, что сегодня в полдень Поляков ушел из больницы. Вы найдете его в собственной квартире. Ваши попытки исказить события — недостойны. Вы защищаете репутацию старшего офицера, пренебрегшего уставом нашего учреждения и инструкциями по применению оружия работниками КГБ. Поведение Полякова — это предмет для дисциплинарного разбирательства, и дело должно быть рассмотрено со всей строгостью, как того и заслуживает.

Зорин не дал Марченко возможности высказать свою точку зрения. Трубка замолкла, а «ЗИЛ» тем временем свернул на дорогу, ведущую на север от широкой автострады. Это было Рублевское шоссе. Внимание Марченко привлекли огни нового подмосковного квартала жилых домов, но ненадолго. Генерал всем телом ощущал напряжение от охватившего его гнева. Он не мог простить заместителю Председателя диктаторские замашки, нежелание выслушивать аргументы собеседника. Касательно же Полякова, что-то или кто-то, должно быть, основательно понуждало Зорина занять непримиримую позицию и отнестись с полным пренебрежением к здравому смыслу.

К тому времени как Марченко добрался до глухих и темных архангельских боров, он еще не нашел объяснения возникшей загадке. Передние фары осветили ворота охраняемой территории, где обосновалось высшее руководство. Лимузин резко замедлил скорость. Из проходной выскочила старая Катя в накинутом на плечи ватнике и меховой ушанке. Она махнула шоферу, чтобы тот проезжал, и улыбнулась той самой беззубой улыбкой, которой уже восемнадцать лет встречала всех «своих» и званых гостей.

Прежде чем добраться до этой запретной территории, машина петляла по неосвещенному шоссе, покрытому после оттепели наледью, которая часто служила причиной аварий, когда несущиеся с большой скоростью начальственные лимузины сталкивались с проржавевшими малолитражками, «Ладами» и «Москвичами», принадлежавшими местным крестьянам или фабричным рабочим. Однако внутри дачной зоны подвеска «ЗИЛа» получала отдохновение, ибо машина въезжала на только что уложенный асфальт тридцатисантиметровой толщины, без малейших признаков снега или, упаси Боже, льда.

Так что и после краха и развала ленинско-сталинской империи эта территория осталась неприкосновенным заповедником прочно установившихся привилегий. Обширные дачи были отделены друг от друга плотными естественными оградами из деревьев. В пригородах Лондона, Токио или Нью-Йорка состоятельные люди платили бы огромные деньги за такую собственность. Но под Москвой высшие или особо влиятельные аппаратчики, подобные Марченко, продолжали пользоваться этими благами бесплатно. Образ жизни в окруженных высокими заборами владениях подобного рода был почти подобен фантастическому существованию на другой планете. Привилегированные обитатели Архангельского мало обращали внимания на унизительное бытие неимущих обитателей столицы — бомжей, рыскающих по помойкам в поисках остатков пищи, проводящих ночи на вокзалах или чердаках, около вентиляционных вытяжек; на старух и калек, нищенствующих в переходах метро, на пенсионеров, выпрашивающих гнилье у наглых базарных торговцев. Впрочем, всех их здешние обитатели и не видели…

Обогнув по широкой кольцевой дороге центр поселка, машина остановилась около крыльца. Марченко быстро поднялся, не застегивая толстую шубу. Как всегда, Таня ждала у входа: ее известил телефонный звонок Кати из проходной. Никаких слов, обычные объятия и последующие три поцелуя в щеки — ритуал, выработанный за тридцать пять лет совместной жизни.

Хозяин бросил верхнюю одежду в руки жены и энергично вошел в холл. Таня семенила за ним услужливо и покорно, как, считала она, и положено советской женщине. В то время как Марченко из послевоенного тощего подростка в несменяемых круглый год лыжных штанах, из левофлангового в роте курсанта пограничного училища, застенчивого, излишне вежливого замполита заставы, робкого стажера-следователя на Лубянке превратился в самоуверенно-обходительного, прекрасно одетого генерала, заботящегося и о модных галстуках, и о костюмах и рубашках, в его жене навсегда сохранились все черты девахи столичной окраины. Убранные в высокий пучок крашеные каштановые волосы, толстые шерстяные колготки под неряшливым платьем, слишком яркая губная помада и неумело наложенный грим сперва раздражали неуклонно идущего вверх по служебной лестнице мужа, он воспитывал, стыдил, попросту орал, после же махнул рукой и перестал ходить с женой в семейные дома, если же приходилось самим принимать гостей, сам вызывал модистку и парикмахершу и, подобно ротному старшине, дотошно проводил осмотр внешнего вида супруги.

— Звонил товарищ Зорин, — сообщила она услужливо, убирая в гардероб его пальто.

Марченко остановился перед камином, где полыхал жаркий огонь. Настойчивость Зорина раздражала и сбивала с толку: эта черта характера совсем неожиданно проявилась в человеке, так часто критиковавшемся старшими по положению коллегами за медлительность, нерешительность в действиях и не творческий подход к своим обязанностям.

— Таня, — его голос прозвучал так, будто он вел большое заседание, — что было нужно от меня Зорину?

— Он просил позвонить ему на квартиру.

Марченко было знакомо жилище начальника — обширные апартаменты в предпоследнем этаже дома сталинской постройки, тщательно и богато модернизированные работниками строительного батальона КГБ пять лет назад, когда Зорин получил очередное повышение по службе. Звонить в этот купеческий «рай» не хотелось. Да и вообще не хотелось звонить Зорину — известно заранее, о чем будет надоевший и бесполезный разговор.

— Если Зорин опять позвонит, скажи, что я еще не приехал. Соври. Не в первый, да и не в последний раз.

Таня тем временем наполняла два стакана кипятком из самовара. Как всегда, она служила лишь передатчиком указаний и просьб, пассивным приложением к карьере мужа, большего ей не дозволялось и не доставалось. Марченко разъезжал по заграницам с заданием КГБ, под вымышленными именами, но его жена никогда не была за пределами России, хотя бы на обычном болгарском курорте.

Послушно кивнув, Таня насыпала и размешала кофе, положила в стаканы кусочки кубинского сахара. Как все жены аппаратчиков, она безошибочно угадывала приближавшиеся осложнения. Но детали и значение их находились за пределами ее понимания.

Дрова в камине фыркали и трещали. Виктор Петрович шагал взад и вперед по коврам, привезенным задарма из Афганистана. Таня видела состояние мужа и знала, как привести его в норму. Отпустив перед тем горничную, она сама принесла из кухни расписное жостовское блюдо с закуской и бутылку армянского коньяка, купленную утром в поселковом распределителе. Марченко улыбнулся, довольно похлопал себя по бокам, налил, выпил, с удовольствием закусил ломтиком лимона, холодным мясом, помидорами и маринованными огурчиками.

Таня села по другую сторону камина, держа открытый конверт, развернула письмо.

— Виктор Петрович, я получила это сегодня от Саши. Ты ведь знаешь, дочь не могла о многом писать, у них там, как ее, ядерная физика, секрет на секрете. Теперь это никого не волнует. Вот и пишет, что жизнь в Челябинске-70 для ученых и их семей стала невыносимой. Это не из-за уральской зимы. Пишет, что в магазинах пусто. Ни хлеба, ни сахара, ни мяса. А когда они появляются, начинается столпотворение. Издевательство, пишет она, даже намекает на голодуху. А ведь у них город особый, управляют аж два богатейших министерства и обитает элитная публика.

Таня прижимала стакан с кофе к пышной груди так же, как Сашу, когда та была ребенком.

— Прежде всегда заботились о том, чтобы элита получала самое лучшее. Теперь Саша пишет, что один из ее соседей — пожилой известный ученый-ядерщик — вынужден подметать улицы ради дополнительного заработка к своей пенсии. Ликвидировали министерства, а вместо них ничего не создали. Никто не занимается снабжением, не отвечает за социальные проблемы. Саша и ее друзья могут расщепить атом, но не могут найти продуктов, чтобы поддерживать собственную жизнь. А теперь еще хуже. Несколько дней назад военные части, охраняющие реактор, и приписанный к ним стройбат восстали, подожгли казармы, начали бесчинствовать в городе, громили полупустые магазины, потому что жили в отвратительных условиях и у них нечего было есть. Ужасно, Виктор Петрович… ужасно. Как тут не вспомнить о прежних днях, когда был порядок и дисциплина, не вспомнить Брежнева и Черненко, при которых мы чувствовали заботу и жили нормально.

Таня умолкла, расстроенная, не находя других слов. Марченко и без нее знал о Челябинске-70, но не хотел беспокоить жену. Он читал секретные донесения от местного отдела КГБ с предупреждением о возможных беспорядках. Знал, что на протяжении жизни целых поколений от горожан утаивали правду об уровне радиации. Но генерал был вполне лояльным работником КГБ, который всегда понимал, где проходит граница между личными интересами и профессиональным долгом. Поэтому письмо Саши так обеспокоило его. Оно пробивало брешь в системе безопасности, и уж кто-кто, а его дочь должна была это соображать.

В сгустившихся сумерках генерал заметил, как Таня вытерла слезу.

— Саша пишет, — продолжала она, — что люди раньше уважали ее. Но она спрашивает: чего стоят теперь наши ядерщики? У них пустые желудки, а температура снаружи тридцать пять и снег идет. Саша пишет, что на свою зарплату она может купить два килограмма сосисок, банку сметаны, мороженой рыбы, маргарина и все. Она могла бы зарабатывать в четыре или пять раз больше, если бы продавала на улицах порнографию… Виктор Петрович, это ужасно. Это трагедия. Неужели к этому нас привела ленинская великая социалистическая революция?

Марченко смотрел ей в лицо.

— Ты должна понимать, моя дорогая. Все это ушло в прошлое: социализм, ленинизм, большевизм. Мы с тобой были хорошими коммунистами. Такими, пожалуй, и остались. Но я втолковываю тебе уже несколько месяцев, что за стенами нашего поселка мир изменился. Сейчас мы должны идти своим путем и принимать на себя весь риск нашей деятельности. Нет уже партии, которая могла бы нас защитить. Десятилетиями мы жили в соответствии с идеологией. Подчинялись ей. Это была единственная возможность выбраться наверх и приобрести такую дачу, как эта. Но теперь…

Мысли Марченко куда-то уплыли. Он держал стакан и смотрел на полыхающие угольки. Затем сделал большой глоток коньяка в надежде заглушить чувство тревоги. Донесения агентов КГБ и телеграммы со всех концов России, лежавшие у него на столе, обрисовывали безрадостную картину. В них говорилось об угрозе восстаний, военных бунтов в масштабах непостижимых.

— Но с самой Сашей все в порядке? — спросил он Таню, спохватившись.

— Да, так же и с нашей внучкой.

Марченко понимал, что, как и любая русская мать, Таня просто раскудахталась вокруг дочки. Из-за этого зимнего одиночества в Архангельском она, должно быть, много раз читала и перечитывала письмо Саши.

— Я думала, Виктор Петрович. Мы должны…

Резкое дребезжание телефонного звонка прервало Таню. Это мог быть только Зорин. Таня поднялась было, но Марченко, как инспектор уличного движения, поднял руку и покачал головой. Жена застыла в неловкой позе, аппарат продолжал трезвонить. Помедлив, она снова села в украинское кресло-качалку с высокой спинкой и уставилась на дотлевающие угли.

Звонки не прекращались, но оба не двигались. Марченко глянул из бокового окна на перины снега, сверкавшего в свете полной луны. Он увидел лисицу, перебегавшую поляну в поисках добычи. Затем услышал веселый лай щенков где-то в темном бору Архангельского.

— Поляков принадлежит мне, а не Зорину, — пробормотал Марченко, допив остатки коньяка.

Телефон наконец замолчал.

Генерала охватил страх. Этот пароксизм опасности появился только сейчас из-за того, что мог обнаружить Зорин. Марченко всегда был уверен: секреты Архангельского — это его и только его секреты. Но теперь из-за постоянных попыток опорочить Виктора Петровича действия Зорина вызвали первые тревожные сомнения.

Глава 10

За ночь телефон звонил раз шесть или семь. Марченко не брал трубку, решив, что если Зорин поведет себя вызывающе, он сошлется на обычные технические неполадки сельской связи, особенно частые зимой. Утром он сообразил: чушь собачья, при чем тут село и зима, связь-то была не просто столичная, а и специальная. Опять сделалось страшно.

Но понял он и то, что и Зорин запаниковал. Прочность позиции заместителя Председателя и его надменное поведение определялось в значительной мере теми, кто находился выше него, подобно прежнему Председателю КГБ Владимиру Крючкову. Теперь почти все эти закадычные друзья и покровители либо уволены в отставку, либо находятся в тюрьме после августовского путча против Горбачева. Пройдя положенные проверки, Зорин чувствовал себя во все нарастающей изоляции и ощущал шаткость своего положения.

Несмотря на то, что его прямой телефон к Марченко с утра стал трезвонить, генерал продолжал игнорировать эти сигналы. Его помощник и секретарь получили инструкцию: если позвонят по городскому, говорить, что его еще нет на месте.

Единственной картой Марченко являлся Поляков, и Виктор Петрович думал, как наилучшим образом разыграть ее. Он пролистал потрепанные страницы своей записной книжки и приготовился набрать номер квартиры Олега. Но, подняв трубку, спохватился. КГБ, конечно, разваливался, но Зорин мог предусмотрительно подключить аппарат Марченко к прослушке. Он положил трубку и надел тяжелое пальто.

Дорога по лабиринтам коридоров, семь этажей на лифте и затем мимо охраны на Лубянскую площадь заняла три минуты. Дальше по подземному переходу и по Пушечной, мимо очередей на троллейбус, к уличному телефону напротив закусочной на углу Рождественки — еще шесть минут.

Он с трудом нашел в карманах завалящую пятнадцатикопеечную монету и сунул в автомат. Набрал номер, но инстинктивно, на всякий случай, продолжал шарить глазами по лицам прохожих и лоточников. Рядом с будкой инвалид, очевидно, ветеран афганской войны, проковылял на костылях и разложил на ящике из-под пивных бутылок явно контрабандные кассеты. «Всегда земляничные поля» — неслось из проигрывателя в то время, как генерал, поеживаясь от холода, ждал ответа.

— Да, — откликнулся наконец Поляков недовольно, будто его пробудили от крепкого сна.

— Олег Иванович, алле! Это Виктор Петрович… Да я это, Марченко, — генерал стал говорить громче, чтобы перешибить шум уличного движения и музыку.

Поляков обратил внимание, что Марченко говорит вполне буднично и не употребляет своего звания.

— Как чувствуешь себя, Олег? Я слышал, ты удрал из больницы. Ах ты старый негодяй! Но тебе лучше знать, что делать. Рад, что ты пошел на поправку.

Марченко твердо решил уговорить Полякова. Голос генерала был тверд, но с оттенком сочувствия. Все равно, каким способом привлечь Олега на свою сторону, но добиться этого необходимо.

Реакция полковника была осторожной, безразличной, формальной. После их беседы в больнице у Полякова возникло сильное подозрение насчет мотивов, которыми руководствовался его друг.

— Откровенно говоря… Виктор Петрович, нужно извлекать лучшее из того, что мы имеем. Невтерпеж переносить больничный запах и поведение мегер нянечек.

— Теперь, когда тебе легче, мы должны встретиться, — уговаривал генерал. — Ты герой. Ты заслужил мое восхищение. Мы поговорим о прежних временах. Ты знаешь, что я имею в виду: отдохнем, забудем все плохое и выпьем водочки. Так, как когда-то на стрельбах в симферопольской школе, а после — в Кабуле. Я хочу, чтобы ты знал, как я благодарен тебе — не как… ну, словом, понимаешь, кто… а как твой добрый друг Виктор.

— Мне надо подумать, добрый мой друг. Для меня сейчас это слишком сложно. Надо подумать…

Полякова била дрожь. Его возмущала вынужденная изоляция. Запас адреналина, который у него появился в результате операции с Раджабовым, уже давно исчерпался. Олег Иванович был слишком напуган Наташиными подходами, но сейчас захотелось, чтобы в нем нуждались. Чтобы генералу Марченко он был нужен, чтобы Центру, чтобы Трофименко и всем другим. Он уступил.

— Я не в лучшем для передвижений состоянии, Виктор Петрович. Что вы предлагаете и где?

— Встретимся там, где весело и свободно. Где сможем отдохнуть в нашем давнем стиле — надраться как следует и не стесняться дружбы. А тебе нужно что-то сделать дополнительно и для излечения своих ран… Я полагаю, для всего этого хороши Сандуны — там тепло и мы вспомним старину. Тебе могут сделать массаж. Для твоего покореженного тела это полезно. Так что давай встретимся там в четыре, Олег Иванович.

Поляков раздумывал минуту.

— Вы пошлете мне машину Центра?

— Лучше не надо, друг мой, — ответил Марченко. — Лучше я организую такси. Тебя подберут в три тридцать.

В той неразберихе, что царила теперь в Москве, обещание раздобыть такси было чем-то чрезвычайным. Тысячи «Волг» с шашечками заполняли улицы столицы, но они никогда не отвечали на радиовызовы и не останавливались по требованию на улицах, если им не демонстрировали живые доллары или же если они не работали по строгим приказам мафиозных хозяев, контролировавших таксомоторные кооперативы.

Ковыляя по узкому коридору прихожей в комнатку, Поляков раздумывал об этом кратком разговоре. Его обезоруживала естественная, в самом деле дружеская речь Марченко. А вместе с тем — странное предложение прислать такси вместо служебной машины. Если Поляков и в самом деле такой герой, почему его не отвезут на дежурной «Волге» из Центра? Неужели не заслужил? Что-то здесь не то, он почувствовал это еще в больнице. Какой-то обман.

Олег Иванович не понимал, в чем дело.

Зорин сидел за столом Марченко, ожидая, когда вернется хозяин кабинета.

Только после того, как генерал оправил пиджак и подтянул галстук перед зеркалом, его глаза остановились на величественной фигуре начальника, восседавшего в хозяйском кресле. Марченко смешался, но лишь на мгновение. Он поправил подтяжки, затем повернулся и лишь тогда обратился к заместителю Председателя:

— Анатолий Николаевич! Какой сюрприз! Приятный сюрприз.

Марченко улыбнулся не без сарказма.

— Что привело вас сюда, товарищ заместитель Председателя? По всем правилам, вы должны были бы вызвать меня, — произнес он с издевательской вежливостью.

— Но иногда некоторые офицеры прибегают к собственным приемам, чтобы обойти это правило.

Зорин сделал паузу и расплылся в зловещей улыбке, обнажившей его кривые зубы.

— В конце концов вы только что продемонстрировали, как высшие офицеры в московском Центре обходят эти правила, используя общественные телефонные будки.

Даже после трех десятилетий пребывания в составе КГБ и привычке ко всяким сюрпризам от такого обвинения у Марченко мурашки побежали по телу. Итак, Зорин поставил его под постоянное наблюдение. За ним, вероятно, следовал агент до самой Пушечной улицы и он видел, как генерал звонил Полякову.

Марченко поискал сигареты в кармане и про себя выругался. Как он мог не заметить зоринского человека? Он предпринял все необходимые меры. Дважды проверил, нет ли за ним хвоста. То и дело озирался, ища подозрительных лиц рядом. Но Зорин перехитрил. Виктор Петрович подумал об афганском ветеране с костылем, том самом, который продавал переписанные кассеты. Может быть, он и подслушивал? Может, состоит на жалованье Центра?

Зорин заговорил, не скрывая иронии:

— Я думал, у вас достаточно телефонов и здесь, Виктор Петрович. Давайте посмотрим: у вас персональный щиток для связи с членами коллегии вашего управления, у вас линия к Председателю, ко мне, и несколько других линий в прочие управления. Полагаю, полчаса назад они все работали. Каждая из них прослушивается.

Сделав угрожающую паузу, Зорин возвысил голос:

— Именно поэтому вы предприняли поход по подземному тоннелю под площадью, к перекрестку за «Детским миром». Оттуда прошли по Пушечной, к телефонной будке около закусочной. Помните, как мы там встречались, чтобы вспомнить дни в Афганистане?

— Вы меня видели? — Марченко знал, что об этом не следует спрашивать, но не мог удержаться.

— Нет, разумеется. — Зорин изобразил удивление, и генерал понял, что больше ничего не узнает.

— Итак, Виктор Петрович, мы должны завершить дело, от которого вы увиливаете уже в течение двадцати четырех часов. — Зорин взял телефонную трубку и протянул ее собеседнику. — Вы прикажете полковнику Полякову прийти в Центр сегодня к четырем часам для разбора персонального дела. В ходе совещания вы объявите об увольнении Полякова. Я подготовил все необходимые бумаги.

Под мышкой у Зорина находилась толстая папка, и он швырнул ее на стол Марченко.

— Уверен, что у вас нет альтернативного решения, не так ли, Виктор Петрович?

Откинув обложку папки, Зорин показал росчерк на первом листе:

— Можете убедиться, что Председатель подписал приказ. Решение соответствует новому реформаторскому духу в московском Центре. Поляков нарушил основы деятельности КГБ на нынешнем этапе. Пусть другим неповадно будет:

Позицию, занятую Зориным, Марченко рассматривал как проявление бесстыдного лицемерия. В душе заместитель Председателя оставался сталинистом старого толка, одним из самых консервативных в КГБ. Однако он оказался среди тех ветеранов, которые знали, как повернуть дело в свою пользу, когда это потребуется. Именно поэтому Зорин остался на своем посту, когда контроль перешел в руки реформаторов.

— У вас есть телефон Полякова, — настаивал Зорин. — Вы позвоните ему и сделаете это сейчас.

Сопротивляться Марченко не стал и моментально сделал поворот на сто восемьдесят градусов, несмотря на свои убеждения. Впрочем, их не было. Полчаса назад он сказал Полякову, чтобы тот ждал такси, которое подберет его в пятнадцать тридцать. Теперь Зорин приказал генералу официально вызвать Полякова в это же время сюда.

Находясь по другую сторону от своего кресла, Марченко набрал номер. Неуклюже, поскольку видел цифры на диске вверх тормашками.

— Товарищ полковник Поляков, это генерал Марченко. Вам приказано явиться на заседание в московский Центр к шестнадцати ноль-ноль. Ввиду ваших ранений, будет послана служебная машина, чтобы вы могли выехать в пятнадцать тридцать. Присутствовать в полной повседневной форме.

Марченко нарочито подчеркивал официальность речи. Он хотел, чтобы Олег уловил внезапную перемену в поведении и настроении товарища, понял, что непредвиденные и неоглашаемые обстоятельства заставляют Марченко перейти от дружеского расположения всего час назад к тону строгого приказа. Генерал жаждал, чтобы до Полякова дошло: внезапная перемена обстановки вырвала дело из-под его личного контроля.

— Вы поняли, товарищ полковник? — Марченко повторил: — Вы понимаете, Олег Иванович?

— Да, — ответил Поляков на другом конце провода с металлом в голосе.

С лица генерала разом сошли все цвета. Для архива Комитета Управление связи произвело запись этой унизительной речи. Зорин подавил острое желание открыто проявить радость. Он одержал тактическую победу.

Глава 11

Поляков отдернул занавеску и увидел в окно крышу черной «Волги» Комитета, остановившейся семнадцатью этажами ниже, среди снегопада и ледяных завалов, около забитой машинами стоянки. Он подождал минут пять, не придет ли такси, заказанное Марченко. Напрасно ждал, конечно.

Прикинул на себе форму, глядя в большое зеркало у входной двери. Смазал едучей жидкостью, асидолом, почистил тряпочкой и щеткой пуговицы на мундире, подровнял чуть скособоченные полковничьи звезды. С гордостью прицепил наградные планки — в семь рядов, по четыре в каждом — двадцать восемь орденов и медалей, в среднем — по одной награде в год службы. Отгладил брюки очень аккуратно. Делал все с чрезвычайным спокойствием — никто не угадал бы, что пережил он за час между звонком Марченко и прибытием черной «Волги». Надел шинель и фуражку, стал по стойке «смирно» еще раз перед зеркалом, отдал себе честь, основательно запер дверь снаружи.

С трудом он прошаркал несколько метров к лифту, тот, к счастью, не работал. И у Полякова, пока он спускался с лестницы, было время обо всем спокойно поразмыслить. Что произошло с Марченко? Почему последовало два противоречивых телефонных звонка в течение сорока минут? Отчего этот дружеский тон в первом случае и такая казенная отчужденность во втором?

Поездка проходила в мрачном молчании. На широкие бульвары падал по-зимнему тусклый свет уличных фонарей. Легковушки и грузовики кандыбали, стараясь держать скорость по изрытой поверхности шоссе, трамваи обгоняли их, разбрасывая брызги в лица прохожих и шоферов. Уныло, без перебранок, стояли длинные очереди у дверей каждого продовольственного магазина.

Раньше времени он прибыл к третьему подъезду на углу Лубянской площади. Нудная и острая боль, причиняемая ранами, вынудила затратить больше времени, чем он предполагал, на преодоление длинных витиеватых коридоров. Покрасневший и запыхавшийся, он добрался до кабинета Марченко за полминуты до четырех. Не оставалось времени, чтобы отдышаться и привести в порядок мысли. Возник помощник генерала и как бы втолкнул его внутрь, как раз в то время когда куранты отзванивали очередной час.

Сквозь дымовую завесу от сигарет он без труда узнал шестерых. Все его соратники, а два генерала — друзья. Сейчас тех, кто сидел здесь, ввели в дисциплинарную коллегию, действовавшую от имени Второго главного управления. Так сообразил Поляков. Сесть ему не предложили, и только тогда он понял, что дело — швах. Председатель коллегии, генерал Марченко, приказал полковнику стать лицом к окну.

Полякова сковало нервное напряжение. Приступы боли напоминали о ранениях, и он подумал, что лучше было пока не уходить из кунцевской больницы. Ему сделалось плохо, однако никто не обратил на это внимания.

— Полковник Поляков Олег Иванович, — начал чтение лежащего перед ним документа Марченко, — комиссии поручено разобраться в вашем поведении во время недавней служебной командировки в Социалистическую Республику Узбекистан. Наша служба не предусматривает теперь проведение подобных незаконных операций. Службе предписано строго соблюдать закон и порядок, поддерживая тесные контакты с местными органами государств Содружества. Старые времена ушли, товарищ. Сейчас мы — принципиально новое учреждение. Учитывая это и ознакомившись со всеми материалами по вашему делу, мы пришли к единогласному решению.

Поляков почувствовал, как зачесалась спина. Даже остатки дорогого дезодоранта западного производства, приобретенного несколько лет назад на Грязном рынке в Афганистане, не помогли, так велико было нервное напряжение. Он уставился в упор на Марченко в надежде привлечь к себе внимание, хоть на минуту остановить генерала. Но председатель комиссии ни разу не поднял глаз, пока читал текст, и его слова словно эхо, казалось полковнику, отражались от потолка.

— Вы повинны в самом серьезном нарушении служебного долга. Ваше поведение и ничем не оправданное применение личного и тяжелого оружия в Узбекистане является нарушением устава, правил и инструкций нашего ведомства. Положение ясно. Вы освобождаетесь от должности немедленно. Вам приказано выйти в отставку.

Удар был непредвиденно молниеносен и беспредельно жесток. Полякову будто кинжал вонзили в то смертельное место между лопаток, о котором твердили много лет назад в школе ближнего боя. Полковник почувствовал себя старым и беспомощным. Он вспомнил, как всего лишь три часа назад Марченко по телефону восхвалял его героизм. Теперь генерал сравнивал его, кажется — или Поляков ослышался? — с канализационной крысой, которая разъедает Центр. Да, удар был слишком силен. Внутри у полковника все дрожало, но он старался держаться с достоинством, даже с гордостью.

— Наше решение вынесено единогласно и является окончательным, — завершил Марченко. — Вы лишены права на апелляцию.

Даже теперь, после окончания «холодной» войны, в годы, названные периодом открытости и нового мышления, Марченко использовал избитые и ничего не значащие фразы, которые, однако, были чрезвычайно удобны. При всем своем унижении Поляков сейчас остро осознавал, сколько дерьма и идиотизма накопили в этом здании офицеры, которых он знал так близко. Фразы, подобные такой, как «неспособность успешно решать важные оперативные задачи на протяжении длительного времени», эти слова, адресованные сейчас Полякову, были взяты прямо из старых инструкций КГБ, были шаблонно-заскорузлы и ничуть не соответствовали истине. Так же как и «систематическая неспособность соблюдать нормы и правила, установленные для сотрудников Государственной Безопасности». Это были ханжеские слова. Даже после августовского путча модные понятия вроде демократия, гласность, перестройка не имели практически никакого значения внутри московского Центра. Комитетчики, с гордостью продолжая именовать себя чекистами, просто молчали обо всем этом и руководствовались своими прежними законами. Поляков, естественно, знал, что КГБ пытается продолжить свое существование, несмотря на то, какая сторона окажется в выигрыше, реформаторы или консерваторы.

— Полный текст решения комиссии является конфиденциальным, товарищ полковник. — Марченко произносил заключительные слова сурово, внушительно. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, мимо Полякова. — При нынешних обстоятельствах в стране обычное прежде выражение благодарности за безупречную службу и признание прошлых заслуг было бы неуместным. Обойдемся без этих традиционно советских формул.

«Подлец», — хотелось крикнуть Полякову. Но самодисциплина и самоконтроль взяли свое, он удержался, и это принесло ему облегчение.

По крайней мере, подумал он, хотя бы косвенно он сейчас получил несколько слов признательности со стороны Марченко, сказанных, правда, в смысле невозможности их употребления в аттестации. Ну, что ж. Новые времена. Обновленный, как утверждают, КГБ, где безупречный послужной список полковника Полякова и его двадцать восемь лет преданной службы, может быть, и в самом деле уже не имели значения.

Хотя как сказать, если глядеть в корень.

В специфической, сугубо тайной деятельности органов — осуществлении подрывных действий, шантажа, в разгроме организованных преступных банд, всего, что касается дел, связанных с убийствами, так называемых «мокрых», — Поляков не имел соперников и не претерпевал серьезных неудач. Даже окончание «холодной» войны и напряженности в отношениях между Востоком и Западом не могли послужить поводом для унижения ветерана, обладателя многочисленных наград. Ведь новое руководство дало ясно понять, что московский Центр сохраняет свои обязанности по ликвидации врагов государства. Именно поэтому опыт и способности офицеров, подобных Полякову, по-прежнему представляют большую ценность. Однако, как говорится, начальству виднее.

— Здесь документы, касающиеся вашей отставки. Вы уволены, товарищ полковник, приказ подписан, — выпалил Марченко. — Можете идти.

Поляков выставил вперед подбородок, зажал покрепче фуражку под мышкой, повернулся, слегка щелкнув каблуками, и замаршировал в таком темпе, какой позволяла острая боль, к двери, которую уже распахнул для него дежурный офицер. Как бы в сопровождении эскорта — то ли конвойного, то ли почетного, — он протащился по длинным, плохо освещенным коридорам с высокими потолками, где проходил миллион раз… Сегодня Поляков направлялся на заседание, рассчитывая на продвижение по службе или, по крайней мере, на благодарность в приказе. Вместо этого он покидает Лубянку как отставник, обвиненный в «несоответствии».

Никто с ним не заговаривал, пока он шел по нескончаемой ковровой дорожке. Одетые в форму или в гражданское сотрудники, попадавшиеся навстречу, молча отходили в сторону. Даже те, кого он считал близкими знакомыми, даже немногие непосредственные коллеги его, казалось, не замечали. Поляков пытался все это как-то себе объяснить. В свои пятьдесят четыре года он был уже, возможно, староват и создавал нежелательное впечатление об их «конторе», делавшей вид, что она реформируется. Но полковник не пришел к определенному выводу.

В комнате охраны он сменил форменную одежду на гражданскую, которую каждый офицер держал там для различных нужд. Полякову даже не позволили зайти в свой кабинет, он теперь будет заперт и опечатан в ожидании предстоящего «детального расследования».

Поляков направился к лифту в задней части здания. Это была шикарная машина финского производства, сверкающая хромированной сталью, зеркалами, машина, в каких обычным смертным не приходится ездить. Все еще под охраной он спустился в первый этаж. Предъявил постовому красное удостоверение в последний раз, и впервые за двадцать восемь лет постовой оставил книжечку у себя.

Никем не было сказано ни слов благодарности, ни слов прощания. Просто он прошел через две створчатые двери. Поляков побрел на Лубянскую площадь, затянутую густым зимним туманом, он пробирался под одежду и морозил тело. Ледяные брызги кололи лицо, как острые осколки разбитого стекла. Служебная машина теперь не ожидала Полякова, и никто из сотрудников не вышел хотя бы проводить его, чтобы смягчить чувство горькой обиды.

Поляков остался наедине с самим собой, поддержки ждать было неоткуда.

Он чувствовал себя раздавленным. Преданным теми, кому верил.

Глава 12

Ошеломленный всем случившимся, Поляков спустился в сплетение подземных переходов под Лубянской площадью, в неимоверный мир все растущего числа отчаявшихся и обнищавших людей Москвы. Пенсионеры и покалеченные ветераны войн стояли, прислонившись к холодным стенам, выклянчивая рубли и десятки. Бродяги охотились за пустыми бутылками и банками, за всем, что могли сплавить за гроши старьевщикам на Тишинском рынке. И пьяницы, вроде старика с измятым партийным билетом в протянутой руке, надеявшегося на снисходительность, но не получавшего ничего… Поляков поднялся из перехода наверх, миновал новые полчища попрошаек, сидящих на корточках в начале проспекта Маркса, и группы дельцов черного рынка, заполнивших тротуары вокруг магазина «Детский мир».

Это была не та обетованная коммунистическая страна, ради создания которой работал и боролся с чувством гордости полковник ГБ Поляков. Это был огромный бестолковый, грязный, жуликоватый базар. Рваная оберточная бумага и ломаные ящики валялись на тротуарах. Тысячи озябших жалких людей стояли рядами, предлагая купить игрушки, вещи домашнего обихода, консервы, водку за рубли или твердую валюту. То были домашние хозяйки, рабочие, незанятые уборщицы, художники и столяры — многие с вызывающими сочувствие транспарантами на шее. Грузины, молдаване, казахи, туркмены, отчаявшиеся люди из числа многочисленных национальностей, обитающих в России, таких, как лезгины, калмыки, ногайцы. То были люди, мечтающие заработать хоть что-нибудь, дабы пережить тяготы зимы и обрушившиеся на них беды в этом рухнувшем мире.

На последних ступеньках перехода кучка темнокожих цыганят пристала к Полякову. Юные добытчики завывали как волки, протягивая за милостыней руки. Олег Иванович пытался вырваться от них, стал отбиваться. Один из цыганят нагло сунул руку в его правый карман, другой обшаривал левый. Ничего не найдя, покричав что-то на своем языке, они как крысята шмыгнули в толпу.

Поляков пробирался сквозь толпу стиснувших его людей и чувствовал себя отвратительно. Но в конце концов это была не иная планета, а своя сегодняшняя Москва. Разгульное царство анархии, где ни милиция, ни КГБ, ни прокуратура уже не играли никакой существенной роли, где политические деятели не владели реальной властью, они были попросту бессильны. В годы Брежнева и Андропова, когда еще соблюдалась дисциплина, милиция мигом сгребла бы попрошаек, воришек, деляг и выдворила бы из города. Теперь же мафия и ее «крестные отцы» с потрохами купили плохо оплачиваемых и потерявших веру во все «стражей порядка». Всевозможные банды и группы в русской столице обеспечили себе бесконтрольную деятельность. Это и называлось новой свободной экономикой, свободным рынком. Но Поляков — не один он, конечно, — усматривал в этом ужасную, недостойную цену, которую платила его родина за подобную свободу и демократию. Ему было стыдно за все, что он видел вокруг.

Три десятилетия службы в органах безопасности, казалось, должны были выработать у Олега Ивановича и профессиональную и моральную стойкость против всяческих безобразий, преступлений, закононепослушания. Но в тот вечер он чувствовал себя совершенно разбитым. По мере того, как он двигался в полусумерках по спуску к Большому театру и затем к метро, в его душе и сознании накапливался яд ненависти, он отвергал все то, чем жил раньше. И страна и система, которыми Поляков прежде восхищался, стояли теперь на коленях, валялись в дерьме. Мир вокруг обернулся сплошным издевательством и потерял смысл своего существования.

На станции метро «Площадь Революции» его подхватила толпа, понесла к эскалатору и вниз к платформе. В поезде отставной полковник пребывал в каком-то трансе. А вскоре выяснилось: то, что недавно составляло для Полякова пятиминутную спокойную прогулку от станции «Речной вокзал» до своего дома, теперь превратилось в мучительно долгий путь по обледенелым улицам. Через каждые два-три десятка шагов он отдыхал, переводил дух, прислонившись к стене или к столбу. Многие годы он пользовался всеобщим уважением в округе. Теперь казалось, что все прохожие знают, что с ним произошло. Никто не обращал на него внимания, будто он был одним из многих алкашей, перегрузившихся водкой.

Приступ негодования снова охватил Полякова, когда он подошел к своей квартире. В ручку входной двери был просунут пакет со штампом КГБ. Кажется, последствия изгнания из московского Центра еще далеко не завершились. Поляков вытер пот со лба, повертел в руках и вскрыл конверт. Краткое пятистрочное сообщение говорило о том, что поскольку его работа в органах КГБ завершилась, пользование квартирой для Полякова также прекращается, ему дано четырнадцать дней, чтобы освободить помещение.

«Мерзавцы», — пробормотал он. В Комитете издавна существовал порядок, по которому офицеры и агенты любого уровня обеспечивались гарантированным жилищем, пенсией и рядом житейских привилегий. После отставки или ухода по болезни они также прикреплялись к специальным продовольственным магазинам, обеспечивались особой медицинской помощью, сохраняли другие преимущества. Поляков знал, что после провала августовского путча немало генералов и полковников спокойненько отправились в отставку добровольно, заранее, чтобы не попасть под принудительное увольнение, лишавшее многих благ, как лишался их Поляков, изгнанный с формулировкой о полном служебном несоответствии.

Он уже не мог сдерживать эмоции. Впервые за долгую профессиональную жизнь опозоренный полковник испытывал сомнение в самом себе. Перед ним с бешеной скоростью замелькали картины прошлого. Вот старинный друг, Борис Андреевич, умирающий на операционном столе в госпитале Шинданской военной базы к северу от Кабула после воздушного сражения над перевалом Саланг, ведущим через горы Гиндукуша.[10] Затем истерзанное тело коллеги по спецназу Юрия Григорьевича, лежащего лицом в грязи под огнем поддерживаемых американцами частей контрас в Никарагуа. Затем он увидел самого себя, тащившего раненого Марченко по пересохшему руслу реки, чтобы скрыться от пуль моджахедов во время опаснейшей операции спецназа в провинции Логар неподалеку от афгано-пакистанской границы…

В квартире Полякова стоял холод, как в морозилке. Иней лежал на окнах. Значит, опять испортилось отопление. Или же московский Центр поспешил отключить, чтобы выморозить, как таракана? Олег Иванович протиснулся в кухоньку, зажег сразу обе конфорки, чтобы хоть немного прогреть квартиру. Он дрожал: холод, да и нервы, конечно.

Не спасали и тяжелое пальто, и шапка с опущенными ушами. Когда он доставал перчатки, из кармана выпала наградная планка; видимо, снял с мундира и положил сюда охранник, когда полковник переоблачался на Лубянке. Спасибо, хорошо, что хоть один выразил сочувствие, заботу, уважение.

Казалось, что какая-то раковая опухоль расползается по телу. Олег Иванович потерял обычную способность контролировать себя. За какие-то четыре часа он превратился из обласканного наградами и благодарностями ветерана КГБ, уважаемого человека в полное ничтожество, лишенное даже средств к существованию. И не потому, что совершил нечто явно преступное, порочное. Крах карьеры произошел при обстоятельствах, исключающих хоть какую-то логику в поведении вышестоящих деятелей КГБ.

Логика исключалась, но ведь была какая-то определенная цель. Возможно, проявилась чья-то зависть. Может, он стал жертвой борьбы за власть в КГБ? Но почему именно он? Вспомнил о Раджабове. Возможно, узбекский «крестный отец» действительно имел такую власть и такие связи, чтобы нанести ему в отместку смертельный удар в самом московском Центре, как он и угрожал? Если так, через кого он действовал?

Зазвонил телефон. У Полякова не было друзей за пределами круга сотрудников, голос на другом конце провода мог принадлежать только одному из своих.

Он колебался. Телефон все звонил. Настойчиво. Громко. Слабое эхо отдавалось в углу холодной, бедно обставленной квартиры. Он решился наконец.

— Да? — Его манера разговаривать была строгой и неприветливой.

— Это полковник Олег Иванович Поляков?

Мужской голос был незнаком и тем не менее обращался к нему со словом «полковник». Непохоже, что звонивший знал о случившемся сегодня днем.

— Да, слушаю.

— Я звоню по поручению семьи генерал-полковника Трофименко Александра Александровича, — продолжал голос. — Они просили сообщить вам, что товарищ Трофименко скончался и будет похоронен в военном секторе Кунцевского кладбища в десять ноль-ноль завтра. Родные желали бы, чтоб вы присутствовали при погребении.

Это было странное и неожиданное приглашение. Поляков даже не слыхал, что бывший глава резидентуры КГБ в Германии умер. Он знал, что Трофименко вернулся в Москву из Бонна несколько недель тому назад для консультаций в штабе Первого главного управления. Но и разговоров не было, что генерал болел или попал в аварию. И почему Наташа, дочь Трофименко, ничего не сказала, когда два дня назад приходила к Полякову?

— Вы приедете, товарищ? — продолжал настаивать голос.

Поляков не видел причин отказываться. Он не знал Трофименко достаточно близко, но уважал генерал-полковника за его высокую репутацию. И теперь вдобавок у отставника внезапно оказалась уйма свободного времени.

— Да, — ответил Поляков. — Я приеду.

Это была неожиданная, печальная, но все-таки хоть какая-то поддержка для него, упавшего духом, Полякова. Польстило, что о нем еще помнят. Ему уже не позволят тренироваться на стрельбище КГБ в Никулине, не допустят читать лекции новобранцам по технике маскировки. Он лишится возможности посещать регулярные информационные совещания в Управлении разведывательной службы в Ясеневе. Но этот телефонный звонок свидетельствовал о том, что его имя нельзя просто вычеркнуть из памяти их профессионального братства.

По крайней мере по духу Поляков оставался «одним из них».

Глава 13

В течение двух часов дороги на кладбище Поляков испытывал постоянную боль. Сначала на метро, до Белорусской, оттуда электричкой до Кунцева, затем унизительное выстаивание, опираясь на палку, в надежде поймать такси, чтобы преодолеть короткие последние километры пути.

Кладбище находилось неподалеку от широкого неуютного бульвара на возвышенности, за последним рядом пригородных домов посередке замусоренного промышленного района. Поляков, подъехав, увидел около сотни человек, столпившихся возле пустого цветочного киоска на верхнем конце автостоянки. Выдался солнечный, по-зимнему замечательный день, в меру холодный, но безветренный. Дыхание людей смешивалось с выхлопным дымом, поднимавшимся от двух рядов «ЗИЛов» и «Волг».

Поляков с трудом проковылял к собравшимся по выпавшему ночью снегу, прикрывшему толстым слоем землю и наледь, скользкую и опасную. Он увидел прямо-таки классическое смешение работников КГБ и в форме и в гражданской одежде, рангом от генералов до прапорщиков. Он узнавал большинство из них. Это были мужчины за сорок, с волевыми лицами, и не присутствовало ни одного из нового поколения. Все притопывали ногами, чтобы согреться, одни были одеты в стандартные черные мохеровые куртки высших аппаратчиков, другие носили обычные длинные пальто — как бы униформу низших по званию и должности.

Промерзнув, никто не хотел затягивать церемонию похорон дольше того, что было необходимо для соблюдения приличий. В общем, случилось вполне заурядное. Жизнь кончилась, атеистическая же философия коммунизма не признавала идеи перевоплощения или бессмертия души.

Тело генерал-полковника лежало в открытом гробу, задрапированном ярко-красным велюром и черным крепом. Обычные граждане должны были давать взятку директору кладбища, чтобы похоронить друга или родственника, особенно здесь, на престижном, Кунцевском, филиале Новодевичьего. Но это не касалось КГБ. Похоронщики из московского Центра облачили генерала в новый парадный мундир с белой рубашкой. Нижнюю часть тела покрывал толстый слой красных гвоздик и белых лилий, привезенных неведомо откуда.

Резиновые колеса похоронной повозки скрипнули, и она медленно поползла по льду. Внутри кладбища уже за воротами двое могилокопателей, не проявляя никакого уважения к мертвому, стояли, опершись на лопаты и покачиваясь, громко переругивались и нещадно дымили папиросами, чтобы хоть немного протрезветь.

Двенадцать сотрудников КГБ в форменной одежде несли гроб. Они остановились на полянке, окруженной каменными надгробиями, около росших там берез. Здесь находился военный сектор кладбища и многие памятники увенчивались большими красными звездами. Шестеро в штатском держали на уровне груди алые подушечки с многочисленными наградами покойного. Где-то за деревьями протопали военные башмаки музыкантов из оркестра. Участники церемонии встали в полукруг около гроба и могилы. Поляков заметил металлическую пластинку, прикрепленную к венку из искусственных цветов. На ней значилось, что генерал-полковник Александр Александрович Трофименко родился тогда-то, умер тогда-то в возрасте шестидесяти семи лет. Никаких подробностей — ни должности, ни перечня высших наград.

Поляков облокотился на мраморное надгробие неведомого контр-адмирала, затем подошел к другой могиле, где высился памятник из полированного гранита в форме боевого самолета «МиГ-29». Олег Иванович устроился так, чтобы быть незаметным в тени березового дерева, но в то же время видеть все происходящее и всех, столпившихся у могилы. Там находились Костиков из Парижа, Быков, который однажды руководил в Риме операцией, связанной с папой римским, Лобанов из Отдела по организации саботажей и Покровский, возглавлявший одно время подразделение по дезинформации западных правительств.

Холодное солнце с трудом пробивалось сквозь густые заснеженные ветви, освещая мертвое тело генерала. Ветер шевелил седые волосы. Заместитель начальника Первого главного управления встал на небольшую переносную трибунку и воздал должное покойному. Он повторял набор стандартных фраз из коммунистического лексикона:

— Товарищ Трофименко был легендой в наше время… Он верно служил Комитету государственной безопасности… Неустанный борец за дело социализма… Доблестный чекист с исключительными заслугами… Ключевая фигура во многих мероприятиях управления.

В период демократических передряг и сомнений относительно будущего КГБ высокопоставленный оратор предпочел быть достаточно дипломатичным и немногословным. Он не сказал ничего о роли Трофименко в проведении тайных операций в мрачные времена «холодной» войны и последних дней Восточной Германии до падения Берлинской стены в 1989 году. Однако многие из тех, кто стоял у могилы, знали правду. Они умели расшифровывать кодовые слова.

Двое молодых охранников вышли вперед и встали по обе стороны гроба. У каждого поперек груди висели автоматы «АК-47» как символ воинских почестей. Поляков видел, как вдова генерала вышла вперед, прижимая к лицу платок. Затем шагнули сыновья — оба офицера КГБ в форменной одежде. За ними следовала хорошо видная Полякову Наташа.

Родственники встали рядом с гробом. Загрохотал барабан, грянули медные трубы оркестра, вдова поцеловала бескровный лоб мужа, поправила цветы. Однако не чувствовалось той торжественности, которую ей, вероятно, хотелось здесь видеть. Беспрестанно каркали вороны. Слышался громкий гул проходившего мимо транспорта, затем постоянный стук молотков каменотесов, работавших над памятниками в находившейся поблизости мастерской. Наконец, пьяное мерзкое семейство, которое в память кого-то похороненного тут распивало водку и закусывало колбасой неподалеку, в общем секторе кладбища. Они сидели на рыбацких стульчиках и всячески поносили КГБ.

Поляков видел, как Наташа с братьями подходили и последний раз целовали Трофименко в губы. И Поляков все больше убеждался в своей правоте, в том, что он приметил. Лицо у Трофименко было сильно загримировано, с ярким красноватым оттенком. Что пытались скрыть толстым слоем грима и пудры мастера похоронного отдела?

Семейство отступило, а двое небритых могильщиков протиснулись вперед с крышкой гроба. Они запихнули свисавшую материю внутрь, установили крышку над телом генерала и навсегда отгородили его от живых с помощью молотка и гвоздей. Двенадцать солдат из почетного караула подняли карабины и произвели три залпа. Оркестр заиграл короткий вариант Российского гимна, в то время как могильщики опускали гроб в могилу с неприличной поспешностью. Вдова приблизилась, взяла горсть морозной земли, бросила ее на гроб. За ней последовали сыновья и Наташа.

В течение нескольких минут лопаты шаркали по замороженной земле, которой могильщики засыпали могилу, а присутствующие продолжали колотить ногой об ногу, чтобы хоть немного согреться. На холмик возложили огромный венок из еловых ветвей от семьи, потом такой же — от КГБ, затем третий из пластиковых цветов — от друзей и ближайших сотрудников. Поляков видел, как разные начальники поочередно подходили к вдове Трофименко выразить соболезнование и тут же удалялись. Среди них находились Зорин и Марченко. Олег Иванович был уверен, что оба, как подлинные профессионалы, оглядели лица всех провожавших и видели его, Полякова, стоявшего в отдалении.

Участники церемонии расходились. Поляков обратился к стоявшему рядом аппаратчику средних лет. Он не имел о нем ни малейшего представления. Но это было несущественно. Вдруг знает случайно, что сделала с генерал-полковником похоронная команда?

— А как умер Александр Александрович? — спросил Олег Иванович тихо. — Своей, естественной смертью?

Аппаратчик пожал плечами.

— В извещении о кончине, когда товарищ Трофименко лежал для прощания в клубе КГБ, говорилось, что он почил скоропостижно у себя дома.

Человек двинулся прочь. Поляков ковылял за ним, превозмогая боль в теле и продолжая допытываться:

— А не было несчастного случая? Почему лицо товарища Трофименко все в царапинах?

— Он умер дома — это все, что нам сообщили, — пробормотал аппаратчик. — Он умер дома три дня назад… внезапно, очень внезапно, — добавил он таким тоном, который сам по себе нуждался в дальнейшем объяснении.

Шагавший впереди офицер обернулся и, в упор посмотрев на Полякова, спросил:

— Почему вас интересует, как скончался товарищ Трофименко? Какое вам до этого дело?

— Генерал был заслуженный человек и мой личный друг, — соврал Поляков. — Вправе я знать, как умер мой добрый друг?

— У родных бы узнали, если друг, — резко сказал офицер.

А осторожный сосед поколебался немного, огляделся с опаской и, неожиданно поманив Полякова за собой, стал говорить:

— Вам известно, что Трофименко жил в доме для высокопоставленных работников на улице Чехова? — Поляков слышал это впервые, но согласно кивнул. — Все в доме у нас знают, что произошло. Именно поэтому они с такой осторожностью выбирали слова для хвалебных речей. Это правда, что товарищ Трофименко умер «спокойно у себя в квартире». Он выпал с балкона десятого этажа при таинственных обстоятельствах. Но все теперь напуганы, и никто не скажет больше того, что было сообщено в официальном извещении.

Поляков старался не отстать от собеседника, хотя с трудом поспевал за ним.

— Эти вруны утверждают, что Трофименко выносил на балкон продукты, неловко наклонился и упал вниз, — продолжал его спутник. — Но это ложь. Александра Александровича элементарно столкнули с балкона. Ходит версия: инспекция обнаружила имя Трофименко в секретных документах потайного архива коммунистической партии.

Человек, столь неожиданно ставший болтливым — не провокатор ли? — подошел к своей «Волге». Оказавшись вблизи своих коллег и соседей по дому, он умолк. Дверцы машины захлопнулись, мотор взревел, и Поляков остался один. Для него уже не существовали шикарные машины КГБ с шоферами. Он оправил на себе пальто, поплотнее надвинул меховую шапку, словом, приготовился к походу на станцию.

— Олег Иванович!

Голос был нежный женский и прозвучал за его спиной. Маленькая рука в перчатке крепко и по-дружески схватила Полякова за самое больное место около локтя. Он скривился от боли, но тотчас узнал голос. Один вид Наташиного лица, ее соблазнительная улыбка подняли его настроение. Она припудрилась, накрасила губы и выглядела на миллион рублей, впрочем, как и всегда.

— Могу я подбросить вас в Москву?

Наташа подала вперед новую частную «Волгу» и открыла заднюю дверцу для Полякова.

— Товарищ полковник. Вы мой гость.

Наташа знала. Ее холодный, слегка льстивый голос говорил о том, что она знала о его отставке. Она, казалось, испытывала удовольствие, поддразнивая Полякова и называя его полковником. Все офицеры КГБ имели право на пользование своим званием и после отставки, но не в случае позорного увольнения, как это было с ним. Со смешанным чувством бесшабашности и расчета Наташа не обращала внимания на такие тонкости в приказе, и Поляков был тронут.

«Волга» уже катила к центру Москвы, а Наташа не спешила начать разговор. Олег Иванович хотел спросить, что ей известно об отце, но не отваживался и, пользуясь молчанием, вспоминал, что слышал там, на кладбище. Наташин отец, должно быть, умер — или его убили за день до того, как она пришла к Полякову. Но вела себя она вполне нормально. Не было даже намека на какое-либо горе, никаких слез.

— Так что ты знаешь, товарищ майор? — спросил он официальным тоном, чтобы не возбудить своим вопросом любопытство шофера. — Ты знала о смерти отца, когда два дня назад навестила меня?

Наташа кивнула головой.

— Я знала, конечно, я знала.

— Но ты же ничего мне не сказала. Даже не всплакнула… Тебе было все равно?

Наташа отрицательно покачала головой. Она хотела сказать Полякову, что навещала его по приказанию Марченко, но отказалась от своего намерения.

— Хочешь заставить меня поверить, что тебя ничуть не тронула смерть родного отца? — недоверчиво спросил Поляков.

Наташа снова покачала головой.

— Кое-какая информация о смерти отца у меня есть, знаю, какие слухи ходят в московском Центре. — В ее словах звучала горечь и в то же время решимость. — Мой долг установить факты. Я отомщу за его смерть.

В душе Полякова всколыхнулись давно забытые чувства. Он знал, что любит Наташу, и дал себе клятву помочь ей установить истину.

Глава 14

Искушения Поляков не выдержал. Он улыбался, как ребенок, получивший новую игрушку. Хоть он и испытывал боль, но выполнил свою роль успешно. Наташа лежала на нем, телом к телу, его ноги раздвинуты, а ее вытянулись сверху. Оба уже расслабились, но разъединяться не хотелось.

— Узбеки хоть и покалечили тебя, но твоя сексуальность нисколько не пострадала. — Она потерлась щекой о его щеку и, воркуя, посмеивалась над ним.

Полякова тронула лесть. Чувствуя, как становятся твердыми ее соски, он снова испытывал возбуждение.

«Еще разок?» — хотел он спросить, но застеснялся как юнец. Сама догадается, благо это не трудно.

— Я так хотела тебя, когда пришла в тот вечер, — сказала Наташа. — Тебе было худо, и ты нуждался во мне. Но я действовала только в рамках приказа.

— Приказа Марченко?

Она молча пожала плечами, вместо того чтобы вопреки своей воле сказать «нет».

Простыни сбились, и оба лежали совершенно голые после любовного поединка. Разгоряченные тела постепенно остывали. Поляков ощутил, как покрылась гусиной кожей спина Наташи, и, превозмогая боль, попытался натянуть одеяло. Холод в квартире был леденящий.

— Что бы они сказали? — спросил Поляков.

— Кто? — Губы Наташи шевелились у самого его уха.

— Центр… Марченко… Зорин… и другие, если бы узнали, что ты была со мной?

Наташа приподняла голову, темные волосы упали ему на лицо и на грудь.

— А им-то какое дело? И почему я должна беспокоиться? — спросила она.

— Вчера меня уволили, и я больше не сотрудничаю в московском Центре.

— Я знаю.

Наташа знала, вероятно, все. Она оперлась на руки, приподнялась, ее груди касались губ Олега.

— Это Марченко уволил тебя?

Поляков подтвердил:

— Угу, — и поймал губами ее сосок.

— Потерпи, — сказала она. — Еще успеется. Давай-ка поговорим.

Постепенно Поляков начал понимать, что произошло с Марченко. Эта операция против Раджабова, засада в горах Тянь-Шаня, нападение на дачу в Хиве и его, Олега, возвращение с золотом на борту «Ильюшина»…

— Сказать по совести, мне безразлично, что Марченко или Зорин думают относительно моего нахождения здесь, — врала Наташа. Она глядела в его глаза с чувством сожаления и, как он понимал, думала о его величайшей наивности.

— В конце концов, каким образом они об этом узнают, Олег Иванович? Кто им об этом скажет?

— Ты прекрасно знаешь, что им это будет известно. Начнем с того, что твой шофер сидит внизу в твоей «Волге». О чем он будет доносить?

— Товарищ полковник… — Наташа хитро улыбалась. — Это уже старое мышление. Игоря больше заботит, чем накормить семью, где раздобыть деньги, чем слежка за мной. Его это больше не интересует. Никого не интересует. Он счастлив, что не потерял работу, как многие. Как бы то ни было, Управление внешнего надзора распущено. Доносительство упразднено. Посмотри, что произошло во время августовского путча. Даже батальон «Альфа» отказался выполнить приказ Председателя Крючкова взять штурмом ельцинский Белый дом. Они сказали «нет». А это значит, что мы все можем сказать «нет», когда захотим.

Поляков понимал, что имела в виду Наташа. Как эксперт по «мокрым» делам, он тоже весьма удивился, когда узнал о неподчинении ударного подразделения «Альфа», хотя это и спасло Москву от катастрофы.

— Так что мы в безопасности. Любить тебя — это не подрывной акт, товарищ майор? — с горечью в голосе пошутил Поляков. — Ты не нанесешь ущерба своей карьере, находясь здесь с поверженным ветераном, который выполнил свое последнее задание и выпал из обоймы высшего состава Второго главного управления?

Они слышали шум машин и автобусов, пробиравшихся в эти суматошные вечерние сумерки на медленном ходу через завалы тающего снега и льда. Из соседней квартиры отчетливо доносились звуки радио, «Подмосковные вечера», которые обычно передавали в шесть часов вечера.

Наташа почувствовала, как учащенно забился у Полякова пульс, когда он прокашлялся, готовясь сказать о чем-то, что его беспокоило.

— Дорогая моя, это ты пригласила меня на похороны?

Она кивнула.

— Звонил один из твоих братьев?

Она опять кивнула.

— Меня трогает твое желание быть со мной — даже при таких печальных для тебя обстоятельствах.

Поляков приподнялся, и они любовно соприкоснулись лбами.

— Но мне кажется странным, — продолжил он, — что сразу после похорон отца ты лежишь здесь со мной. Еще более удивительно, что ты не поехала со своей матерью. Ты должна быть сейчас с ней, утешать ее.

Поляков умело обращался с оружием, но всегда испытывал трудности, когда надо было проявить такт и дипломатично повести себя, если того требовали обстоятельства? Дурак, подумал он, нашел время читать мораль. Похороны, поминки — условности все это.

— Это уже в прошлом, Олег Иванович. Давай думать о будущем, — выпалила она. — Отец мой ушел. Мы не можем его вернуть. Почему я должна сидеть с матерью еще одну ночь и обсуждать вопрос о том, выпрыгнул ли Александр Александрович по своей воле или ему кто-то помог?

Было похоже, будто Наташа подслушала его разговор с тем неведомым офицером после похоронной процедуры.

— Ну, а что ты думаешь? Как умер твой отец? — спросил он.

Наташа, казалось, застыла от страха. Несколько минут она молчала. Он понял, что затронул обнаженный нерв, что ее одолевали самые противоречивые чувства и, вероятно, назревал какой-то внутренний конфликт.

— Я никогда не прощу своему отцу, — она произнесла это спокойным голосом. Села, раздраженно высвободилась из объятий Полякова, прикрыла простынями и одеялами грудь и принялась расспрашивать о попытках Марченко сокрушить раджабовскую шайку в Узбекистане. То, что Поляков рассказал о золоте и о причастности к этому делу Марченко, очень ее заинтересовало.

— Мой отец предал меня, чтобы спасти секретные операции с золотом и твердой валютой на Западе, предпринятые партией.

Наташа сказала очень мало. Но у Полякова сразу возникло подозрение, что благодаря своему положению в Бонне генерал Трофименко был на службе не только Центра, но также и у обладающих большой властью лиц, действующих за рамками закона на самом высшем уровне советской коммунистической партии.

— Мой отец использовал меня и мое прикрытие по линии КГБ под видом спортивного тренера, чтобы отвлечь внимание германской контрразведки от самой сущности партийных операций по контрабанде золота. За две недели до августовского путча он приказал одному из агентов КГБ в посольстве дать фальшивую информацию обо мне немецкому журналисту, причастному к разведке.

Наташа дотянулась до пачки сигарет на столике и нервно щелкала зажигалкой.

— Я знаю это сейчас, но тогда понятия не имела. Младший офицер в резидентуре КГБ сказал отцу, что у репортера есть сведения о незаконных операциях с золотом и что тот собирался уже заявить о роли Александра Трофименко в этом деле, — Наташа наконец закурила и выпустила длинную струйку дыма, она повисла в холодном воздухе, будто прицепленная на ниточке к потолку.

— Каким-то образом репортеру удалось заставить одного из тайных немецких участников организации, имеющей дело с золотом, подтвердить его сведения. У меня не было времени узнать, кто был источником информации. Но я выяснила, что тот был уже готов привезти репортера в Баварию, где курьер из России — один из агентов моего отца — готовился передать еще один груз золота, тайно переправленный туда из партийного штаба в Москве почти накануне путча.

Поляков видел, что Наташа все еще находится под впечатлением того немногого, что ей удалось узнать и затем свести воедино. Она до сих пор ощущала травму и боль от совершенного по отношению к ней личного предательства.

— Но отец проведал, что про их операцию кому-то стало известно. В резидентуре КГБ началась паника, ведь они ожидали доставки самого крупного количества долларов и валюты. Официальные лица из высших эшелонов партии должны были знать о планировавшемся путче. Возможно, они даже знали дату. И так же, как в свое время действовала группа «Одесса» после второй мировой войны, они спешили вывезти из страны золото. Тогда они имели бы достаточно средств за рубежом, чтобы спокойно жить, если путч обернется против них, Горбачева и его компании.

Наташа дрожала и делала затяжку за затяжкой. Она понимала: если кто-то прикончил ее отца, чтобы тот не проговорился, следующей жертвой могла оказаться она сама. В холодной плохо освещенной комнате Поляков впервые заметил морщинки на лице Наташи, казавшемся ему таким свежим и молодым, с чудесной гладкой кожей.

— Я знаю, отец без конца перелистывал свои досье в поисках такого агента, которого он мог бы принести в жертву. Но он увидел, что мало таких осталось. После падения Восточной Германии и ее разведывательной службы «Штази» сотни агентов-нелегалов были вынуждены заметать следы и возвращаться в Москву, пока еще могли это сделать. Так что, я полагаю, не оказалось большого выбора. Я была одной из тех, кто остался западнее недавней границы между двумя Германиями. Я осела в Мюнхене за три месяца до того, как снесли Берлинскую стену. Даже после ликвидации Восточной хоннекеровской Германии я по своему характеру не чувствовала для себя никакой опасности. Под крышей спортивного тренера Марии Руэ у меня была перспектива еще добрый десяток лет снабжать своих сведениями о самых важных достижениях западной технологии и тому подобных делах. Именно поэтому Управление решило сохранить меня там. Но нет! Мой дорогой папочка решил меня подставить. Он должен был охранять тот тайный рэкет, который он и шайка партийных воров создали в Москве.

Поляков видел, как мечется сейчас Наташа. Ее душевное смятение четко отражалось на напряженном лице.

— Отец, видимо, находился в отчаянии. Он приказал одному из агентов в Бонне подбросить репортеру информацию о том, что следующим звеном в этой золотой цепи должна быть я, что золото и доллары будут переправлены в банки Франкфурта и Цюриха именно через меня.

Наташа замолчала. Ее трясло. Она все еще не могла примириться с мыслью о том, как близко она находилась к тому, чтобы оказаться в руках германской службы контрразведки.

— Это была, конечно, липа. Я ничего не знала о той сети, которой руководил мой отец.

Полякову ничего не оставалось, как поверить ей.

— Я тогда учила школьников из старших классов преодолевать деревянные заборы и лазить по канату и ждала распоряжений из Центра, которых, за исключением личных просьб со стороны Марченко, так и не дождалась.

Наташа затянулась в последний раз и затушила окурок.

— Отец оказался мерзавцем. Ему выгодно было навести репортера на меня, а не на истинного сообщника по переброске золота. Бруно, Бруно Клайбер — так звали репортера. Но газетчик совершил элементарную ошибку. Заявись он ко мне на квартиру, создал бы для меня большую проблему. Вместо этого он позвонил мне по телефону, просил назначить встречу. Я отложила ее на сорок восемь часов. Ждала приказа из Москвы и настроила свой приемник на определенную частоту Первого управления. Но вместо мужского монотонного голоса, говорившего на немецком, который я слышала все последние годы «холодной» войны, я услышала женский, говоривший по-русски. Как хороший агент, я ждала тридцать часов. Я ждала, что назовут мой личный номер. Затем ждала обычный набор закодированных цифр. Я еще ждала.

Полякову казалось, будто он знает, что скажет Наташа, но ему хотелось услышать это от нее самой.

— Однако ничего не произошло, Олег Иванович. Поскольку Лубянка разваливалась, в начавшейся после провала путча охоте за ведьмами они все попросту забыли обо мне. Это из немецких газет, а не от московского Центра я узнала, что КГБ распустили. Теперь там сидел новый хозяин — Бакатин. Новый шеф внешней разведки — Примаков. Они вывели из подчинения ГБ двести двадцать тысяч пограничников и разделили КГБ на МРСС — межреспубликанскую службу безопасности и ЦРБ — Центральную разведывательную службу, — кричали мне германские газеты и радио. Затем, когда Россия стала отдельной республикой, они назвали это РРС — Российская разведывательная служба. Но и это я узнала из передач радио «Свобода».

Наташа распалилась. Все эти недавние переживания, оттого что сначала ее предали, а потом забыли, отразились сейчас на ее лице.

— Конечно, я инстинктивно сумела разобраться в том, что происходило. Но мои контактеры в Москве, вероятно, гораздо больше беспокоились о своей карьере, о собственной шкуре, а не о служившем верой и правдой офицере, отправленном за рубеж, чтобы с риском для жизни служить «социалистическому отечеству». Перевертыши, вот кем они оказались, — вонючие перевертыши! Они оставили меня одну, и лишь немецкие газеты были моим единственным источником информации.

Наташа трясущимися руками взяла вторую сигарету.

— Почему журналист решил побеседовать со спортивным тренером? Я подозревала, что меня скомпрометировали, хотя и не знала, при каких обстоятельствах. Но я не могла ждать, когда все прояснится. Я схватила восемнадцать тысяч марок, которые лежали в сейфе за плитой, отправилась в мюнхенский аэропорт и села в первый же самолет. Он летел в Копенгаген. Но это лучше, чем Германия, и оттуда было достаточно просто добраться до Москвы.

— А твой отец? — спросил Поляков.

— Я же сказала: он оказался полным мерзавцем. Раньше я любила его. Привыкла глубоко уважать. Он был для меня идеалом. Я и мысли не допускала, что он может совершить подлость. Он воспитал меня в духе преданности КГБ. Он всегда говорил, что сделает все, чтобы мое будущее было связано с Центром. Он думал, что в Бонне он находится в безопасности, что может пересидеть бурю под крышей посольства. Однако пришел приказ из МИДа об его отзыве, и он лишился дипломатической неприкосновенности. Он уже знал, что немецкая служба безопасности расшифровала его тайную деятельность. Понимал, что немцы арестуют его. Ему необходимо было хотя бы прикрыть своих партийных боссов и сообщников, и тогда он решил пожертвовать собственной дочерью.

Она замолчала, испытывая горечь от того, что произошло и о чем она заставила себя рассказать.

— Александр Александрович решил вернуться в Москву и под защитой КГБ выждать время. Он будет среди своих политических единомышленников, друзья уберегут его. Но, вернувшись, узнал, что одни его товарищи в тюрьме за участие в путче, другие предпочли покончить самоубийством, а большинство было вынуждено уйти в отставку, поскольку не смогли смириться с проводимыми реформами.

Все это было знакомо. Профессионал Поляков не мог не сочувствовать Трофименко, оказавшемуся в затруднительном положении.

— Но потом твой отец упал с балкона…

Наташа не раз перебирала в памяти доказательства и версии. Она беспомощно пожала плечами. Не хотелось верить в то, чего она опасалась.

— Мне нужна твоя помощь, храбрый товарищ Олег Иванович. Я хочу, чтобы ты помог мне узнать, как умер мой отец. Мне кажется, ты тоже этого хочешь. Вместе мы обнаружим правду о золоте, долларах, узнаем, на кого в Москве работал мой отец и кто его убил. У меня есть свои подозрения, но мне нужна объективная истина. Договорились? А теперь…

Она улыбнулась, сбросила покрывало, перекатилась к Полякову и крепко обхватила его одной рукой за шею, а другой пошарила между его ног.

— Хорошо… Твердый. Живой. Теплый. Как у молодого…

Наташа возбужденно поводила губами по его небритому подбородку, затем опустила груди на его соски и начала нежно круговыми движениями ласкаться. Почувствовала, как он весь напрягся. Резким движением села на него, слегка приподнялась, чтобы он мог просунуть пальцы.

— Ну, погладь, погладь там… Повыше… Глубже… Боже, как хорошо!

Она заполучила свою добычу. Вышло все так, как она хотела. Как приказал Марченко.

Глава 15

Марченко смотрел на излучину Москвы-реки, на четкий изгиб закованного льдом и засыпанного чистым снегом русла. Белый снег сверкал разноцветными огнями в вечернем солнце. Сын генерала Юрий и двое внуков забрались по крутому обрыву на высокий берег и с гордостью глядели вниз, на следы своих дневных пробежек. Четыре пары лыжных следов тянулись от основания обрыва к ледовой кромке, затем пересекали реку от берега до берега. Больше никаких следов не было: ни лисицы, ни соболя, ни даже собаки.

Архангельский поселок был настоящим заповедником, излюбленным местом важных персон, подобных Марченко, простых смертных туда не пускали. Деятели коммунистической партии называли их пролетариями, но вовсе не в том лозунговом смысле, что возглашался с трибун. В окружающих деревнях крестьяне продавали на обочинах овощи по дешевке, покупали водку, жили в деревянных избах, где водопровод или другие нормальные удобства были попросту неведомы. А отгороженные дощатым забором двухметровой высоты и окрашенные для камуфляжа зеленой краской под цвет листьев дома представляли иной мир, вовсе не похожий на тот, по другую сторону забора, на мир с жизнью, полной лишений и забот.

Партия не экономила на содержании дач, спрятавшихся за знаками «Въезд запрещен», понаставленными вокруг архангельского леса. Излучину реки превратили в озеро. Истощенные арестанты прорыли канал поперек излучины, так что она оказалась в исключительном пользовании высокопоставленных дачников. Летом они с домочадцами катались на лодках, купались, ловили рыбу под присмотром Жени или Саши, служащих дачного поселка, которые обитали в деревянной хижине на краю озера. Зимой бегали на лыжах, охотились, таскали окуней из проруби на мормышку или блесну. Марченко и члены его семьи имели для прогулок по снегу самое лучшее оснащение: лыжи из Австрии, германские крепления, бесподобную спортивную одежду от французов. Никому из них это не помогало в работе, зато, благодаря своей исключительности, они имели возможность получать многое, не тратя ничего.

Марченко постоянно жил в предвкушении этих золотых деньков конца недели. Он здесь отдыхал от напряженных телефонных переговоров и политических маневров внутри КГБ, связанных с борьбой за власть. Особую радость у него вызывали полуденные часы на свежем воздухе с бутылкой отменного домашнего самогона, с охотничьими копчеными сосисками и свежим хлебом в рюкзаке и с двумя поколениями членов его семьи на буксире. Даже после тридцати двух лет чекистской службы он не мог по окончании дня, проведенного с семьей, избавиться от мысли, что Таня, их дети и внуки всегда оставались на главном месте, если не считать работу в Центре. Было ли это после походов за черникой в летнее время или лыжных пробежек зимой, его всегда охватывало волнение, когда он видел солнце, заходящее за излучиной реки, вершины сосен и — главное, основное — свою семью.

Он повернулся и пошел по узкой дорожке к даче, пристроившейся под могучими стволами, вдвое превышавшими высоту корабельных мачт. Рядом с огородом и детской горкой, которые он миновал, находился летний домик, им за недостатком времени хозяин никогда не пользовался. Там находились и сауна, и погреб, постоянно запертый.

Таня, примерная жена, всегда встречала главу семейства пылающим в камине огнем в зимнее время и холодными напитками летом. Они дополнялись любимым блюдом генерала: банкой охлажденной белужьей икры, доставляемой браконьерствующими рыбаками, а также друзьями с Нижней Волги, куда ездили за самой лучшей осетриной.

Генерал намазывал толстый слой черного подсоленного лакомства на мягкий ломоть хлеба, и у него возникало непреодолимое желание выпить, а затем и повторить. После он приступал к делу. На кухонном окне у Тани хранился под листом оргалита длинный список телефонов, куда он должен был сделать ответные звонки. Были отмечены их срочность, последовательность. Сегодня в реестре значилось и имя Наташи Трофименко.

— Она очень настаивала, — сказала Таня. — И очень волновалась.

Откупоривая банку с маринованными огурцами и выкладывая сосиски, она смотрела на мужа — он был спокоен и вряд ли размышлял о причине Наташиного звонка, казалось Тане.

— Она сказала, это очень срочно, у нее важная информация.

Марченко презрительно фыркнул и вытер салфеткой рот.

— Эта сука всегда говорит, что у нее есть что-то важное для меня, — выкручивался он. — Она думает, будто нет ничего более важного, чем она сама.

Звучало неубедительно. Посторонним наверняка могло показаться не совсем обычным, что майор КГБ не только знает домашний телефон начальствующего генерала, но и пользуется им столь свободно. А если бы кто-нибудь увидел Наташу Трофименко, у него возникло бы еще большее подозрение насчет поведения Марченко.

Он принял душ, чтобы освежиться и протрезветь. При этом думал, как распроститься с семейством Юрия. И только после того, как сын подмел свежевыпавший снег с дорожки и прокрутил мотор своей «Лады», генерал почувствовал, что готов приступить к работе.

Наташа Трофименко опередила его, позвонив полчаса спустя. По настроению своей жены Марченко понял, что произошла довольно серьезная перепалка по телефону — Таня, видимо, решила, что муж уклоняется от настырной майорицы. Хозяин выхватил у жены трубку.

— Слушаю. Марченко. — Голос генерала звучал как камнедробильная машина.

— У меня для вас новость, — выпалила Наташа. — Поляков готов стать на нашу сторону. Он будет есть из ваших рук. Можете использовать его, как вам нужно.

Марченко был восхищен услышанным, но никак не проявил этого.

— Ты уверена?

— Вполне, Виктор Петрович.

— Долго ты его уламывала? — Марченко тщательно выбирал слова, так как опасался, что Зорин установил прослушивание дачного телефона в нарушение приказа прекратить все подобные процедуры, за исключением тех, что производятся в интересах национальной безопасности. Марченко никогда, естественно, не считал себя шпионом. С другой стороны, не считал нужным обходить Зорина. Можно было состряпать любое вранье для самого Центра и толкнуть Зорина на осуществление сомнительной работенки.

— Потребовалось два дня, чтобы сделать то, о чем вы просили, товарищ генерал, — сказала Наташа. — Поляков быстро идет на поправку. Он ходит уже значительно лучше, почти не хромает. Вы знаете, что у Олега Ивановича упорный характер и он остается оптимистом, несмотря на то, что с ним произошло.

— Я знаю. Потому-то и хочу, чтобы он был со мной, — гаркнул в трубку Марченко.

Наташа не рискнула спросить, почему и с какой целью.

— Каким будет ваше следующее задание, Виктор Петрович?

— Жди моего звонка и приказа. — Марченко резко нажал на рычаги и просмотрел список лиц, ждавших его ответного звонка. Но никого достаточно важного для немедленной связи не обнаружилось. Тогда он — уже помня наизусть — набрал номер Полякова и подождал.

— Олег Иванович, это твой старый друг Виктор, он же Виктор Петрович Марченко.

Генерал, конечно же, не ожидал услышать благосклонный ответ, да и вообще какой бы то ни было, учитывая свое хамское поведение, когда полковника увольняли в отставку. Но Поляков не положил трубку. Он готов был выслушать бывшего начальника. На это у него были свои собственные соображения.

— Мне нужно кое-что объяснить, Олег Иванович, после печальных событий последних дней и обсудить некоторые вопросы в наших взаимных интересах, — Марченко намеренно говорил так, чтобы только Полякову было ясно. — Алле… Ты все еще здесь? Олег Иванович? Ты здесь? Алле…

Марченко подождал: слышит его Поляков или линия отключилась? Решив действовать наугад, он продолжал:

— Я думаю, было бы приятно вспомнить прежние времена. Я буду в Сандунах завтра в полдень. Мы могли бы там встретиться.

Марченко снова подождал. Ему казалось, что он слышит дыхание и шум уличного движения на другом конце.

— Я принесу водки и воблы. Приходи!

Снова молчание. Он понял, что ответа не дождется. Но кто его знает, Полякова… Молчит, молчит, а потом возьмет да и придет…

Как всегда кстати, Таня появилась из кухни с вечерним блюдом закуски для хозяина. Генерал приладил тарелку на колене и бросил кусок мяса в пасть охотничьей собаке.

Глава 16

Поляков ковылял вдоль Неглинной улицы, ведущей от проспекта Маркса к Садовому кольцу. Дул обычный для Москвы резкий ветер. Олег Иванович занял позицию через дорогу напротив обшарпанного фасада больницы.

Было без пятнадцати двенадцать. Поляков стоял под оголенными ветвями какого-то дерева, спрятавшись за стволом. Полуразвалившийся фургон загораживал вид налево. Но за рядами припаркованных машин «Волга» и «Лада» к югу по Неглинке все было хорошо видно. Фасады обветшалых зданий дореволюционной постройки вплоть до Лубянской площади виднелись по обеим сторонам.

Он знал точность Марченко и ожидал увидеть генерала в течение следующих десяти — двенадцати минут. Телефонный разговор накануне вечером оставил нехороший осадок. Отставной полковник посчитал странную приветливость своего бывшего товарища попыткой добиться примирения. Марченко говорил в какой-то панибратской манере, предполагавшей, что кое-что осталось еще от их прежней дружбы, несмотря на увольнение Полякова и роль Марченко в этом деле.

Если генерал прибудет в лимузине, размышлял Поляков, значит, есть официальное задание по линии КГБ. Шофер будет обязан доложить, где хозяин был, в какое время прибыл и когда убыл, и, если это окажется возможным, доложить, с кем встречался. Если же Марченко придет пешком, Поляков готов будет поверить в искренность его желания просто поболтать, вспомнить прошедшие времена.

Неглинную заполняли прохожие. На тротуарах покупатели со своими сумками-авоськами и тележками на колесиках отчаянно метались по магазинам с их пустыми витринами, голыми полками, незаполненными холодильниками. Каждый надеялся хоть что-то достать за доступную цену. По улице грохотали грузовики, сжигая горючее и якобы выполняя планы. Но в кузовах, по-видимому, ничего не лежало, ведь лишь некоторые предприятия хоть что-то производили в теперешнем состоянии разрухи.

Поляков первый увидел Марченко за сотню метров. Тот шел пешком со стороны Большого театра. На нем была простецкая кроличья шапка и его обычное длиннополое пальто казенного образца. Олег Иванович крепко затянулся вонючей сигаретой и стоял не шелохнувшись, как тому учили когда-то на тренировках в Управлении. Двигались лишь его глаза, просматривавшие тротуар и дорогу позади Марченко. Но не имело смысла проявлять излишнюю подозрительность, любая запланированная операция по внешнему наблюдению проводилась безукоризненно. Он слышал, как недавно прежний генерал-майор КГБ и политический деятель из высших эшелонов решили прогуляться, поговорить всласть, избегнув прослушивания. Но вскоре выяснилось, что их беседу зафиксировали семьдесят агентов КГБ, находившихся на улицах.

Поравнявшись с Поляковым, генерал свернул направо по замерзшей грязи, мусору и остаткам строительного хлама, сваленного вдоль улицы. Огромные клубы пара, вырывавшегося из здания бани, скрыли генерала. Поляков с трудом пробился сквозь уличный поток, пытаясь не упустить Марченко. Он увидел того у рядов перевернутых ящиков из-под водки, на которых пьяные красномордые старики разложили березовые веники, продавали их по пятьдесят рублей за штуку. Хоть Марченко и был из числа приметных постоянных посетителей Сандунов, старые торговцы вениками не имели представления, кем являлся этот покупатель. Ему оказывали совершенно такое же оплачиваемое почтение, как и любым другим, и генералу нравилась эта анонимность. По своему положению он мог и должен был пользоваться лучшими саунами в элитных заведениях Комитета, но рецидивы его крестьянского воспитания часто брали верх. В молодости Виктор Петрович и его отец, бывало, по субботам приходили к берегам сибирской реки собирать камни для парилки и заготавливать березовые дрова. В течение многих лет они проводили зимние вечера в мужской компании, подтапливая огромную печь с котлом, поливая друг дружку водой, болтая о новостях и прихлебывая самогон.

Поздоровались кивками, Поляков прошел за Марченко в отделанную мрамором обширную прихожую мавританского стиля[11] в здании, построенном еще в дореволюционные времена. Оно было сооружено актерами Малого театра в 1806 году, и единственная перемена на протяжении почти двух столетий состояла лишь в том, что в пятидесятых сюда провели электричество. В деревянной будочке, служившей кассой, сидела бабушка, очень напоминавшая огромную матрешку. Она потребовала два рубля и тридцать копеек, подала Полякову билет и махнула, чтобы он проходил к каменной лестнице.

Запахи мужских тел, сигаретного дыма и алкоголя ударили в нос. Атмосфера оставалась такой же отвратительной и зловонной, как и несколько лет назад, когда он здесь бывал. Он купил две бутылки пива и очищенный кусок соленой рыбы у мужичонки, сидевшего в углу, а затем вступил в духовитый мрак раздевалки. По обе стороны от прохода стояли в семь рядов скамьи со спинками в человеческий рост, сделанные из украшенного резьбой дерева. Когда-то красивые, сейчас они превратились в жалкое подобие своего былого великолепия, сиденья варварски изрезаны, кожаная обивка вытерлась, износилась, набивка там и тут вылезала наружу.

Традиционные мужские походы в баню в Москве считались скорее развлечением, а не гигиеническим мероприятием. Поляков пробирался по истертым мокрым коврам и потрескавшемуся линолеуму, залитому лужами воды, какой-то слизью и слякотью. Он видел голые тела слюнявых людей, которые либо бесстыдно развалились на скамьях, либо пили пиво и разговаривали.

— Олег Иванович! Идите сюда.

Марченко кричал во весь голос поверх скамеек. Поляков увидел генерала в дальнем углу около высокого окна без занавесок. Переступая по дощатому настилу через пустые пивные бутылки, Олег Иванович направился туда мимо этой мешанины отвратных бледнотелых, готовящихся пойти париться, или же красных — уже вышедших из парилки.

Марченко успел снять одежду, и его изрядный живот вываливался из-под большого полотенца, повязанного вокруг поясницы.

— Олег Иванович, рад тебя видеть. Спасибо, что пришел…

Марченко протянул руку, но Поляков намеренно сделал вид, что не заметил ее. На какой-то момент бывший полковник засомневался, сможет ли сдержать гнев и возмущение предательством генерала. Однако ему удалось овладеть собой и немного успокоиться. Он швырнул свою сумку на скамью и начал раздеваться. Внезапно он понял, что совершил глупость, придя сюда, в общественное заведение. Как он сможет здесь высказать возмущение по поводу безобразного поведения давнего друга?

— Как себя чувствуешь, Олег Иванович? Как твои болячки?

Марченко очень хотелось предстать перед Олегом Ивановичем в хорошем свете. Но несмотря на то, что он все утро готовился к встрече, это ему не удавалось.

— Пивка хочешь? — Густой голос Виктора Петровича заглушал галдеж мужских разговоров.

Все усилия Марченко, все его заискивания не произвели на Полякова никакого впечатления. Напротив, он считал их фальшивыми и обидными. Он слегка кивнул, взял бутылку, не сказав даже приличия ради слов благодарности.

Пусть Марченко хорошо пропарит не только душу, но и тело. Пусть почувствует, в каком гадком очутился положении, и до конца раскается.

— У меня есть и вобла — как в старые времена. — Марченко с трудом преодолевал смущение, но продолжал говорить. — Помнишь, как мы сидели на той скамье с Косовым и обсуждали план Лейпцигской операции? А там дули пиво с Заботиным и Рыковым и размышляли, как действовать в Праге?

Поляков понимал, что Марченко вспомнил об этих давних делах, чтобы подольстить компаньону и возродить у него старые добрые чувства.

Обернувшись полотенцем, Олег Иванович сделал несколько глотков из бутылки. Марченко сунул веники с зелеными березовыми листьями в таз с водой и вручил один Полякову.

— Прежде всего попаримся, — предложил он.

Они сдали бумажники и часы простынщику и последовали в мыльную.

Баня всегда казалась Полякову чем-то вроде ожившего морга. Параллельными рядами вдоль окон обширного помещения стояли шестнадцать мраморных скамей с кранами холодной и горячей воды поблизости. На скользком мраморе Поляков видел десятки обнаженных тел. Среди них и загорелые, бронзовые, и белые как простыни. Стройных и ухоженных немного. Больше бесформенных, с отвисшими животами, дряблыми мускулами, шрамами, бородавками, татуировкой. Среди них могли быть чиновники, милиционеры, ученые, шоферы и даже политические деятели. Но голые все одинаковы, без различий и званий.

Марченко подошел к массажисту, похлопал его по плечу.

— Этот товарищ будет следующим, — приказал он, указывая на Полякова. — Это мой добрый друг. Я заплачу за него и дам еще на чай, если хорошо поработаешь.

— Долларами? — спросил массажист.

Марченко засопел и решительно отмел вопрос-предложение.

— Рублями, рублями, товарищ. Не жадничай… Мой друг имеет ранения. Сделай все возможное, чтобы восстановить его мускулатуру, — добавил он настойчиво.

Пока Марченко шлепал по грязной жиже из мыльной пены и березовых листьев по кафельному полу, он начал понимать: ему удалось что-то поправить в отношениях. Он видел, как Поляков опустился на скамью и массажист взял его в работу.

— Ну, как, чувствуешь себя лучше? — прокричал Марченко, окутанный паром, валившим из находящейся рядом душевой кабины.

Дешевое русское мыло забивало запах пота и разгоряченных тел. Поляков чувствовал, как становятся эластичными его напряженные мышцы, он также понимал, что его решимость не поддаваться ослабевает. Тем не менее он должен оставаться осторожным с Марченко. Чего в конце концов добивается генерал, что ему нужно?

Марченко вышел из душевой и без предупреждения выплеснул шайку холодной воды на Полякова, тот подскочил и заорал истошно, однако весело.

— Теперь в парилку! — скомандовал Марченко. Его поведение изменилось, он снова чувствовал себя как всегда хозяином положения.

Смахнув мыльную пену, Поляков пришел в норму, промыл глаза и пошлепал за генералом в дальний конец мыльной. Из-за небольшой деревянной двери слышался отчаянный крик: «Хватит, хватит!» Вошли в просторную двухъярусную парилку, закоптевшую и страшную, как камера пыток. Неведомо откуда истекал поток раскаленного воздуха. Температура возрастала по мере того, как они взбирались вверх по изломанным ступенькам, чтобы присоединиться к полдюжине людей, восседавших в неимоверной жаре под самым потолком.

— Ой, добре! — то и дело слышалось в раскаленной атмосфере. Это напомнило Полякову, как они блаженствовали в посольской сауне в Кабуле перед тайной операцией по ликвидации колонны грузовиков, доставлявших при содействии ЦРУ оружие и боеприпасы моджахедам около Салангского перевала.

Марченко делал ставку на это воспоминание об их десятилетней давности братстве. Он слегка похлестал веником по спине Полякова, чтобы заиграла кровь. Как во время оргазма, мужики вокруг фыркали, стонали и визжали, а их тела раскалялись от необычайно высокой и опасной жары. С медицинской точки зрения воздействие процедуры было сомнительным. Но удовольствие, получаемое от бани, бесспорным.

Марченко глотал воздух.

— Давай присядем.

Они опустились на деревянную скамью в дальнем темном углу второго яруса.

Поляков ждал, когда Марченко заговорит о главном. Но генерал был пока настроен на иное.

— Помнишь, как ты, я и Сулесский продумывали «крышу»[12] для его задания в Варшаве? Ты склонялся к попытке устроить покушение на Ярузельского,[13] и Сулесский получил санкцию — только потому, что у него были польское имя и воспитание.

Парилка гудела, никто их не мог слышать, место удачное.

Поляков все еще сидел молча, наблюдая, как два голых человека в лыжных шапочках и кожаных перчатках выплескивали воду в печь четырехметровой высоты. Камни шипели и брызгались, клубы пара вырывались из печи, обволакивая Полякова, который решил наконец заговорить.

— Кончай эту хреномудрию, Виктор Петрович. Скажи: зачем ты пригласил меня? Ты ведь никогда не делал этого просто так — только ради целей, связанных с КГБ.

Генерал подобрал веник и начал хлестать себя по спине. Ему требовалось время, чтобы собраться с мыслями.

— Каковы твои планы теперь, Олег Иванович?

Поляков запыхтел.

— Ты выгнал меня, Виктор Петрович, так что ты и скажи. Возможно, кончу тем, что возьмусь продавать на улицах порнографию, чтобы как-то прожить. В новой обстановке свободного предпринимательства и бандитизма я мог бы даже предложить свои услуги ЦРУ, — пошутил он.

— Ленгли больше не заботит КГБ. Перебежчики и разочарованные кагэбэшники ценятся по два доллара в день. В любом случае, Олег Иванович, мы знаем, что ЦРУ и эм-пятнадцать столь же запутались относительно статуса московского Центра, как и мы сами. О многих друзьях могу сказать, что в сердце мы принадлежим КГБ. Какое бы название нам ни придумывали, мы остаемся верными офицерами той организации, где нас учили и в которую мы верим.

Похлеставшись веником, Марченко облил водой свое стареющее тело. Поляков готов был слушать, поскольку генерал говорил по существу.

— КГБ расчленили на отдельные части, Олег Иванович. Остались ошметки плохого мяса, годного лишь для собак. И мы не видим конца этому беспределу. Делегации проклятых парламентских деятелей-демократов без конца теребят нас, так что верные нам товарищи вынуждены уничтожать досье, касающиеся коррупции и самых темных дел нашей организации, пока эти доброхоты не добрались до них.

Поляков недоумевал, о чем это распространялся Марченко. Состав КГБ сейчас вдвое больше, чем прежде, там установились законы более жесткие, чем раньше.

Плюнув на кафельный пол, Марченко произнес с горячностью:

— Мы все должны бороться, чтобы сохранять репутацию лучших чекистов, которые принесли славу органам, Олег Иванович. Но становится все труднее. Разброд в стране приведет к переменам в нашей организации, и довольно скоро. — Казалось, Марченко что-то задумал. — Но еще посмотрим… — бормотал он. — Посмотрим…

Наша организация? Почему он говорил так, будто Олег Иванович все еще состоял в КГБ? Голые парни в лыжных шапочках выливали новые шайки воды на раскаленные докрасна камни, а люди мычали и стонали, будто находились в борделе.

— От былой славы КГБ осталась лишь тень, — продолжал Марченко. — Прошли те дни, когда сверхдержавы гонялись за мыльными пузырями и шпионы делали карьеру, подобно Джеймсу Хесусу Англетону из ЦРУ, а Ле Карре и Дейтон становились богатейшими детективщиками на Западе. Сейчас Центр сам передает в США секретнейшие сведения о том, как он опутал «кучками» американское посольство в Москве. Что дальше?.. И когда? Кого это еще трогает? Новые политиканы не заботятся об интересах безопасности страны. Организаторы путча думали, будто достаточно возвестить о том, что они захватили власть, и народ их поддержит. Но Крючков ошибался, когда встал во главе заговорщиков. Он опозорил звание чекиста. В один лишь день августа он разрушил великие идеалы, за которые и ты и я боролись и работали как верные коммунисты.

Продолжай, продолжай! Полякову уже надоело слушать, как бывший начальник нес чепуху и излагал дурацкие соображения о причинах, по которым КГБ потерял славу. Олег Иванович пришел в Сандуны вовсе не для того, чтобы слушать о том, что ему и так известно и ради чего он работал. Но, кажется, генерал не заметил его раздражения.

— Провал августовского заговора был звездным часом для Горбачева. Вспомни, как мы все тогда, шесть лет назад, его ненавидели. Но теперь мы знаем — он, по крайней мере, пытался спасти коммунистическую партию. Даже тогда, когда он возвратился после домашнего ареста в Крыму, он обещал партию реформировать. Об этом свидетельствует и такая мелочь, как куклы-матрешки на улицах. Сперва самой большой куклой был Горбачев. Теперь ею стал Ельцин. Один диктатор, желавший сохранить то, что нам дорого, уступил место другому, тот хочет теперь разрушить все наше под лозунгами демократии.

Все-таки Поляков понимал и разделял негодование бывшего шефа по поводу царящих беспорядков. Он охладил себя шайкой воды, но все еще никак не реагировал.

— Ордена Ленина, медали за доблестную службу — все это ушло в прошлое, товарищ. Это считается теперь побрякушками той выдуманной системы, основанной на терроре и репрессиях. И мы были не товарищами, Олег Иванович, мы были, оказывается, оппортунистами. Ты, я, десятки миллионов, которые работали на КГБ и считали, что таков единственный путь к вершинам и к хорошей жизни. Коммунизм? Социализм? Все это чепуха, Олег Иванович. Чепуха! Все медали, все побрякушки — сейчас они стали символами наших провалов и теперь годятся лишь для музеев или помоек. Настанет день, когда туристы будут рассматривать эти экспонаты коммунистических времен так же, как ужасы периода нацизма.

Бессвязное чудовищное обвинение по поводу всего, чем занимались они оба. Какова же цель этих разглагольствований? — думал Поляков.

— Советский Союз развалился. Кремль рухнул, — продолжал генерал. — Теперь, Олег Иванович, каждый за себя, пока еще страна не оказалась полностью в объятиях политической и экономической анархии. Наше государство превращается в примитивные джунгли — жестокий мир, где царствуют бесконтрольные бандитские шайки, а Москва скоро станет похожей на Чикаго тридцатых годов.

Не мог уже Поляков выносить ни этой жары, ни болтовни давнего знакомца. С трудом вдыхая густой, похожий на пар из суповой кастрюли воздух, Олег Иванович скатился вниз по лестнице, полез в холодный мраморный бассейн. Он тихонько взвыл, когда распаренное тело погрузилось в ледяную воду. Затем перебрался в бассейн с теплой водой, находившийся рядом. Сделалось очень приятно.

Завернувшись в чистые накрахмаленные простыни, оба вернулись в раздевалку, где смахнули в газету остатки рыбьей шелухи и костей, оставленных прежними посетителями, велели убрать пустые пивные бутылки. Поляков чувствовал, что вот сейчас собеседник скажет нечто важное.

Поляков растерся банным полотенцем, отковырнул крышку с бутылки и половину содержимого вылил в горло. Затем откинулся на спинку дивана, откусил пол-ломтика рыбы и расчесал рукой волосы на груди.

Кожа блестела, весь организм стал как новехонький. Наступил момент неимоверного блаженства, и для полноты счастья не хватало только женского тела.

— Хотелось бы, чтобы мы снова стали вместе работать… — неожиданно и вовсе некстати, не под настроение, сказал Марченко.

Так вот она, причина смехотворного спектакля в бане. Но где же работать вместе? В КГБ или в наследовавшей его организации? Поляков не позволит себя одурачить во второй раз. Марченко отпил пива, на верхней губе остался след пены.

— Ты, Олег Иванович, обладаешь большим опытом и способностями. Мы с тобой много работали вместе, мы даже чуть не погибли вдвоем во время перестрелки в Кабуле. И ты знаешь, что я тебя глубоко уважаю.

Поляков выплюнул на пол неразжеванные остатки рыбы, так его душили злоба и возмущение.

— Товарищ Марченко, ты куча вонючего дерьма, — выпалил он. — Если ты так восхищался мной, почему же допустил, чтобы меня уволили, действовал как зорицский холуй? Где же твои стойкость, принципиальность, Виктор? Я видел их десять лет назад в Кабуле и в прошлом на границе с Ираном. Но ты вел себя совсем иначе, когда меня гнали со службы. Ты предал меня.

Руки у Полякова тряслись, когда он выковыривал рыбью косточку, застрявшую в зубах.

— Я не ожидал, что ты так заговоришь со мной, Олег Иванович, — обиделся Марченко.

— Но ты этого заслуживаешь, вонючий мерзавец, — отрезал Поляков. — Ты сломал мою карьеру и ожидал после этого, что я стану восхищаться и благодарить тебя?

— Вот поэтому я и предлагаю выбор. У тебя есть талант, опыт, хитрость и ум. Именно поэтому я доверил тебе проведение операции с золотом. Я тем самым продемонстрировал полную веру в тебя. Но Зорин вырвал это дело из моих рук. У него и Раджабова существует особая договоренность. Я полагаю, что узбек платит Зорину, чтобы Центр не тревожил банду. Зорин получил твою задницу, а теперь хочет получить и мою. Но сейчас он разоблачен…

Марченко враньем проложил себе дорогу в высшие эшелоны КГБ, интригами и обманом обеспечил свое нынешнее положение.

— Не обижайся, Олег Иванович. Давай еще искупнемся.

Но на этот раз беспардонному лжецу не удалась его уловка. Поляков уперся подошвами в соседнюю скамью и помотал головой.

— Продолжай наслаждаться, Виктор Петрович! А мне дай доесть рыбу и допить пиво. Потом я присоединюсь к тебе.

Что бы ни думал Марченко, он знал одно — нужно проявить терпение. Принудить Полякова он не мог ни к чему. Генерал встал и направился мимо отдыхавших обратно в обитель жары и пара. В мыльном отделении он лег и щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание Игоря, своего младшего помощника. Лишь через двадцать минут массажа Марченко решил: хватит, пора вернуться к Полякову, тот что-то задержался или пропал за завесой пара в мыльной.

— Ты не видишь товарища, с которым я пришел сюда? — спросил он. Игорь перестал растирать жиры марченковской ляжки и послушно обвел взглядом скамьи и бассейны. Он запомнил хромающего человека, поскольку Марченко обещал хорошо заплатить за массаж этого калеки.

— Не вижу. Наверное, его здесь нет. Иначе увидел бы.

Игорь был человек надежный. Он уже давно служил глазами и ушами КГБ в этой бане, каждый день находился на посту возле каменной скамьи, сообщая после кому следует о происходивших здесь событиях, разговорах, наклонностях и поступках посетителей, — все это Управление внешнего наблюдения с удовольствием заносило в досье. После путча хаос внутри КГБ привел к тому, что ежемесячные доклады Игоря прекратились, но его привычка наблюдать, слушать, запоминать — осталась.

— Я не видел его с тех пор, как вы оба ушли из парилки час назад, товарищ генерал.

Марченко рывком встал, отодвинул Игоря в сторону и сунул ноги в шлепанцы.

В раздевалке он быстро обежал все скамьи и остановился у островка в дальнем от двери углу. Правда, он не нуждался в подтверждении того, что уже понял. Не было ни Полякова, ни его белья. Остались только его веник и рыбьи кости на линолеуме.

Марченко рассердился. Какое неуважение к старому другу! В телефонном разговоре Наташа заверила его, что бывший полковник «будет есть из ваших рук… он ваш, когда вам потребуется». И этот поход в баню состоялся по совету Наташи. Но Поляков обманул надежды генерала.

Марченко не любил терпеть поражения. Он ушел из Сандунов озабоченный и слишком возбужденный, чтобы возвращаться на Лубянку. Вместо этого он остановился у телефонной будки рядом с продавцом кассет — хромым ветераном афганской войны. Опустил монетку, набрал номер, не заглядывая в свою записную книжку, подождал.

— Товарищ Трофименко?

— Да. — Наташа ответила тихим и вялым голосом, словно только что проснулась. Марченко говорил резко и решительно, как будто из кабинета в Центре. Больше не было необходимости уснащать речь приятными словами.

— Товарищ майор, Поляков находится в состоянии депрессии. Он нуждается в твоем обществе. Поведи его сегодня вечером поужинать, — Марченко хотел, чтобы его голос звучал как приказ.

Такая перспектива не очень привлекала Наташу. Она получала шестнадцать тысяч рублей в месяц — не шибко разгуляешься. Инфляция достигала двадцати процентов в месяц, а жалованье пока только обещали повысить.

Марченко почувствовал, что она колеблется, и быстро успокоил ее:

— Я оплачу расходы. Если нужно — в долларах. Свяжись с Поляковым и договорись встретиться с ним в ресторане «Баку». Это на Тверской. Ну да, бывшей улице Горького. Дом двадцать четыре. Уверен, что ты узнаешь место, когда увидишь, товарищ майор.

Наташа сразу вспомнила «Баку». Там, где Марченко соблазнил ее, и ресторан с тех давних пор все еще вызывал у нее болезненные воспоминания.

— Вы умеете поиздеваться над человеком, Виктор Петрович. Не так ли? Я должна согласиться, товарищ генерал? — Наташа разозлилась. В ее голосе чувствовалось нежелание выполнять приказ. — И могу я спросить вас по этой открытой телефонной линии: что я должна делать, когда товарищ Поляков и я усядемся за столом в «Баку»? Какова цель вашего задания?

Марченко поступил довольно глупо, по-мальчишески, забыв, что Наташа говорит из дому, где телефон наверняка прослушивается. Небось сам-то звонит из автомата. Дурак, подумала Наташа.

— Просто проведи хороший вечер. Хорошо покушайте, — посоветовал Марченко, — потом затащи его в кровать, как было со мной. А о деньгах не беспокойся. Это будет подарком за все, что ты делала для меня в Германии.

Наташа смутилась. Марченко вел себя подобно нахальному сутенеру. Наташа спрашивала себя, как же это генерал, ее бывший любовник, мог приказывать ей переспать с другим мужчиной «ради интересов дела». Он прибегал к самой недостойной тактике. Но он оставался полновластным хозяином майора Трофименко, и она вынуждена была подчиниться. Выполнить приказ. Раньше это считалось заданием компартии. Сейчас — попроще — заданием Марченко. И этим заданием стал Поляков.

Глава 17

Наташа ждала в полутемном вестибюле ресторана, когда появился Поляков. Его глаза некоторое время привыкали к полумраку, потом он увидел Наташу, пристроившуюся на краю черного, обитого пластиком дивана.

— А почему именно здесь? — спросил Поляков.

Наташа не могла сказать правду.

— А почему бы и нет? Здесь хорошо, — Наташа улыбнулась. — Это все-таки новая Москва. Частное заведение, хорошая национальная кухня. Для разнообразия годится. Здесь официанты заинтересованы обслуживать так, как нужно нам, а не как удобно им.

Поляков поцеловал Наташу в обе щеки, обнял за талию и решил ей поверить.

— Но тут наверняка очень дорого, и что за народ? — с подозрением спросил Поляков. — Я терпеть не могу, прости Господи, азербайджанцев, такие места сверх наших финансовых возможностей, товарищ майор. Не известно, кто владелец. Нет исходных данных, чтобы определить, кто он, — пошутил Олег Иванович.

Наташа улыбалась, но оставалась непоколебимой и молчала. После того, как жевавшая табак бабуля взяла одежду, они поднялись по спиральной лестнице в зал второго этажа. Старший официант в щегольской визитке[14] и сверкающей рубашке появился из конторки в алькове, приветствуя их. Он провел гостей к столику.

Ресторан гудел от шума пьяных голосов и сверкал мишурными украшениями нуворишей. На тротуарах припарковались на запретных местах «мерседесы» и «БМВ» с шоферами и охраной на сиденьях. Они дали взятку милиционеру, чтобы тот оставил их в покое. Внутри «Баку» царил показной лоск, характерный для московских предпринимателей и деятелей подпольного бизнеса.

— Это мафиозный притон. — Поляков наклонился к самому уху Наташи, стараясь перекричать звон гитар и треск барабанов.

— Назови мне ресторан, где бы в Москве не гуляли эти мафиози в наши дни, — прокричала в ответ Наташа. — По крайней мере здесь хорошие рыночные блюда и нет очереди — это место, где мы можем отпраздновать.

— Отпраздновать что? — спросил Поляков. Он все еще не понимал.

— Нашу встречу, Олег Иванович. Разве это не достойная причина?

Полякову сделалось не по себе. Он пробежал глазами по лицам находившихся вокруг. Хорошо сшитые двубортные костюмы, рубашки с монограммами были здесь на своем месте, так же как и вся атмосфера, пропитанная дымом западных сигарет, сигар и французских духов. Это был новый класс, гангстерская элита, которая знала, как использовать болтовню о демократии в собственных целях. Эти новоиспеченные «москвичи» знали, как наилучшим способом нажиться, используя оборотную сторону только что понастряпанных многочисленных законов и президентских декретов, с помощью которых власти пытались контролировать свободный рынок и оградить интересы трудовых людей, что на практике устраивало лишь очень немногих.

Они, Поляков и Наташа, вступили на запретную землю, куда не было входа ни милиции, ни отрядам по борьбе с рэкетом, предпринимавшим отчаянные попытки бороться с незаконными операциями элегантных бандитов: вымогательством, разного рода жульничеством, торговлей подержанными автомобилями, игорными автоматами, наркотиками, самодельной водкой, наконец, женским телом. Список этих открывшихся для них возможностей становился все обширнее с усилением экономической разрухи. Жители Москвы приходили во все большее отчаяние, а гангстеры становились все наглее и изобретательнее.

За столиками позади Наташи сидели азербайджанцы, люди неопределенных, но явно кавказских национальностей — то ли чеченцы, то ли ингуши, а может, осетины и грузины. Рядом пировали молдаване и, вероятно, туркмены или казахи. Это были не те, кто делал деньги законными операциями с товарами, произведенными на новых предприятиях. Здесь не было и тех породистых русских с орденскими колодками, которые восседали в шикарной обстановке отеля «Метрополь», поглощая французские булочки и заключая сделки с иностранными инвесторами под аккомпанемент арфы. Здесь, в «Баку», проявлялось лицо капитализма в истинно русском стиле. Им неведома борьба за тощий кулек с сосисками или маленькую банку сметаны. Они не испытывают страданий тех, кому приходится запускать руку в жестянку с рублями, припасенными для похорон самого себя или близкого человека, а теперь вынужденно расходуемыми на покупку пищи насущной.

О доходах от подпольной деятельности здешних клиентов можно было судить по драгоценностям, украшавшим их женщин, по переносным телефонам, позвякивавшим, как напоказ, на их столах рядом с бутылками русского шампанского и грузинского коньяка. Поляков был уверен, что здесь кто-то сидит с пистолетом в кобуре под мышкой или даже с пулеметом, спрятанным под столом. А там, на улице, в их «мерседесах» и «БМВ» можно наверняка обнаружить целый арсенал автоматов и гранат.

Официант, не спрашивая, принес блюдце с кедровыми орешками, только что испеченную лепешку, печенье, бутылку марочного вина. Оркестр перестал играть — наступил перерыв. Поляков все еще недоумевал, зачем Наташа привела его сюда. Возможно, после столь длительного нелегального пребывания в Германии она по своей простоте думала получить удовольствие от посещения этого заповедника подпольного преступного мира.

— Знаешь, моя дорогая, — улыбнулся Поляков, — этот ресторан когда-то был излюбленным местом высших чинов азербайджанской компартии. Когда бы они ни приезжали в Москву, они прежде всего приходили сюда отобедать.

Это Поляков хорошо знал, поскольку в начале восьмидесятых был прикреплен сюда в составе группы наблюдения. Он помнил эти длительные ожидания в холодной «Волге» на улице Горького, часто далеко за полночь, когда азербайджанские аппаратчики решали свои дела и напивались до одурения.

Официант в накрахмаленной куртке, которая отменно на нем сидела, предложил тощий список национальных вин и минеральной воды за рубли, и другой перечень, в кожаных корочках — западное пиво, французские вина за американские доллары. У Наташи были только рубли, и она заказала густое кроваво-красное азербайджанское «Матраса», а также хинкал[15] и непременный плов. И конечно, зелень.

И это когда на улицах люди мерзнут от холода, пытаясь достать продовольствие, азербайджанцы устраивают тут разгульные пиршества. Они, бывало, приводили сюда наиболее привлекательных жен своих подчиненных из среды партийных работников или приглашали тех, кого могли им обеспечить по линии КГБ. Шайка политиканов чуть не на части разносила этот ресторан. Часто «ЗИЛы» и «Волги» стояли здесь до четырех или пяти утра, когда первые рабочие уже отправлялись по улице Горького на свои фабрики. Но вот все повторяется… Молва говорит, это миф, что миллионы вышли на улицы, чтобы противостоять армии и путчистам. А на деле храбрыми оказалось всего лишь несколько тысяч. Миллионы же сидели дома, чтобы не запятнать свои биографии — боялись, что вернутся неосталинистские времена. Но это, конечно, такие детали, к которым население не проявляет особого интереса.

Официант снова появился с горячим блюдом. Вместо хинкала принес по собственной инициативе суп «пити»[16] в горшочке. Затем последовала тушеная баранина с соусом из гранатов. Объяснил что-то невнятное насчет замены. Оказалось — вкусно. Наташа поиграла пальцем у горлышка опустошенной на три четверти бутылки и соблазнительно поглядывала Полякову в глаза.

— Еще бутылку? — спросила она.

Он пожал плечами, потом заговорщицки улыбнулся: а, была не была… Он был русским и к тому же шовинистом, а Наташа хоть и славянка, но украинка, однако она ему нравилась, и были моменты, когда он уступал порывам отчаянной влюбленности, невзирая, как говорится, на личности. Поели, выпили (Поляков попросил стопку водочки). И тут вдруг мозг переключился на мысли, что постоянно занимали Полякова со времени похорон отца Наташи. Она ведь попросила его помочь выяснить, как умер генерал Трофименко. Теперь настала пора поговорить.

— Ты должна рассказать мне побольше о своем отце. — Поляков видел, что Наташа помрачнела. — Ты же не закончила свой рассказ. Ты веришь в то, что он свалился с балкона десятого этажа?

— Нужно ли сейчас об этом? — Наташа попыталась прекратить разговор, но Поляков видел, что она разволновалась и даже опечалилась.

— Когда-то все равно придется, — ответил он. — Я вчера спросил, выпрыгнул ли Александр Александрович сам или кто-то попытался представить это самоубийством. Ты не ответила — предпочла заняться, извини, забавами в постельке.

На этот раз Поляков оказался более настойчивым. Он видел, как ее глаза стали задумчивыми и смотрели куда-то вдаль. Она проглотила изрядную толику вина.

— Ну, так что же? — поторопил Олег Иванович.

Наташа покачала головой:

— Нет, не думаю, что это самоубийство.

Полякову едва был слышен ее ответ в том шуме и гаме, что царил в гулявшей рядом с ними гангстерской компании.

— Я думаю, что отца… уничтожили, — выдавила она. — Сначала его били, затем учинили допрос… Потом столкнули вниз, понимая, что это верная смерть.

Поляков крепче сжал Наташину руку. Частично это был жест ободрения, частично побуждение говорить дальше.

— Ты знаешь точно или только предполагаешь?

Наташа взяла остаток лепешки и начала мять его кончиками пальцев.

— В официальном сообщении этого нет. Нет и в акте вскрытия. Комиссия по расследованию дала приказ сохранить результаты в тайне.

— Как так? Даже после путча и всех обещаний открытости?

Наташа посчитала вопрос Полякова верхом наивности. Он, казалось, не заметил того факта, что за шесть лет перестройки и гласности русская любовь к конспирации не уменьшилась, так же как и не перестала действовать авторитарная система, решающая, что должно оставаться в секрете.

Гримаса исказила Наташино лицо. Она хотела успокоиться.

— Видите ли, Олег Иванович, одно из характернейших признаков анархии — возможность делать все, что хотите, — вам выбирать, иметь больше демократии или меньше, все зависит от того, как вам удобнее. Так и случилось в среде старой гвардии генералов, пока еще находящейся у власти в Центре. Вы знаете этих товарищей — в свое время работали с ними достаточно долго. Демократия им никак не подходит. Их мозги не могут к ней приспособиться. Вот поэтому они и утаили результаты работы комиссии, занимавшейся расследованием обстоятельств смерти отца. Так называемые демократы в московском Центре настроены весьма решительно и стараются сохранить в тайне все, что касается золота коммунистической партии… А почему, как ты думаешь?

Полякову казалось, что он знает причину, но он хотел услышать, что скажет Наташа.

— Аппаратчики утаили результаты расследования, поскольку сами запутаны в этом деле. Все они дали обет молчания. Это похоже на тайное общество. И любой участник, нарушивший клятву, станет следующим в очереди, как мой отец. Либо на рельсах, либо под шинами «Волги», а то и «КамАЗа»… Вот поэтому в свидетельстве о смерти отца сказано: «Несчастный случай в состоянии душевного расстройства».

Поляков слишком долго работал в Центре, чтобы удивляться. Он наклонил голову к Наташе и стал гладить ее левую руку, рассматривая линии на ладони.

— И как же ты обнаружила это?

Он ободряюще улыбнулся. Наташа продолжала нервно катать шарик из лепешки.

— Соседи, Олег Иванович. Хорошие соседи, — повторила она. — Большинство из так называемых «высокопоставленных» в квартирах Центра на улице Чехова все еще являются верными сталинистами. Они никак не могут смириться с новым «открытым» обществом.

Но двое или трое изменились. Один из них, генерал-полковник, был главным шифровальщиком в Восьмом главном управлении. Два года назад ушел в отставку. В ту ночь, когда умер отец, этот самый Крипто,[17] как называют шифровальщика на улице Чехова, возился на своем балконе, перебирая запасы продовольствия. Он, Крипто, сказал мне, что все произошло сразу же после того, как сгустились сумерки. Он стоял склонившись и вдруг услышал какие-то крики с другой стороны двора. Посмотрел наверх и увидел на балконе моего отца и двух человек, те старались поднять что-то тяжелое. Крипто не видел, что именно, пока они не подняли груз над перилами. Сначала Крипто решил, что это мешок. Затем понял: нет, это человеческое тело. Двое перевалили его через балкон и…

Наташа ухватила Полякова за руку, и ее ногти впились ему в кожу.

— Это и был мой отец. Его нашли висящим на ограде. На вертикальных чугунных стрелах решетки. Один из стержней пронзил сердце и легкое. Партийная мафия все-таки достала его. А «Братство» прикончило генерала Трофименко.

На что ссылалась Наташа? Поляков ничего не слышал о «Братстве». Теперь он начал понимать, почему похоронная команда КГБ так тщательно заделывала порезы и царапины на лбу покойного. Он начал понимать также то, на что намекал тот случайный собеседник на кладбище, когда шел после похорон к машине. Поляков решил идти до конца, не обращая внимания на Наташино состояние.

— Но почему это случилось именно с твоим отцом? Какими сведениями он располагал?

— Я думаю, что отец знал все в деталях, — ответила она медленно и задумчиво. — Ему были известны номера секретных банковских счетов на Западе, места расположения тайных хранилищ золота. Но в партийной мафии были люди, которые это тоже хотели знать. За выпивкой в его квартире они, полагаю, заставили отца сообщить в деталях нужное им. Отец был обречен с тех пор, как дал им эту информацию. Возможно, между ними завязалась борьба… Но отец все же оказался негодяем, когда предал меня, — добавила она, завершая мрачную исповедь.

На эстраде вновь появились музыканты. Они настроили инструмент и забренчали какой-то вариант «Деньги, деньги, деньги». Играли так громко, что казалось, их должно быть слышно за километр, даже у стен Кремля.

— Давай потанцуем!

Поляков удивился внезапной перемене в Наташином настроении. Из опечаленной дочери она превратилась в сексуальную кошечку. Она отложила в сторону нож и вилку, ухватила Олега Ивановича за руку и вытащила его на площадку в толпу выплясывающих гангстеров и проституток в мини-юбках. Наташа танцевала, прижавшись тесно, всем телом, и он покачивался, испытывая боль и демонстрируя неуклюжесть своего возраста.

Внезапно смолк барабан. Затем цимбалы. Раздались нестройные звуки электронного органа. Застыла на полуслове певица. Замолкли обе гитары. Замерли извивающиеся на танцевальной площадке тела. Послышались крики, стоны, нецензурная брань у входа неподалеку от столиков.

После выстрела в потолок наступила тишина. В том месте, где пуля пробила потолок, легкой струйкой сыпалась штукатурка. Посетители быстро покинули центр зала, где танцевали, и нашли убежище за своими столами. Молодые парни в кожаных куртках, с татуировками на тыльной стороне обеих рук и синяками на пухлых лицах уже ворвались в ресторан и расселись на свободных местах.

— Выпивку для всех моих людей! — прокричал через микрофон с эстрады их лидер. — А также полный обед из трех блюд. Черная икра, крабы, лучший стейк.

Он направил для пущей важности пистолет на метрдотеля и продолжал приказывать:

— Коньяк, водка, французское вино. Выдать моим ребятам все, что они пожелают. Опустошайте свои подвалы, гоните заначку. Мы члены «Братства», и мы теперь хозяева.

Это очень напоминало Клондайк конца семидесятых прошлого века или Чикаго 1933-го. Азербайджанцы, какие-то непонятные кавказцы и грузины, рэкетиры и гангстеры, сидели молча и трусливо за своими столиками. На тарелках лежала нетронутая снедь. Шипело не-выпитое шампанское. Никто не отваживался поднести к губам даже стакан минеральной воды. Всем были знакомы эти бандитские игры, так как большинство из клиентов «Баку» занимались такими же делами. Хозяин, должно быть, отказался платить свою дань банде, контролирующей этот район Москвы. В отместку рэкетиры устроили кутеж.

Лидер банды стоял на подиуме, самодовольно улыбаясь. Это был сухощавый человек лет тридцати с выдающимися скулами и внешностью дистрофика — такие часто встречаются в грязных закоулках городского черного рынка. В свете разноцветных сценических огней его можно было по ошибке принять за участника группы рока. Но в руке находился пистолет, и он размахивал оружием над собственной головой. Он походил на психопата.

— Господа!.. — вопил он в затихшем зале и грозно таращился на сидевших за столиками. — Я привык к вежливости. Я люблю людей и люблю их живыми. Но если они встают на моем пути, я их убиваю. Разрешите представиться. Меня зовут Барсук.

Послышался испуганный возглас. Кто-то тихо вытирал слезы.

— Не бойтесь, господа и товарищи. Самое худшее, что мы можем сделать — перестрелять всех.

Всхлипы усилились. Запах дорогих духов и хороших сигарет заглушила кислая вонь немытых, потных бандитских тел. Официанты двигались с невероятной скоростью, выставляя первым делом бутылки, затем появились блюда с наваленными на них шашлыками, приготовленные с такой быстротой, которую в московских ресторанах в прежние времена не видывал никто.

Около полусотни посетителей ресторана были слишком напуганы, чтобы хоть как-то действовать, и ждали развития событий. Из своего темного угла Поляков видел, как крупные горошины пота стекают со лбов двоих явных гангстеров, сидевших по соседству. Каждый, вероятно, размышлял, не проявят ли инициативу и не наберутся ли храбрости их телохранители и шоферы, чтобы попытаться освободить хозяев. Только после того, как они, видимо, насчитали десятка четыре молодых налетчиков, они со всей очевидностью поняли тщетность таких надежд и опасность таких шагов.

Двое членов группы с крепкими мускулами и короткой стрижкой, видимо, недавно демобилизованных из армии, приволокли перепуганного, бледного владельца ресторана. Его держали за руки и весьма грубо вытолкнули на эстраду.

— Это тот товарищ, которого вы должны поблагодарить за угощение, — заявил, издевательски усмехаясь, Барсук. — Игорь Андреевич будет весь вечер вашим хозяином. Почему бы нам не выразить восхищение и признательность аплодисментами?

Рукоплескания были нестройными, едва слышимыми. Барсук держал хозяина за шиворот и поворачивал, как мясник увесистый кусок хорошего мяса.

— Игорь Андреевич добрый человек. Он любит таких гостей, как вы, и угощает даром. И очень обижается, если ему предлагают заплатить. Не так ли, Игорь Андреевич?

Съежившись от страха, Игорь Андреевич кивком дал понять, что готов потерять не только дневную, но и многонедельную выручку, ради которой явились сюда рэкетиры.

— И потом, Игорь Андреевич, по поводу ваших доходов. Вам ведь некуда девать эти рубли и доллары, правда? Для вас делать деньги так просто, что вы не станете из-за них расстраиваться, не так ли, милостивый государь?

Из кабинета владельца, устроенного в алькове, послышался звук открываемого несгораемого ящика и шлепки увесистых пачек банкнот. Затем глухой взрыв — раскурочили дверцу главного сейфа.

— Игорь Андреевич! Глава «Братства» будет очень рад сотрудничеству. И думаю, для всех вас это послужит уроком, господа и коллеги. Ни Совет, ни милиция, ни КГБ не правят этим городом. Хозяева — мы, «Братство».

«Братство»? Поляков и Наташа молчаливо размышляли, не связан ли Барсук с золотыми делами коммунистической партии или даже со смертью генерала Трофименко.

— И пока все вы здесь, мы предложили бы каждому сделать благотворительный взнос в фонд «Братства». — Барсук говорил ханжеским тоном, как священник, обращающийся к пастве: — Мои молодые друзья и товарищи подойдут к вам для получения даров. Их старшие собратья будут находиться рядом и проследят за тем, чтобы в ваших бумажниках не осталось крупных купюр. Все они бывшие воины-афганцы, да будет вам известно.

Вдоль стены выстроились десять мускулистых парней чуть старше двадцати, все в маскировочных комбинезонах, с пистолетом или автоматом в руках.

Начался обход. Двое нахально встали по обе стороны от Полякова на расстоянии вытянутой руки. Вооруженные кастетами мальчишки из банды передвигались между столиками. Они забирали все, что имело реальную цену на уличных базарах. Забирали драгоценности, безделушки, электронные устройства, часы, деньги, передавая их кому-то вроде казначея, валившему награбленное на скатерть, расстеленную у лестницы. Каждому, кто колебался, грозили устроить прижигание сигаретой.

Барсук вновь встал в центре эстрады и подхватил микрофон.

— Товарищи, леди и джентльмены. Продолжайте наслаждаться вашим ужином. От Игоря Андреевича зависит, вернемся мы сюда или нет. Уверен, с вашей помощью мы легко уговорим владельца сотрудничать. Прав ли я, коллеги?

Никто не отозвался. Гангстеры, жулики и «ночные бабочки» пребывали в полном молчании. Барсук сошел со сцены, взведя курок пистолета и подняв ствол на уровень плеча. Подбитые железными пластинами военные башмаки угрожающе громыхали по паркету. Он остановился, обернулся, чтобы насладиться впечатлением от своей силы: полсотни толстосумов сидели застыв от страха.

— Ты прекрасно смотришься в этом освещении, — крикнул бандит Игорю Андреевичу, стоявшему на эстраде под софитами, сверкающими яркими цветами радуги. Барсук замолчал и начал пристально всматриваться в лица, остановив взгляд на том, кого искал.

Барсук направил пистолет в дальний угол между опустевшей сценой и окном.

— Поляков! — проревел он, прежде чем повернуться на каблуках, и, чеканя шаг, направился к выходу.

Это был всего лишь сигнал для двух здоровенных афганцев, стоявших рядом с полковником. Они сделали шаг вперед, взяли Полякова под руки и потащили между столиками так, что его ноги волочились по полу. Наташа вскочила, чтобы вмешаться, но тяжелая рука третьего грубо толкнула ее на прежнее место. Тут не помогли бы даже многие годы тренировок в КГБ, Наташа не переставала дрожать от ужаса и возмущения. А Поляков больными ногами грохотал по ступенькам лестницы, когда его спускали до нижнего этажа. Наташа через окно слышала, как тронулась первая машина, затем вторая и другие.

Ресторанные посетители не двигались, объятые страхом, опасаясь еще какого-нибудь подвоха. Может быть, Барсук оставил нескольких бойцов, чтобы прикрыть свой отъезд? Гангстеры знали, что может произойти. Тактика у Барсука была та же, к какой они сами прибегали почти каждый день.

Рискнул медленно подняться со стула один из кавказцев. Его друзья тоже встали. Затем какой-то таджик, затем грузин. Упал стул. Официант грохнул на пол стопку тарелок.

Но ни один бандит не появился. Напряженность спала. Барсук с бандой исчезли. На сцене все еще стоял пораженный страхом владелец. Напуганный до смерти, он никак не мог понять, почему Барсук не взорвал его ресторан.

Мысли Наташи обратились к Марченко. Это он велел ей привести Полякова в «Баку», пожелал ей хорошо отдохнуть и не тревожиться о затратах. Марченко обманул ее. Хотя ужин оплатил заранее, о чем ей шепнул официант, принеся вместо скудного заказа дорогие блюда. В денежных делах Марченко отличался щепетильностью.

Глава 18

Придя в сознание, Поляков обнаружил, что находится в машине, мчащейся на полной скорости. Вспомнился перелет из Узбекистана в Москву, когда он лежал на носилках около слитков золота. Но на этот раз Поляков Олег Иванович валялся лицом вниз с повязкой на глазах, со связанными за спиной руками, уткнувшись во что-то воняющее медициной и сухой кровью, предположительно в больничные простыни.

Машину трясло и качало, подвеска на ухабах скрипела. Шофер, как определил Поляков, изворачивался всеми способами, чтобы пробраться сквозь уличные пробки. Он задыхался и, когда закашлялся, получил удар прикладом по почкам.

— «Скорая» четыре-десять, «скорая» четыре-десять…

Мужской голос хрипел из радиодинамика. Он звучал так, будто шел из жестянки, запрятанной где-то под щитком приборов.

— Несчастный случай на Тверской, скорая четыре-десять, несчастный случай на Тверской…

Поляков ждал, что голос произнесет «дом двадцать четыре» или «ресторан Баку». Вместо этого последовала тишина. Неизвестно, что произошло после того, как его выволокли из ресторана, бросили в машину и вышибли сознание ударом тяжелого пистолета.

Второй такой же удар заставил Полякова вновь уткнуться во что-то головой. Резкое движение сдвинуло повязку на глазах, и он углядел три пары армейских башмаков и приклады автоматов между ними. Затем сквозь драные занавески и изморозь, осевшую на окнах заднего стекла, он различил всполохи голубого света на фасадах. «Скорая» свернула опять в сторону, затем круто обогнула угол. Только твердая рука невидимого ему боевика не дала Полякову скатиться с носилок. Наконец шофер нажал на тормоза, и машина резко остановилась.

Поляков лежал недвижимо. Его тошнило, и этим обстоятельством он был обеспокоен больше, чем мыслями о побеге. Он слышал, как открыли заднюю дверцу. Машину качнуло, когда из нее кто-то выпрыгнул.

— Накрой его простыней. — Распоряжение поступило от стоящего внизу, и можно было понять, что они находятся в каком-то дворе. Один из боевиков в ответ грубо перевернул Полякова на спину. Затем закрыл туловище пленника вонючей окровавленной простыней, будто подобранной с пола в скотобойне.

Поляков почувствовал, как закачались носилки, когда их подхватили и понесли в здание. Одна за другой громко захлопали двери.

Из-под простыни Полякову был виден рассеянный свет ярких ламп. Затем в нос ударил запах формальдегида. Это сразу напомнило кошмары военного госпиталя в Кабуле и Эль-Сальвадоре, где он производил опознание изрешеченных пулями коллег по КГБ. Он вспомнил еще, как мумифицировали и закладывали в пластиковые мешки покойников для отправки в Иркутск, или в Томск, или в Волгоград. Коллеги по КГБ и армейцы прозвали их «черными тюльпанами».

Поляков почувствовал, что носилки повернулись на триста шестьдесят градусов. Ноги коснулись гладкой поверхности. Он слышал, как двое кряхтели от напряжения по сторонам носилок. Затем Полякова скатили с брезента, будто он был мешком с картошкой. Он застыл в неудобной позе на чем-то жестком и холодном, похожем на мрамор.

Грязная простыня больше не покрывала его. Но повязка на глазах оставалась. Ему казалось, будто он находится в пустом открытом помещении. Он ничего не видел, только слышал, как капает из крана вода. Отсчитал минуту. Еще, еще… Уже пять. Поляков чувствовал себя уязвленным и беззащитным, мысли возвращались к событиям, произошедшим час назад. Псих, назвавший себя Барсуком, хорошо знал, за кем охотится. Он следил за Поляковым с того самого момента, как пробил пулей потолок, а сам возник на подиуме.

Щелчок пальцами нарушил тишину, и он слышал, как бандюги тихонько отошли. Затем зашарили по полу башмаки — кто-то приближался к Полякову. Шаги стихли совсем рядом, с левой стороны, у самого уха. Сердце Полякова учащенно билось, его толчки отдавались в гортани, даже в пересохшем рту. Он ждал, что неведомо чьи руки сейчас схватят его за горло. Или же всадят пулю в голову. Но лезвие полоснуло по веревкам, связывавшим его руки, и с его глаз стянули повязку.

— Ты, кажется, так ничего и не понял. — Поляков узнал голос. — У меня не было другого выхода, только силой я мог заставить тебя действовать в соответствии с моими желаниями.

Марченко.

Генерал возвышался над Поляковым, будто лев над добычей. Олег Иванович закрыл глаза, по телу пробежала дрожь. Внезапно он понял причину странного приглашения Наташи в ресторан. Хотя никаких оснований для этого не было.

— Олег Иванович! Судя по всему, ты не оценил моего предложения там, в Сандунах. Многих вещей ты не понимаешь, некоторых просто не знаешь. Но в том мире, где командую я, мои приказы должны исполняться беспрекословно. И тебе не удастся ускользнуть так неблагодарно, как ты это сделал тогда в бане, товарищ, не сказав даже «до свиданья».

Марченко снова щелкнул пальцами. Ординарец подтянул тело Полякова вверх, чтобы он мог сидеть. Бывший полковник протер глаза, провел пятерней по волосам и попытался привести мысли в порядок. Только теперь он понял, где находится.

— Виктор Петро…вич!

Он был слишком потрясен увиденным, и даже имя Марченко не смог сразу произнести. Он сидел на мраморной скамье… в морге, в окружении шести десятков трупов, одетых и раздетых, мужских и женских, чьи неживые лица выражали либо страх, либо умиротворение. Полякова замутило от вида стольких мертвецов вокруг. От запаха формальдегида.

— Где я? — спросил он, чувствуя, как подкатывает к горлу вся съеденная в «Баку» пища и что каждую минуту его может вырвать.

— Это обитель моей новой власти, — сказал Марченко. — Ты должен понять. Моя жизнь не ограничивается деятельностью генерала КГБ и вверенным мне управлением на Лубянской площади.

Он с гордостью обвел рукой вызывающее ужас помещение, базу своего нового и непонятного могущества.

Поляков не мог понять, каким образом пять дюжин смердящих трупов могли стать основой этой силы, но продолжал слушать.

— Олег Иванович, мы находимся в государственном морге номер тридцать девять. Вон тот человек убит во время драки в очереди за хлебом три дня назад. Этот милиционер застрелен в схватке с люберецкой бандой. Те, кто лежат вон там, убиты колхозником, когда украли два мешка картошки и направлялись в город, чтобы продать ее на базаре. Остальные? Они умерли естественной смертью. — Марченко вперил холодный взгляд в глаза Полякову, злобно улыбаясь при этом.

— Только ты, Олег Иванович, не имеешь здесь в морге легального статуса, ведь у тебя нет номера, нет своего ящика и ярлыка на большом пальце ноги. Но этот статус, дорогой товарищ, я тебе быстро обеспечу, если захочешь.

Выдавив смешок, он предложил Полякову встать со скамьи и подойти к входной двери в дальней стене.

— Этот морг — всего лишь крыша, крыша для моей империи. И здесь ты присоединишься ко мне и будешь впредь работать со мной.

Тут тебе не баня. Марченко не предлагал ему выбора. Что за империя, спрашивал себя Поляков. Марченко, казалось, готов был отвечать на любые вопросы. Но Олег Иванович не имел ни сил, ни желания их задавать.

— «Скорая помощь», к примеру «четыре-десять», которая доставила тебя сюда из ресторана «Баку», выполняет мои задания. Они дают мне возможность перевозить продукцию и осуществлять бизнес по всему городу без каких-либо помех со стороны ГАИ. Если кто-нибудь встает на моем пути, я уничтожаю его и избавляюсь от останков очень просто — через это учреждение. Мои друзья, патологи из похоронного управления, с удовольствием — небескорыстным, конечно, — выписывают свидетельства о смерти. Кроме того, члены моей группы имеют друзей и среди могильщиков на кладбищах, те быстро и за мою цену закопают жмурика без всякого шума со стороны милиции.

Марченко показал на труп, лицо его с большой черной дырой в левом виске было покрыто запекшейся кровью.

— Видишь? Я думал, что майор Козлов один из моих лучших людей. Ветеран Советской Армии. Четыре награды за операции спецназа в Афганистане. Отличные рекомендации. Я завербовал его пять месяцев назад, втрое увеличил ему армейский оклад. Он был в восхищении. Ты тоже был бы. Но он ко всем своим качествам оказался еще и дураком.

Марченко обошел скамью, на которой лежал Козлов, осматривая его, словно мясник тушу.

— Видишь ли, я обнаружил, что соперничающая московская шайка делала попытки подобраться к Козлову. Они хотели получить от него сведения обо мне, задумали подкупить его. Я вызвал его в свой офис, устроил очную ставку по поводу информации и затем расстрелял с дистанции в один метр. Он пытался, конечно, бороться, но мои люди были начеку. Они справились с ним и обеспечили «честную и дружескую» игру. Вот что, как видишь, происходит с человеком, который встает на моем пути, будь он из КГБ, из Министерства внутренних дел, из военной разведки, из спецназа. Неважно откуда. Я либо подкупаю их, либо убиваю. В свое время я заморожу тело Козлова и отправлю к моим врагам — как предупреждение.

Вот каков бандитский вождь за работой, с поистине не ограниченной властью в своем царстве, думал Поляков. Он контролирует все, так же как Раджабов в Ташкенте.

— Такова реальность жизни теперешней московской мафии, Олег Иванович. Новой, настоящей валютой являются не рубли и доллары, а страх. Идет жестокая борьба за власть между мафиями, такими, как моя, и другими. Я никому не уступлю свою роль — роль первого лица.

Полякову хотелось спросить о соперничающих бандах, ведь против них была нацелена деятельность Управления по борьбе с бандитизмом, которым в московском Центре также руководил Марченко, — таких, как чеченская и гольяновская с базой на востоке Москвы, люберецкая банда на юге столицы или ассирийская и солнцевская на западе. Но Поляков считал момент неподходящим для того, чтобы обсуждать в деталях деятельность бандитов и роль, какую во всем этом играет сам генерал, он же мафиози.

— В соответствии с традициями КГБ, где мы учились, Олег Иванович, лояльность что-нибудь да значит, не так ли? Неважно, для кого ты работаешь, правда? Главное понятие — это преданность. — Марченко провел рукой по стальной дверце рефрижератора. Эти холодильники выстроились в длинный ряд у стены. — А вот здесь цена, которую платят нужные мне люди, если они отказываются работать со мной.

Исчезли и дружеская атмосфера Сандунов, и льстивый тон Виктора Петровича. На этот раз Поляков понял, что Марченко блестяще загнал его в западню. Генерал спланировал нападение на ресторан «Баку» и использовал Наташу, чтобы обеспечить успех операции. Затем Полякова доставили в морг, чтобы обработать и заставить присоединиться к банде. И Олег Иванович понял, почему Марченко так много рассказал о своей преступной организации. Теперь бывший полковник уже не мог дать задний ход — слишком много он знал. Если скажет «нет» и смоется, очень скоро станет покойным ветераном КГБ.

— Нет нужды объяснять, как обстоят дела, товарищ. Но факт таков — находишься ли ты внутри московского Центра или вне его, это уже не имеет никакого значения. Я сохранил свое звание в КГБ на тот случай, если в один прекрасный день к власти возвратится коммунистическая партия и вся старая система. В нынешних условиях всеобщего смятения я занял мудрую позицию. Согласен? У тебя уже нет никакого звания, и ты не нуждаешься в нем. Ты вольный человек и можешь присоединиться ко мне.

Поляков подумал, что это Марченко подстроил его увольнение после неудачной операции с золотом. Действительно, не был ли этот провал заранее спланирован Марченко — в его собственных интересах, с целью завербовать прежнего полковника. Поляков не отважился спросить.

— Видите ли, Олег Иванович, истинная власть в нашей истерзанной стране уже не в руках официальных органов и тем более не в министерствах. Горбачев пытался не допустить развала госаппарата. Ельцин уничтожил две трети его. Так что бюрократия парализована. Власть находится в руках таких людей, как я. Некоторые кагэбэшники после провалившегося путча удрали в Китай. Я остался, чтобы делать деньги здесь. Мы называемся «частными предпринимателями» или «бизнесменами». Но в действительности мы — энергичные люди и дельцы, которые орудуют по обе стороны закона — там, где им выгоднее. Речь идет о том, чтобы делать большие деньги за счет рухнувшей коммунистической системы, которую мы с тобой так рьяно когда-то защищали. Во Втором главном управлении я всегда называл это криминальными доходами. Ты знаешь, что я имею в виду. Ты присутствовал на брифингах в КГБ. Теперь я называю это процентом прибыли. И ты можешь присоединиться ко мне. Я хочу, чтобы ты вместе со мной делал деньги. Во времена господства коммунистов предпринимательство было запрещено. Теперь на эти вещи смотрят по-другому.

Поляков хотел понять, желает ли Марченко, чтобы он состоял в его банде просто надежным человеком или же работал как партнер, соучастник в делах с таким же статусом, как сам генерал, имеющим свое слово в политике группировки. Пока это было неясно.

Марченко провел его через дверь, затем через темный проход и по узкой захламленной лестнице на следующий этаж. Из-за слабости и болезненного состояния Поляков несколько раз спотыкался, стараясь держаться поближе к своему провожатому. Когда проходили по лабиринту коридоров, он заметил, что молодых татуированных бойцов становилось больше. Они отдавали честь, а сотрудники морга освобождали для них проходы. Марченко не нужно было рассказывать о своем влиянии или преувеличивать размеры своей власти. Поляков мог сам все видеть.

Личный командный центр Марченко был устроен так же, как и его кабинет на Лубянке. Справа на письменном столе находились прямые телефоны для связи со всеми нужными лицами в новой России. Слева стоял шкафчик с дополнительной радиосистемой, служившей, очевидно, для внутреннего общения с руководством банды.

— Но все это представляет для меня лишь частичный интерес, Олег Иванович. — Марченко ухмыльнулся, оглядев самое сердце своей империи.

Впервые Поляков понял то, что раньше было ему неизвестно. У Марченко много лиц. Хамелеон!

— Вам никогда не было стыдно за свое двуличие, Виктор Петрович?

— Удел каждого — рано или поздно быть обманутым, и ты, Олег Иванович, в этом смысле не исключение. Конечно, я генерал и вынужден выполнять свои обязанности. Будет ли в дальнейшем существовать КГБ? Или что-нибудь иное? Или вообще ничего… Я не знаю, и никто не знает. Это все политические игры и проявление авторитаризма под лживым покровом демократии. Заключайте соглашения, разрывайте соглашения — так, как делали старые русские империалисты. Развитие событий после августовского путча и конец Советского Союза так все запутали, что я провожу больше времени здесь, а не в Центре. Здесь я работаю более продуктивно. Я расправляюсь со своими врагами и создаю свою империю на тех развалинах, которые остаются.

Марченко опустился в кресло с высокой спинкой, стоявшее позади стола. Он коснулся трубки стандартного серого телефона, служившего для прямой связи с Председателем и заместителем Председателя. Такие аппараты стояли у каждого высшего офицера Комитета.

— Его мне установили с помощью верных друзей в Центре. Он обеспечивает мне постоянную связь с начальниками на Лубянке. Так что меня в любой момент можно достать. Мы всегда относились к КГБ как к тайному масонскому ордену.[18] Ну, так вот, это наш особый масонский орден внутри другого масонского ордена. Государство в государстве. Петля, созданная Марченко.

Из того, что он уже видел, Поляков сделал вывод, что по своей технической оснащенности организация Марченко соответствовала высшему классу.

— Я бизнесмен, Олег Иванович, и тебе, вероятно, хотелось бы знать, что у меня за бизнес. Я занимаюсь всем, что приносит деньги. — Марченко улыбался. — Чем больше дефицита, тем лучше для меня. Если девочка-подросток хочет зарабатывать хорошие деньги в качестве «ночной бабочки», мои ребята берут ее на работу и присматривают за ней. Продовольствие, холодильники, горючее, запасные части, карточная игра, тайные притоны. Мой бизнес заключается в том, чтобы делать деньги в этой разваливающейся экономике. Девять миллионов москвичей переживают тяжелые времена, скверно и дома, и на улицах, и на предприятиях. Раздаются требования о возвращении порядка и всего коммунистического прошлого. И все это… означает для меня большие доходы.

Генерал вытащил пачку «Мальборо» из кармана прекрасно сидящего двубортного костюма и предложил Полякову. Тот отказался.

— Так что, Олег Иванович, я увидел свет. Я увидел будущее. И оно не в прошлом. В течение многих лет я был коммунистом. Теперь я бизнесмен. Новые деятели новой «свободной» экономики — это такие люди, как я: переродившиеся старые. Единственный путь борьбы с коррупцией — стать самому ее составной частью. И единственный путь уцелеть — опять-таки через коррупцию, через взятку. Они, конечно, были и при коммунизме, но все-таки не играли такой роли. А для так называемого свободного рынка это — основа основ, то, на чем он держится. И поэтому я — за экономическую реформу, за свободный рынок, ибо тут обратная связь — ведь взятки и поборы не только дают, но и берут. Я — даю одним, беру с других. Себе, конечно, не в убыток. Понял, товарищ коммунист?

Поляков молчал.

— Телефонные девочки, уличная торговля, новый частный бизнес, таксомоторные банды, похищение туристов — если там замешаны деньги, я имею свой процент, — воодушевился Марченко. — Когда они не платят, я выбиваю их из бизнеса или убираю с помощью пули. Таково мое представление о свободном рынке: это свобода для меня делать то, что я хочу. Мои ребята находятся всюду. Конечно, мы объясняем каждому бизнесмену, — продолжал он, шагая по своему кабинету. — Платит хорошие деньги — мы защищаем его. Не соглашается, как Игорь Александрович в ресторане «Баку», — мои молодцы могут устроить рейд подобный тому, что ты видел в этом кабаке, или предпринять что-то более индивидуальное… как, например, паяльник, раскаленный утюг или неприятности с семьей. Можно устроить просто избиение. Сломанная рука, разбитая голова или порезанная шея. Ночь или две в больнице. Этого достаточно, чтобы заставить его осознать обстановку. А если нет, то мои эксперты, вроде Барсука, приведут в лес, сунут в руки лопату и предложат копать для себя могилу. Тут бизнесмены обычно ломаются. Это грубое дело, но ведь речь идет о рублях. Более того — о долларах. И кого это заботит? Деньги обеспечивают власть и в нашем городе, и в нашей новой России. Законы принимаются и отмирают, так что мы руководствуемся своими. И не воображайте, что милиция меня остановит. Город платит своим детективам восемнадцать тысяч рублей в месяц. Я оцениваю их труд вдвойне, чтобы все шло путем. Помнишь лейтенанта Титова?

Марченко с удовольствием затянулся сигаретой и улыбнулся во весь рот, полный золотых зубов. Полякову было как-то не по себе. Имя Титова ничего ему не говорило.

— Титов был провозглашен лучшим детективом за прошлый год, — сказал Марченко. — Но он работал и на меня. Он был отменным сборщиком долгов на улицах, пока один из новых демократических мерзавцев не застукал его. Прокурор предъявил обвинение, и лейтенанта отправили в Бутырку. Но Титов все еще мой. Я помогаю и ему, и его семье. Он скоро вернется и опять ко мне, потому что банда — как большая семья. И когда ты в ней, ты ее уже не можешь оставить, разве только ради каменной скамьи там, внизу.

Поляков сидел, потрясенный всем услышанным. С одной стороны, генерал был одним из руководителей операций московского Центра против рэкетиров и вымогателей, имевший поручения и от самого Президента. Именно поэтому Марченко получил санкцию послать Полякова «защитить наши государственные интересы» и положить конец деятельности Раджабова. С другой стороны, генерал являлся руководителем банды и в таком качестве осуществлял свои цели. С ними был связан и его, Полякова, визит в Ташкент. Согласно плану Марченко, Поляков должен был выполнить две задачи — начать подкоп под главного соперника по гангстерской линии и захватить золото — не для русской государственной казны, а для могущественного и спаянного «Братства».

Марченко был махинатором высшего класса. Настоящим гением. Полякову оставалось только восхищаться им.

Глава 19

Они сидели, злобно насупившись, то и дело впиваясь друг в друга глазами. Поляков чувствовал себя мышью в капкане. Он впился пальцами в ручки кресла, чтобы скрыть дрожь.

— Вот мое последнее предложение, товарищ. — Марченко достал кобуру, вынул из нее пистолет. — И если ты не совсем понимаешь, о чем я говорю, разреши обрисовать предложение более доходчивыми словами. Я хочу, чтобы ты стал членом нашего «Братства». После всех унижений, которые ты испытал, ты получишь полную возможность реализовать свои талант и умение наилучшим образом. Работа здесь даст тебе такие деньги, какие отродясь не платили в КГБ, а сейчас ты лишен даже пенсии. Я все тщательно обдумал. И в случае если у тебя остаются хоть какие-либо сомнения, Олег Иванович, то хочу заверить, что положительный ответ резко улучшил бы твои шансы на доброе здоровье в течение самых ближайших месяцев.

Этот ультиматум Марченко затянулся тугой петлей на шее Полякова. Выбора не было.

— Зачем ты меня похитил? Зачем ты все это говоришь?

Поляков спрашивал с достоинством. Он хотел прикрыть и глубину обиды, и унизительный, постыдный страх, и сознание безвыходности положения.

— Откровенно говоря, я доставил тебя сюда насильно потому, что хочу оказать тебе услугу, — ответил Марченко. — Ты мой друг, к тому же коллега. Мы вместе боролись и вместе остались в живых. Я верю тебе и хочу, чтобы ты был здесь, со мной, а не влачил жалкое пенсионерское, уж никак не полковничье существование в рассыпающейся, дискредитировавшей себя организации, которая растеряла и свою гордость, и уважение народа, обретенные в ходе своей замечательной истории.

Поляков сознавал, что Марченко, Зорин, Раджабов его попросту раздавили.

— Итак, ты сам решил мою судьбу? — Поляков цеплялся за подлокотники с такой силой, что костяшки пальцев стали голубыми. Он смотрел на Марченко, все еще надеясь хоть на какой-то намек на раскаяния в сказанных словах. Ничего похожего не последовало. Поляков продолжал: — Значит, Виктор Петрович, ты заманил меня в ресторан «Баку», чтобы в последний раз попытаться вовлечь в свою организацию?

Марченко выпустил дым и пожал плечами, но не останавливал Полякова.

— Ты устроил все так, что операция с раджабовским золотом в Ташкенте в любом случае оказалась бы для тебя выгодной, — продолжал Олег Иванович. — Если я достану золото для тебя, твоя репутация в КГБ еще больше укрепится, а банда снимет хорошие пенки. Если я проваливаюсь там, ты начинаешь трубить о моей профессиональной непригодности и меня увольняют. На этом, видимо, ты и настаивал в ходе заседаний дисциплинарной комиссии с участием Зорина. Правильно я излагаю? Такие у тебя были варианты?

Костяшки пальцев Полякова побелели, стали такими же, как у покойников в нижнем этаже морга. Он теперь наступал на хвост главарю мафии, понимая, что их долговременная дружба уже не является гарантией его, Полякова, безопасности, зато на карту поставлены его принципы.

— У тебя большой талант и большой опыт, Олег Иванович, — Марченко самодовольно улыбнулся, — но нет личного такта и понимания политики. Ты отличный стрелок, террорист и тактик, однако не дипломат и не умеешь вести переговоры. Вот почему ты был уволен и лишился звания полковника, а я по-прежнему генерал КГБ. Такой уж я молодец? Ничуть не бывало, я просто иду нормальным, притом своим путем. Что касается Зорина, то он аппаратчик и принадлежит уже прошлому. Его деньки миновали, и скоро, уверен, именно моя метла на Лубянке выметет его с поста второго заместителя Председателя.

Откуда-то снизу через окна пробился густой вой автомобильной сирены, приближавшейся к моргу.

— Ты должен понять, Олег Иванович, — продолжал Марченко, — никто ничего лишнего обо мне не знает и не догадается спросить, что происходит в государственном морге номер тридцать девять. — Он указал сигаретой в сторону воющей сирены. — Трупы привозят и увозят. А я тем временем строю свою империю без всяких помех и опасений.

Полякова раздражал и пугал самоуверенный тон Марченко.

— А что с Наташей? — Олег Иванович проявлял опасную настойчивость. — Она тоже из твоей команды?

Марченко глубоко затянулся сигаретой «Мальборо» и воткнул окурок в остатки еды на стеклянной тарелке.

— «Братство» поощряет тех, кто хочет оказать содействие организации. Оно также… — Генерал снял с предохранителя «Макаров», вставил обойму, продул ствол и прицелился в самую середину лба Полякова.

Марченко мог и пошутить подобным образом, но Поляков знал, что быть в нем уверенным нельзя.

— Даешь мне слово, Олег Иванович, или нет? — Генерал направил пистолет прямо в переносицу «лучшего друга».

Поляков вспомнил, как выглядел майор Козлов, лежавший на мраморной скамье в морге с единственной пробоиной в голове. Выступил против Марченко и потерпел поражение.

Олег Иванович закрыл глаза. Как бы он ни сопротивлялся, он понимал, что придется соглашаться, выхода нет.

— Ладно, убедил, — сказал он твердо.

Марченко величественно наклонил голову, опустил пистолет, нажал кнопку в центре телефонной панели. Последовал короткий по-военному стук в дверь, возник Барсук. Подвеска с цифрой, означающей число прыжков, закачалась на синем значке парашютиста, когда боевик вытянулся по стойке «смирно», щелкнув каблуками в знак особого уважения к начальнику.

— Познакомься еще раз с Барсуком. Он из числа самых лучших, — сказал Марченко. — Как и все мы, лейтенант был когда-то коммунистом. Теперь у него свои претензии и неоплаченные счета. Он хочет получить деньги, притом большие. Вот здесь мы с ним сошлись. Поэтому и ладим. Я помогаю ему, а он — мне.

Поляков смотрел на черный берет, сложенный пополам и засунутый под погон полувоенной формы Барсука.

— Да, восемь лет службы в частях «Черных беретов», — Марченко, видимо, перехватил взгляд Полякова. — Большей частью в странах Балтики. Дважды сбрасывался с парашютом в Нагорном Карабахе для рукопашной схватки на армянской стороне против азербайджанцев. Этот человек — истинный профессионал. Принимал участие в нападении на Министерство внутренних дел в Риге в начале девяностых годов. Лично руководил группой, ворвавшейся в здание, где засели перебежчики из латвийской службы безопасности. Это была секретная провокационная операция КГБ. Барсук находился там, помогал. Не так ли, товарищ? Он обеспечивал ложные показания, касающиеся гражданских лиц, обнаруженных мертвыми в телевизионной башне. Он придал телам такой вид, будто люди погибли в результате несчастного случая на дороге, а не в ходе перестрелки. Как видишь, это храбрый и находчивый товарищ. — Марченко похлопал офицера по широким плечам. — Барсук поистине великолепен, не правда ли? Выполняет все, что ему приказывают. И к тому же у него русское сердце. Мы уничтожим этих ренегатов-националистов, верно, товарищ?

Барсук кивнул отчасти в знак повиновения, а также из-за того, что был смущен и обрадован столь лестным и пространным отзывом генерала.

— Но обретя независимость, они объявили «Черные береты» вне закона. Предпринимались вооруженные нападения на их базы, в них стреляли и грозили судом Линча. Затем их выжили с баз в Вильнюсе и со всей территории Прибалтики в Россию. Запихнули хороших преданных солдат, таких, как Барсук, в самолеты и отправили в неизвестном направлении. Разве так относятся к воинам, которые выполнили свой высший долг? Именно поэтому отличные ребята вроде Барсука рвутся получить свое по счетам. Такой человек, как он, заслуживает уважения. Ему не нравится ходить безработным. Он остается преданным до конца. Правда, пока ему платят. Но ведь так и должно быть, лейтенант, верно? А я плачу хорошо, ведь правда, лейтенант?

Барсук снова кивнул, облизнул губы и слегка улыбнулся.

— Полковник госбезопасности Олег Иванович Поляков присоединился к «Братству» на самом высоком уровне. — Теперь Марченко обращался уже к Барсуку. — Я хочу, чтобы его немедленно ознакомили с нашими целями, методами. Хочу, чтобы наш новый заслуженный товарищ участвовал с вами в ближайшей операции.

— Когда это будет? — спросил Поляков.

— Сегодня, — ответил Марченко. — Барсук, вы все должны оказать уважение полковнику Полякову и достойно послужить ему. Он — большое приобретение для нашей организации.

Марченко подал знак обоим покинуть кабинет. Но Поляков задержался. Он видел в ресторане, как работал Барсук. Лейтенант казался психопатом, и перспектива постоянно работать с ним не улыбалась Олегу Ивановичу.

— Ты сказал Барсуку, что я присоединился к организации на самом высоком уровне, Виктор Петрович. Я полагаю, что «высший уровень» означает быть рядом с тобой. Я правильно понял?

Марченко не понравилось, что «новобранец» диктует свои условия. Но своего неудовольствия не проявил.

— Я именно это и имею в виду, Олег Иванович. И это означает, что ты в организации будешь вторым номером. Если угодно — моим заместителем.

Это решение устраивало Полякова. Но внезапное возвышение только усилило его озабоченность в отношении Барсука и того бандитского мира, к которому теперь полковник примкнул так неожиданно для себя. Однако серьезный разговор он будет вести, лишь ознакомившись с обстановкой, с людьми.

В темном коридоре Полякова мгновенно замутило от запаха формальдегида, но он пересилил себя.

Барсук ждал нового начальника. Он посмотрел на часы и повернулся к полковнику.

— Если не возражаете, я хотел бы назначить нашу встречу через час.

— Встречу? Какую? С какой целью? — Поляков хотел все знать заранее.

— Я получил приказ от товарища генерала, вы должны сами решить, что будете делать.

Поляков на мгновение закрыл глаза. Был час пополуночи. Он очень устал, и ему не хотелось вступать в споры с Барсуком. Он вспоминал о недоеденных в ресторане блюдах. И вдруг затосковал по Наташе, захотел быть с ней, хоть в кабаке, хоть на улице, хоть в постели. Вместо этого ему предстояло утешиться жестянкой бобов, куском черствого хлеба и оставшимися в банке солеными грибами из буфета для сотрудников морга.

Глава 20

У подъезда патологоанатомического отделения — так официально именовался морг — стоял с включенным мотором джип. Шофер спал, и струя выхлопного газа сгущалась в дымное облако при температуре воздуха, доходившей до минус двадцати. Барсук открыл заднюю дверцу, предложил Полякову войти и сам сел рядом.

— Мы отправляемся на запад, товарищ.

Барсук отдал приказ шоферу. Говорок его явно свидетельствовал о деревенском происхождении лейтенанта.

— Поезжай по Краснопресненской, затем мимо Белого дома и через мост на Кутузовский. Дополнительные инструкции получишь, когда подъедем ближе к месту назначения.

«ГАЗ» пробуксовывал на льду и смерзшемся снегу. Только когда машина выехала на пустынную, мощенную булыжником улицу 1905 года и пересекла трамвайную колею, Поляков, оглядев местность, смог определить, где находился морг номер 39. Они проезжали через обычное городское смешение мрачных фабрик и уныло однообразных жилых кварталов к западу от центра Москвы, километрах в трех от Садового кольца и примерно в пяти от Кремля.

Столица замерла. Джип продолжал пробираться по грязному шоссе и затем по широкому бульвару.

— Сколько человек вы убили за время своей службы, товарищ полковник? — Барсук пробудил Полякова от дремоты. Вопрос застиг его врасплох и прозвучал бестактно.

— Сколько? Надо подумать. В общем-то много, их следовало бы выстроить в алфавитном порядке, — пошутил Поляков. Он потер глаза и проморгался. — Тридцать, может быть, сорок.

Барсук что-то промычал в ответ. Такое скромное число не произвело на него впечатления.

Поляков подумал, что убийства — главная цель жизни Барсука. Даже у старого профессионального террориста, каким был Поляков, не отмечалось такой патологической любви к оружию, как у лейтенанта.

Джип мчался на запад. Шофер был уверен, что липовые спецэмблемы на бортах машины позволят проскочить мимо всевластных постов ГАИ, которые были больше заинтересованы в том, чтобы штрафовать водителей и выколачивать из них доллары или на худой конец рублишки, чем следить за соблюдением правил дорожного движения.

— Когда подъедем к внешней кольцевой трассе, двигай дальше, — сказал Барсук шоферу.

К часу тридцати после Кутузовского проспекта и улицы маршала Гречко началось Можайское шоссе. Вместо темных в ночи жилых кварталов Кунцева потянулись глухие сейчас березовые леса. Они шли вдоль дороги до самого Минска.

Мотор взревел, когда тяжелый армейский башмак шофера нажал до самого отказа на акселератор. Стрелка на спидометре остановилась на цифре 80. Несмотря на нетерпеливое посматривание лейтенанта на часы, джип больше не мог сейчас выдать. Мотор был рассчитан на потребности армии, на поездки по пересеченной сельской местности, а не по гладкому асфальтовому шоссе, начинавшемуся в Москве и завершавшемуся через 1800 километров у границы с Польшей.

В час пятьдесят пять Барсук приказал замедлить ход. Они находились в пятидесяти километрах от Москвы, вдалеке от окончания взлетной дорожки Внуковского аэропорта. Лишь несколько огоньков, горящих в окнах крестьянских домов и немногочисленных под Москвой избушек, служили для них ориентирами. Миновали большой голубой транспарант, оповещавший, что впереди город Голицыно. Затем проехали мимо закрытой бензоколонки. Через несколько сотен метров Барсук велел повернуть в обратном направлении, и они подъехали к колонне грузовиков, стоявших с включенными моторами и горящими фарами.

— Это одно из важнейших мероприятий, проводимых «Братством», полковник, — проинформировал Барсук. — Мы хотим наполнить прилавки продуктами, но по нашей цене, а не по абсурдно низким государственным.

Полякову нравилось, что его снова называют полковником, но ему было чем-то неприятно присутствие этого непредсказуемого Барсука. Оба вышли на плотно спрессованный лед, сверкавший в свете автомобильных фар. Через несколько шагов их остановили двое боевиков в маскировочной форме, с лицами, закутанными в башлыки, с висящими на груди и готовыми к действию автоматами. Ослепленные светом передних фар джипа, боевики не узнали своего лейтенанта.

— «Братство», — раздраженно пробормотал Барсук.

Их тотчас пропустили.

Неподалеку на шоссе стояли еще двое вооруженных людей, одетых в плотную зимнюю форму, какую носят сотрудники ГАИ. Каждый держал белый регулировочный жезл. Они похлопывали ими по груди, чтобы хоть немного согреться.

Через определенные промежутки подъезжал очередной грузовик, направлявшийся на восток, в сторону Москвы. Каждый выполнял задание по доставке продовольствия из пригородных совхозов к государственным магазинам столицы. Люди из «Братства» поступали со всеми одинаково — будь то четырехскатный «ЗИЛ» или же сорокатонный, с десятью колесами, гигант для перевозки сельскохозяйственных грузов. Каждого останавливали и направляли на близлежащую парковочную зону. Там водителям вручали толстые пачки банкнот, и крестьяне перегружали содержимое своих машин в кузова автомобилей Марченко.

— Это, конечно, бандитизм и воровство, — признался Барсук Полякову, — но доходы хорошие, и поэтому мы не брезгуем. В деревнях крестьяне воруют коров и лошадей и продают их на мясо. Здесь мы это мясо воруем у тех, кто пытается нажиться на нем в Москве. И что здесь плохого? Как видите, мы делаем здесь то, что не под силу государству. Организуем нормальное распределение продовольствия и доходов и получаем при этом хорошую прибыль.

Поляков всегда полагал, что Марченко и его Управление в КГБ стремились покончить с высокоорганизованной криминальной системой. До нынешней ночи, по крайней мере. Только теперь, в этот зверский мороз на лесной поляне близ столицы, Олегу Ивановичу стало ясно, почему возглавляемое Марченко отделение по борьбе с преступностью оказалось столь малоэффективно в выявлении воровства и причин исчезновения больших партий продовольствия. Утверждения генерала о существовании банд, к которым «невозможно подступиться», и «проблем столь сложных, что нельзя быстро добиться ощутимых результатов», служили только ширмой для прикрытия преступной деятельности «Братства». И ни один начальник с Лубянки не спорил вслух, вдруг и в самом деле Марченко виднее, фактов против него нет, излагает убедительно; попробуй возражать — тебя же и обвинят в клевете и склоке. Можно было также предположить, что Марченко купил тех высших чинов в Центре, которые могли бы доставить ему неприятности.

Барсук болтался среди грузовиков, окутанных выхлопными газами, как деловитый мастер, и не был сейчас похож на боевика из состава «Черных беретов», скорее смахивал на диспетчера.

— Все стараются не замечать нашей деятельности, товарищ полковник, ведь закон против нас бессилен, и еще потому, что слишком опасно соваться в наши дела. Кто в наши дни уважает закон? Россия? Другие новые республики, появившиеся рядом с нами? Единственно существенное и четко организованное занятие сейчас — бандитизм.

Барсук похлопывал руками в кожаных перчатках с чувством самодовольства. Он и Поляков быстро обходили запруженную двумя дюжинами грузовиков парковочную площадку.

— Мы платим гаишникам, чтобы они не патрулировали этот участок. Мы платим водителям грузовиков по двести пятьдесят тысяч за каждый груз. Это больше их годовой зарплаты, и всего за одну ночь. Мы имеем гарантию, что ни один шофер не скажет «нет», когда машем ему, чтобы остановился. И он врет достаточно убедительно о таинственных обстоятельствах, при которых продукты, которые он вез, просто «исчезли». Каждый знает правду, но ни у кого не хватает смелости показать на нас.

Поляков стоял у высокой дверцы ржавеющего «КамАЗа» с крытым верхом, в то время как трое здоровых парней перетаскивали туши говядины и свинины в другой грузовик, стоявший рядом. Неподалеку еще двое мужиков перекидывали ящики с сосисками из одной машины в другую.

— Как можете судить, деньги сами за себя говорят, товарищ полковник. Вы никогда не увидите, чтобы люди на государственных предприятиях работали так споро и с таким напряжением.

Пар, поднимавшийся от их разгоряченных тел сквозь теплые фуфайки, и надсадное кряхтенье подтверждали наглядно слова Барсука.

— Их начальники в совхозах и в государственных магазинах знают, что происходит, но не останавливают никого. Это потому, что генерал всех заверил, и работников в магазине, и заведующих складами — они получат свою долю продовольствия через заднюю дверь. Это не так уж много, но достаточно, чтобы они держали язык за зубами.

Поляков имел представление о масштабах воровства в пищевой промышленности. Но, замерзая здесь на шоссе М-Т, когда метель выла во всю мочь, он все же усматривал во всем, что говорил Барсук, большое противоречие.

— Что же тогда делает Отдел по борьбе с организованной преступностью при городском совете или в Министерстве внутренних дел? — настаивал Поляков. Он не мог избавиться от мышления, которое обрел в рядах КГБ, и все еще уважал закон. — Я уверен, что их расследования представляют опасность для такого рода операций.

— Что? Эти мерзавцы? — буркнул в ответ Барсук. — Генерал на короткой ноге с ними со всеми. Он вертит этими людьми как хочет — теми, кто должен был бы за подобными делами следить. Вы говорите о Совете, о Министерстве внутренних дел, о милиции. Да их это не интересует, ведь мафия работает на всех уровнях. Они все едят из рук «Братства». И всякий, кто встанет у нее на пути… — Барсук сделал жест, будто стрелял из пистолета.

Вот этот последний монолог Полякова не удивил. Он знал, что московская жизнь теперь — сплошная анархия. Любой политический деятель, какой бы властью или авторитетом он ни обладал, не в силах поставить под контроль разгул коррупции. Это в крови и у власти и у мафии, это неотъемлемая часть их жизни, как водка или сосиски.

Было три утра. Поляков видел, как один водитель сельского грузовика, сидя в кабине, пересчитывал только что полученные рубли. Другой стоял на подножке машины, нервно переминаясь с ноги на ногу и швыряя окурки на капот, ожидая, когда парень начнет перегрузку.

Первый ружейный залп прозвучал как выхлоп мотора. Огонь велся из автоматов непрерывно, затем взорвались три дымовые шашки, вызвавшие панику. Пули со скрежетом отскакивали от металлических частей автомашин. Затем три шины, пробитые пулями, с шипением выпустили воздух. Две дюжины шоферов как ошпаренные выскочили из кабин и попадали пластом на землю. Барсук шмыгнул под грузовик и затащил туда Полякова.

— Откуда стреляют?

Лейтенант вглядывался в темноту, тщательно просматривая кромку серебряных березовых стволов на другой стороне шоссе в надежде заметить какое-либо движение. Но вспышки огня прекратились. Грохот пальбы в лесу сменила тишина.

— Погасить все фары! — прокричал Барсук.

Потребовалось некоторое время, чтобы заставить шоферов забраться в кабины, они боялись покинуть свои укрытия.

Постепенно контуры лесных зарослей сделались невидимыми. Лишь у двух машин фары оставались включенными. Четырьмя выстрелами Барсук погасил и их.

Поляков присел позади автомобильного колеса высотой в его рост. Болели раны, полученные в Узбекистане, он чувствовал общую слабость из-за долгих напряженных часов предыдущей ночи, когда разыгрывались неожиданные и чрезвычайные события, начавшиеся в ресторане с Наташей и затем дальше в морге.

Его радовал острый кисловатый запах порохового дыма, щекотавший ноздри. Он снова оказался в центре событий, ради которых и проходил тренировку в КГБ. Это он любил, и он заставил себя преодолеть и физическую боль, и душевную нескладицу.

Он заметил, что Барсук делает знаки двигаться вперед сначала одному боевику, потом второму и третьему. Те по-пластунски поползли к шоссе, держа в руках автоматы. Маскировочные комбинезоны скрипели по ледяному покрову. Затем боевики отодвинулись подальше друг от друга, чтобы уменьшить риск попадания, и 180 остановились у кромки обочины, там, где кончался лед.

Барсук и Поляков осторожно выглядывали из-за колес с разных сторон. Полковник — участник многочисленных боевых операций КГБ — был предельно собран и пытался спокойно определить и местоположение, и число нападавших. В противоположность ему Барсук — крестьянский парень, воспитанный в традициях обычной армейской службы, — суетился, проявлял несдержанность, это свидетельствовало о том, что к такого рода предприятиям, как теперь, он не был толком подготовлен.

Но в конце концов, это не была заранее спланированная задача «Черных беретов», имевших четкую и определенную направленность. Здесь кем-то была устроена засада, чего «Братство» никак не ожидало…

Барсук перестал вглядываться в темноту, вытер пот, струившийся из-под ушанки, стал нервно жевать табак, разминая грузинские крепкие сигареты, купленные на черном рынке. Как добропорядочный боец частей «Черных беретов», он выдержал бы фронтальное нападение противника даже при шквальном огне, но здесь, в застывшем от мороза лесу, он встретил и выстрелы из засады, и вдруг наступившую загадочную тишину. Это выходило за рамки привычного лейтенанту.

Приближался грузовик, мчавшийся в направлении Москвы. С другой стороны засветились огни легковой машины или микроавтобуса. Машины не остановились. За ними последовал медлительный местный автобус и снегоуборочная. Они тоже спокойно проехали мимо, не ведая о том, какая драма разыгралась здесь в чернильной темноте.

Если бы дело происходило несколькими месяцами раньше, такая перестрелка привела бы к немедленному вмешательству со стороны милиции или вооруженного армейского патруля Таманской моторизованной дивизии, расквартированной неподалеку в лесу. Но теперь обстановка стала совершенно иной. Потенциально она была чревата полной неразберихой, анархией и даже какой-то неназванной, неопределимой мерзостью — как и все то, что происходило в Грузии, Нагорном Карабахе, Афганистане и в бывшей Югославии.

— Мы должны выбить нападавших из леса, — спокойно сказал Поляков. — Мы обязаны выяснить, кто скрывается за теми деревьями через дорогу. Если не сделаем этого, просидим в ловушке, под прицелом, до самого рассвета, да еще при таком морозе. И, что хуже всего, вокруг нас — все доказательства нашей, увы, не весьма благовидной деятельности.

Ничего лучшего Барсук предложить не мог.

— Вы собираетесь палить с места наугад? С этой незащищенной позиции?

— Я предлагаю открыть огонь с этой позиции, но не куда придется, а куда нужно. Прикинув хотя бы приблизительно, где они могут прятаться.

Где-то в облаках над ними «Ильюшин» или «Туполев» проревел, набирая высоту. Барсук свистнул, чтобы привлечь внимание бойца, расположившегося впереди. Он не осмеливался подобраться к нему, опасаясь, как бы его не заметил какой-нибудь стрелок, спрятавшийся в лесу и имевший прибор ночного видения.

— Сколько обойм у тебя? — громким полушепотом прохрипел Барсук в просвет между грузовиками.

— Шесть кассет, — послышалось из чернильной темноты со стороны шоссе.

— А у других товарищей? Сколько у них?

— Примерно по столько же.

— Я хочу, чтобы вы пальнули очередями, по двадцать секунд каждый. Ты первый, затем Владимир и потом Сергей. Каждый раз делайте перерыв, чтобы посмотреть, чем ответят и откуда. Стрелять по моей команде.

— А по какой цели? — спросил один из боевиков.

— А ты что, можешь их увидеть? — крикнул Барсук с раздражением. — Просто пальни в их сторону, я же ясно сказал.

Лейтенант понимал, что его авторитет как командира и бойца сейчас подвергается испытанию. Три часа назад он стоял в морге перед Марченко, который представил его Полякову как «одного из лучших». Теперь надлежало оправдать похвалу.

Поляков внимательно наблюдал за ним. До сих пор на Олега Ивановича не произвели благоприятного впечатления ни характер Барсука, ни его импульсивные действия.

— Улучи момент, Миша. Но не теряй время, — Барсук отдал команду первому боевику, затем снова спрятался за колесо грузовика и стал ждать.

Сотрудники КГБ не испытывали никакого уважения к «Черным беретам» в основном из-за соперничества. Центр считал, что это первоклассное головорезы, которых ошибочно оснастили первоклассным оружием и дали право использовать его, когда тем вздумается. В КГБ всегда существовало мнение, что «Черные береты» не обладают ни оперативным мышлением, ни достаточной хитростью, чтобы применять их в своей повседневной работе.

Первая очередь «АК-47» прорезала тишину березового леса. Последние выстрелы отозвались коротким эхом, но толстый слой снега мгновенно заглушил этот шум. Барсук ждал. Также и Поляков. Ответного огня не последовало, слышен был лишь монотонный рокот двадцати дизельных моторов, дым от которых медленно заполнял парковочную площадку.

— Второй начинай!

Барсук отдал приказание, испытывая лишь желание снять напряженность и хоть что-то делать, не особо надеясь на успех операции против невидимого врага.

Двадцать секунд спустя лес снова наполнился тишиной.

Был ли там действительно противник? Поляков недоумевал. Он посмотрел на Барсука. Но тот чувствовал себя не в своей тарелке и отвернулся.

— Сергей, давай третий!

Третий лежал справа, около шасси грузовика. На этот раз гильзы, вылетавшие из автомата, звякали словно колокольчики, когда ударяли по брюху грузовика. Все еще раздавался шум автомобильных моторов и чавканье Барсука, снова принявшегося жевать табак. Но со стороны леса не доносилось решительно никаких звуков, будто там никого не было. Может быть, там отсиживались бандиты, которые подняли стрельбу по ошибке и теперь это поняли? Возможно, любители поживиться: авось им само что-то попадет в руки — туристские автобусы, грузы западной помощи, машины, доставляющие в Москву багаж уезжающих из Прибалтики? Или, может, это была соперничающая банда из той мафии, что предприняла ответную операцию против «Братства»?

Барсуку предстояло рискнуть.

— Начинайте атаку! — крикнул он решительно, хотя решительность его не имела под собой никаких оснований, все это было похоже на авантюру: атаковать неизвестно кого, в каком числе и направлении.

Трое боевиков поднялись, опираясь на автоматы и стараясь не поскользнуться на льду. Двое в форме милиционеров выползли засыпанные снегом из канавы, где нашли укрытие. Включил фары один водитель, затем второй, третий, другие последовали их примеру. Но сквозь дымную завесу выхлопных газов Поляков увидел, что в нескольких грузовиках не произошло никакого движения. Он встал и осторожно пошел вперед, все еще недоумевая по поводу ничего не давшего обстрела противоположной стороны. Только теперь Поляков обнаружил жертвы. Один водитель сидел в кабине с перерезанным горлом. Кровь застыла на спинке сиденья. В остекленевших глазах, устремленных на ветровое стекло, отразился ужас. Поляков быстро двинулся к следующей машине, затем к третьей, к четвертой. Во всех он обнаружил ту же картину. Мертвые водители, и у каждого на коленях тюбетейка. Золотая и серебряная вышивка тускло сверкала в отраженном свете.

Подобное Барсук увидел еще в трех машинах. Там тоже лежали тюбетейки. Поляков хотел посмотреть, не осталось ли около машин каких-либо следов или других улик. Но ничего не смог обнаружить под свежевыпавшим снегом. Потрясенный и озадаченный, Барсук присоединился к Полякову. Он нервно теребил пальцами тюбетейку.

— Что же это такое? — волнуясь, спросил он.

— Все ясно, такая вот красивая шапочка, — ответил задумчиво Поляков, — головной убор узбеков.

Поляков понимал, что означали здесь тюбетейки, но не хотел говорить об этом.

— Глотки перерезаны, и в каждой кабине эти миски. Вы понимаете, что все это значит, товарищ Поляков?

Каждая тюбетейка напоминала Полякову о Сукрате, маленьком шпионе с характерным шрамом. Он проник в раджабовскую шайку в Ташкенте, а потом вновь оказался рядом, когда Полякова схватили в Хиве и доставили в обиталище соперничающей банды. В раджабовской банде непременно должен был находиться шпион. Теперь стало очевидно, что информатор был и внутри «Братства». Он доставлял узбекской мафии сведения об операциях Марченко.

Тень Раджабова постоянно сопровождала Полякова после той схватки в Хиве и попыток узбекского «крестного отца» отомстить генералу КГБ за предпринятые против него операции. Но до этого момента здесь, в березовом лесу около Голицыно, Полякову казалось, что схватка между Раджабовым и Марченко вписывается лишь в рамки проводимой официально кампании по борьбе с крупными преступными организациями и попытками ликвидировать коррупцию. Но теперь тот эпизод с засадой и вдобавок только что обнаруженные тюбетейки служили лишь подтверждением того, о чем Поляков уже догадался: его поездка в Ташкент с целью компрометации Раджабова и борьбы с влиянием узбекской мафии только формально имела отношение к КГБ. В действительности же Марченко стремился к осуществлению собственных планов и укреплению власти «Братства».

— Говорят ли вам, товарищ полковник, о чем-нибудь эти тюбетейки? — назойливо допрашивал Барсук.

— Нет, ничего, — соврал Поляков. Он отвернулся, показывая, что не хочет продолжать разговор. — Ты и еще другие оставайтесь здесь и уберите тела до того, как нагрянет милиция, — вскоре приказал он Барсуку. — Обеспечьте, как и планировалось, доставку всего продовольствия тем, кто обычно занимается сбытом на свободном рынке в Москве.

Поляков махнул рукой в сторону мрачной груды лежавших тел. Вокруг валялись стреляные гильзы. Олег Иванович ткнул Барсука в грудь:

— Разреши предупредить тебя, товарищ. Эти убийства еще ничто по сравнению с тем, с чем придется, по моему мнению, столкнуться теперь «Братству». Вы должны реагировать спокойно, уверенно и все тщательно продумывать. Это не Прибалтика и не Нагорный Карабах. Мне попадались мерзавцы, творящие подобные дела. Мы должны всегда опережать их и морально и физически. Должны постоянно выигрывать. — Поляков влез в джип. — Угроза нависла и над тобой, Барсук, и надо мной, и над всеми, кто работает там, в морге.

Ни тюбетейки, ни характерный прием убийства для Барсука ничего не значили. О каких «мерзавцах» говорил Поляков? Лейтенанту хотелось спросить, но он понимал, что не следует демонстрировать неосведомленность с такой поспешностью, ведь он только что познакомился со своим новым командиром.

Поляков захлопнул дверцу, разбудил водителя и приказал ехать в Москву. Затем откинулся на спинку сиденья и с облегчением закрыл глаза.

«Газик» спешил на восток по промерзшему шоссе, а Полякову виделась грузная фигура Раджабова, сидящего в айване на террасе с видом на Ташкент и запихивающего в рот куски шашлыка. Узбекский лох, по-видимому, разработал эту успешную операцию против Марченко, сидя на своей даче в предгорьях Тянь-Шаня.

Но являлся ли успех Раджабова его победой? Или же это была просто очередная неприятность для «Братства»? Поляков начал размышлять о вероятных планах Марченко по отмщению узбекам.

Глава 21

Было без четверти пять, когда «газик», оставляя следы на только что выпавшем утреннем снегу, въехал во двор морга. Коридоры и помещения внутри были пустынны. Пожилой сторож у двери храпел, а два боевика, охранявшие вход в особо секретные закоулки владений Марченко, безмятежно спали на стульях, держа на коленях «АК-47».

Это были веснушчатые молодые парни с короткой стрижкой, оставшейся от времен их службы в армии. От них несло винным перегаром. Походили они на новобранцев, крестьянских ребят или шпанистых обитателей Подмосковья, хотя им, вероятно, довелось видеть и смерть, и жестокие схватки в прежних балтийских республиках или Нагорном Карабахе. Теперь они возвратились к гражданской жизни, уверенные в том, что стали настоящими мужчинами. В действительности же все, что они обрели, был вкус к убийствам и дракам и мощный запас озлобленности. Они уже поняли, что заботиться о них некому. Развалившийся, мятущийся мир посткоммунистической эпохи за пределами их казарм не мог им ничего предложить. Для них в нем не было места. Они оказались в банде.

Несмотря на полномочия, предоставленные ему Марченко, Олег Иванович знал, что действовать нужно осторожно. Он не должен провоцировать этих юнцов на поспешные необдуманные действия. За время своей короткой армейской жизни их идеалами являлись Рембо, Шварценегер и Брюс Ли. Поляков тихонько прошел назад метров десять. Затем, чтобы разбудить охрану и привлечь к себе внимание, вернулся и, громко топая, направился к моргу.

Один охранник зашевелился, другой окончательно проснулся. Оба смотрели сонными глазами на человека, которого никогда раньше не видели. С перепугу они подхватили автоматы и инстинктивно взяли прицел. Поляков стянул с головы ушанку и стоял, расставив ноги и смотря в упор на охранников.

— Я пришел, чтобы встретиться с генералом, — решительно заявил он.

Оба охранника вскочили.

— А вы кто, товарищ? — Марченко лишь несколькими часами раньше определил полномочия Полякова, но разумеется, даже не подумал известить об этом младших чинов в «Братстве».

— Я полковник Поляков Олег Иванович. Разрешите пройти?

Двое переминались с ноги на ногу.

— Нам не сообщили, что вы прибудете, — произнес тот, что повыше, и посмотрел на часы. — Нам приказано никого не пускать, товарищ. Так что нет смысла добиваться. Генерал уехал четыре часа назад.

— В таком случае скажите, как с ним связаться, товарищи. У меня к нему срочное дело, — настаивал Поляков.

Несмотря на твердый тон и военную выправку, солдаты ему не поверили. Этим юным парням вдолбили, что необходимо подчиняться приказам, а самим не проявлять инициативы.

— Тогда дайте мне номер телефона или адрес, товарищи. У меня очень срочное дело… — Растерянность в глазах солдат сменилась решимостью, под маскировочными комбинезонами заиграли тугие мускулы, руки крепче сжали автоматы.

— У нас, как видите, оружие. Нам приказано пускать его в ход. За это нам платят.

— Возможно, мне следует вам объяснить четко и ясно, кто я такой. Я полковник Олег Иванович Поляков, ваш новый командир, заместитель генерала Марченко.

— Ваше удостоверение, — потребовал один из них.

У Полякова документа не было. Боец, тот, что повыше, приставил автомат к его груди.

— Пожалуйста, уходите. Если вы действительно наш командир, у вас должны быть соответствующие доказательства.

Молодые люди были, конечно, правы. Не вступая в дальнейшие разговоры, Поляков повернулся и зашагал по коридору мимо пустых носилок и гробов. Джип ждал его.

— Поезжай вперед и найди мне телефонную будку, — велел Поляков.

Через пять минут машина остановилась около высотного здания сталинских времен на площади Восстания. Здесь при разных коммунистических правителях обитали в условиях полной секретности в шикарных апартаментах наиболее видные ученые и авиастроители. Поляков нашел кабину с работающим телефоном. Он решил рискнуть и набрал номер, который прочно врезался в память, хотя пользоваться им было разрешено лишь в особо важных обстоятельствах.

Телефон в московском Центре прозвенел дважды, прежде чем офицер взял трубку.

— Центр…

Номер был засекречен, и оператору в голову не могло прийти, что им воспользуется обычный гражданин. Его знали только офицеры КГБ рангом не ниже майора. Даже теперь, когда времена изменились и КГБ обнародовал многие телефоны для открытого пользования, об этом номере по-прежнему знали немногие.

— Пожалуйста, соедините меня с товарищем генералом Виктором Петровичем Марченко, где бы он ни находился. Срочно.

Марченко продолжал оставаться высокопоставленным деятелем КГБ, и Олег Иванович полагал, что в КГБ не догадывались о его двойной жизни.

— Одну минуту, товарищ. — Оператор даже не спросил, кто звонит.

После короткой паузы мягкий женский голос отозвался в трубке.

— Да? — Это был заспанный голос Тани, жены Марченко.

— Мне нужно поговорить с Виктором Петровичем. Это Олег.

— Виктор только что заснул, — сонно ответила Таня. — Я разбужу. Сейчас подойдет.

Поляков слышал электронные помехи на линии, и это подтвердило его догадку, что Марченко на даче. Он слышал, как Таня сказала ему, что на линии Центр.

— Да? — Марченко проворчал недовольным голосом, типичным для сотрудника КГБ.

Поляков шагал по тонкому льду. Только сейчас до него дошло — и слишком поздно, — ведь кто-то в Центре мог в конце концов заподозрить, что Марченко принимает участие в деятельности мафиозных структур. Только сейчас Поляков подумал, что телефон Марченко, возможно, прослушивается.

— Да? — На этот раз голос Марченко звучал еще более сердито.

Поляков понимал, что раздражительность генерала объясняется его неосведомленностью.

— Это Олег… Олег. — Поляков чуть было не назвал свое полное имя, но вовремя спохватился.

— Мы должны встретиться. Немедленно. Право же, дело не терпит отлагательств.

Последовало молчание. Марченко быстро соображал.

— Ты на колесах?

— Да, со мной джип, — подтвердил Поляков.

— Скажи шоферу, чтобы отвез тебя к «Сковороде».

Поляков ушам своим не поверил. Он смешался, но был заинтригован.

— Через час я буду там. Давай в полшестого, — сказал Марченко.

Поляков повесил трубку. Он сделал глубокий вдох и посмотрел на снегоуборочные машины.

Глава 22

Название «Сковорода» скорее подходило к закусочной, чем к тайному убежищу «Братства». Час спустя джип свернул на пустырь у сортировочной станции железной дороги, рядом с фабрикой мороженого. Это было далеко от центра города, возле шоссе, ведущего в Волгоград.

Шофер припарковал свой «газик» около сторожки железнодорожного обходчика и провел Полякова мимо пустынных пакгаузов и складов. Колючий ветер крутился по двору, взметая снежную пыль и осколки сосулек, падающих длинными острыми копьями с водосточных желобов и труб. Поляков пересек железнодорожные колеи, затем повернул к югу и заковылял по шпалам вдоль состава пустых вагонов для перевозки скота. Ветер гонял клочья грязной соломы. Из нечищеных товарных пульманов доносилось зловоние навоза. Единственно, что нарушало безмолвие, — это шарканье полковничьих башмаков и армейских ботинок водителя.

Олег Иванович почуял сперва сладковатый аромат сосновых бревен. Затем увидел свет, проникающий сквозь щель в занавеске маленького наблюдательного окошка. Шофер деликатно попрощался.

Через несколько шагов Поляков оказался у лесенки, приставленной к металлической дверце на высоте двух метров. Чья-то рука раскрыла похожее на иллюминатор окошко посередине вагона.

— Кто там?

Лица говорившего не было видно.

— Поляков. Олег Поляков к генералу.

Над его головой распахнулась дверь. Олег Иванович сразу понял, почему Марченко называл вагон «Сковородой». Полковника обдало жаром, запахло чем-то кислым, винными парами и потом. Ни капли свежего воздуха. Плотная фигура Марченко показалась в двери. Башмаки находились на уровне глаз Полякова.

— Олег Иванович! Входи, товарищ, будь моим гостем. — Марченко протянул руку и втащил Полякова на ступеньки.

— Это, конечно, не Кремль, — сказал Марченко, — но здесь мы в полной безопасности, и я позаботился о том, чтобы нам никто не мешал.

Вагон представлял собой что-то вроде удобного прибежища, где железнодорожные охранники, контролеры, инженеры жили месяцами, когда блуждали взад и вперед от сортировочной станции в Молдове до какой-нибудь железнодорожной ветки на Урале, затем через просторы Сибири к Владивостоку и после обратно на сортировку на Украине. Жилое пространство освещалось керосиновой лампой и было скудно обставлено — лишь узкая грязная скамья-кровать у одной стены.

— Чаю или чего-нибудь покрепче? Коньяк? Водка? — Марченко вновь говорил как старый друг Полякова, а не всесильный вождь преступной мафии.

Поляков пригнувшись сел около небольшой железной печурки, повесил на крючки железной дымовой трубы мокрые перчатки и грел руки.

— Хотелось бы чаю с коньяком, — ответил Поляков. После бессонной ночи и долгого пребывания на холоде голос его дрожал. Марченко нацедил из самовара кипятку в стакан, насыпал туда чай.

— Сколько коньяку?

— Побольше. Мне это сейчас просто необходимо, — сказал Поляков, щелкнув себя по горлу указательным пальцем, — я буквально разваливаюсь на части.

Марченко достал из кармана пальто батон хлеба, копченое мясо из Таниного холодильника. При виде еды Поляков несколько оживился. После того злосчастного ужина в «Баку» он так ничего и не ел.

— Итак, Олег Иванович, что же у тебя за срочное дело? — спросил Марченко. Галантный хозяин превратился в рассерженного начальника, которого разбудили среди ночи. — Как это ты рискнул воспользоваться секретной связью Центра, чтобы добраться до меня?

Полковник был слишком измотан, чтобы говорить приятные вещи.

— Я участвовал в операции с продовольствием на Минском шоссе в Голицыне.

Марченко кивнул головой. Он был в курсе дела.

— Мы попали в засаду. В нас стреляли из березового леса через дорогу.

Поначалу генерал не выказал удивления. Поляков прижал теплый стакан к щеке.

— Это странно, Виктор Петрович. Полагаю, боевики вели огонь из автоматов «АК-47». Залп за залпом. Пришлось лечь на землю. А потом все стихло. Мы открыли огонь, но ответа не последовало. — Поляков отпил коньяка с чаем, поморщился, затем сердито пнул носком башмака тлеющие сосновые угли. — Мы ждали, вероятно, двадцать минут. И никак не могли понять, почему другая группа проскользнула позади грузовиков и прикончила несколько водителей и грузчиков. Им перерезали глотки. Все было залито кровью… Я оставил Барсука в Голицыне, чтобы он замел следы, ведущие к тебе.

Лицо Марченко, обычно приветливое, помрачнело, глаза налились кровью.

— Ты спрашиваешь, почему такая срочность, Виктор Петрович? — Поляков глотнул чаю, чтобы выгадать время, подобрать нужные слова. — В «Братстве» работает кто-то чужой. Водители и грузчики были убиты либо самими узбеками, либо их наемниками.

Отсвет пламени играл на лице Марченко. Генерал склонился над стаканом.

— Ты уверен? — пробормотал недоверчиво.

Поляков кивнул.

— На каждом убитом лежала узбекская тюбетейка — новая, ненадеванная. Не значит ли это, что операция была заранее спланирована?

Сильный порыв ветра загнал дым обратно в вагон. Оба закашлялись.

— Тюбетейки и сам способ убийства говорят о том, что именно узбекская банда оставила свой следы. А они ведут к единственной личности.

Полякову хотелось самому объявить свой вывод. Но, учитывая то, что ему стало известно в связи с поездкой в Узбекистан, он захотел, чтобы приговор вынес Марченко.

— Раджабов?

Поляков кивнул.

— Это, должно быть, так. Он твой заклятый враг и охотится за тобой. Об этом свидетельствуют раны на моем теле. После засады в Ташкенте в истории с золотом в Хиве Раджабов нацелился в самое сердце «Братства»… И разреши предупредить тебя, Виктор Петрович, этот проклятый узбек попытается спутать твои карты, используя свои связи по линии КГБ. А пока он хочет помучить тебя, чтобы ты терялся в догадках, надеется ухватить тебя за самое слабое место. Так они действуют в Узбекистане. Клановость, она повсюду в Центральной Азии. Каждый постоянно держит врага в напряжении. И затем подбирает его как падаль в пустыне Кызылкум.

Генерал поставил пустой стакан на перевернутый ящик и отодвинул задвижку входной двери.

— Великолепное начало для твоей работы в «Братстве». — В его голосе не слышалось обычной усмешки. — Я должен спасти «Братство», и ты поможешь мне в этом, Олег Иванович. — Марченко показал на ворох одеял и грязных подушек, лежавших на скамье. — Останься здесь. Выспись и жди, когда я пришлю за тобой шофера. Ступай, отдохни.

Он схватил Полякова за локоть и шлепнул ладонью о его ладонь, как это они всегда делали, чтобы скрепить свою дружбу перед началом операций в Афганистане.

Марченко открыл дверь, спустился по лестнице. За ним на фоне расцвеченного зарей неба выделялись заводские трубы и поднимавшиеся вверх клубы дыма.

Полчаса спустя в своем кабинете над моргом генерал увидел замерзшие водяные краны. Не было и света из-за перебоев, связанных с нехваткой топлива. Ни помыться, ни побриться. Закутавшись в шубу, Марченко теребил небритую щеку и тупо водил рукой по столу при свете одинокой свечи.

В половине девятого в дверь постучал Барсук.

— Грузовик стоит, товарищ генерал.

— Какой еще грузовик? — устало произнес Марченко.

— Рефрижератор. Я освободил место среди продуктов и погрузил туда трупы. Нельзя было оставлять их там, в Голицыне.

Марченко наконец стал понимать, о чем говорил ему в «Сковороде» Поляков.

— Сколько убитых?

— Девять, — ответил Барсук.

— Дай посмотрю.

В сопровождении боевиков Барсук и Марченко вышли во двор морга. Лейтенант широко распахнул дверцы фургона и пригласил генерала войти.

Трупы уложили в аккуратный ряд возле упаковок с сосисками и ящиков ворованного масла. Генерал влез и выпрямился, чтобы получше рассмотреть. Ему потребовалось лишь несколько секунд, чтобы определить главную деталь кровавой резни: толстые полоски запекшейся крови вокруг шеи.

— А где тюбетейки?

Барсук вытащил из угла промерзший мешок и вынул из него несколько чаплашек, как их иногда называют русские, живущие среди мусульман; слово не обидное.

Марченко не мог больше вынести.

— Закрой дверь, — приказал он, содрогнувшись.

Рассказ Полякова в «Сковороде» возымел определенное действие. Но здесь было совсем другое — он получил полное представление о решимости Раджабова расправиться с ним, Марченко.

— Выясните имена и другие данные убитых. Зарегистрируйте их в списках морга как результат милицейской операции, — сказал генерал Барсуку. — Говорите, что они погибли в результате дорожного происшествия — пробили головами ветровые стекла.

— А как с телами?

— Сейчас в морге нет электричества. Но еще морозно, и можно оставить их в машине. Я поручу милиции провести дознание, описать обстоятельства смерти, а мои работники подготовят остальную документацию. Затем отошлем трупы в деревни, откуда убитые родом. Ни на какие запросы не отвечать.

Перспектива хранить мертвяков вместе с запасами продовольствия вызывала тошноту даже у Барсука, но Марченко это не беспокоило. Он был глубоко встревожен другим. Лишь сейчас он осознал, что, несмотря на силу, средства и влияние «Братства», оно не было как следует подготовлено и оснащено для длительной тайной войны против Раджабова.

Глава 23

Совещание Комиссии по борьбе с организованной преступностью начиналось в одиннадцать, в конференц-зале пятого этажа, примыкающего к главному блоку сверкающего мрамором нового здания.

Марченко прибыл прямо из морга, после осмотра жертв схватки в Голицыне. Зал уже был заполнен сигаретным дымом и забит высшими офицерскими чинами реорганизованного КГБ, представителями московской милиции и впервые гражданскими лицами из городского Совета.

— Что-то вы неважно выглядите, Виктор Петрович.

Марченко обернулся и увидел худое корявое лицо Зорина.

— Плохо спал ночью — без конца вертелся, замучил кашель. Да и Таня нездорова, — солгал он. Старый мастер дезинформации, он никогда не сомневался в своем уменье. Но на этот раз почему-то казалось, что Зорин ему не верит. — Жена о дочери беспокоится. Застряла дочка, знаешь, в одном из ящиков, где все эти ядерные секреты. Секретов полно, а продуктов ни хрена, и никак не вырваться в Москву. Ох, проблемы, проблемы… Да ведь вы об этом знаете, Анатолий Николаевич.

Марченко лукавил, он был уверен: Зорин об этом ничего не знал. Заместитель Председателя все еще имел доступ к специальным распределителям, где хозяйничали старые дружки. Виктор Петрович «работал на публику», говоря о проблемах, притом громко, лишь для того, чтобы гражданские люди здесь услышали и поверили, что особые привилегии для работников безопасности окончились.

Зорин аккуратной стопочкой уложил на стол папки и сел.

— Я думал, у вас другие важные дела на уме, Виктор Петрович, — произнес заместитель Председателя, с издевкой глядя поверх очков.

Марченко, как и положено, улыбался.

— Какие «важные дела»?.. Что вы имеете в виду?

Генерал никогда не доверял Зорину. И сейчас не видел причин менять свое мнение. Та манера, с какой несколько дней назад зампред вышиб Полякова в отставку, еще сильнее укрепила уверенность Виктора Петровича, что зоринские и его интересы лежат в разных плоскостях.

Председательствующий позвонил в гонг — нововведение, заимствованное у спикера Лукьянова или еще раньше, у Горбачева. Разговоры как по команде прекратились, сигареты погасли, сдвинулись стулья по обе стороны длинного стола.

— Товарищи, — Зорин привычно произнес это слово, то ли машинально, то ли подчеркивая меж своими, что старая терминология, насаждавшаяся в течение семидесяти лет, не исчезла из лексикона, несмотря на то, что марксизм-ленинизм и его лозунги официально провозглашены недействующими.

— Вас всех загнали в одну лодку, которая несется к опасным порогам, — начал зампред. — Выхода не видно, и нет возможности даже предположить толком, что нас ждет впереди и чем все это кончится. Мы проигрываем, а преступники побеждают, и это факт, товарищи. Августовский путч похоронил коммунизм, но отнюдь не покончил с мафией и гангстеризмом, те научились использовать и усовершенствовать свои методы в этом разваливающемся государстве. Наши проблемы здесь, на Лубянке, сейчас небывало осложнились. Одна система прекратила свое существование. Однако никто и ничего не придумал, как и чем ее заменить. Всюду бардак, только криминальный мир уцелел и стремительно расширяет свою деятельность. Думаю, нас ждут еще более тяжелые времена. Произошла социальная катастрофа, никакие суммы денег с Запада, никакие поставки мяса и прочие подачки нам не помогут.

Прогноз был весьма мрачным, но, по крайней мере, Зорин говорил откровенно, что воспринималось еще без привычки. Многих «традиционалистов» его слова весьма удивили, они тихонько переговаривались, под хрустальной люстрой поблизости от темного прямоугольника на стене, где в недалекие времена висел портрет Ленина.

— Еще совсем недавно у наших сотрудников был мощный и весьма ценный союзник: страх, охвативший людей в той обстановке террора, которую создали Ленин и Дзержинский. Целых семьдесят лет мы использовали незаконные репрессивные меры, чтобы контролировать дела и мысли, активно бороться с преступностью. Теперь к работникам КГБ относятся безо всякого уважения. Более того, мафия старается их подкупить. Ходила такая шутка: если итальянская «Коза Ностра»[19] доберется до Москвы, с ней будет покончено в течение недели: ее задушит наша бюрократия. Но сейчас, товарищи, нет таких чиновных структур, которые смогли бы придушить гангстеризм, потому что сама административная система стала разваливаться, а у гангстеров развязаны руки, власти запутались в происходящих событиях, которых не понимают, потому что к ним не подготовлены.

Зорин говорил не так, как полагалось бы несгибаемому чекисту, в течение трех десятилетий он блестяще выполнял правила игры в коммунизм и ведь сумел выбиться на высшие ступени их бюрократического аппарата. Зорин вовсе не отличался однолинейностью натуры: он всегда был и верным чекистом, и оппортунистом, но больше всего заботился о собственной выгоде.

— Товарищи, правоохранительные органы не справляются со своими задачами. «Нормы», «планы», «перспективы» — слова, слова, слова, они ничего не значат. Все это и прежде было брехней. Результаты всегда подтасовывались, вы сами знаете. Но мы не имели возможности заявлять об этом открыто. Мы болтали о наших «великих успехах», как, например, в производстве подшипников или рыбной продукции. Планы выполнялись только на бумаге. У себя, в Центре, мы тоже допускали промахи, но признаваться в этом было запрещено.

Откровения старого ленинца слушали внимательно, многие думали: да, Зорин сломался после августовского путча, а потом решил, что приходится считаться с новыми реальностями.

— И что же теперь? А теперь налицо всевозможные виды коррупции. Запускают руку в чужой карман и говорят, что это не что иное, как свободный рынок. Хотя, конечно, это обычное преступление.

Сделав паузу, Зорин совершил неожиданный ход.

— А сейчас я попросил бы генерала Марченко выступить перед собравшимися. Как известно, генерал возглавляет Второе главное управление и находится на переднем крае нашей борьбы против организованной преступности. Он-то все знает и о наших успехах, и о наших просчетах… Он объяснит, каким образом и уважаемые чекисты, и коммунистические аппаратчики превратились в новоявленных преступников… Пожалуйста, Виктор Петрович.

Марченко не был готов к выступлению, Зорин не поставил в известность заранее. Тем не менее Виктор Петрович успел пошарить в бумагах, понял, что может дать вполне достаточные сведения. Он подождал, налил себе в стакан минеральной воды. И лишь когда пузырьки газа ударили ему в нос, обвел взглядом собравшихся. Ему вдруг показалось, что, расправившись с Поляковым, Зорин, видимо, решил разделаться с ним.

Он говорил медленно, размеренным тоном, что соответствовало несколько театрализованному стилю объявления его импровизированного доклада.

— Товарищи, преступность — термометр нашей социальной дезинтеграции. Если пользоваться и дальше этой аналогией, температура такова, что передвинулась за смертную черту, трубка лопнула, пациент — наше государство уже агонизирует. Моральное состояние ужасно. Наши граждане полагают, что капитализм, демократия и свобода — это возможность богатеть любыми способами в стране, где законов больше не признают. Хотя бы для начала выгляньте в окно, посмотрите, что творится вокруг «Детского мира». А ведь так везде. Безудержно процветает рэкет. Коррупция проникла всюду. Воровство, бандитизм, азартные игры, наркотики, сутенерство, спекуляция иконами. Таково истинное положение на нашем «свободном рынке».

Марченко со знанием дела описывал ту самую деятельность, которая давала ему доходы в рамках его «Братства». Задача генерала заключалась теперь в том, чтобы не попасть в лапы сидящей рядом с ним Комиссии по борьбе с организованной преступностью и избежать расследования.

— Я знаю, что все это вам известно, товарищи. Но заместитель Председателя товарищ Зорин собрал вас здесь, чтобы официально заявить: у нас нет эффективных мер для борьбы с любыми криминальными проявлениями. Мы просто бессильны. Центр бессилен. Мы стоим перед…

Предполагалось, что Марченко будет защищать успехи своего управления в проведении операции, но его понесло явно не туда. То ли по наитию, то ли совершая давно продуманный ход, он фактически рекламировал деятельность своего «Братства».

— Масштабы их деятельности, могущества и изощренности, — продолжал он, — таковы, что оказываются вне досягаемости правоохранительных органов, которые сами погрязли в коррупции и бесчестии. С вашего разрешения я приведу вам один пример. Недавно я направил одного очень опытного и подготовленного товарища, чтобы расследовать действия преступной группы в Ташкенте. Мы имели информацию, что узбекские гангстеры крадут большое количество очищенного золота, по праву принадлежащего Российскому государству. Один из этих гангстеров фактически олицетворяет в Узбекистане закон. Он из тех, кого называют лохами. К нему не подберешься. И он доказал свою власть: похитил нашего оперативника, приказал избить и затем отправил в Москву в бессознательном состоянии на самолете, предупредив таким образом, чтобы агенты Центра никогда больше в их края не совали носа.

Марченко почти открыто издевался над Зориным, облекая свои слова в туманные, как бы доверительные интонации. Он играл, он хотел, чтобы его речь звучала как вопль отчаяния.

— Мы сталкиваемся лицом к лицу с профессиональными преступниками. В их руках компьютеры, оборудование для прослушивания телефонных разговоров, наблюдения при помощи видео. Они уже вступили в преступные связи в Европе, Японии и Соединенных Штатах. Их владения оцениваются суммами в миллиарды рублей, и у них доступ к огромным запасам долларов. Товарищи, кое-кто умиленно называет этих бандитов Рокфеллерами нашего будущего. Изображают их как людей предприимчивых, тех, кто создаст новые процветающие предприятия буквально из ничего. Но большинство граждан их презирает и ненавидит, считая просто мафией, которая живет за счет более слабых, получает свои проценты, не задумываясь, кого грабит.

Марченко следил за Зориным. Тот вытянул карандаш из стаканчика в середине стола и стал им что-то чертить. Его почти детский рисунок изобразил Россию как туловище некоего животного, а Грузию, Армению и государства Центральной Азии — его ногами. Головы у чудища не было.

— Демократия начеку, но гангстеризм процветает, — продолжал Марченко. — Отпетые бандиты раскатывают в шикарных лимузинах, живут в первоклассных домах, недоступных для других, имеют самых шикарных женщин в городе. Организованная преступность — единственно процветающая сфера деятельности у нас. А в это время нищие сидят в подземных переходах, бродячие собаки бегают по улицам и люди выстраиваются в часовые очереди, чтобы купить жалкие кусочки черствого хлеба, сладковатого, который они зовут «сухари особые». Это все, чем они могут полакомиться. А гангстеры тем временем собирают конгрессы, соперничающие банды сталкиваются между собой, решают проблемы с помощью оружия. И мы ничего не можем поделать, ибо у нас нет возможностей. Нет ни власти, ни ресурсов, ни политического влияния, чтобы их сокрушить.

Словно актер на сцене, Марченко изображал человека отчаявшегося, потерявшего всякую надежду, он не мог ни в чем усмотреть каких-либо надежд на улучшение.

— А кто управляет этими бандами, товарищ генерал?

Вопрос задал Зорин, обдуманно и с какой-то еще неясной целью. У Марченко нервы не подкачали. Он обратился к старым обычным отговоркам, они успешно применялись в прошлом и продолжали действовать и сейчас.

— Товарищ заместитель Председателя, главари шаек обычные преступники. Грузины, кавказцы, азербайджанцы, армяне, узбеки. Многие оказались за решеткой. Но даже из тюрем они продолжают руководить своими операциями. — Марченко знал, что говорит полуправду.

Зорин, всегда бывший начеку, уловил его промах и сразу же за него уцепился. Да, он пришел на совещание с тайной целью. Он не мог допустить, чтобы разглагольствования генерала прошли без ответа.

— Ну, а если затронуть вопрос о старом аппарате коммунистической партии и номенклатуре, — спросил Зорин. — Какую они играют роль в деятельности мафии? Люди, занимавшие некогда такие же посты, как я, например, или даже вы.

Подозрения Марченко по поводу того, что все это подстроено, кажется, подтвердились. Заместитель Председателя говорил как-то подчеркнуто угрожающе. Зорин явно замыслил недоброе. Марченко, сам по себе хвастун и лжец, почувствовал, что его бросают на веревки, может последовать нокаут, и все это дело рук Зорина.

— Мы продолжаем наше расследование, — попробовал увернуться Марченко.

Зорин дожимал его:

— И каково ваше предварительное мнение?

Марченко тотчас отреагировал:

— Я не хотел бы говорить здесь о каких-либо выводах, товарищ заместитель Председателя. Откровенно говоря, они пока слишком неопределенны и достаточно конфиденциальны.

Зорин настаивал, а Марченко не мог сообразить, куда тот клонит.

— Ваша информация, товарищ Марченко, свидетельствует о нечестности и соучастии в криминальной деятельности высших сфер бывшей коммунистической партии и правоохранительных органов. Я прав?

Марченко следовало бы кивнуть в знак согласия, но он стоял на своем.

— Товарищи, вы должны понять, что если мы все раскроем на нынешней стадии, то этим провалим дальнейшее расследование. Мы лишь насторожим тех деятелей старого аппарата, высших чинов, которые были и остаются связанными с преступной деятельностью.

Зорин не поддался на эту удочку:

— А как насчет тех, кто занимался срочной переброской за границу твердой валюты и золота до августовского путча? А также припрятывал на своей территории наши национальные богатства? А похищение суммы в шестьдесят миллиардов долларов партийных фондов? Этим ведь занимались важные персоны: первые секретари. Идеологические лидеры. Они все претендовали на роль «образцовых» социалистов, но оказались мошенниками. Они построили невидимую экономику в рамках коммунистической партии ради своих собственных интересов, ибо понимали, что контроль над экономикой означает обладание властью. Когда будут предъявлены первые обвинения, товарищ генерал? Когда вы отдадите приказ действовать?

Уставший, с мутными после бессонной ночи глазами, Марченко спрашивал себя, не упустил ли он шанс разгадать намерения Зорина. Почему он настаивал на этих обвинениях? Кому-кому, а заместителю Председателя следовало бы позаботиться о соблюдении правовых норм процедуры расследования.

— Как вы знаете, заместитель Председателя, обвинения могут быть предъявлены не московским Центром, а прокуратурой. Именно там мы должны закончить наше дело.

Зорин посмотрел насмешливо:

— Не так скоро, товарищ Марченко. А как обстоят дела с «Братством»? Что вы можете сказать об этой банде? Когда предпримете против нее реальные действия?

Марченко почувствовал: Зорин захлопнул западню. Виктор Петрович оказался в положении одного из тех кабанов, которых они с отцом ловили в капканы в лесах Белоруссии.

Марченко теребил в руках карандаш.

— Братство, что еще за братство, товарищ заместитель Председателя? — вопрошал он с наивным видом. Это был большой риск. Он понял: Зорин знает значительно больше того, о чем говорит по поводу золота коммунистической партии и твердой валюты. Если так, то какая у Зорина козырная карта?

— Я почему-то подумал, что вам известно достаточно много о «Братстве», — сухо произнес Зорин. — У меня есть некоторые документы по этой преступной организации. — Он открыл папку толщиной сантиметров в пятнадцать и быстро пролистал. — За шесть месяцев двести шестьдесят миллиардов рублей были переведены в двенадцать миллиардов долларов и отправлены на Запад путем банковских переводов. Обратите внимание на такие детали! Перевод четырех с половиной миллиардов долларов сделан незадолго до путча. Золото и доллары перевозили из Москвы и Петербурга в чемоданах специальные курьеры коммунистической партии буквально накануне августа. Затем, фиктивные фирмы для отмывания денег, принадлежащих русскому народу, как, например, греческая пароходная компания, принимавшая доллары компартии якобы для оплаты несуществующей аренды своих судов. Она же переводила наличность на секретные партийные счета в швейцарских банках.

Зорин перелистал еще несколько страниц и перешел к дальнейшим разоблачениям:

— А вот дело вашего друга Орлова, прежнего министра финансов. Он летал в Швейцарию как турист, чтобы открыть счета в нескольких тамошних банках — у нас зафиксированы даты его полетов. По последним подсчетам в общей сложности было открыто семь тысяч особо закодированных партийных банковских счетов в таких местах, как Цюрих, Лихтенштейн, Лондон и Эквадор. Их здесь слишком много, чтобы перечислять. — Заместитель Председателя быстро, как по колоде карт, прошелся по обрезам бумаг в папке, чтобы произвести впечатление на присутствующих. — Во многих упоминаемых здесь случаях отмечается участие «Братства». А вам лично известны ведь все перечисленные здесь имена. А что говорить о капиталовложениях в старые государственные предприятия, распроданные по дешевке нашими бывшими друзьями в Польше? А тайное финансирование создаваемых социалистических партий в этих новых демократических странах? — Палец Зорина скользил вниз по колонке цифр. — Миллион двести тысяч долларов, переправленных курьером КГБ в Варшаву в апреле девяносто первого… Миллион сто тысяч долларов, положенных на банковский счет в Праге. А что можно сказать о шестидесяти виллах, арендованных в Средиземноморье? Здесь есть фотографии наших товарищей и их жен, принимающих солнечные ванны. Но должен сказать, что вас, Виктор Петрович, я на снимках не вижу. Или это было проявление особой благосклонности в отношении иностранных бизнесменов? Чем занимались оперативные работники из вашего управления, товарищ генерал? Почему эти преступники все еще на свободе?

От такого издевательства Марченко пот прошиб, лицо налилось краской. Он хотел лишь одного — чтобы Зорин замолчал.

— У меня нет никакой документации по этим делам. — Он отвечал спокойно, стараясь не выдать своих истинных чувств. — Все, о чем вы сейчас сообщили, основано на слухах. Как вы знаете, я уполномочен действовать лишь на основании проверенных фактов.

— Но у меня все документы налицо, товарищ генерал, — возразил Зорин. — Почему же вы ими не располагаете?

Зорин продолжать не стал. Он хотел лишь продемонстрировать собравшимся в зале собственную приверженность делу реформ и выставить Марченко как человека по меньшей мере неосведомленного, а возможно, одного из ведущих мафиозных руководителей.

— А что можно сказать о секретной деятельности генерала Трофименко в Бонне? — продолжал Зорин. — О его таинственной смерти, когда он упал с балкона в собственной квартире? И других самоубийствах? По всем этим случаям вы обязаны иметь документацию. Ведь все это является наглядным свидетельством того, что гангстеризм самого высшего порядка сосредоточился на лучших и наиболее засекреченных деятелях в высших сферах коммунистической партии, там, где трудятся мозги, сопоставимые с лучшими умами на Западе. Они знают, как создать фонды для подкупа и взяток, не забывая при этом себя. В партийном штабе имелась специальная мастерская для изготовления фальшивых документов. Целые сейфы были забиты пустыми паспортами и специальными печатями. Особые чернила использовались для того, чтобы подделки не были обнаружены. Имелся запас фальшивых усов и бород, целая гримерная, которой мог бы гордиться любой театр. — Зорин цитировал целые строчки документов, будто часами заучивал их наизусть. — Что вы знаете обо всем этом, Виктор Петрович? Давайте, говорите. Доложите коллегам из Комиссии по борьбе с организованной преступностью, что вы знаете о «Братстве».

Зорин, как охотничья собака, ухватил добычу и не собирался ее выпускать.

— Мы все здесь хотим что-то услышать от вас. Говорите же. Нам нужно, чтобы вы сказали. Граждане, стоящие в очереди на улицах за куриной ножкой или тощим куском мяса, желали бы знать, кто похитил национальное богатство и деньги, прикрываясь именем народа. Вам ведь это хорошо известно, товарищ генерал, не правда ли?

Конечно, Марченко знал. Но всегда считал: такая информация должна быть известна только самому высшему кругу людей в «Братстве», таким, как он сам. Каким же образом Зорин пронюхал, что Марченко имеет отношение к «Братству»? И кого он поставил об этом в известность?

— Я знаю лишь то, что доложил вам, — спокойно солгал Марченко. И умолк, дав тем самым возможность говорить Зорину. В конце концов это ведь он атаковал Марченко. Пусть и решает, как далеко можно зайти в этом деле.

Сцена за столом напоминала схватку гладиаторов в Древнем Риме, только что без пыли и крови. Коллегия генералов при Центре, точнее, то, что от нее осталось, хранила молчание. Помалкивал и представитель городского Совета. Пораженные неприличным спектаклем, разыгравшимся у них на глазах, они не знали, на чью сторону стать, ибо не располагали необходимой информацией.

— Возможно, в следующую нашу встречу у вас, Виктор Петрович, отыщутся исчерпывающие данные о деятельности «Братства», — ехидно заявил Зорин. Он почему-то не хотел наносить последний удар, возможно, из тактических соображений. Или в последний момент сдали нервы. Или же он просто хотел подержать генерала в подвешенном состоянии.

Комиссию Зорин поблагодарил, а Марченко молчаливо объявил войну.

Глава 24

Кто-то постучал в металлическую дверь вагона. Поляков стал вылезать из-под груды вонючих драных одеял, чтобы окончательно проснуться. Открыл один глаз, сунул руку в леденящий холод, спустил больные ноги.

— Да?

— Я прибыл от генерала, товарищ. Это срочно. — Голос снаружи звучал глухо, едва слышно. Поляков взглянул на часы, но тут вспомнил, что они все еще не ходят после той стычки в горах Тянь-Шаня.

— Сейчас иду, — прохрипел он.

Снаружи доносился стук колес: на сортировочной станции перегоняли вагоны. Поляков удивился, почему не проснулся от шума раньше. Вспомнил перестрелку в Голицыне и охватившую его усталость, когда он окончательно свалился на скамью.

Он босиком протащился по грязному полу вагона к занавешенному окошку и откинул мерзкую тряпку. Дрожа от холода, внизу стоял человек в белом медицинском халате, надетом поверх полосатой тельняшки.

— Кто вам нужен? — прокричал Поляков сквозь замызганное окошко. Он узнал парня: тот сидел за рулем «скорой помощи» 2-10 накануне вечером, когда Барсук вытащил Олега Ивановича из ресторана «Баку».

— Мне приказано спросить полковника. Это все.

— Где машина? — спросил Поляков.

— На другой стороне, у погрузочной площадки. — Солдат махнул рукой куда-то за крыши вагонов.

— Идите туда. Дайте мне десять минут.

— Уложитесь в пять, если можно, товарищ. Мне приказали доставить вас к генералу как можно скорее.

Поляков открыл дверцу печки, чтобы раздуть угольки, но увидел одну золу. Потрогал самовар, оказавшийся еще теплым. Взял стакан, наполнил остывшим кипятком, положил пакетик чая и последний кусок сахара с блюдечка. По крыше что-то хлестало, — похоже, радиоантенна, болтающаяся на ветру. Поляков натянул носки, напялил сапоги и попытался загладить складки на пиджаке, в котором он был, когда они сидели с Наташей в «Баку» — восемнадцать часов назад. Через минуту Поляков уже спускался по лесенке.

Ночной снег доходил до колена и лез в голенища, когда полковник пробирался полотном и заросшими сухой травой полосами между колеями. Он оказался у погрузочной площадки. Работяги заполняли мятыми коробками одни вагоны и вытаскивали фруктовые соки из других. Но даже намека на мясо, сыр и свежие овощи, в которых Москва так нуждалась, не было. Новые государства, входившие в прежний Советский Союз, не желали больше поставлять продовольствие по номинальным ценам в сердце прежней кремлевской империи. Они сами нуждались в продуктах, да к тому же могли за них получить хорошую цену в другом месте.

«Скорая помощь» ожидала с включенным мотором. Рядовой в кабине читал газету.

— Куда едем? — спросил Поляков.

— Морг тридцать девятый.

— Генерал там? — спросил Олег Иванович, в то время, как машина уже шла по грузовому двору и дальше к шоссе.

— Не мое дело — знать о генерале, товарищ. Он мне жалованье платит и заботится обо мне. Это куда лучше, чем быть безработным в этой дерьмовой стране.

Поездка через Москву на машине испокон веку не была простым делом. Светофоры всегда размещались таким манером, чтобы создать максимальные трудности для водителей. Дороги заставлены поломанными троллейбусами или заблокированы обычными пробками из обветшалых грузовиков со сломанными амортизаторами, побитыми кузовами и неисправными моторами, выпускающими густые клубы черного дизельного дыма.

Поляков опять обратил внимание на тельняшку шофера. Обе руки покрывала от локтя вниз татуировка. Выделялась оскаленная морда тигра, свидетельство того, что парень уже заслужил отличие в марченковском подпольном мире.

— Вы недавно из армии? — спросил Поляков.

— Три года протрубил. В Восточной Германии. Там все как в Гулаге. Я ненавидел каждую минуту, проведенную там.

Обычный срок в армии два года, так что полковнику стало ясно: шофер по крайней мере прослужил лишний год за какие-то грехи.

— Как зовут?

— Михаил Петрович… фамилия неважно. Зовите — Миша, пожалуйста, товарищ полковник.

— Миша, если ты проторчал три года вместо двух, значит, был не очень хорошим, скажем так, солдатом. А?

Шофер пренебрежительно поморщился.

— Я был хуже всех. Промышлял наркотиками и спиртным. Вылезал за проволоку вокруг бараков, чтобы трахать местных девчонок. Чуть не стал дезертиром. Крал вещи у немцев, чтобы меня арестовала полиция. В ихней тюрьме мне было бы лучше. У КГБ есть секретные части для вылавливания дезертиров, таких, как я. Немецкая полиция подобрала меня однажды, передала нашей военной полиции, где меня лупили дай Бог! — Миша философски пожал плечами, прокашлялся и плюнул сквозь полуоткрытое окно. — Фрицы в восемьдесят девятом разрушили Берлинскую стену, но наши офицеры забыли сказать нам, что «холодная» война закончилась. Первое, что я сделал, это подстрелил американского солдата, который шнырял вокруг нашей базы. Никто не предупредил нас, что бывшие враги получили на то право в новой Германии. Так что почти все «свободные дни» после объединения Германии я провел в дисциплинарном батальоне, так называемом «дисбате», а попросту в тюремном блоке. — Миша крутанул рулевое колесо и немного расслабился. — Там выполнял всяческую работенку. Упражнялся часами, накачивал мускулы. Предупредили, что пристрелят, если попытаюсь убежать. Дерьма там изрядно наелся.

Поляков знал, как ненавидят солдаты свою армию за то, что она так скверно к ним относилась. Ему не нужно было напоминать.

— Они демобилизовали тебя после дисбата? — спросил Поляков.

— Фигушки. Отправили нас домой лишь три месяца назад, как скотов. У меня были военный билет, вещевой мешок, мерзкие воспоминания и восемьдесят германских марок, которые я получил, загнав свою фуражку и знаки отличия французским туристам на рынке в Карлхорсте. Четыре дня мы провели в поезде. Это называлось частичный вывод советских войск из прежней Восточной Германии. И когда я добрался назад, то обнаружил, что мои товарищи кто в тюряге, кто в бегах. Есть нечего, работы нет и дома нет, поскольку мои родители разошлись.

Поляков знал, что такая поломанная судьба ждала десятки, если не сотни тысяч солдат, возвращавшихся с закрываемых в Центральной Европе баз бывшей советской империи.

— Вот поэтому я и поступил на службу к генералу. Здесь всегда есть работа. Сгодилась моя военная подготовка. И платят хорошо. Куда лучше, чем работягам на заводе.

Миша свернул во двор морга, где в хаотическом беспорядке сгрудились машины «скорой помощи», милицейские «раковые шейки».

— Что здесь происходит? — крикнул Михаил шоферу «скорой», оказавшейся рядом.

— Еще одна перестрелка, — прокричал в ответ здоровяк в забрызганном кровью халате. — Кто-то из наших людей пострелял в ресторане, там не уплатили причитающиеся нам деньги. Это «Галакси», неподалеку от «Космоса».

Миша знал этот ресторан, находившийся под контролем «Братства», побывал там в составе первой группы боевиков, когда хозяин кабака пытался уклониться от «налога».

— Все пошло не так, как надо?

— Хозяин приготовился к их визиту, обзавелся своей охраной. Потягивали пивко и ждали в задней комнате. Как только зажигательная бомба влетела в окно, люди хозяина выскочили и открыли пальбу. Двое из них убиты, да шестеро наших.

Миша выскочил из кабины и бросился через двор к тележкам с носилками, которые вкатывали в морг для регистрации трупов. Поляков последовал туда же, наблюдая со стороны, как его шофер приподнял с какого-то тела рваную простыню. Миша застонал, повернул назад.

Кто-то вытащил Полякова из этой свалки. Он обернулся и увидел уставившиеся на него измученные глаза Марченко.

— Двое из них были друзьями Миши. Как и он, из десантных частей. Барсук завербовал их для меня одиннадцать недель назад. Они тогда работали инструкторами в одном из новых районов. Хорошие ребята. Дисциплинированные, храбрые, отменные стрелки. Жалко их. И Мишу.

— А кто в этом виноват? — спросил Поляков.

— Раджабов, — выдавил Марченко. — Он начал обрабатывать даже таких людей, как владелец «Галакси», который, как меня уверяли, находился под жестким контролем «Братства».

Поляков не помнил, чтобы видел когда-нибудь Марченко в таком виде: разбитый, постаревший. Он оттащил Полякова в сторону, подальше от стонов и воплей, от сумятицы.

— Вы уверены, что это Раджабов? — спросил Поляков.

— Я слышал о засаде, когда был в Центре. У меня есть контакты всюду, и я беседовал с одним из своих людей в милиции. Откровенно говоря, я не совсем понял, что произошло, когда он первый раз сообщил мне об этом. Но потом выяснилось, что у владельца «Галакси» есть сведения, будто мои люди намеревались подбросить ему зажигательную бомбу. Когда милиция час назад допрашивала владельца и поинтересовалась, каков именно был источник информации, ресторатор ответил: «Мне сказали узбеки»… Ха! В Москве множество узбеков — тысячи, может быть, десятки тысяч. Но те наверняка были люди Раджабова.

Марченко повел Полякова наверх, остановились у входа в его кабинет, где стояли два охранника.

— Если это правда, Виктор Петрович, откуда узбеки узнали о наших планах? — спросил Поляков, произнося «наших», «наши», но как-то неуверенно.

Марченко приказал охранникам пропустить Полякова. Но неожиданно провел его к туалетной комнате, находившейся через три двери. Пнув дверь ногой и нервно откусив кончик кубинской сигары, Марченко показал на потолок.

— Думаю, за нами ведется наблюдение. Полностью не уверен, но кто-то нас, кажется, подслушивает.

Марченко забыл о сигаре и только жевал ее откушенный кончик.

— Решение напасть на «Галакси» приняли в моем кабинете два дня назад. Барсук находился снаружи. Двое бойцов внутри, они докладывали, что некоторые из «клиентов» не платят положенных денег. Иные забывают платить под видом рассеянности, на самом же деле им просто трудно расстаться со своим бумажным мусором. Но владелец «Галакси» открыто отказался. Активно сопротивлялся. Мои люди уже разбили его машину, убили собаку, терроризовали жену и угрожали расправой с детьми. А он все равно уперся.

В конце концов Марченко закурил сигару, она оказалась туговатой, пришлось отчаянно пыхтеть над ней, чтобы табак тлел.

— Этот, из «Галакси», думал, проживет спокойно, сможет обойтись без нас, считал, что незачем платить мне. Я велел объяснить, что он заблуждается. Дал добро на бомбежку и сообщил Барсуку еще до того, как тебя взяли из «Баку». Утром он проинструктировал ребят, и они выполнили то, что от них требовалось. Повторяю, о плане операции знали — я, Барсук, двое бойцов, что были в кабинете.

— А хозяин ресторана план раскрыл, и у него оставалось тридцать шесть часов, чтобы подготовиться к приходу ваших людей, — сделал вывод Поляков.

Марченко кивнул головой, прислонился спиной к раковине, выпустил струю дыма в застекленный потолок.

— А наемники, которые постреляли твоих людей?

— Они тоже узбеки. Можешь посмотреть трупы. Черные волосы, коричневая кожа, золотые зубы. Они из Центральной Азии, все в тюбетейках. Мой друг из милиции рассказал, как поймали одного из них. Он пытался улизнуть через проходной двор. У него был еще теплый автомат в чехле, шесть пустых магазинов и четыре гранаты. Мой агент описал его как деревенского парня. Тот даже не имел представления, где находится. Когда его спросили, оказалось, что он знает лишь ресторан «Узбекистан» на Неглинной — неподалеку от Сандуновских бань.

Поляков понял, что Марченко сейчас в шоке, и в полковнике взыграли старые профессиональные дрожжи. Он мгновенно переоценил происшедшее.

— Итак, Виктор Петрович… Раджабов не только имеет информатора внутри «Братства», но и держит в Москве своих боевиков, выполняющих грязную работу. В «Галакси» это оказались узбеки, но это могли быть и местные гангстеры, работающие по контракту.

Марченко медленно кивнул, соглашаясь. Он, казалось, хотел привести сказанное в соответствие с собственными мыслями.

— И я сегодня утром выяснил, что Раджабов, может быть, имеет высокопоставленного сообщника в Москве. Не исключено, что не я один являюсь представителем высшего командования КГБ, связанным с преступным подпольем. Это меня нисколько не удивляет. Даже для Брежнева и самых вроде бы преданных большевиков преступность и коррупция являлись фактом повседневной жизни, так же как в итальянской и французской политической жизни обычными считаются внепартийные связи.

Поляков вежливо согласился и ждал от Марченко дальнейших разъяснений.

— Мне кажется, тебя заинтересует следующее обстоятельство, — сказал Марченко. — Тот, кого я имею в виду, крупный начальник, именно он вынудил и меня, и дисциплинарную комиссию тебя уволить.

— Зорин? Ты имеешь в виду заместителя Председателя?

— Да, Зорин. Я пока еще не могу сообщить тебе все детали. Скажу только, что он вызвал меня сегодня и без какого-либо предупреждения, экспромтом так сказать, приказал сделать сообщение перед высшим офицерским составом и приглашенными извне о борьбе Центра с организованной преступностью. Не хвастаюсь, но я сделал все, что мог, однако уверен, что Зорин устроил этот подвох.

Марченко ткнул пальцем, словно указывая на кого-то невидимого, как это делал Зорин во время совещания.

— «Расскажите нам о „Братстве“», — повторял он то и дело. Глаза сверкали как у маньяка, и он продолжал давить на меня. «Мы все ждем, говорите же. Нам это необходимо». Теперь, Олег Иванович, ясно, что не зоринская это затея поставить меня под подозрение. Он что-то знает, но мне никогда не скажет. — Марченко в возбуждении сосал кончик сигары, пытаясь сделать затяжку. — Зорин поступил мудро, когда сообщил то, что ему было известно, и остановился. Он походил на женщину, задыхающуюся от наслаждения перед оргазмом. Он оставил меня в состоянии напряжения и неопределенности, чего, возможно, и добивался, отчаянно пытаясь изобразить себя великим реформатором в КГБ. Но это всего лишь ширма, Олег Иванович. У Зорина иные цели. Он, видимо, вовлечен в другие дела. И крепко завяз в них. — Марченко провел рукой по горлу и, очень довольный собой, глубоко затянулся. — Надеюсь, мы скоро обнаружим, что Зорин и есть человек Раджабова в Москве. Что он тоже впутан в операции с золотом и твердой валютой и всей наиболее доходной деятельностью организованной преступности, какую только можно представить. Такой, которую довело до совершенства мое «Братство». Этим можно объяснить и настойчивое желание Зорина уволить тебя в отставку, товарищ Поляков. Он выгнал тебя, чтобы прикрыть Раджабова.

Поляков, сохраняя спокойствие, прошелся взад и вперед по грязному плиточному коридору морга и сказал:

— Но Зорин молчал во время моего дисциплинарного разбирательства. Ведь это ты, Марченко, без умолку говорил. Ты же и уволил меня.

— Зорин заставил меня выполнить эту грязную работу, — ответил генерал. — Я думал, ты поймешь это и по моим словам, и по моему тону, Олег Иванович. Я напрягал все силы, чтобы дать тебе возможность оценить обстановку, но старался сделать это незаметно.

— Не знаю, что и сказать, — произнес Поляков все еще с подозрением.

Марченко загасил недокуренную сигару в раковине с потрескавшейся эмалью, открыл кран, чтобы смыть остатки, затем позвал Олега Ивановича в кабинет.

— А что же теперь? — продолжал расспрашивать Поляков.

— А теперь я собираюсь отомстить Зорину, — ответил Марченко.

— Можно узнать, каким образом? — Поляков спрашивал осторожно, не уверенный в том, захочет ли генерал посвятить его в дальнейшие свои планы.

— Я начал с того, что попросил старых и верных друзей в Управлении по внешнему надзору прослушать все зоринские контакты — телефонные разговоры, телеграфные связи, телекс и факс. Официально Председатель издал приказ ликвидировать в московском Центре все оборудование систем по наблюдению и подслушиванию как доказательство своей реформаторской деятельности. Но мои друзья знают электронные системы достаточно хорошо, чтобы фактически проигнорировать этот приказ, и сохранили системы в действии. Я уверен, они дадут мне все важные сведения.

В дверь кабинета громко постучали. Генерал, открыв, увидел шофера Мишу с «Калашниковым» через плечо и запечатанным конвертом в руке.

— Только что принесли, товарищ генерал. Я не знал, стоит ли вас беспокоить.

Марченко увидел печать КГБ — меч и щит — на оборотной стороне конверта и регистрационный номер на лицевой. Вскрыл пакет.

— Так я и знал, старая система все еще действует в рамках Центра.

Он прочитал напечатанные заглавными буквами всего лишь две телеграфных строчки: «ЗОРИН ВЫЛЕТАЕТ В ТАШКЕНТ ЗАВТРА РЕЙСОМ АЭРОФЛОТА 661 ВРЕМЯ ВЫЛЕТА 12.45 ИЗ ДОМОДЕДОВА».

— Завтра-то я его и достану, — Марченко ухмыльнулся.

Глава 25

Наташа, вся дрожа, сидела на краю поляковской кровати. Вот уже восемнадцать часов она почти не двигалась. Она держала телефон на коленях, из пепельницы вываливались окурки; она ждала звонка — любого, только бы узнать, где Олег.

Она испытывала невыносимую боль от чужого и своего предательства. Сначала ее предал отец, в посольстве, в Бонне. Теперь — Марченко, вынудив заманить Полякова в ресторан «Баку», где тот попал в беспощадные лапы.

До ее направления на службу в Германию у них с Марченко начался роман. Поддалась его домогательствам и улеглась с генералом в постель. Но, находясь за рубежом, она узнала кое-какую правду: выяснилось, что некоторые приказы исходили лично от Марченко, а не от московского Центра. И отдавались они лишь с одной целью — способствовать интересам «Братства».

Ей, безусловно, следовало отказаться наотрез, когда Марченко упрашивал ее пригласить Полякова на ужин. Она обязана была противостоять ему, своему шефу и бывшему любовнику, ибо знала о нем слишком многое. Ей следовало повесить трубку. Но Виктор всегда умел убеждать. Как дура, она опять поддалась на льстивые слова и пустые обещания. И наконец, сказала она себе в оправданье, она находилась на действительной службе и должна была выполнять любые генеральские приказы.

Телефон наконец звякнул. Она ожидала услышать Марченко или Полякова. Но мужской голос оказался ей незнаком.

— Майор Трофименко?

Наташа повела себя не как майор, и вообще не как опытный сотрудник КГБ.

— Да, — пробормотала она. — Кто это? Скажите, кто это. Что вы сделали с Олегом?

Ответ последовал не сразу.

— Товарищ, этого я не могу сказать. Здесь генерал Зорин, заместитель Председателя. Он желает поговорить с вами.

Наташа никогда не беседовала с Зориным и не ожидала, что подобное может произойти: он занимал слишком высокий пост. И каким образом стало известно Центру, что она находится в квартире Полякова, этого опозоренного полковника? Да еще одна.

— Товарищ майор, здравствуйте. Это Зорин. Могу ли я считать, что вы все еще находитесь на службе в Комитете государственной безопасности?

Голос был густой, слова тщательно подобраны и звучали весьма авторитетно. Несколько саркастический тон вполне мог свидетельствовать, что в Центре знали о ее внеслужебных связях с Марченко, равно как и о ее нелегальной деятельности в пользу генерала.

— Конечно, я на службе в Центре, товарищ генерал, — растерянно произнесла Наташа. Она поспешно собиралась с мыслями, чтобы как-нибудь оправдаться. Она знала, что для Зорина даже намек на подозрение уже подтверждал факт предательства.

— Мне кажется, кое-кто мог воспользоваться нынешней обстановкой и неразберихой в процессе реорганизации, дабы использовать вас в целях, противоречащих интересам Центра, — продолжал зампред.

Майор Трофименко испугалась. Она всегда отличалась осторожностью и считала, что при любой ситуации сможет избежать разоблачения — чужими, своими ли. Теперь, видно, нет. Вряд ли вывернется. Ох, и влипла, майор Наташа.

— У меня имеется для вас задание, товарищ майор, — продолжал Зорин. — Это на время отвлечет вас от повседневной работы; задание необычное, именно поэтому я пошел на непосредственный контакт с вами, что не совсем, мягко говоря, укладывается в рамки. Вы будете работать непосредственно для меня, вас освободят от всех других обязанностей по всем другим управлениям. Любые связи или приказания, прошлые, настоящие, будущие, — отменяются. Вы теперь подчиняетесь только мне. — Одним ударом Зорин изолировал Наташу от Марченко и его сферы деятельности. У нее нет больше никаких причин вступать с ним в какие бы то ни было контакты. — Я обеспечу вам полную информацию, — заверил ее Зорин. — Под моим контролем будут все ваши нужды, и вы должны сообщать лично мне, если у вас возникнут какие-либо требования, пожелания, даже капризы. Пожалуйста, без всяких колебаний.

Наташа уже успела прийти в себя и слушала Зорина с профессиональным вниманием. Она задумалась над тем, почему заместитель Председателя выделил именно ее из тысяч других майоров, состоящих на службе в Центре. Не было ли это следствием таинственных обстоятельств смерти ее отца? Или же Зорин решил использовать ее в борьбе против Марченко, что было небезопасно?

— Я смогу связываться с вами по этому телефону в дальнейшем? — Зорин, конечно, знал, что говорит с ней по квартирному номеру Полякова, но, видимо, все же хотел проверить, не имеет ли она каких-либо других планов.

— Да, пока я буду здесь. Но есть другой номер — в моей новой служебной квартире. Он в списке личного состава Центра.

Наташа почувствовала, что Зорин испытал облегчение.

— Благодарю вас, товарищ майор. Я свяжусь с вами в самое ближайшее время, но не могу точно сказать, когда именно.

— Только единственный вопрос, товарищ генерал. По поводу моего отца. Вам известно, как Александр Андреевич умер? Вы можете сказать мне, как его убили?

Бродившее все время в ней желание узнать правду прорвалось внезапно и бесконтрольно.

— Конечно, я знаю, как скончался генерал Трофименко, — спокойно ответил Зорин.

— Вы скажете мне?

Зорин помолчал.

— Возможно, в следующий раз, когда мы свяжемся с вами.

— Скажите хотя бы одно: было ли это самоубийство или его убили?

Генерал молчал, и Наташа поняла: Зорин зацепил ее. Теперь она и в самом деле всецело в его руках.

Наташа слышала, как генерал положил трубку, подождала несколько секунд; еле приметно, но для понимающих вполне отчетливо сработало электронное устройство, отъединившее прослушку. Все.

А что же с Олегом Ивановичем? Она проклинала себя, что не спросила Зорина. Поглощенная мыслью об отце, она забыла про Полякова.

Ее охватил стыд. Уже второй раз ее вовлекли в какое-то дело. В какое? Да — в гангстерскую войну. А она, глупая девчонка, хоть и в звании майора, никак не могла раскусить этого.

Глава 26

Лимузин Марченко промчался сквозь еще ранний предвечерний поток машин из морга обратно в Центр. Главари банд, выставляя напоказ свои богатство и власть, правили «мерседесами» и «БМВ», ввезенными из Германии. Марченко уповал на скромность, поэтому сохранил свой «ЗИЛ». Генерал сидел на заднем сиденье с озабоченным лицом, с потухшими и полузакрытыми глазами. Слишком велики были потери: десять водителей и грузчиков во время налета в Голицыне и затем шесть боевиков при бомбардировке ресторана «Галакси».

Одинокий, без охраны, угнетенный невозможностью посоветоваться с кем-нибудь, он метался в поисках решения. Обычно он полагался на власть и силу. Никогда прежде не обходилась с ним судьба так жестоко, даже во время ужасов афганской войны. Раджабов наверняка разрабатывает новые планы борьбы против «Братства». И Марченко не мог чувствовать себя в безопасности, считать, что подготовлен к действиям врага, пока нет информации и нет собственной осведомительной службы. Все проблемы генерала Марченко возникли из-за его неосведомленности и самоуверенности.

Зимний закат полыхал красным и оранжевым цветами позади российского Белого дома. Любители подледного лова таскали небогатую добычу из-под замерзшей ледяной глади Москвы-реки.

Генерал оценивал находящиеся в его распоряжении активы. Есть, что весьма важно, Поляков. Есть также Барсук и двадцать четыре оставшихся охранника и боевика. Имеется неизвестное количество сутенеров и всяких рассыльных, называемых шестерками. В наличии — и влиятельные аппаратчики, и симпатизирующие ему бюрократы из министерств и других крупных организаций. Следовало учесть осведомителей-стукачей — они, конечно, водились в тех местах, откуда «Братство» могло черпать информацию. К тому же «Братство» располагало миллиардами долларов и рублей, запрятанных в хранилищах иностранных банков и на номерных счетах.

И при этом недоставало хорошо вооруженных боевиков там, где они были особенно нужны: на московских улицах, чтобы оказывать сопротивление и мини-армии узбеков, и бандитским наемникам, которых, по-видимому, контролировал Раджабов из Ташкента.

В конце проспекта Маркса «ЗИЛ» приостановился, и оба телохранителя вышли. Генерал знал, что ему нельзя появляться на Лубянке в сопровождении охраны, которая не принадлежала Центру.

Внутри здания атмосфера показалась Марченко мрачной и неуютной, он проходил по знакомым почти тридцать лет коридорам, сейчас, в его нынешнем подавленном состоянии, ставшими какими-то неприветливыми, чуждыми. А ведь ничего не изменилось: все те же дорогие панели из карельской березы, длинные красные ковровые дорожки, те же стены в мягких коричневых и серых тонах. Только теперь за каждой дверью ощущался молчаливый личный кризис сотрудников, пытавшихся примириться с крахом карьеры и уходом в вынужденную отставку. Они полагали, будто их прежняя жизнь никогда не кончится, и думали, что всегда будут служить этой неумирающей идеологической системе. А она умерла и потянула их за собой в могилу.

Генерал обнаружил обычную стопку телеграмм и докладов на столе, но у него не возникло желания читать их. Только один конверт привлек внимание. На его лицевой стороне имелась та же печать и тот же регистрационный номер, как и на том, что он получил в морге часом раньше. Он пришел от товарищей, которые продолжали проводить сугубо секретную и запрещенную новым законом шпионскую деятельность. Марченко прислонился спиной к оконной раме и прочитал текст, напечатанный убористым шрифтом на тонкой простой бумаге: ЗАПИСЬ ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА ЗАМЕСТИТЕЛЯ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ЗОРИНА С МАЙОРОМ НАТАЛЬЕЙ ТРОФИМЕНКО ПО 271-36-85 В 15.56 МОСКОВСКОГО ВРЕМЕНИ.

Теперь у генерала не оставалось больше сомнений, что Зорин также был замешан в делах высокопоставленных гангстеров под прикрытием своего весьма значительного положения в Центре. Отогнав мысль о том, что зоринские люди могли прослушивать его телефоны так же, как его товарищи прослушивали самого зампреда, Марченко подошел к панели с прямой связью, находящейся на дальнем конце его стола, и свирепо набрал номер 271-36-85. После двух звонков Наташа взяла трубку.

— Да? — Ее голос звучал отдаленно и недружелюбно.

— Это Марченко, Виктор Петрович… У меня новости по поводу Олега Ивановича. С ним все в порядке. Я видел его. Вчера произошла неувязка. Некоторое непонимание.

Никакой реакции не последовало, Марченко продолжал говорить:

— Его не избивали и никак не унижали. Он свободен и выполняет некоторые задания…

— Какие это ваши вонючие задания он выполняет, товарищ генерал? — ехидно прошипела Наташа. — Те самые, которые вы заставляли меня выполнять? Ложиться под вас? Или же пригласить на ужин любовника, чтобы шайка вооруженных бандитов его захватила?

Марченко не поддался этой Наташиной вспышке гнева.

— Откровенно говоря, Олег Иванович выполняет обычные для нас задания, Наташа. А потом будет опять свободен, — соврал он.

— Откровенно говоря, все это ширма, за которой скрывается ложь. Все вранье и ничего другого, Виктор Петрович. Не называйте меня Наташа, товарищ генерал, будто я ваша персональная «ночная бабочка», и только и жду вашей команды. Обращайтесь ко мне как к майору.

Наташа шмякнула трубку. Она провела важную работу по прикрытию в Германии. Служила КГБ и «Братству», выполняла все приказы. Она соблазнила Полякова. Теперь она больше не нужна.

Глава 27

Марченко был типичный параноик. Он боялся, что Раджабов и Зорин следят за каждым его шагом. Он приказал Полякову и Барсуку встретиться с ним, но место встречи не обозначил. Он велел шоферу из Центра довезти его до Таганской площади. Затем водитель должен был ждать в переулке у винного магазина на полпути к реке по Народной улице.

Марченко вышел из «ЗИЛа» и исчез в путанице обшарпанных жилых кварталов. Он не хотел, чтобы шофер из КГБ знал, куда направился генерал, и потому вернулся чуть назад, к югу, пока не очутился у набережной Москвы-реки. Чтобы добраться до главных ворот, генерал прошел метров восемьсот, вместо того чтобы проехать всего лишь сто.

Районный гараж государственного кооператива такси находился под Краснохолмским мостом с его шестирядным движением. Виктор Петрович превратил часть помещения в одно из самых прибыльных заведений «Братства». Снаружи в дюжине застекленных витрин еще висели гордые фотографии водителей, отмеченных всякими советскими орденами и званиями. Но внутри все призывы к строительству социализма, к победе коммунистического труда и к работе на благо народа давно исчезли. Подручные Марченко превратили бывший таксомоторный парк в суровое предприятие, где лишь самые упорные, храбрые и падкие на деньги могли зашибать на вполне приличную жизнь.

В стеклянной конторке на первом этаже восседал Сергей, наместник Марченко. Он получал мзду в десять процентов от доходов водителей. Официально «жирный Сергей» никем здесь не числился и даже не имел права находиться в служебном помещении. Но в реальности каждый, кто отказывался иметь дело с ним, не мог, хоть умри, получить одну из восьмисот «Волг», зарегистрированных в гараже. А к тем, кто работал, но вознамеривался «качать права», Сергей мог вызвать из «Братства» специального головореза, тот быстро управлялся с «водилой», укрывающим наличность или правду о доходах.

Как всегда, Марченко прибыл сюда без предупреждения. Он застал своего наместника разбирающимся с шоферюгой, который спорил насчет того, кому сколько давать. Давать приходилось много: определенный процент гаражу, еще больше «Братству», затем суммы мелким рэкетирам, контролирующим стоянки в аэропортах, у железнодорожных вокзалов и у гостиниц.

— Я каждый день рискую жизнью, — орал на Сергея шофер. — У меня под рукой всегда ломик и газовый баллон, чтобы отбиваться. Мне грозят грузины и азербайджанцы. Того и гляди отнимут все деньги. А то и машину на запасные части. Я вкалываю по двенадцать часов. А кому достается заработок? Не мне и не семье, а вам, мафиозные сволочи. Вы богатеете, а я едва свожу концы с концами.

Шофер плюнул на пол. Марченко жестко схватил его за плечо и повернул лицом к себе.

— Запомни, — процедил генерал сквозь стиснутые зубы. Он уставил в глаза шоферу два пальца. — Ты хороший русский. Но мертвые русские — уже не хорошие русские. Есть старая поговорка: с волками жить, по волчьи выть. Если ты не волк, убирайся отсюда и отдай место другому, который уважает законы джунглей.

Шофер побледнел и смолчал. Достал пачку денег, отдал Сергею, тот записал сумму в потайной блокнот «Братства».

— Сергей, мне нужно побыть в твоей конуре короткое время одному. — Это был приказ, а не просьба.

Не обнаружил ли Марченко проделки Сергея с наличными, которые он прикарманивал из доходов «Братства»? Он ходил вокруг стола вперевалку, как жирный пингвин.

— Не хотите ли просмотреть книгу регистрации доходов? Или проверить сейф? — спросил Сергей, скрывая опаску. — Давайте, товарищ генерал, проверяйте что угодно, все равно останетесь довольны.

Марченко отрицательно мотнул головой и выглянул в окно на мрачные окрестности.

— Нет, просто уйди пока, Сергей. И поставь кого-нибудь около двери, чтобы меня не беспокоили.

Площадка за окнами была заполнена выхлопными газами. Там столпились машины черного, кремового, желтого цвета, все в масляной грязи. Сергей замешкался у двери.

— Не смотрите так на эти тачки и не рассчитывайте на большие доходы, хозяин, — сказал Сергей. — Шоферюги бесятся. Многие машины вот-вот развалятся. Нет запасных частей, нет горючего. Это называют демократией и свободным рынком. А на самом деле на улицах что-то вроде войны. Если у шофера нет своей машины, он не может заработать деньги.

— Справишься, справишься, Сергей. Ты всегда выкручивался, Толстячок. Меня не колышет, как ты это делаешь. Лишь бы поступали наличные. — Он похлопал мужика по брюху. — Тех, кто не платит, вышвырни вон. И если доходы будут падать, я спрошу, почему. Поинтересуюсь, кто ворует мои деньги. И начну с тебя, Толстяк, хорошо?

Марченко был чертовски озлоблен. Сергей быстренько собрал бумажки и пачки наличных. В дверь постучали, он увидел лица двоих незнакомых. Марченко жестом приказал Сергею выйти.

— Товарищи, меня подслушивают, за мной ходит хвост, и обо мне собирают информацию. Я даже думаю, не переметнулся ли кто из вас в раджабовские агенты. — Марченко хотел припугнуть Полякова и Барсука, всячески стараясь доказать свое всесилие. Но Олег Иванович почувствовал, что обычная самоуверенность генерала постепенно испаряется.

Марченко сел за грязный стол, Поляков и Барсук прислонились к обшарпанной стене рядом с выцветшим портретом Ленина, который почему-то никто не снял.

— Мне нужны еще люди, — начал генерал. — Пистолеты и другое оружие. «Братство» не является больше примитивным насосом для выкачивания денег. Мы не просто должны существовать ради того, чтобы понемножку выдаивать нашу разваливающуюся экономику. Товарищи, мы вступаем в войну за собственную гангстерскую территорию. Войну за выживание «Братства».

Большая часть сказанного для Барсука была новостью, а для Полякова — лишь подтверждением того, о чем он уже подозревал.

— У меня сейчас мало времени. Я оставил машину там, наверху, у Таганской площади. Я вынужден признать самое худшее — что по приказу Зорина шофер из КГБ передает по радио обо всех моих перемещениях в Центр. Вот это место вряд ли будет прослушиваться — не слишком презентабельно. Но что касается моего кабинета в Центре… Да и убежища в морге… оно, вероятно, давно на крючке… Думаете, паранойя? Я панике не поддаюсь, но есть все основания усилить бдительность. — Марченко настоятельно пытался показать, что если и существует опасность, она касается не его одного, но всего «Братства». Он перевел глаза на Барсука. — Я хочу, чтобы ты обеспечил мне еще пятьдесят человек.

Поляков наблюдал за Барсуком, тот вытянулся по стойке «смирно» и с видимым удовольствием принимал новое задание.

— Мне не нужны хвастливые самодовольные юнцы, которые не видели ничего другого, кроме учебных окопов и врытых в землю танков на тренировочных стрельбищах, а изображают перед девками ветеранов, — продолжал генерал. — Мне нужны стоящие люди. Те, кто побывал в сражениях, не боится крови, боли, смерти, умеет избежать любой опасности. «Черные береты», морская пехота, спецназ. Вы знаете, кого я имею в виду. У них должны быть мозги, яйца и мускулы. И они обязаны знать назубок, как ими пользоваться, и не подвергать при этом опасности нас.

— И вы знаете, где их найти? — спросил Барсук.

— Ищи сам, тебя учить не надо. Главное, убедись, могут ли они делать то, что нужно нам. Чтобы не попали такие, кто только возвращается после службы. Дерьма всякого в них полно, а как до дела — сразу выясняется, что только маршировать да сачковать умеют, а за два года из «Калашникова» три пули выпустили, вот и вся наука.

Барсук знал и таких. Но были на примете парни того же плана, как он сам. Хорошие ребята, которым нравилась армейская жизнь, разгульно-дисциплинированная, лихая, с мужской игрушкой — оружием, с пьянкой и бабами, с наглой ухмылкой в лицо любому, с наркотиками, с панибратством офицеров, с игрой в войну, игрой, в любой момент становящейся подлинным делом… Такие стремились к опасной работе, и не только потому, что получали хорошие деньги.

Марченко посмотрел на Полякова.

— Нам нужны автоматы, снайперские винтовки, дымовые бомбы, ручные гранаты и осколочные мины. Что еще, Барсук?

— Боеприпасы. Остался лишь небольшой резерв.

Олег Иванович ничего не записывал. Весь этот элементарный перечень включал основные компоненты для любых армейских образований, планирующих начать операцию.

— Нам может потребоваться и кое-что еще, — добавил Марченко, словно угадав мысли полковника. — Минометы, бронежилеты. Бронетранспортер или даже два. Средства ночного видения. Надежная современная связь. Мы должны быть оснащены лучше, чем те, с кем нам предстоит сцепиться. Это касается и властей и банд, подобных раджабовской.

Год назад выполнение такого заказа на оружие представляло бы почти неодолимые задачи для любого снабженца бандитских шаек. Но теперь тайные рынки в Москве и больших городах были забиты военной техникой. Армейские склады стали легкой добычей для воров. Хоть любую ракету выбирай, было бы чем расплатиться.

— А с кем вы связаны? — спросил Поляков. В течение двадцати лег московский Центр снабжал его оружием из закрытых арсеналов, где дежурный офицер регистрировал и пистолет, и количество патронов. После каждой операции возвращалось под расписку все, что оставалось. Не приведи Бог недосчитаться какой-нибудь обоймы к «Макарову». Поляков испытывал страх перед перспективой стать участником, да нет, организатором тех самых операций по незаконному приобретению оружия, против которых он боролся во время секретной работы в руководимом Марченко управлении. Но теперь, как он понимал, существовал иной мир и полковник принадлежал к нему.

— До сих пор я использовал своих верных товарищей внутри «Братства», — сказал Марченко. — Они могли снабдить всем необходимым, причем по цене, которую назначал я. Но сейчас я не знаю точно, кому можно доверять. Так что это должна быть наша собственная операция, с нашим оружием и под нашим контролем.

Поляков знал о слухах и тайных переговорах в преступном мире. Первая русская коммерческая биржа свободно занималась торговлей оружием. Русские танки и истребители могли быть свободно куплены на подпольных, а то и легализованных рынках, если какие-либо правительства или гангстерские структуры хотели и могли платить.

— А деньги где мы возьмем? — спросил Поляков. — Сколько мне выделят?

Марченко наизусть знал цены.

— Пистолет Макарова стоит восемь тысяч рублей, «Калашников» двадцать тысяч. Бронетранспортер примерно три миллиона. Это свободный рынок, такой, как базар в Пешаваре, в северо-западной пограничной провинции Пакистана. Один день цены ползут вверх, другой падают. Они берут и рубли, но предпочитают доллары.

В принципе, Поляков все понимал. Но хотел знать детали.

Марченко топал по грязному от раскисшего снега полу.

— Но я хочу, чтобы оружие досталось бесплатно, если это не абсолютно исключено. Барсук знает, где эта база. В ста шестидесяти километрах от Москвы по дороге к востоку от Владимира. Там хранится оружие дивизии, отозванной из Чехословакии. Есть сведения, что персонал там на грани психического срыва. На улице минус двадцать, а личный состав и вольнонаемные зимуют в брезентовых палатках. Офицеры почти в таком же положении. В Чехословакии они с семьями имели нормальные квартиры. Здесь же ютятся по углам госпитальных палат или складских помещений.

— А почему именно с этой базы надо доставать оружие? — спросил Поляков. — Подвергаемся риску досмотра дорожной милиции на обратном пути в Москву.

Марченко переадресовал вопрос Барсуку, который неудобно прислонился к буфетной дверце и нервно о нее терся.

— У меня там друзья, товарищ генерал, — с достоинством ответил Барсук. — Они знают, в чем дело. Им известны проходы в проволочном ограждении. Один из них, Алексей, лейтенант из моего родного города. Приезжал в отпуск в Москву две недели назад, сказал, что с жильем во Владимире совсем хреново, начальство вынуждено селить семьи в арсеналах. Так что оружие и боеприпасы находятся в палатках вдалеке от основных помещений. Алексей сказал, что арсенал выглядит сейчас как Гулаг, а не как армейское хранилище. Склады, конечно, охраняются, но лишь новобранцами, салагами.

Поляков опасался начинать такую операцию вместе с Барсуком. Полковник видел его в деле при схватке в Голицыне. И его поведение не понравилось Олегу Ивановичу.

— Ты знаешь эту базу? — спросил он с недоверием.

— Да, как собственную квартиру, — ответил Барсук.

Это было как раз то, чего боялся Поляков.

— Пять лет назад я отслужил там полгода, — похвастался Барсук. — Но, по словам Алексея, с тех пор мало что изменилось. Никакого строительства не вели, живут, как на полевых учениях. Для профессионального солдата это просто оскорбительно, да и тяжело. А канцеляристы в Генеральном штабе просто ткнули булавкой в карту, обнаружили воинскую точку и, не глянув, направили туда из Чехословакии целую дивизию — шесть тысяч человек и две сотни танков. Ведь они должны были знать, что там нет никаких условий для ее размещения. Впрочем, везде так, во всей стране. Вот и доходят армейцы до ручки, чуть не до грани восстания.

— Алексей может показать, как проникнуть на территорию? — спросил Поляков.

— Он оставил мне план местности. — Барсук снял берет и достал из-за подкладки листок. — Там множество дыр в заборе. — Барсук повел поцарапанным грязным пальцем по карандашному наброску расположения казарм. — Внутри базы есть обширные пустыри и площадки для тренировок. Командование не может контролировать все пространство. Арсенал расположен вблизи основных зданий. Но между ними и забором как раз и есть пустырь. Трое бойцов патрулируют ограду. Но у них обычные проблемы. Их больше беспокоит, как перетерпеть очередную холодную ночь, чем следить за забором. Мы их либо подкупим, либо пристрелим.

Барсук был в своей роли, и в конце концов Полякову пришлось ответить на вызов.

— Заметано! Завтра ночью отправимся. — Он сильно ткнул Барсука в грудь в знак состоявшегося товарищества. — Нужно, чтобы ты довел нас и еще четырех человек для укладки оружия в грузовик. — Он обернулся к Марченко. — И еще требуются деньги, чтобы кое-кого подмазать.

Генерал неопределенно покачал головой, подсчитывая, сколько это может стоить.

— Рассчитывай на двадцать миллионов, — заявил он наконец. — К завтрашнему дню будут.

Он было направился к двери, но остановился.

— А прежде чем вы отправитесь во Владимир, я должен загнать в угол этого мерзавца Зорина.

— Каким же образом? — спросил Поляков, но Марченко уже вышел.

Полковник испытывал прилив энергии от свалившейся на него ответственности. Ему нравилось ощущение своей необходимости и то, что он нужен именно для работы, которой посвятил всего себя: всю жизнь он убивал. Да, он презирал Марченко. Генерал обманул его, выгнал из КГБ, втянул в преступные махинации. Все так. Но он же дал Полякову и работу, настоящую работу, и ощущение значимости, нужности!

Машина Марченко стояла там, где была оставлена. Мотор работал, шофер, как всегда, дремал. Легкий снегопад прикрыл городское убожество, и Таганская площадь стала выглядеть как на почтовой открытке. Впервые за этот день напряженность спала. Генерал провел все сорок пять минут дороги до Архангельского в легкой дремоте на заднем сиденье, краем уха слыша, как Российское радио долдонило надоевшие аргументы тех, кто выступал за немедленную и жесткую экономическую реформу, а также консерваторов, которые предупреждали о социальной катастрофе и требовали чрезвычайной осторожности.

При въезде в дачный поселок старая Катя, как всегда, выскочила из сторожки, открыла широкие ворота. Как обычно, передние фары высветили ее приветливый жест и беззубую улыбку. На этот раз внутренняя асфальтовая дорога оказалась почему-то не подметена. «ЗИЛ» проследовал по свежим автомобильным следам в самую середину поселка. Марченко обратил внимание, что следы вели дальше, к неосвещенной «Волге», запаркованной под деревьями. Но у него это вызвало лишь мимолетный интерес. «ЗИЛ» повернул направо к даче, где Виктора Петровича всегда приветствовали уютные домашние огни.

Марченко открыл дверцу и попросил шофера приехать за ним в семь утра. Мотор снова заурчал, и лимузин отъехал. Под высокими соснами Марченко постоял, глядя на свой дом. Таня всегда открывала ему, никогда не приходилось шарить по карманам в поисках ключей. Но сегодня Таня не появилась.

Он нажал кнопку звонка. Затем нетерпеливо толкнул дверь. Та приоткрылась на несколько сантиметров. В щели показались испуганные глаза. Затем он, переступив порог, увидел Таню, закутанную в толстую шерстяную шаль, которую она прижимала к груди. Марченко заметил, что жену трясет. Она стояла с заплаканными глазами и была смертельно бледна.

— Ты больна, дорогая?

Таня вся дрожала, и ее глаза были устремлены куда-то поверх головы Марченко. Он обхватил ее руки, чтобы поддержать и успокоить.

— Ты больна? — снова спросил он.

— Не-е-ет, — пролепетала она. — Пистолеты… какие-то люди.

Она пыталась говорить внятно и связно, однако не получалось. Силилась показать рукой, но будто окаменела.

Марченко — полицейский и бандит — сразу заменил домашнего Виктора Петровича. Оставив входную дверь открытой, он двинулся осторожными шагами в прихожую, затем мимо лестницы в жилую комнату. Он почувствовал кровь, прежде чем увидел ее. Дул сквозняк, приносивший снег и холодный воздух в помещение. Откуда-то донесся звук отъезжающего автомобиля.

Комната была пуста. Мебель не тронута. Сосновые поленья шипели и стреляли в камине. Ужин из закуски и холодного карпа ждал на столе. Обычная картина домашней безмятежности, к которой он возвращался каждый вечер… Если не считать разбитых стекол, сорванных занавесок и туши совсем недавно зарезанной овцы, подвешенной за шею к ламповому крюку в потолке.

Марченко мог мириться со смертью, жестокостью, варварством при выполнении профессиональных обязанностей. Мертвецы в морге были теми, кого он не знал, даже не людьми, а предметами с инвентарными номерами, регистрационными данными. Но кровь здесь, на даче, даже присниться не могла. И не простой даче, а особняке в привилегированном, тщательно охраняемом поселке для высшего генералитета.

Робко приблизилась Таня. Она таращилась на кровь, стекающую из распоротого овечьего живота и перерезанного горла на бухарский ковер. Затем жена разрыдалась. За три десятилетия их совместной жизни Таня никогда подобного не испытывала. Виктор Петрович всегда был как бы обычным, похожим на других, мужем, который уезжал на работу и возвращался через Катины ворота с деньгами и вкусной едой в то время, как она хлопотала по дому, следила за семьей. Она всегда считала, что его работа заключается в расследовании различных дел и составлении документов. Действительно скучная работа, но вполне нормальная для стража правопорядка, и она приносила награды и уважение в Центре. И вот сейчас впервые и еще не осознавая этого, Таня столкнулась с тем ужасом, какой царил в действительности у Виктора на работе.

Марченко крепко обнял ее за плечи и тоже глядел как в шоке. Он был также потрясен. Крюк торчал у овцы в глотке. Напряженные вытянутые ноги. И голова с торчащими ушами, а на ней тюбетейка. В качестве визитной карточки.

Глава 28

Марченко достал из шкафа охотничье ружье и патронташ. Затем выключил электричество на первом этаже и приказал Тане сделать то же самое на втором. Не надо, чтобы в доме высвечивалась какая-либо цель для тех, кто, возможно, укрывался снаружи.

Неподалеку горел уличный фонарь, чуть раздвигая темь в комнате. Марченко подставил стремянку, снял с крюка и опустил на пол тяжелую тушу. Затем, преодолевая омерзение, впихнул еще теплые внутренности в брюхо, протащил убитую овцу по паркетному полу, распахнул широкое окно и вытолкнул тушу на открытую террасу. Таня молча вытирала кровавые следы, выжимая тряпку в ведро с водой. Марченко вспотел. Его руки были в крови. Он видел, как чистый снег вокруг туши заливается яркой кровью. Кровь. Всюду кровь.

Где-то в чернильной мгле соснового бора затаился безымянный безликий страх. Генерал это чувствовал. Каким-то образом раджабовская банда сумела обойти наилучшую систему безопасности и охраны, которую партия создала для своих верных служак вокруг этого поселка и других подобных ему.

Виктор Петрович крепко держал «зауэр». Затем быстрым рывком проскочил на веранду, сразу же захлопнув дверь. Было темно, пустынно, тихо. Смертью, кажется, не пахло. Он вспомнил «Волгу», которая стояла у дороги на дачу, когда он возвращался. Затем, уже из дому, он слышал, как машина разворачивалась и отъехала к воротам. Старая Катя впустила чужих, неизвестных в запретную зону. Не разобралась или была соучастницей? Если среди обслуги действительно были предатели, положение Марченко представлялось еще более угрожающим. Генерал мог стать жертвой той же беспощадности, какой сам требовал от людей в «Братстве». Плохо. И страшно.

Управившись с овцой, он вернулся в дом. Таня завесила разбитое окно пледом. Она всхлипывала, раскачиваясь в своем любимом украинском кресле-качалке. Виктору Петровичу, как любому семейному человеку, очень хотелось честно объяснить жене, что же произошло. Но служебная привычка и гангстерская натура понуждали, как всегда, молчать. Жена, которая великолепно готовила пироги и борщ, никогда не поймет, что такое бандитские схватки. И сейчас было бы нечестно впутывать ее в это дело.

Прямой телефон из проходной звонил беспрестанно. Это была, конечно, старая Катя. Семь дней в неделю все двадцать четыре часа она дежурила у въездных ворот, там же, в сторожевой уютной будке, и жила.

— Да, — ответил он, стараясь говорить спокойно.

— «Волга», которая недавно проехала с тремя людьми, — они ваши знакомые? — по-свойски справилась Катя.

Она всегда была начеку. Ворота в поселок находились полностью в ее ведении, и она до конца была предана своему высокому долгу. Она замечала все. Она знала всех. Она была хранительницей безопасности и покоя на самом важном, как она считала, участке охраны здоровья и жизни многих генералов и генеральш, их чад и домочадцев.

— Нет, Катя. Никто из них не был нашим другом или знакомым. А в чем дело? — Марченко было неловко и стыдно, что его голос дрожал и ружье в руке тоже тряслось. Повесить «зауэр» на место он забыл или не решался.

— Они сказали, что они ваши знакомые, — оправдывалась Катя. — Я только была поражена, как мало они у вас пробыли и с какой скоростью умчались. Их заносило на дороге, товарищ генерал.

— Вы запомнили их лица, Катя?

— Не очень. Но они показали пропуск КГБ, — возбужденно и все еще виновато говорила Катя. — Я видела такие удостоверения миллион раз. А в лица не очень вгляделась, грешная, показалось, что свои. Обыкновенные. В форме. Только нерусские. Кожа вроде темная и волосы черные. — Кате нечего больше было сказать. Вполне возможно, что это были узбеки.

— Их удостоверения нового или старого образца? — спросил Марченко, подумав, что эти личности обладали фальшивыми документами, выданными при недавнем обмене кем-то из канцелярии Управления кадров КГБ.

— Я сличила с новым образцом, все вроде в порядке, товарищ генерал.

Марченко представил Катину беззубую улыбку, вообразил, как верная хранительница стоит у телефона в тяжелом зимнем пальто, надетом поверх ночного халата, и от нее несет запахом пива и сигаретного дыма.

— Скажи, Катя, когда они прибыли?

— Должно, два часа назад, может быть, три, товарищ генерал.

— Что они сказали? По какому делу и к кому прибыли в поселок?

— У них был заверенный печатью документ. Вы знаете, обычная служебная записка, дескать, срочно насчет ремонта вашей дачи. Я впустила. Сейчас ведь у многих что-то с трубами или телефоном. Всякое случается, когда мороз минус двадцать.

Все сходилось на том, что здесь не обошлось без участия Зорина. Он был из числа тех немногих, кто имел право подписывать разовые удостоверения.

— Сказать по совести, Виктор Петрович, — сказала Катя, — у меня душа не очень спокойна, уж признаюсь вам, человек вы добрый, зла старухе не сделаете. Наши-то собственные работники сами могут выполнить все заявки по ремонту. Так что я посоветовала им поговорить с Евгением и Сашей в первую голову. Они поблагодарили, а вот как разыскать ребят — не спрашивали. Виновата я, наверно, Виктор Петрович? Но все-таки я думаю, что эти люди побывали у Саши и Жени. Они долгонько находились в поселке. И мне только потом пришло в голову — а почему они приехали так поздно?

Итак, думал Марченко, преступление свершилось, и к нему невольное, — а может, и не невольное? — отношение имела привратница Катя.

— Но, Катя, почему ты не позвонила Тане, как положено? Почему не спросила, ожидаем ли мы кого? — раздраженно спросил он.

— А они сказали, что отлично знают вас и вашу жену, и попросили не беспокоить зря. Конечно, мне следовало бы быть более бдительной. Но люди мне показались знакомыми, так себя уверенно держали, и служебная записка у них…

Катя запуталась явно и окончательно, дальнейший разговор был бесполезен. Таня не поинтересовалась, о чем он толковал с Катей. Генеральская жена жила в своем простом крестьянском мире, где не требовалось вникать в причины всего случившегося. И Марченко давно понял, что такая позиция жены его вполне устраивает.

Сначала он хотел поднять трубку специального телефона, который включил бы его в систему связи московского Центра. После дерзкого и странного налета он мог потребовать дополнительной охраны для себя и вызова бригады криминалистов для расследования. Он уже протянул к аппарату руку, но тотчас отдернул. Его генеральское положение в данном случае не имело значения, а о резне на даче следовало помалкивать. Здесь была схватка личного характера. Как и предполагаемые узбеки в «Волге», генерал был гангстером. Высококлассный и заслуженный, но тем не менее гангстер. И не следовало вызывать из Центра необходимых специалистов для расследования без того, чтобы ненароком не раскрыть себя. Случай был какой-то дикий — при чем тут овца, зарезанная и подвешенная, да еще в тюбетейке, — и не следовало заострять на происшествии внимания.

Так что Марченко оставалось полагаться лишь на те ресурсы, которыми располагал он сам или же его «Братство». И нынешние события лишь подтвердили необходимость и срочность его приказов, отданных Полякову и Барсуку, достать оружие, боеприпасы и подкрепление.

— Я выясню, в чем все дело, позднее, — сказал он Тане. Натянул валенки, надел армейский полушубок, сунул в карман «Макаров», перепоясался патронташем, взял ружье.

— Посмотрю, что там вокруг дачи. Не беспокойся. Эти люди уехали из поселка.

— А тогда зачем тебе ружье, дорогой? — спросила Таня.

Марченко не ответил. Он ободряюще положил руку ей на плечо и улыбнулся.

Лес был молчалив. Покров свежего снега глушил посторонние звуки. Сначала Марченко это понравилось. Затем показалось подозрительным. Он ожидал, что раздастся хруст веток или щелканье предохранителей автоматов. Он был уверен, что здесь больше нет никого чужого, подозрительного, но все-таки взял ружье на изготовку. Затем зашагал прочь от дома, инстинктивно угадывая, где тропа делает поворот.

Тени, отбрасываемые лампой на чугунном столбе, искажали перспективу и превращали насыпанные ветром снежные холмики в какой-то лунный пейзаж. Между ними возвышались пять красных конусов, прикрывающих доступ к канализационным люкам. В таинственных борах Архангельского эти вполне невинные сооружения выглядели похожими на головки ядерных снарядов, опущенных в глубокие гнезда.

Генерал ковылял по сугробам дальше от дачи, в сторону высоких сосен и засохшей травы на опушке. Впереди, едва различимая, показалась крыша, как у сарая. Стены отсутствовали, скат кровли стоял на земле, как шалаш. Из него высовывались две трубы, и сбоку находился вход, обнесенный бревенчатым тамбуром.

Отперев висячий замок, Марченко потянул на себя набухшую дверь и медленно начал спускаться. Ему не требовался свет. Там всего тринадцать бетонных ступенек, за которыми в самом низу крутой поворот направо и стальная дверь с шестью скобами и резиновыми прокладками, чтобы даже воздух не проникал внутрь. В полной темноте Марченко уверенно переместил задвижки, его обдало застоявшейся сыростью. Партия понастроила сотни тысяч таких бетонных бомбоубежищ в наивной надежде, что они повышают шансы аппаратчиков выжить в случае ядерного нападения. После августовского путча и краха советской империи эти жалкие «шалаши» очистили от запасов и забросили, но Марченко сохранил в одном из них хорошо упакованный резерв продовольствия и горючего не из-за страха перед войной — она стала практически невозможной, — а чтобы, если понадобится, несколько человек могли провести там недельку.

Дело в том, что у этого стандартного убежища имелось другое, главное предназначение: хранить ценности «Братства». Вдоль цементной стены находились металлические ящики, в дальнем конце — два стальных сейфа.

Генерал поднял валенками тучу влажной пыли, когда подходил к одному из них. Кодовый ключ знал только он один и умел пользоваться им на ощупь. Потребовалась вся его сила, чтобы открыть броневую дверь. Не видя, он знал: перед ним лежали аккуратно сложенные пачки рублей, крупных советских купюр и твердой валюты, это была лишь часть сокровищ «Братства». Тайники имелись еще и в Москве, и в зарубежных странах. Он присел, вытянул связку ассигнаций, которую засунул потом в переносной металлический ящик. Туда легли двадцать миллионов, и Марченко знал, что это лишь пятая часть содержимого тайника. А главные ценности — валюта, золото — хранились в другом месте. Тут — мелочь, на текущие расходы. Он закрыл сейф, закодировал.

В передней он услышал, как жена все еще раскачивается в своем кресле.

— Таня, мне нужно кое-что проверить, прежде чем запереть дверь, — крикнул он из прихожей. Ответа не последовало, только качалка по-прежнему постукивала.

Марченко опять взял ружье, проверил пистолет в наплечной кобуре, осмотрел запас патронов, — словом, повторил то, что делал полчаса назад. Береженого Бог бережет.

Он теперь пробивался по глубокому снегу в сторону обрыва над замерзшей излучиной Москвы-реки. Новая пороша прикрыла следы от их прошлой лыжной прогулки с внуками, но Виктор Петрович знал, как идти. Его валенки разбрасывали снег. С вершины обрыва он спускался прыжками, а местами просто скользил на подшитых подошвах. Марченко топал по глубокому снегу, вспоминая, как охотился за великолепными арктическими лисицами в Сибири.

Спустившись вниз, он увидел свет в окошке деревянного спортивного павильона, служившего пристанищем для Саши и Евгения, сторожей поселка, и услышал доносившуюся из приемника тихую музыку. Марченко остановился перевести дух, облизал губы и вытер пот со лба. Попытался заглянуть в окошко, но ничего не увидел из-за инея, осевшего на стеклах.

Генерал проверил, есть ли заряд в стволах, вытащил пистолет из кобуры, постоял немного и подошел к двери. Попытался открыть, она не поддавалась. Он сильно надавил — внизу держала ледяная кромка. Неожиданно с треском дверь открылась, и Марченко оказался в комнате, слабо освещенной керосиновой лампой. В хижине застоялся сладковатый запах. Евгений и Саша лежали поперек шаткого дощатого стола. Рядом стояли три пустых водочных бутылки и пять граненых стопок. Беспробудное пьянство было обычным явлением в одинокой хижине.

Марченко прошаркал по истертому деревянному полу, оставляя за собой спадавший с валенок снег. Ничто не встревожило людей. Марченко пригляделся к тому, как они дышат. Но не заметил, чтобы они вообще дышали. Он подошел ближе и схватил Евгения за шиворот. Тот неожиданно скатился на пол. Марченко сразу понял, в чем дело. Лужа крови растекалась по столу. На горле у каждого виднелись длинные тонкие порезы. Быстрые и четкие — такие генерал видел у водителей, убитых во время налета в Голицыне. Посреди стола лежала тюбетейка. Все ясно. В замеченной им «Волге» приехали трое узбеков. Они пришли в павильон, быстро подладились к Евгению и Саше, используя свои удостоверения КГБ и бутылки с водкой. И вот — результат…

Марченко запаниковал. Он подумал о Тане в ее кресле-качалке. Бросился из павильона, затем пробежал вдоль реки и вверх по крутому обрыву. Все заняло пятнадцать минут. Его гнал страх.

Страх заставил его остановиться у крыльца. Из дома не доносилось ни звука. Возникла ужасающая картина сидящей в кресле Тани с закинутой назад головой, перерезанным, как у Евгения и Саши, горлом и лужей крови на паркетном полу. Марченко рванулся и вбежал, выхватывая «Макаров». В комнате было темно, и угли в камине угасали. Но Таня была там, где ее недавно оставил Марченко. Катастрофы не случилось. Не было лужи крови. Лишь мирно спящая жена и в другой комнате металлический сундучок с двадцатью миллионами.

Марченко упал в кресло. В лексиконе генерала слово «ранимость» отсутствовало. Теперь он это чувство испытал. Его трясло. Он опасался самого худшего.

Глава 29

Роскошная оранжевая заря раскинулась над Москвой, и подкрашенный спирт в уличных термометрах опустился до отметки минус двадцать пять. Женщины спешили сойти с платформы первыми, нырнуть в метро, втиснуться в троллейбус или автобус. Бабушки с кошелками в руках и с ополоумевшими глазами. Затем чиновники, рабочие и просто отчаявшиеся люди: десятки тысяч таких, кто ежедневно приезжал в Москву из пригородов в поисках продовольствия или же ради мелкой перепродажи на черных рынках.

Немытые, заплеванные электрички с шумом подкатывали к платформам Белорусского вокзала каждые две-три минуты. Всякий раз Барсук видел множество людей с мрачными лицами, вываливающихся из поездов. И непременно удивлялся, как могло такое количество пассажиров уместиться в столь немногих вагонах.

Барсук частенько проходил мимо тех мест, где азербайджанцы занимались нелегальным игорным бизнесом, затем слушал объявления о прибытии поездов. Одинцово, Голицыно, Можайск… Каждый раз Барсук перебегал с одной платформы на другую в поисках тех резервистов, которые, как он понимал, могли бы сгодиться Марченко. Требовались такие молодые люди, что и в гражданской жизни сохраняли любовь к оружию и армейским порядкам и продолжали носить военную форму и знаки различия.

Пригородные электрички с этой точки зрения были для вербовщика бесполезны, Барсук встречал их лишь на всякий случай да от скуки. А по-настоящему он ожидал прибытия поездов дальнего следования, подкатывавших к перронам с получасовыми перерывами из западных городов, подобных Минску, Смоленску, Калининграду или Бресту. В каждом из них непременно находились демобилизованные. Два раза в год по всей стране сотни тысяч таких людей возвращались домой, а новые сотни тысяч призывников приходили на их место. Но приходило все меньше и меньше: в стране расцветал национализм, военная система дезорганизовалась, там и тут завязывались вооруженные конфликты. И все большее и большее число ребят старались уклониться от призыва. И знали, что их не смогут поймать.

Барсук легко определял демобилизованных парней. Это были ничему не удивляющиеся ребята, ошалевшие от долгого пути в переполненном вагоне и пробавлявшиеся напоследок всего лишь сигаретами и чаем. Их волосы еще не отросли до уровня предписанного модой, но уже вылезали за пределы, определенные уставом.

Барсук высматривал таких молодцов, выходящих из вагонов с вещевыми мешками, чемоданами «под кожу» или пластиковыми сумками. Походка у них была вразвалочку, воротники нараспах, поясные ремни свисали, деликатно выражаясь, примерно до паха.

Демобилизованные солдаты шагали мимо нищих попрошаек и сваленного в груды багажа на платформах, и Барсук уже знал, что может воспользоваться их растерянностью. Они не знали, что им дальше делать. Барсук безошибочно выделял в толпе таких людей и мгновенно «определял» каждого. Ему нужны были ребята, похожие на Михаила Петровича, шофера Полякова. Они приходили на военную службу в основном из колхозов и совхозов, и им с трудом давались армейская дисциплина и порядки. За два года солдатской муштровки у большинства появлялось ощущение какого-то смятения и неуверенности в том, как дальше устраивать жизнь. Эти для службы у Марченко не годились. Барсука гораздо больше интересовали такие, что вылетали, выпрыгивали из вагона с видом самоуверенным и даже вызывающим. Обычно они все еще носили свою камуфляжную форму и полосатые тельняшки, лихие береты или цигейковые шапки-ушанки, сдвинутые на затылок. Шинели и бушлаты в любой мороз они держали в руке, пока шли к метро или автобусу, чтобы насмерть сразить безразличных прохожих несметным числом мыслимых и немыслимых якобы наградных знаков на груди. Барсук с ходу мог определить степень их подготовки и физическую выносливость. Широкие плечи, искривленные ноги и легкость, с какой они несли свои пожитки, могли вполне дать представление и о тренированном теле и о мускулах. Барсук бегло изучал их блестящие глаза и грубые лица с первыми пробивающимися сквозь веснушчатую кожу усиками, а затем подходил к такому возможному кандидату с вопросом:

— Не хотите ли получить работу?

Одни сначала бросали подозрительные взгляды. Другие проявляли безразличие. Некоторые были измотаны дорогой или же полны скрытой не замеченной Барсуком нерешительности, чтобы их можно было соблазнить предложением.

— Я спросил: не хотите ли получить работу, товарищ?

— А что за работа? — отвечал один с вызывающим видом. Это тот самый тип, который был нужен Барсуку: ершистый, кому море по колено и с налетом самомнения. Его воспитывала улица, и, может быть, в детском доме он обретал первые уроки ненависти и зависти к другим, поскольку никогда ничего не имел. Потерянная душа, которой хотелось бы получить отеческую поддержку, потому что впереди не ждало ничего хорошего, кроме безработицы, галопирующих цен, поисков жилья.

— Расскажи поподробней, друг. — Стоило одному заглотнуть наживку, как сразу же начинали подтягиваться поближе похожие парни.

— Могу гарантировать, что без дела сидеть не будете. — Барсук выкладывался как только мог. — Мне нужна ваша тренировка, умение владеть оружием. Тайные операции. В общем, все то, чем вы занимались два года вашей службы в армии, хотя занимались в основном хреново. Но у нас быстро наверстаете упущенное.

По собственному опыту Барсук знал, как нужно подходить к этим ребятам, у которых была хоть какая-то цель в жизни и жажда деятельности.

— Соглашайтесь, мужики. Вы обладаете кое-каким уменьем, но вам негде использовать ваш опыт. Теперь у вас появился шанс. — Барсук совершенно откровенно вербовал ребят для преступной деятельности. Это было, разумеется, опасно, но он знал, что милицию и КГБ сейчас это не беспокоило. И в любом случае у него имелись деньги, чтобы подкупить кого надо, если возникнут осложнения.

— Мне нужны деньги и работа, — сказал один из парней, которого привлекал значок «Черных беретов» на лацкане у Барсука. — В армии мне платили сотню в месяц. Это просто дерьмо. А что вы можете предложить?

Человек пятнадцать или около того сгрудились вокруг Барсука. С грубыми лицами, потные, эти бывшие солдаты проталкивались поближе, чтобы лучше слышать.

— Сорок тысяч, приличная хата и полное питание, — заносчиво ответил Барсук. Он видел, как у ребят дух захватывало от такой суммы, превышающей раза в три-четыре заработную плату рабочего нормальной квалификации.

— А какая работа? — спросил кто-то.

— Не все ли равно, если хорошо платят? — отрезал Барсук. — Работа военного характера. Вполне надежная, интересная, не соскучитесь, товарищи. — Барсук все время напирал на их опыт. В конце концов, именно таким методом завлек его когда-то Марченко.

Через несколько минут первая партия завербованных ребят уселась в потрепанный, стоящий на приколе автобус, где им налили «два по сто», напоили горячим кофе и дали сосисок с хлебом. К десяти часам уже двадцать два новобранца заполнили места в другом, рейсовом автобусе, отбывающем с Белорусского вокзала. К середине дня еще двадцать три дополнили первую партию. Новички, сырой материал.

Но именно такие и требовались «Братству».

Глава 30

Свой лимузин Марченко вызвал к семи часам, но продержал его до десяти. Успокаивал Таню, вел нудные переговоры с рабочими, вызванными заменить разбитые стекла на террасе. Некстати и по пустякам несколько раз звонил телефон.

Генерал снова думал, не позвонить ли в Центр, доложить о нападении узбеков и попросить дополнительную охрану на дачу. Но в конце концов бесповоротно решил, что слишком много придется объяснять, когда все дойдет до Зорина. Надо продолжать обычные дела, хоть и существовал некий риск.

Марченко приказал шоферу положить металлический ящик в «ЗИЛ» и отправился ежедневным маршрутом — через Архангельский бор, через Москву-реку на мост рядом с рестораном «Русская изба» и дальше по двухполосному шоссе в столицу. На пятнадцать метров с обеих сторон дороги обочины были расчищены от кустов и деревьев, дабы предотвратить попытки покушений на аппаратчиков и министров, живущих в этом районе. Существовала там и тайная система видеонадзора при помощи специальных камер. Даже в бронированном автомобиле Марченко не чувствовал себя в безопасности. Но когда «ЗИЛ» мчался мимо домов, выстроенных в сталинскую эпоху вдоль Кутузовского проспекта, он внушил себе: надо встряхнуться, преодолеть расслабленность, беспричинный и постыдный страх, вернуть годами выработанное мужество, уверенность в себе. Не раскисать, не поддаваться на провокации вроде фокуса с овцой. Словом, собрать волю в кулак. Борьба только начинается по-настоящему, и она будет жестокой.

Когда проезжали мимо российского Белого дома, Марченко приказал свернуть в сторону Арбата. Замощенный пешеходный проспект с традиционными домами в русском стиле сравнительно недавно обрел новую — и весьма сомнительную — славу как среди москвичей, так и среди приезжих. Здесь образовалось разгульное уличное торжище художественными произведениями, безделушками, туристскими сувенирами. Протекционистские деньги — так поначалу для благопристойности обозначали то, что вскоре стали называть тоже заграничным словом «рэкет», — собираемые с процветающих здешних бизнесменов, служили постоянным источником пополнения несметных богатств «Братства». Марченко велел шоферу запарковаться позади Министерства иностранных дел на Смоленском бульваре, рядом с Арбатом.

Всем торговцам и лоточникам на Арбате было известно, что существует где-то «Господин Большой». Однако кроме почтительного прозвища-титула о нем решительно ничего не было известно. Зато сам Марченко знал всех своих агентов и сутенеров, знал даже, где они сидят.

Он остановился у аптеки на углу Плотникова переулка и молчаливо наблюдал, как члены его банды осуществляют бизнес на благо «Братства». Здесь работал Валерий, бывший заключенный, сейчас восседавший в киоске по продаже кока-колы. Через день он замещал на Арбате самого Марченко. Он наблюдал за всеми операциями, происходившими у него на виду. Через улицу на стульчике сидел Павел в поеденном молью меховом пальто. Он торговал мороженым и присматривал за торговцами шашлыком. Под фонарем рядом со скрипачом стоял Дмитрий, в его ведении находились карточные шулера, фокусники, уличные музыканты и предсказатели судеб. А дальше Геннадий, наблюдавший за разложенными на лотках видеокассетами, балалайками и всякой мелочью Еще один — Владимир — имел свой процент с каждой проданной торговцами картины, рисунка, воинских знаков различия и наград. И наконец, в конце улицы около женщины, торгующей своими акварелями из неработающей телефонной будки, Марченко увидел Льва, украшенного синяками. Он получал десятую долю с каждой деревянной куклы-матрешки, изображавшей Ельцина или Горбачева.

Генерал знал, что всякий уличный торговец на Арбате зарабатывал в день столько, сколько токарь или водитель грузовика за месяц. Это касалось и мальчишек, прогуливающих школу, и учителей и профессоров, отчаянно нуждавшихся в деньгах. Марченко интересовало лишь, чтобы никто не увиливал от выплаты дани его агентам. По вечерам они были обязаны отсчитывать эти деньги, припрятанные в деревянной кукле, изображавшей Ельцина, или в раскрашенной вазе. Тот, кто не платил, не мог работать. Их били, их квартиры подвергали налетам, их семьи находились в постоянной опасности.

Таким образом действовала мафия Марченко, и Арбат был жемчужиной в ее бандитской короне. А еще в столице имелись и другие барахолки, вроде Измайловской на восточной окраине, центра торговли подержанными автомобилями в Южном порту на Москве-реке и десятков уличных базаров около железнодорожных вокзалов. Работали также казино и незаконные игорные притоны, и уже функционировала сеть торговли наркотиками: этот бизнес процветал. Деньги так и текли. Несмотря на тревогу, связанную с Раджабовым и Зориным, Марченко вернулся в «ЗИЛ», ободренный тем, что увидел на Арбате.

Близился полдень, и генерал решил, что будет разумно, если он покажется в Центре. С другой стороны, были и срочные дела, требовавшие его присутствия в морге. Он взял телефонную трубку в машине и попросил связать с начальником его канцелярии на Лубянке.

— Это Виктор Петрович. У вас есть что-нибудь для меня?

— Ничего, товарищ генерал, — с готовностью отрапортовал майор.

Марченко удивился:

— Никаких личных звонков? Ни телеграмм, ни шифровок? Ни данных разведки?

— Ответ на все ваши вопросы отрицательный, товарищ генерал, — несколько панибратски, на правах доверенного лица, сказал майор.

— Даже телеграмм нет? — Марченко почувствовал себя в какой-то изоляции и даже возмутился, как если бы Зорин мог внезапно исключить его из обычного круга высших чинов Центра.

— Сегодняшним утром, товарищ генерал, полное отсутствие событий. Разве лишь то, что мы тут вскипятили самовар и выпили стакан-другой чаю.

Марченко, не оценив его остроумия, опустил телефонную трубку на место в подлокотнике. Он подумал о морге. Но потом в голову пришла другая мысль.

— К «Бизону», — бросил он шоферу, который почему-то испытал непозволительно явное раздражение, когда Марченко приказал ему направиться к маленькому частному ресторанчику на Садовой, недалеко от Пушкинской площади. Почему, недоумевал шофер, Марченко проводил так много времени в незаметной кирпичной харчевне, пристроившейся в темном боковом переулке, в середине ничем не примечательного района, о котором никто и не знал? И почему Марченко всегда просил его высадить у «Бизона» и тотчас отпускал?

«ЗИЛ» пробился сквозь лабиринт переулков с односторонним движением. Пятнадцать минут спустя шофер помог Марченко внести железный ящик в закусочную, и водителя, как всегда, отправили восвояси.

Внутри «Бизона» управляющий-грузин приветствовал Марченко с полагающимся разве что князю подобострастием. Преданно и настойчиво он помогал генералу освободиться от шапки-ушанки и шубы на волчьем меху.

— Нет времени для всего этого, Эдуард, — сожалеючи сказал Марченко. — Очень занят. Где мои люди?

— В своем обычном месте, — ответил управляющий. — В заднем помещении пьют чай и играют в карты.

— Ты не давал им ни водки, ни коньяка? Ничего такого крепкого из Тбилиси?

Грузин смущенно улыбался своей обычной полуулыбкой.

Марченко была противна мысль о том, сколько его охрана проигрывает или выигрывает в покер и другие азартные игры. Любые крупные деньги в чужих руках представлялись ему как бы своими, отнятыми у него. Марченко не был завистлив. Он был жаден.

— Позови их. Надо погрузить этот ящик в машину, а мне — ехать дальше.

Как и повсюду, Марченко и здесь являлся всемогущим «вождем». Он владел этим маленьким закопченным ресторанчиком и вел себя подобно всесильному феодалу, являя собой нечто среднее между генералом в Центре и подпольным диктатором в морге.

Алекс и Володя появились в форме: тяжелых армейских куртках со множеством карманов. Марченко сказал, что ящик следует погрузить в машину «скорой помощи».

Было уже две минуты первого, и время поджимало. Если данные слежки, доставленные генералу вчера, верны, то Зорин в этот момент должен был находиться в Домодедовском аэропорту в пятидесяти километрах к югу от Москвы. Ему следовало пребывать в помещении для Очень Важных Персон, ожидая посадки в самолет, вылетающий на Ташкент. Взлету надлежит произойти через тридцать пять минут, начнется тот самый момент, когда Зорин просто-таки обязан чувствовать себя в полнейшей безопасности. Тот самый момент, когда Марченко решил сделать свой ход.

Он обернулся к управляющему, который сидел в темном алькове, подсчитывая ресторанные доходы на счетах.

— Скажи охране, пусть прогреют мотор и машину. Я побуду здесь еще минут пять.

Марченко прошел в заднюю комнату, пропитанную дымом сигарет, и достал записную книжку. Он должен сделать телефонный звонок точно в нужный момент. Ошибка в несколько минут в любую сторону — и рухнет элемент внезапности, а значит, и шанс на успех.

Он покрутил диск. Лишь после четвертой попытки произошло соединение, но женский голос на другом конце провода был еле слышен.

— Это аэропорт? Это депутатская комната в Домодедове? — Марченко приходилось кричать в трубку, будто он разговаривал с городом, находящимся от него за тысячи километров, а не с южным пригородом Москвы.

Генералу показалось, что женщина ответила: «да», но из-за аэродромного шума и рева самолетов он не был в этом уверен. Он представил себе жирную даму, одетую в неряшливую голубую форму авиакомпании, в комнате с поломанными стульями, порванными занавесками и разбитыми стеклами, где гуляли сквозняки. На Западе такое помещение не использовали бы даже для отдыха перевозимых животных. В Москве его предлагали большим начальникам, которые все еще требовали для себя особых привилегий.

Виктор Петрович говорил, разжевывая каждое слово, будто беседовал с тупицей:

— У вас там находится важный пассажир, вылетающий в Ташкент по маршруту номер шесть-шесть-один. Его фамилия Зорин. Это заместитель Председателя КГБ…

Он слышал, как служащая положила трубку и что-то говорила рассерженным голосом своему коллеге, они, видимо, проверяли список пассажиров, это было понятно.

— Да, товарищ Зорин летит в Ташкент. Билет уже прокомпостирован, и сейчас пассажир находится в автобусе на пути к самолету. Вы опоздали на десять минут.

Марченко посмотрел на часы. Справился у служащих. И весьма удивился, узнав, что самолет отправляется раньше времени, обозначенного в расписании. Такого еще не бывало, черт возьми эту бардачную страну. Сообщение было дикое, генерал не поверил, сочтя его той же совковой неразберихой.

— Вы, вероятно, ошиблись, раньше времени самолеты не вылетают. А мне нужно срочно поговорить с товарищем Зориным, — настаивал Марченко.

— Это невозможно, вы что, русского языка не понимаете? Полет начинается. Трап отъехал.

— Но сейчас всего двадцать минут первого. А время отправления — двенадцать сорок пять, — уже плохо соображая, жаловался и уговаривал Марченко. — Товарищ Зорин из КГБ. Ответственный работник. У меня очень важное…

— Мы закрыли в самолете двери, — визжала женщина. — Неважно, кто он. Из КГБ, из армии, может быть, космонавт? Какое это сейчас имеет значение? Пилот ухитрился как-то достать горючее, чтобы долететь до Ташкента. И все пассажиры с билетами сидят на своих местах. Самолет выруливает на взлетную полосу. Нечего спорить, товарищ, и мне все равно, кто вы такой и ваш Зорин.

— Зорин — заместитель Председателя КГБ, — сказал Марченко.

— Ну, и целуйте его в ж…

— Что?! Как ваша фамилия?

В трубке наступило молчание.

Марченко сунул записную книжку обратно в карман, перекинул через плечо шубу с таким видом, будто это была королевская мантия, и улыбнулся. Он ведь точно рассчитал время своего звонка. Он профессионал. Это главное. И разыграл он все просто великолепно. В режиссеры бы ему…

Он не произнес ни слова, когда проходил мимо своего управляющего. На заднем дворе влез в «скорую помощь» и, как всегда, уселся во втором ряду сидений, у окна, задернутого занавеской. Не было еще и часу, когда машина въехала во двор морга, где генерал застал Полякова, встречавшего первую партию доставленных Барсуком демобилизованных солдат.

— Олег Иванович! Ты мне нужен, — буркнул Марченко.

Поляков послушно подошел. Марченко взял его за плечо и отвел от машины, чтобы их никто не слышал. Он быстро рассказал заместителю об овечьей туше у себя дома, об убийстве Евгения и Саши и двух тюбетейках в Архангельском прошлой ночью.

— Раджабов не собирается оставлять нас в покое, — закончил он. — Этот басмач закручивает гайки. Он хочет сорвать нам резьбу. — Марченко показал пальцем на два автобуса с солдатами. — Вот потому-то нам и нужны эти люди и оружие из бараков во Владимире. Надо взять его сегодня ночью. Полный грузовик. Все, что найдете в арсенале и что можно погрузить. Если мы начнем борьбу против Раджабова — едва ли это будет легкое спортивное состязание. Это будет борьба жестокая и кровавая. Настоящая война. — Открыв заднюю дверцу «скорой», генерал кивнул шоферу и охраннику. — Возьмите ящик, — приказал он. — Положите в джип полковника Полякова. Затем примите охрану. Пистолеты из кобуры, «Калашниковы» наготове.

Когда это сделали, Марченко хлопнул ладонью по крышке ящика, она громыхнула.

— Там деньги, которые ты просил, — сказал он Полякову. — Двадцать миллионов. Можешь тратить сколько надо. Если все другие попытки вывезти оружие окажутся неудачными, тогда плати. Отчета не потребую, верю тебе безоговорочно. Во всем.

Полякову нравилось, когда накануне опасной операции командир подчеркивал свою уверенность в нем, доброжелательность, дружелюбие, помогал полковнику избавиться от присущих ему сомнений и опасений. Генерал крепко шлепнул его по спине, — любимый способ выразить свое удовольствие, надежду на успех, веру в товарища, — давний жест, ещё со времен, когда они были вместе в Афганистане.

— У меня к тебе, повторяю, полное доверие. Потому-то я и потратил столько сил, чтобы заполучить тебя.

Он улыбался. Поляков тоже, не думая сейчас о том, какими способами старый друг «заполучал» его и каково пришлось тогда полковнику. Он щелкнул в знак уважения каблуками и ушел.

Половина второго. Самолет 661-го рейса уже набрал высоту, он, вероятно, уже далеко, где-то над долиной Волги, к юго-востоку от столицы.

В кабинете, не раздеваясь, Виктор Петрович уселся у телефонов. По служебному справочнику нашел номер контроля за рейсами над Москвой. Соединился, спокойно подождал, пока освободится дежурный, тот говорил по другой линии.

— Да? — наконец откликнулся он совсем по-штатски, еще не зная, кто на проводе.

— Говорят из Второго управления на Лубянке. — Марченко отбирал слова и всеми силами увертывался от того, чтобы назвать полностью и точно свою должность, представиться, как положено, по званию и фамилии. Успокаивало, что дежурный, наверняка генерал, тоже обошелся и, может, обойдется и дальше без формальностей. — Самолет маршрута шесть-шесть-один необходимо немедленно вернуть в аэропорт Домодедово.

Командиру никогда не доводилось разговаривать с начальником Главного управления КГБ. Может быть, теперь все изменилось? Новые указания последовали за путчем? Раздумывать не пришлось, то, что услышал дежурный, оказалось делом чрезвычайной важности.

Дежурный по полетам был ошарашен. За свою долгую службу он никогда не получал таких приказов.

— Чем это вызвано? — отважился он спросить.

— На борту находится заместитель Председателя КГБ товарищ Зорин. Его присутствие в Москве срочно необходимо. Прошу немедленно распорядиться. — Тон Марченко не терпел возражений.

Сквозь шум, доносившийся из комнаты дежурного по контролю за полетами, послышалось характерное шуршание бумаги, и стало понятно, что там проверяют информацию о рейсе.

— Борт рейса шесть-шесть-один в настоящее время находится над городом Саратов на Волге, — произнес голос в трубке. — Через четыре часа посадка в Ташкенте.

— Полезная информация. Но сожалею, товарищ Зорин срочно должен вернуться к себе, на Лубянскую площадь. Мне приказано обеспечить. Мы не можем ждать обратного рейса из Ташкента в Москву. Повторяю: шестьсот шестьдесят первый — назад, притом немедленно, — подчеркнул генерал.

Марченко чувствовал, что командир пытается увильнуть.

— Могу я узнать ваши должность, звание и фамилию? — потребовал резким голосом Марченко; это был классический способ навязать свою волю, и командир поддался.

— Я генерал-полковник авиации Русланов Алексей Николаевич, командующий Московским районом по контролю за полетами, — поспешно произнес дежурный.

Уж коли он назвался по всей форме, значит, понимал, что могут случиться неприятности, если дело пойдет дальше. Несостоявшийся путч привел в числе прочего и к тому, что практика запугивания и угроз уходила в прошлое. Но большинство россиян все еще смотрели на КГБ с опаской и почтением, — кто их, чекистов, знает, на что они способны даже теперь?

— Так что распорядитесь, Алексей Николаевич, немедленно, — сбавил тон Марченко и этим обращением по имени-отчеству, должно быть, еще больше смутил командира.

— Мне нужен приказ, — не слишком уверенно и так и не узнав, от кого получает отнюдь не рядовое распоряжение, настаивал в свою очередь генерал-полковник. — Письменное подтверждение, телексом.

Марченко, конечно, имел о таких процедурах представление столь же обстоятельное, как и генерал-полковник. Следовало действовать нагло, давить на Русланова, пока не оправился от удивления и неожиданности.

— В случае чрезвычайных обстоятельств у нас в КГБ принято избегать обычных правил, если они мешают делу. План полета, бумажная волокита… Сейчас все это не имеет значения. Значение имеет лишь одно — товарищ Зорин должен немедленно вернуться в Москву. И каждая минута, что мы тратим на разговор, отдаляет от нас самолет на двенадцать километров.

— Я не хочу создавать проблем, но есть правила, которым я обязан следовать. — Кажется, генерал-полковник начал сдаваться.

— Генерал-полковник! — Голос Марченко был резким, обстоятельным и спокойным. — Возникнут очень большие проблемы, если вы не пойдете на это. Если же проявите понимание, то между моим начальством и вашим сложностей не будет. — Он говорил уже с угрозой.

Последовало неловкое молчание. Марченко ждал. Он слышал, как генерал-полковник советовался с одним, потом говорил с другим. Были сомнения, колебания. Затем последовало согласие.

— Рейсу шесть-шесть-один только что приказано вернуться в Домодедово. Командир корабля обязан доложить товарищу Зорину причину возвращения… И для рапорта мне, извините, нужно знать ваши должность, имя и звание, — обратился командующий полетами к Марченко, — и ваш номер телефона.

Виктор Петрович всю свою карьеру построил на обмане и недомолвках.

— У нас в КГБ не принято сообщать такие сведения о высших должностных лицах. И в вашем рапорте ссылка на распоряжение наших органов неуместна. Существует формула: рейс изменен по техническим причинам.

Он положил трубку, и самодовольная улыбка появилась на лице. Он отомстил Зорину. Отомстил безжалостно и безукоризненно.

Глава 31

Зорин сидел в просторном переднем кресле привилегированного салона первого класса самолета «Ил-86». С учетом его, Зорина, служебного положения соседние места, справа и слева, оставались незанятыми.

До него доносились запахи, исходящие от узбекской семьи, сидевшей через проход — явно дали в лапу, чтобы попасть в престижный салон, — и за спиной восседало несколько богатых азиатов, и все они что-то грызли, жевали, выплевывали косточки на пол в проход. Пахло шашлыком и вином. Они все раздражали Зорина, но он ничего не мог изменить в самолете, плотно набитом четырьмя сотнями пассажиров. Даже служебное удостоверение не помогло бы — «самолет не резиновый, сделали все, что в наших силах, освободили соседние места».

После трех десятков лет службы в КГБ Зорин так и не смог привыкнуть к полетам. Он относился к ним как к неизбежному злу, которого при возможности следовало избегать. Сейчас его нервное состояние было хуже, чем обычно. Какой-то аэрофлотовский начальник, выступавший вчера по телевидению, косноязычно, однако весьма доходчиво заявил, что «самолеты добираются до своих мест назначения благодаря лишь воле к жизни, поскольку теоретически и фактически они летать не в состоянии из-за недостатка горючего и запасных частей».

Утром одна газета резвилась: «Полеты сейчас столь же безопасны, как игра в русскую рулетку». В прошлом Зорин всегда находил причины обходить приказы любых, включая цековских, деятелей, требовавших воспользоваться самолетом. Но он никак, вот совсем никак не мог игнорировать срочный вызов такого человека, как Раджабов, который регулярно подкидывал крупные подачки за то, что Зорин прочно и верно стоял на защите интересов узбекской мафии.

Зорин почувствовал, что самолет склонился набок и даже сделал крутой разворот. Не отрываясь от газеты, подумал, что это обычная корректировка маршрута. Но, сидя рядом с дверью в кабину, Зорин не мог не прислушаться к разговору, возникшему среди членов экипажа. Высокая стюардесса почему-то стала жаловаться, что не успеет на свадьбу двоюродной сестры. Стюард поплакался: не сможет участвовать в охоте в Тянь-Шаньских горах.

— Товарищи, — встревоженно спросил Зорин. — У нас возникли проблемы?

Старший стюард, зная, кто этот важный пассажир, тотчас подошел к нему:

— Командование полетами приказало нам вернуться. Мы прибудем в Домодедово через час двадцать минут. Сейчас объявим по трансляции.

Зорин посмотрел в иллюминатор, чтобы убедиться в изменении маршрута, хотя стюард, конечно, пошутить таким вот манером не мог. Да, несколько минут назад солнце светило с другой стороны. Он заметил это, когда смотрел вниз на обширные пространства ровных облачных пластов. Теперь лучи били прямо в лицо.

— А какова причина изменения курса, позвольте спросить?

— Причина — это вы, товарищ, — не без вежливого ехидства ответил стюард. — Командир только что сказал мне, что руководство полетами приказало вернуться в Москву с тем, чтобы вы смогли присутствовать на срочной конференции по месту работы.

Зорин молча выматерился. Либо ему здесь врут, либо в Москве что-то неладно. Во-первых, приказ совершенно беспрецедентный. Во-вторых, возможно, кто-то проник в раджабовскую или в его собственную систему и раскрыл план поездки в Ташкент.

— Я должен поговорить с командиром корабля, — объявил Зорин, побагровев. Челюсть его тряслась. — Я должен обсудить это дело… сейчас же! — Он перешел на крик.

Физиономия стюарда оставалась бесстрастной. Он прошел в пилотскую кабину и вернулся минуты две спустя.

— Как и вы, командир удивлен и недоволен приказом. Но не видит необходимости встречаться с вами.

Зорин скрипнул зубами.

— Но я заместитель Председателя московского Центра КГБ…

— Ваше звание и положение не касается ни командира, ни тем более меня. Мне дано указание следить за тем, чтобы вы не покидали своего места, — сказал стюард, затягивая на Зорине потуже ремень безопасности.

— Это же все подстроено, товарищ. — Зорин теперь искал сочувствия и говорил так громко, что пассажиры в салоне встревожились. Генерал отстегнул ремень, поднялся и попытался войти в кабину. Но стюард оказался шустрее. Он почти швырнул генерала обратно в кресло быстрым и сильным движением.

— Оставайтесь на своем месте, гражданин пассажир, — сказал стюард. — Выполняйте распоряжения командира корабля. И больше ничьи. На борту он — полный хозяин и отвечает за все. Если вы не подчинитесь, я вызову вооруженную охрану. Мы все здесь равны, кроме командира. Я не знаю, кто вы на самом деле. Но любая ваша власть сейчас ничуть не отличается от моей.

Зорину была унизительна мысль о том, что он, заместитель Председателя, вдруг оказался никем. Здесь, на высоте 11 тысяч метров, он почувствовал себя совершенно одиноким и беспомощным. Никакого авторитета, никакого влияния. И вдобавок по чьей-то неизвестной воле самолет возвращался назад только ради того, чтобы доставить его, Зорина, в Москву. Кто раскрыл его планы? Может быть, прослушивалась линия? Но кем? А что, если поверженные аппаратчики объединились против него?

Эти вопросы одолевали Зорина, в то время как «Ил-86» начал медленный неровный спуск через снежное полуденное небо к аэропорту Домодедово. Он, генерал — уже сам не понимая зачем, — попытался еще раз пройти в кабину, но теперь рядом со стюардом стояли вооруженные охранники. Зорин впал в смятение и гнев. Он подумывал о том, чтобы обвинить экипаж в намерении похитить или убить его. Но в этом случае началось бы дознание, затем следствие, ничего бы он, естественно, доказать не смог, а вот попутно могло всплыть многое весьма и весьма нежелательное… Отбросив эту заведомо нелепую версию, он прикинул, что возникло в самом деле нечто служебно-существенное. В конце концов, кто, кроме Центра, обладал властью возвратить рейсовый самолет гражданской авиации? В Домодедове, конечно, ждет машина, кое-что сразу же разъяснится.

Но когда гигантский «Ильюшин» час спустя подкатил к стоянке в промерзшем аэропорту, Зорин почувствовал себя совсем глупо. В креслах салона вокруг него расселись десятки разъяренных пассажиров и кричали и измывались над тем, кто занимал место 1Б. Они жаждали знать, почему этот начальничек заставил самолет вернуться в Москву. Зорин не обращал внимания на крики и нелепые обвинения. Он спокойно снял с полки чемоданчик и пошел к двери, чтобы первым сойти на трап. Лестница подкатила, сверху Зорин пытался рассмотреть, нет ли на служебной автостоянке машины, посланной за ним. Но лимузина не было.

Зорин уходил прочь, он слышал, как сзади него экипаж «Ильюшина» ругался на чем свет стоит и командир упрашивал наземную команду как можно скорее произвести дозаправку. Зорина это уже не волновало. Он потребовал, чтобы аэродромный диспетчер предоставил ему машину. Чиновник отказался. Зорин внушал кому-то, чтобы к нему отнеслись как к Очень Важной Персоне. Но и здесь получил отказ: служебное удостоверение «не соответствовало».

Над Зориным кто-то поиздевался. Может быть, именно только этого и добивались те, кто все подстроил? Он проклинал себя за то, что допустил промахи в обеспечении собственной безопасности. Он молча материл те неведомые силы, что раскрыли его тайную связь с шайкой Раджабова.

Они зацепили его. Теперь он должен найти средство зацепить их. Воевать так воевать.

Глава 32

Закрытый тентом грузовик направлялся в сумерках к востоку от Москвы. Это был «КамАЗ», выкрашенный в зеленый защитный цвет и неотличимый от тысяч таких же, использовавшихся еще советскими, а ныне российскими военными.

Шоссе М-7 было прямым, плохо освещенным, изрытым колдобинами. За три часа пути до Владимира Поляков и Барсук еще и еще обдумывали, прикидывали напоследок свои планы. Они внимательно рассматривали схему размещения военной базы. На заброшенной автоколонке у городской окраины Поляков окончательно определил задание четырем боевикам. Затем, когда морозный туман спустился над городом, Миша, основной водитель у Полякова, поставил неосвещенный «КамАЗ» в стартовую позицию на пустыре между лесом и забором базы.

— Запомните, товарищи, ни зажженной спички, ни сигареты. Никакого шума. С этого момента вводится боевая готовность. Зарядить оружие, — приказал Поляков.

Укрываясь за машиной вместе с Барсуком, он принялся, пока не стемнело окончательно, осматривать местность и объект. Ржавая ограда из колючей проволоки в два ряда, трехметровой высоты, явно в плохом состоянии. По обеим сторонам караульные вышки, похоже, что внутри них никого. Бардак, подумал полковник. Затем он осмотрел снег по обе стороны забора. Ни тропинки, ни свежих следов. Можно предположить, что охрана здесь регулярно не патрулировала. По всему этому чувствовалось, что разочарованность и отчаяние главенствовали здесь, а не дисциплина и порядок, присущие некогда Советской Армии.

— Посмотрите сюда! Проволока проржавела. Разломанные посты. Они ни о чем не заботятся больше, — шепнул Поляков Барсуку. — Дух армии сломлен. Защитники нашей родины наверняка даже не знают, для чего они здесь поставлены.

Барсук это понимал. Его, бывшего бойца «Черных беретов», все это также приводило в ярость.

— Но потому-то мы здесь и находимся, товарищ, — ответил он с горечью. — Грех не воспользоваться этой разрухой.

Поляков мог понять напарника. Но душа такое не принимала. Полковник был по-своему честным человеком, кадровым офицером. Будь его воля, он взялся бы ликвидировать беспорядок, а не пользоваться им, да еще в преступных целях. Но налаживать порядки в армии Полякова никто не звал, а что касается преступных целей: назвался груздем — полезай в кузов.

Барсук опять вытащил смятую схему, составленную его другом лейтенантом Алексеем две недели назад, и стал сопоставлять местность с нарисованным на бумаге. Он всматривался в очертания зданий и вслушивался в звуки, доносившиеся оттуда, из тумана и снежной пелены. Отдаленный звук гитары помог определить местоположение палаток, где жили сотни военнослужащих, выведенных из Восточной Германии.

— Я считаю, эти палатки находятся в шестистах метрах от забора, а от него начинается тренировочный плац, — сказал Барсук. — Дальше справа расположено бывшее здание арсенала, где сейчас обитают семьи офицеров.

Пять лет назад Барсук служил здесь, так что он, естественно, знал, что где находится. Хоть и с сомнением,

Поляков должен был довериться Барсуку, несмотря на свойственную тому непредсказуемость поведения.

— А где временные хранилища оружия?

— Прямо впереди в семистах метрах. Они расположены под прямым углом к забору и тянутся вдоль восьми рядов ангаров, в которых хранятся танки и бронетранспортеры.

Барсук пальцем обвел на карте дюжину маленьких квадратиков.

— Хранилище состоит из восемнадцати полевых палаток в три ряда по шесть. Алексей говорит, что они связаны между собой дощатыми настилами и брезентовыми навесами. Каждая палатка обнесена четырьмя заборами из колючки. Заборы патрулируются каждые десять минут группами из трех бойцов. На обоих концах расположения палаток — караульные помещения.

Поляков осторожно кивал головой. Он продумывал, как совместить то, что они сейчас видели, с разработанными ими раньше планами. Рискованность операции заставила их снова посовещаться. А в кузове грузовика четыре наемника еще раз окончательно проверили автоматы, магазины, набитые патронами, гранатные сумки, ножницы для резки проволоки, армейские штык-кинжалы.

— Хорошо, что туман, — заметил Поляков, разламывая пополам сосиску, которую он утащил из шкафа в кабинете Марченко и спрятал в кармане брюк. Половину он протянул Барсуку. Пожевали, продолжили разговор.

Барсук соглашался, но с оговорками.

— Да, туман отличное прикрытие, на такое мы и не надеялись, товарищ полковник. Но он может внести путаницу, когда начнется стрельба. Как тогда определить, где свой, где чужой? Труднее будет найти и наши следы, ведущие к проходу во внешней ограде, а ведь возвращаться надо, точно зная направление, не медлить, не блуждать.

Поляков отмел замечание Барсука:

— Не создавай трудности там, где их нет. Хоть какое-никакое прикрытие лучше, чем никакого. Следы от «КамАЗа» нетрудно определить, — заметил он с раздражением. — Взгляни только. Густой туман, идет снег. Хорошее прикрытие.

Поляков дружески хлопнул Барсука по спине и присоединился к остальным наемникам.

— Готовы, товарищи? — Четверка ребят кивнула. Были видны лишь белки глаз на их лицах, покрытых для маскировки гримом. — Начнем через пять минут, товарищи, — сказал Поляков.

Он взял у Барсука набросок местности и при свете фонарика начал детально инструктировать солдат.

— Двое из вас будут прорывать главную ограду. Она вся проржавела и никуда не годится. И мы уверены, что вам не придется встретиться с охраной. Мы на грузовике медленно двинемся сквозь ограду к пункту в четырехстах метрах внутри базы и в двухстах от арсенала. Там остановимся. Барсук поведет троих к линиям колючки вокруг хранилища оружия, где — если встретите — обезоружите или прикончите часовых. Максимально пользоваться ножами, сохранять молчание и не прибегать к автоматам и гранатам. Их применять в последнюю очередь, если все остальное не поможет. Большой переполох поднимет против нас все соединение, тогда нам капут.

Барсук меньше объяснял, он больше надеялся на грубую силу, на удачу и на интуитивные действия.

— Покажите, чего вы стоите, ребята, — призывал он. — Покажите свои мускулы, уровень специальной подготовки. Главное, чтобы вы наполнили грузовик всем, что найдем на складе. Нужно сделать это аккуратно. И за короткое время. Понимаете?

Барсук делал все, чтобы его также воспринимали как опытного и волевого командира, притом «своего в доску» в отличие от сухого, сдержанного Полякова. Он пожал руку каждому, прежде чем помог им выпрыгнуть по очереди из кузова. К той минуте, когда он и Поляков тоже спустились на землю, двое бойцов уже проделывали проходы в колючке, осторожно пощелкивая лезвиями саперных ножниц-кусачек, почти беззвучных. Затем шофер подкатил «КамАЗ» метров на четыреста внутрь барачного поселка. Поляков приказал остановиться. Наемникам требовалось некоторое время, чтобы тайком подобраться к забору. Полковник полз вместе с ними, скользя животом по снегу, пока все не застыли недвижимо около рядов колючки.

Нужно было сделать паузу, подождать, прислушаться. Выяснить, где находится охрана. Клубы морозного тумана то наплывали, то откатывались. Все прислушивались: не зашаркают ли по снегу валенки в калошах. Пока не замечалось признаков того, что нападающих засекли.

— Вперед, — прошептал Поляков.

Один из каждой пары быстро проделал проход через шестнадцать рядов проволоки. Второй оттягивал концы к столбам, образовывался проезд от пустыря к зоне вокруг палаток с оружием.

Поляков первый заметил охранника. Затем его увидел Барсук. Они лежали неподвижно в снегу, и их открытые лица щипал колючий холод. Валенки охранника прошаркали где-то неподалеку и остановились. Поляков и Барсук потихоньку подавали знаки друг другу. Оба были уверены, что охранник заметил их, не мог не заметить — он был от них меньше чем в четырех метрах. В следующий момент тело охранника бесшумно плюхнулось на снег. Нож прошел сквозь сердце. Кровь брызнула в нескольких сантиметрах от головы Полякова.

Наемник подполз к нему и сказал тихо:

— Готов. Впереди все открыто. Можно двигаться.

Поляков не был столь уверен. Впереди слышался говор двоих. Может, там было и трое. Затем стал различимым звук пилы у одной из палаток.

— Где это? — спросил Поляков у Барсука.

— Вероятно, в сторожке, — прошептал Барсук. — Надо взять левее, тогда их можно будет обойти.

Шестеро проникли на десять метров внутрь хранилища и находились рядышком с ближайшей оружейной палаткой. Теперь надо было перебросить как можно больше этого добра в кратчайшее время.

Поляков подполз вплотную к первой палатке и махнул старшему из наемников — прорезать сбоку парусину. Через отверстие полковник проник внутрь. Там хватало естественного света, чтобы увидеть ряды ящиков с оружием и припасами, заполнивших все пространство от дощатого пола до брезентового потолка.

Двигался Поляков уверенно, определяя виды техники с легкостью и знанием, отмечая то, что наверняка потребуется «Братству». Для таких знатоков и ценителей, как Поляков и Барсук, здесь хранились поистине сокровища. Не только «Калашниковы», минометы, гранаты, но и бронежилеты, средства ночного видения, боеприпасы. Слишком много, чтобы увезти на одном грузовике в Москву.

Тем временем Барсук повел четырех наемников вокруг палатки, где находились охранники. Не в пример восемнадцати хранилищам оружия и боеприпасов, обиталище у стражей было освещено изнутри и валил дым из трубы. Иногда слышался смех.

Барсук вытер рукавом рот.

— Нужно нейтрализовать охрану. Меня не колышет, что они станут мертвяками, — прошептал он сквозь стиснутые зубы. Он действовал в соответствии со своими инстинктами, а не с приказами Полякова об умеренности.

Наемники расположились парами по обе стороны от входа. Барсук подполз вплотную к палатке, поднял свой «АК-47» до уровня вентиляционного отверстия, затем с нарочитым шумом оттянул затвор. Шутки и разговоры немедленно прекратились, хотя радио продолжало передавать какую-то смесь западной музыки и последних достижений русских хитов.

Барсук слышал приглушенные тревожные голоса. Он опять с шумом оттянул затвор.

— Это… А-Ка сорок седьмой…

— Наверно, Андрей Андреич ружье разрядил. Ему уже время возвращаться.

Откуда им было знать, что их товарищ лежит мертвый на окровавленном снегу по другую сторону охранной зоны.

— Андреич!

В голосе парня чувствовался испуг. Он надеялся, что их третий отзовется.

Барсук плотнее прижал ухо к палатке.

— Здесь что-то другое… — говорил солдат. — Давай позвоним лейтенанту в сторожевое помещение… Попроси прислать еще людей.

Другой отвечал:

— Нет, это не нужно, Виталий Алексеич. На нас возложена ответственность… Мы должны действовать соответственно.

Молодые ребята, лет восемнадцати—девятнадцати, не очень уверенные в себе, стремились держаться солидно: Андреич, Алексеич… Но они чувствовали себя солдатами, у них было оружие, чтобы стрелять и убивать. И в этом смысле они представляли опасность. Эх, Андрюшки- Витальки.

— Этот подонок должен был вернуться пятнадцать минут назад, — снова пожаловался встревоженный мальчишеский голос.

— Он слишком ослаб, — ответил другой. — Никто не может прожить на капустной баланде и сухой картошке, да еще иметь силы для боевых операций. Андрею стало, вероятно, плохо.

— Надо бы посмотреть, — произнес первый. — Пойдем вместе?

— Да. Так безопаснее.

Барсук слышал, как солдаты натягивали тяжелые полушубки, надевали шапки-ушанки, перчатки. Потом взяли оружие. Один глотнул чая или кофе, затем звякнула алюминиевая фляга, поставленная, вероятно, на чугунную печурку.

Тяжелая занавеска над выходом слегка втянулась внутрь, и на снег упала оранжевая полоса света.

Барсук заметил, как сверкнули глаза боевика по другую сторону входа. Он кивнул, что готов напасть, и боевик ответил тоже кивком. Барсук сжал штык в одной руке и «Макаров» в другой. Откинув брезент над входом, появились двое охранников и, стоя под густым снегом, стали вглядываться в темноту.

— Товарищи!..

Это был Поляков с «Калашниковым» в руках, автомат он держал у пояса. Перепуганные солдаты замерли, в то время как Барсук молча проклинал себя за то, что позволил полковнику перехитрить себя.

— Стоять на месте!

Поляков стоял перед охранниками, широко расставив ноги, с таким видом, словно перед ним были однополчане или собратья. Однако вид его никак не вязался с тем, что он сказал:

— Либо вы пойдете на сделку с нами, либо погибнете, как и ваш товарищ, лежащий там в снегу.

Поляков скомандовал Барсуку и четырем наемникам выступить вперед.

— Мы пришли не убивать вас, нам нужно оружие и боеприпасы. У вас есть выбор. Либо вернетесь в сторожку и забудете, что видели нас, либо станете выполнять долг: попробуете бороться с нами. Тогда ляжете мертвыми.

Уверенность Полякова была такова, что он повернулся спиной к новобранцам и их автоматам. Барсук озверел, но молчал. У него не было времени слушать красивые слова Полякова. Он хотел крови и быстрой расправы.

Охранники переглянулись. В мрачные времена, когда насаждалась коммунистическая дисциплина, они должны были бы стрелять в налетчиков без разговоров или же рисковали быть расстрелянными за неисполнение уставных обязанностей. А сейчас?.. Сейчас никто не мог сказать с уверенностью, кто за что отвечает. Солдаты опустили оружие. Поляков знаком велел им вернуться в палатку. Они подчинились со смущенным и униженным видом.

Жизнь имела цену даже для такого привычного убийцы, каким был Поляков. Тем более не хотелось умирать молодым людям.

Поляков отослал одного боевика за «КамАЗом». Двух других он направил к первому складу с оружием и боеприпасами. Они нашли там безоткатные орудия — базуки, управляемые ракеты, осколочные гранаты, защитную одежду для химической войны и четыре хранилища с подкалиберными противотанковыми снарядами. Поляков знал, что Марченко был бы рад получить полный набор хранимого здесь оружия. Но как Поляков еще раньше понял — раз они пригнали во Владимир лишь один грузовик, следует произвести тщательный отбор.

В течение пятнадцати минут «КамАЗ» наполовину загрузили. Серо-зеленые ящики заполнили заднюю часть и бортовое пространство. Поляков забросил в кузов несколько комбинезонов. Барсук сунул два длинных ящика с ракетами и базуками. Еще через десять минут, работая слаженно и энергично, боевики загрузили машину полностью.

Поляков хлопнул ладошами в перчатках, как футбольный тренер, посылающий в атаку свою команду.

— Отличная работа, товарищи, — сказал он. — Который час, Барсук?

— Полдвенадцатого, товарищ полковник.

— Давайте двигаться, товарищи. Они меняют охрану в полночь.

Шофер включил мотор. Ревом дизеля взорвало покров тишины. Задний мост осел низко в снег под тяжестью многих тонн. Такая дьявольщина происходила почти всегда в экстремальных ситуациях, черт подери. Поляков видел, как Миша крутил рулевое колесо. Он раскачивал машину взад и вперед, стараясь, чтобы восьмицилиндровый мотор пересилил застрявшие колеса.

В конце концов «КамАЗ» вырвался вперед, выпустив клубы черного дизельного дыма, а в кузове загрохотали ящики и коробки.

Поляков был чрезвычайно доволен работой. Но вспомнил еще одно дело. Он пробежал через снежную поляну к сторожке, где ожидал найти обоих ребят, испуганных и растерянных. К своему ужасу, он увидел их тела запрокинутыми на парусиновую стенку палатки. Они были убиты единственным выстрелом в голову, и силой пулевого удара их отбросило назад. Такая бессмысленная жестокость вызвала отвращение даже у привыкшего ко всему работника КГБ. Он требовал, чтобы оружием пользовались лишь в случае крайней необходимости. Но кто-то из его людей пренебрег правилом. Выйдя наружу, полковник постоял на морозном воздухе, чтобы перевести дух, прежде чем присоединиться к своим.

— Это сделал я.

Полякову голос не показался знакомым.

— Эти люди находились под моей командой. Они предали меня.

Вперед вышел человек высокого роста, в армейской фуражке, полушубке и черных кожаных ботинках. Поляков заметил погоны с двумя просветами и двумя звездами.

— Вам не следовало бы прибегать к чрезвычайным мерам и красть оружие. Вламываться, резать проволочное ограждение, убивать моего охранника. Нет! Мы могли бы спокойно договориться. Посидели бы, выпили водки или армянского коньячка, пришли к соглашению. Как человек с человеком. Вы могли бы получить все это за умеренную цену. На прошлой неделе я продал оружия на десять тысяч долларов дельцам из Сербии. Доллары? Рубли? Это не имеет значения. Но теперь вы создали для меня массу проблем.

Поляков понимал, куда клонит подполковник. Он разговаривал уже на языке рыночной экономики, на жаргоне армейского офицера, желающего вступить в сделку.

— Вам нужны «Калашниковы»? Для вас каждый обойдется в двадцать тысяч. Гранаты? Тысяча за штуку. Я имею представление о ценах за пределами базы. Мы запросто сговорились бы.

Офицер придвинулся поближе, понизил голос.

— Нужен бронетранспортер? Я продал бы вам один за три миллиона, конечно, наличными.

Полякову удалось наконец рассмотреть лицо подполковника: оно было худым, усталым и изнуренным, с широкими черными бровями и впалыми щеками.

— Ну, а зачем же вы убили этих ребят? — спросил Поляков. — Вы оборвали две жизни, в то время как я решился оставить их в живых. Свидетелей, между прочим.

— Это потому, что мне нужно сохранить свой статус, — ответил подполковник. — Для меня продать вам оружие — это одно дело. Я несу за это ответственность и принимаю на себя риск. Но в то же время я должен поддерживать дисциплину на своей базе. Под моей командой находится шесть тысяч человек. Если я перестану их контролировать, наступит анархия. Я убил двух охранников в назидание остальным. — Поляков посчитал объяснение подполковника недоказательным и нечестным. — Мне нужно поддерживать дисциплину, но я нуждаюсь и в наличных. Мне нужно кормить эти шесть тысяч человек. Российское Министерство обороны не дает денег на продовольствие. Людям нужны квартиры, но у меня нет денег, чтобы строить дома, и нет никакой надежды получать средства от Москвы. Потому что никто ничего не желает решать, у каждого свои проблемы, главным образом — как побыстрее побольше нахапать, а остальное — до феньки.

Подполковник нервно вышагивал по снегу.

— Министерство обороны? Министерство внутренних дел? Возможно, даже КГБ? Моя часть выполнила братский долг за рубежом, но никто не хочет нести за нас ответственность теперь. Так что я, командир, должен заниматься бизнесом. Я продаю то, что имею, — оружие и боеприпасы. Хотите иметь мою шинель, зимнюю камуфляжку, шапку? Могу продать. У меня жена и двое детей. Они живут за четыреста километров отсюда и занимают часть госпитальной палаты, потому что здесь для них нет помещения. Им нужны деньги. Они должны питаться. Я не видел семью уже пять месяцев. Такова вонючая жизнь, которую вынужден вести профессиональный солдат. Это все, что осталось от когда-то доблестной Советской Армии, куда я вступил двадцать три года назад.

Внезапно подполковник остановился. Колени его подогнулись, голова запрокинулась, потом мотнулась вниз. Он стал похож на куклу-марионетку с оборванными ниточками. Затем он уткнулся лицом в снег. Поляков не слышал ни слабого движения спускового крючка, ни звука пули, вылетевшей из-под пистолетного глушителя откуда-то сзади.

Из-за угла палатки вышел Барсук.

— Он собирался убить вас, товарищ полковник. Я видел это. Я чувствовал. Так что пришлось с ним покончить.

— Ты совсем с ума сошел, вонючий психопат, — Поляков задыхался от гнева. — Ты отказался подчиниться мне. — Он и сам готов был сейчас пристрелить парня за неповиновение. — Ты делаешь то, что считаешь правильным, а не то, что приказывает командир. Это подсудное дело.

Барсук нагло улыбнулся и сунул пистолет в кобуру, не обращая внимания на скрючившуюся фигуру подполковника у его ног.

Поляков ругался на чем свет стоит:

— Подполковник уже был готов стать одним из наших. Он хотел войти с нами в сделку. У нас есть двадцать миллионов рублей. Он разрешил бы нам взять что угодно: бронетранспортер, даже оборудование для связи, которое приказал нам достать генерал — за любую цену.

На Барсука эмоции Полякова не производили впечатления.

— Вместо того чтобы покупать БТР и тратить деньги «Братства», я запросто уведу машину из здешнего гаража. Плевал я на ваши переговоры. Все отлично: получили, что хотели, и отправимся восвояси. — Барсук плюнул на снег и повернулся спиной.

Поляков поднял пистолет и прицелился Барсуку в спину. В старой Красной Армии любой командир, не выполнивший приказ, мог быть расстрелян на месте. Поляков был готов стрелять.

— Барсук! Стой! Повернись ко мне! Кру-у-гом, мерзавец, тебе говорят!

Честь и достоинство не позволяли Полякову выстрелить человеку в спину, если это не был бой. Он ждал, когда Барсук обернется лицом.

— Повернись, Барсук! Повернись, сукин сын! Стой!

Барсук продолжал идти вперед и вдруг растворился в налетевшей волне тумана. Поляков опустил пистолет, и его охватило чувство стыда.

Туман на мгновение рассеялся. Поляков видел тормозной огонек «КамАЗа» на фоне густой темной полосы леса за краем забора. Но Барсук исчез. Полковник пробрался сквозь сугроб и присоединился к наемникам, те перекладывали плотнее ящики с боеприпасами, которые растрясло в кузове. Он влез в кабину и сел рядом с Мишей. Спросил, который час.

— Без семи минут двенадцать.

Поляков сам установил время отправки: за пять минут до полуночи.

— У нас есть еще минута, тогда мы и тронем.

Миша кивнул в знак согласия. Он хотел затянуться, но не решался и держал окурок в руке. — А что с Барсуком? — спросил он озабоченно. — Он придет?

— Барсук сумасшедший. Он делает все по-своему, — отрезал Поляков. — Его следует проучить. Он должен быть здесь, если нет — его дело.

Дизельный мотор неровно урчал, а Миша, трое других боевиков и Поляков втиснулись в кабину. Все были возбуждены.

Ровно за десять секунд до того, как Миша был готов двинуться, Поляков услышал шум другой тяжелой машины, медленно приближавшейся к ним по неровной почве. Сначала вспыхнул мощный свет передних фар, затем показалось четкое очертание бронетранспортера.

Поляков опустил стекло, направил «Макаров» на БТР и приказал команде приготовить оружие.

— Включи фары, — крикнул он Мише.

Миша щелкнул выключателем на приборной доске, и БТР въехал в самый центр освещенного пространства. Затем Поляков увидел руку Барсука, махавшего с победным, видом сквозь вентиляционное отверстие, показалось улыбающееся замасленное лицо, танковый шлем на голове.

Поляков выпрыгнул наружу и подбежал к бронетранспортеру. Он вскочил на переднее колесо, доходившее ему до пояса, схватил руку Барсука и стал трясти ее в дружеском пожатии.

— Как тебе удалось достать это, ты, вонючка? — Поляков кричал, перекрывая рев моторов. — Ты же психопат и сумасшедший, и я тебя за это ненавижу. Но ты человек действия!

— Я сломал замок, — хвастал Барсук. — Мне пришлось изуродовать не одну гаражную дверь, и все-таки я нашел БТР. Один у них всегда заправлен и готов к выезду по тревоге. Если научитесь командовать таким мерзавцем, как я, то уже никогда не разучитесь.

Барсук включил скорость, а Поляков забрался обратно в «КамАЗ». Машины миновали дыру в заборе и направились к дороге на Москву. Через час Поляков уже знал, что он и Барсук достали оружие и припасы, которых хватит на целый батальон. Именно столько бойцов насчитывало теперь «Братство», личная гвардия Марченко.

Глава 33

Зорин рвал и метал. Он все проклинал и клялся отомстить. Он долго не мог прийти в себя. Заместитель Председателя КГБ был потрясен издевательством на борту «Ильюшина» во время своего полета в Ташкент.

Затем его подвергли унижению в аэропорту. Чтобы добраться до Москвы, он был вынужден простоять, как все, в очереди и заплатить двадцать тысяч рублей — половину своей зарплаты — седенькому профессору физики, — у того имелась крошечная шаткая «Лада», и он чрезвычайно нуждался в деньгах. Профессор несколько раз сбивался с дороги, и потребовалось более двух часов, чтобы он высадил Зорина у «Детского мира», напротив Лубянки.

Первым порывом Зорина было ворваться в свой кабинет в московском Центре, нажать на все педали и найти виновного. Но потом он осознал, что следует успокоиться, и сохранить достоинство. Прежде всего необходимо уточнить, кто мог знать о его планах. Жена, личный помощник, личный шофер и Раджабов. Но зачем этим преданным людям осведомлять третьих лиц о его перемещениях? Но если не они, то кто же тогда?

Затем возникал вопрос о связи, коммуникациях. Необходима официальная безопасная телефонная линия в другие отделы московского Центра, еще кое-куда, в том числе и к Раджабову в Ташкент. Новое постановление в отношении КГБ после августовского путча запретило подслушивание и шпионаж. Но Зорин, разумеется, знал, что все старые системы остались на своих местах, так же как и обслуживающий персонал. При постоянно растущих ценах, вышедших по сути дела из-под контроля, ни один инженер из системы подслушивания не откажется от щедрой финансовой подачки, чтобы обойти введенные правила. Если сработала якобы упраздненная техника, то палец должен был бы указать на Марченко: власть его была огромна и распространялась на все подразделения московского Центра; реально она была сильнее зоринской. И Марченко воспользовался своими возможностями, не только установил, что Зорин выезжает в секретную командировку в Ташкент, но и получил данные о его телефонном разговоре с Наташей и предложении выполнить неназванное задание.

Зорин решил не входить в здание на Лубянке, чтобы воспользоваться спецтелефоном. Вместо этого он через десять минут оказался на Неглинной улице, в том месте, где ее разделяет на две части длинный сквер. Дородный швейцар узбекского ресторана знал Зорина в лицо, но лишь потому, что тот был частым посетителем, однако о высоком чине гостя не ведал. Генерала пропустили еще и потому, что стоявший за швейцаром соотечественник из Азии сделал едва заметный знак.

Двое других в вестибюле подхватили тяжелое зоринское пальто и ушанку, передали их гардеробщику. Затем группа проследовала в затхлый темный коридор, где пахло непременным шашлыком, словно в Ташкенте, Бухаре или Самарканде. Зорину никогда не приходилось называть себя там, где он бывал. Он спокойно шел по вытертым ковровым дорожкам, как тогда, три года назад, во время установления тайной связи с Раджабовым. Женщины в расшитых золотом национальных одеждах почтительно склоняли головы и расступались, когда он проходил мимо. Ресторанные гангстеры, напротив, отлипли от стен и приняли смиренный вид, когда поняли, что к их лоху пожаловала очень важная персона.

Идущий впереди служитель гремел четками и жевал табак.

— Вы желаете увидеть Азимова?

Зорин кивнул. Как обычно, он застал узбека в кабинете за столом, заваленным газетами, папками с документами и немытыми пиалами. Заместитель Председателя знал Азимова не только как управляющего рестораном. Он был глазами и ушами Раджабова в русской столице.

— Почему вы здесь? Вы должны сейчас встречаться с господином Раджабовым в Ташкенте, — Азимов был явно недоволен, как учитель нерадивым учеником. — Сейчас шесть часов вечера, а вы все еще в Москве? Вас же видели, когда вы садились в самолет на Ташкент, это было, — он посмотрел на циферблат, — пять часов сорок минут назад.

Азимов обтер жирные пальцы о вытканную на шелке карту Узбекистана, висевшую на стене. Наглый, невоспитанный, надменный, он постоянно бездельничал, зато, казалось, знает всех и вся.

— Я объясню это лично товарищу Раджабову, — парировал Зорин.

— О чем беспокоиться, дорогой? Ему доложат много раньше, чем вы увидитесь. Уверяю вас, вам не о чем беспокоиться, — сказал Азимов.

Зорин не доверял Азимову и контактировал с ним потому лишь, что Раджабов на этом настаивал. Азимов служил у них посредником.

— Значит, я должен объяснить случившееся, не дожидаясь личной встречи. Но говорить буду я, а не кто-либо другой. — Ледяной тон Зорина не дал возможности Азимову хамить дальше.

— Очень хорошо… Займите, прошу, мое место, — неохотно согласился Азимов, допивая последний глоток зеленого чая. — Вы знаете, какой из моих телефонов использовать? Я ухожу.

Заместитель Председателя посмотрел в записную книжку, затем набрал специальный номер в Ташкенте, по которому, как ему было известно, личный телефонный оператор лоха всегда мог связать абонента с любой дачей, машиной или самолетом, где бы Раджабов в это время ни находился.

— Итак, вам не удалось это сделать, Анатолий Николаевич. Что же вам помешало, позвольте спросить? — Зорин слышал громкий смех Раджабова в трубке. — Я приготовил для вас скромный, но торжественный обед в горах. Мясо, вино, девицы. Все то, что вы ожидаете увидеть здесь, когда приезжаете с визитом к товарищу Раджабову, — он хихикнул.

Зорин еще не решил, насколько откровенным он может быть сейчас.

— Я сел в самолет в Домодедове. Летели час, затем самолет был вынужден вернуться в Москву по техническим причинам. Но как обычно, никто не объяснил, что случилось. — Он лгал, потому что не было выбора. Правда о проделке с «Ильюшиным» на высоте 11 тысяч метров над Волгой была просто непостижима.

— Не надо, Анатолий Николаевич. Вы знаете достаточно точно, что это за «технические причины». Вас просто надули.

Теперь уже откровенный нахальный смех прогремел по линии.

— Я тоже знаю, что произошло. Вас достал Марченко. Он убедил руководство контроля за полетами повернуть самолет обратно и возвратить вас в Москву. Вы и я — мы оба провели с Марченко несколько хороших игр за последние несколько дней. И надо сказать, с большим успехом. Теперь он начал отыгрываться, и вы оказались первой жертвой.

Нет сомнений, Раджабов располагал полной информацией обо всем, даже о том, что только должно было произойти. Зорин замирал, когда слышал этот пугающий его каждый раз грохочущий голос. Он представил себе толстые щеки «крестного отца» и его рыхлую фигуру, трясущуюся от торжествующе-наглого смеха.

— Но как Марченко узнал о ваших передвижениях, товарищ Зорин? Вот это вам непременно нужно узнать и мне тоже. Кто продал вас? Вернее, кто вас подслушал?

Тон Раджабова и подбор выражений был весьма любопытен. Похоже, «крестный отец» приглашал Зорина в Ташкент специально, чтобы проверить, насколько гарантирована безопасность операций Зорина в московском Центре. И теперь Раджабов понял то, чего так опасался Зорин: в созданной им сети происходит утечка информации.

— Вы все еще полагаете, что мне надо прибыть в Ташкент именно сегодня? — спросил Зорин. — Может быть, мне пересмотреть свои планы и прилететь, скажем, завтра? Все равно теперь уже поздно, доберусь только ночью.

Зорин был унижен и оскорблен. Он сам ощущал, что выглядит не как всемогущий номер второй в московском Центре, а скорее как третьеразрядный и притом бесправный член раджабовской команды.

«Крестный отец» смеялся.

— О чем беспокоиться? Я узнал то, что хотел. Предлагаю отложить нашу встречу.

Зорин сделал попытку:

— А что именно вы узнали?

— Это мое дело, — отрезал Раджабов. Показное дружелюбие сменилось затаенной злобой.

— Но мне казалось, что вы хотели срочно переговорить по поводу нашей дальнейшей стратегии и тактики. Именно поэтому вы предложили мне приехать.

— Это может подождать, товарищ, — прогремел Раджабов. — У вас есть более срочные дела, которыми следует заняться. Марченко ясно показал, что способен прижать вас. И не только вас. Он угрожает и мне, и моим планам. Это я понял, когда сюда приезжал Поляков, чтобы заполучить золото. Эту угрозу следует ликвидировать, и вы по моему заданию это сделаете. Именно поэтому, говоря откровенно, я обеспечил вас средствами и возможностями, чтобы ваша жизнь в Москве проходила в том стиле, к какому вы привыкли. В вашем распоряжении также все ресурсы Центра. В конечном счете, Анатолий Николаевич, считайте себя моим личным послом в российской столице. Может быть, вы не согласны со мной, товарищ генерал, или недовольны?

Ехидные раджабовские слова свидетельствовали о том, что он решил прекратить те празднично-компанейские отношения, которые установились между ними за последние три года. Свидетельствовали они и о том, что лох стал нетерпелив. Или же он рассержен. Или, что, пожалуй, еще оскорбительней и опасней, Раджабов намеренно издевался над Зориным, унижал, уничтожал, чтобы потом без особого труда избавиться от него. В любом случае не зря узбекский «крестный отец» решил наглядно убедиться в шаткости позиций самого заместителя Председателя.

— Я знаю, что сделаю, — пробормотал Зорин возбужденно мимо трубки. — Я жестоко проучу Марченко и немедленно сообщу об этом Раджабову.

— Вы сможете соединиться со мной по каналу вполне безопасному? — выпалил Раджабов, имея в виду, что линии зоринских телефонов прослушиваются.

— По линии связи вполне гарантированной, — ответил Зорин.

— И не соблазняйтесь, пожалуйста, желанием избавиться от всего, чем вы заняты, и от всех окружающих, товарищ генерал, — предупредил Раджабов. — Оглядитесь. Вы находитесь в заведении Азимова. На этот стол ложатся приказы, из которых ясно, что он должен делать. Он контролирует мои деньги, моих людей и также моих боевиков, как вы могли убедиться по налету на команду Марченко. Если Азимов чего-то не знает, значит, это и не нужно, товарищ Зорин. И крепко запомните: ему известно о вас все.

— Мне все ясно, товарищ, — отреагировал Зорин покорно. Он ждал последних человеческих слов или хотя бы слов прощальных. Но ничего не последовало. Просто короткий смешок там, в Ташкенте, и телефон замолк.

Зориным овладело чувство глубокого беспокойства, какого он, пожалуй, ни разу не испытал за всю свою долголетнюю службу. Он оказался в западне. Он уже не был тем всемогущим заместителем Председателя, что мог карать и миловать, что держал в своих руках тайные пружины, используемые в собственных интересах, и он ошибся, зарвался, позволил затянуть себя в сети раджабовской гангстерской империи. Узбекский «крестный отец» избрал новую тактику, и это свидетельствовало о том, что он теперь рассматривал Зорина в значительно меньшей степени как партнера, а больше как пешку, которую лишь в удобный момент мог использовать, всячески унижая, и затем — снова в удобный момент — отшвырнуть, сокрушив полностью. И избежать всего этого Зорин не мог — выбора не было. Ташкентский лох ухитрился захватить такую неприступную позицию, что мог запросто уничтожить всесильного генерала, если тот его предаст, окажется ненужным или подозрительным.

— Вы кончили, товарищ?

Зорин не слышал, как постучал и вошел Азимов. Он поднял голову и увидел сверкающую золотыми зубами улыбку узбека, стоявшего в двери.

— Нет… мне нужно еще несколько минут, — пробормотал гость.

Азимов попятился и закрыл дверь. Зорин снова взялся за телефон.

— Майор Трофименко? Это Зорин. Я обещал дать вам задание. И выполняю свое обещание. Я сообщу вам детали и дам приказ. Вы встретите меня сегодня, в половине девятого вечера, в ресторане «Узбекистан» на Неглинной. Скажите швейцару, что вы ко мне, он пропустит, там вечно очередь.

Наташа могла сказать только «да». Иной возможности ей Зорин не дал.

Азимов снова появился в двери.

— Теперь вы закончили?

На этот раз Зорин кивнул.

— Но я должен задержаться в ресторане до половины девятого, а потом посидеть за столиком с дамой.

Узбек нажал кнопку, приказал слуге принести второй стул. Зорин сел и стал ждать. Тишину нарушал лишь звук четок, перебираемых Азимовым.

Глава 34

Неожиданный звонок Зорина, похоже, мог придать жизни Наташи какую-то новую и, возможно, желанную цель. Она изолировала себя от внешнего мира в квартире Полякова, ожидая его возвращения. Она испытывала мучительные колебания: как решить обрушившиеся на нее проблемы: смерть отца, похищение любовника и, наконец, предатель-чиновник КГБ, которым она когда-то восхищалась. Все вместе создавало мучительную противоречивую путаницу, из которой не было выхода.

И теперь возник Зорин. После того, как люди Марченко схватили Полякова в ресторане «Баку», у Наташи пропало всякое желание встречаться с кем-либо в таких местах. При этом она возненавидела Марченко. Так что в итоге у нее возобладало почти инстинктивное чувство благодарности, когда Зорин позвонил ей однажды и приказал прекратить всякую связь с Марченко. Он к тому же не исключил возможности раскрыть ей обстоятельства смерти отца.

Потребовался час, чтобы прийти в себя, принять душ и переодеться. Еще час ушел на то, чтобы добраться до Неглинной. С того момента, как она вошла в ресторан, она почувствовала себя чужеродной славянкой, вызвавшей всеобщее недовольство своим вторжением в обширную и единую азиатскую семью. Когда, пройдя под выложенным голубыми изразцами фасадом, она вошла в затейливо украшенные резьбой двери, то ощутила себя в ином, незнакомом мире: явно нездоровая обстановка, где все, казалось ей, пропитано продажностью и коррупцией, хотя в зале витали запахи шашлыка, плова, лагмана и другой подобной вкуснятины и большинство посетителей пришли сюда не совершать сделки, а хорошо поесть, увидеть — и взять красивых женщин, ну и конечно, обмыть удачу.

— Госпожа Трофименко?

У говорившего был сильный акцент, голос исходил из темного промежутка среди витых алебастровых колонн.

— Пройдите, пожалуйста, сюда. — Это произнес крупный мужчина с черными усами, толстым животом, в тщательно сшитом и отутюженном костюме. Заговорщицкий дух мерещился майору ГБ Трофименко и в этом любезном приглашении, и в облике ярко одетых женщин и дородных пожилых мужчин, сидевших на скамьях и стульях у написанных в азиатском стиле изображений, украшавших стены. Наташин провожатый провел ее в боковую комнату рядом с общим залом, где стол для шестерых был накрыт лишь на две персоны.

Высокий худой человек с впалыми глазами и седеющими волосами мерил шагами комнату. Почему-то в первое мгновение он показался Наташе незнакомым. Он курил те французские сигареты, о каких она помнила еще со времени посещения баров в Мюнхене. Да ведь это же Зорин, сообразила она, когда он резко обернулся на стук и протянул вялую руку для пожатия. Официант в театрально-изящном национальном наряде отодвинул для дамы кресло от стола, поклонился, молча вышел.

— Я рад, что вы смогли прийти, товарищ майор. Сейчас трудные времена для нас всех. Всюду нестабильность и неопределенность. Но как-то нам нужно пробиться сквозь это, удержаться на плаву, не оказаться униженными. Не так ли?

Это было, конечно, лишь вступлением, и Зорин говорил покровительственно. Наташа вежливо улыбалась, испытывая неприязнь. Она не могла сообразить, предстоял ли в самом деле профессиональный инструктаж для выполнения задания Центра, что обещал Зорин во время первого телефонного разговора, или же это был просто предлог для ночного свидания еще одного стареющего генерала из московского Центра, возжелавшего улечься в кровать с миловидной молодой женщиной.

— Вы не любите генерала Марченко, не так ли? — Первые «по делу» слова Зорина оказались совсем не теми, какие она ожидала услышать. Вопрос был настолько прямолинеен, что она не сразу смогла отреагировать. В тусклом полусвете она выдавила еще одну улыбку, затем не очень прилично уставилась на длинный нос и серое лицо. — По сути дела, я могу пойти дальше — вы ненавидите Марченко, не так ли? — Это уже звучало несколько провокационно.

Наташа была шокирована.

— Я могу сказать, товарищ генерал, что вы делаете слишком смелые и категоричные оценки личных чувств той, с кем вы разговаривали дважды по телефону и кого вы видите сейчас впервые. Какие у вас основания для каких бы то ни было заключений по поводу моих служебных, — а они только служебные! — отношений с генералом Марченко?

Официант хлопотал вокруг стола, разливая мандариновый сок и минеральную воду в высокие нарядные стаканы. Затем он поставил, как диктовала традиция, деревянное блюдо с горячими лепешками «нан» и вазу с фруктами, снова удалился, толкая перед собой сервировочный столик.

— Может быть, я спешу, майор, но это правда, верно? Что касается ваших отношений с главой одного из ведущих управлений в Центре, то ведь когда-то они переходили границы служебных. Разве не так? — Зорин загасил сигарету. — Марченко использовал вас и по-другому. Вы работали для его управления КГБ как агент в Германии и еще для его подпольной мафиозной банды — тоже в Германии. Хотя вы, может быть, в то время этого не знали. И затем, когда вы вернулись домой после краха ГДР и таинственной смерти вашего отца, вы, да, да, помогли Марченко втянуть Полякова в преступную банду. Это произошло тогда, когда я изгнал полковника из московского Центра.

Зорин уверенно улыбался, будто знал все, хотя лишь смутно догадывался кое о чем и не имел никакой возможности доказать то, что говорил.

Наташа пыталась сохранить хладнокровие. Она почувствовала, как выступает пот на лице, и опасалась, что макияж поползет.

— Именно ради этого вы по распоряжению Марченко пригласили Полякова в ресторан «Баку» в один прекрасный вечер, — продолжил Зорин. — Это было сделано для того, чтобы его прибрала к рукам шайка Марченко — если быть точным, группу возглавлял некто по кличке Барсук.

На Наташу произвело впечатление то, что Зорин владеет подробнейшей информацией, и она понимала, что получил он ее не случайно. Это подтверждало опасения Наташи: московский Центр был осведомлен о второй, помимо работы в КГБ, деятельности майора Трофименко. А Зорину должно быть известно значительно больше того, что он сказал. Она почувствовала, что теряет самообладание, которого требовали от каждого комитетского оперативника, и без спросу взяла зоринскую сигарету.

Официант вернулся и стоял в проеме между дверными занавесями.

— Что вам угодно будет заказать?

Его молчаливое появление еще больше рассердило Наташу. Зорин покачал головой и раздраженным жестом приказал официанту уйти.

Наташа наклонилась зажечь сигарету и снова запаниковала. Ей очень хотелось отвергнуть все, что сказал Зорин. Но он располагал правдивой информацией, поймал Наташу на том, что было для нее особенно болезненно.

— Товарищ майор, разрешите напомнить вам, что вы сказали Марченко по телефону несколько дней назад, когда хотели узнать о случившемся с Поляковым. — Зорин вытащил из внутреннего кармана аккуратно сложенный лист. — Вы жаловались, что Марченко подставил вас, чтобы затянуть Полякова в свою банду. «Все как в театре, — кричали вы, — но не всех удалось одурачить». Эти ваши слова подтверждают мои выводы, не правда ли?

Наташа побледнела. Ее подмывало назвать Зорина негодяем, но она не отваживалась. Он сам продемонстрировал то, что знали о нем другие: законченный шантажист, профессионал, он всегда располагал какими-то деталями, при помощи которых завлекал или загонял жертву туда, куда желал. А потом захлопывал, клетку.

— Итак… — Наташа остановилась, затянувшись слишком глубоко крепкой сигаретой.

— Итак, у меня для вас задание, товарищ майор. Вы ненавидите Марченко, я тоже ненавижу его. Я хочу, чтобы вы помогли расправиться с ним и его «Братством».

— Расправиться с ним? — переспросила Наташа. — Может, технически это не так уж сложно. А вот «Братство» — это целая империя, товарищ генерал. Многослойная петля коррупции, запугиваний и вымогательств, где властвуют деньги. Марченко создал свою империю в таких размерах, что если ликвидировать одну ее часть, другая займет освободившуюся территорию. Но я говорю «если», ибо практически этого никогда не случится.

— А если не станет самого Марченко, товарищ майор? — подковырнул Зорин.

— Уничтожить Марченко — это, повторяю, реально. Однако уберите его, и это место тотчас займет другой «крестный отец», ожидающий своей очереди.

Наташе были известны лишь отдельные и общие сведения о «Братстве». Но поскольку ее зажали в бандитские тиски в Германии и вдобавок она была так долго и так близко к Марченко, она полагала, что имеет достаточно полное представление о тайном чудовище.

— Возможным кандидатом на «крестного отца» может быть какой-нибудь ваш жадный товарищ из московского Центра, — предупредила она. — Или мафиозный барышник с Рижского рынка, торговец товарами первой необходимости. Или же один из подпольных хозяев казино — «больших людей». Кто будет — неважно, потому что «Братство» все равно не перестанет существовать.

Наташа ушла от главного ответа. Но Зорин хотел выжать из нее как можно больше, прежде чем выскажет, что конкретно имел в виду.

— Я и не думал говорить о ликвидации «Братства». Это долгосрочная проблема. Я лишь хочу убрать с дороги Марченко. Он предал Центр, предал товарищей, таких, как я. Предал народ России и теперь безжалостно использует его в корыстных целях.

Зорин пытался продемонстрировать моральные мотивы и принципиальность, но это была неуклюжая маскировка того единственного, что имело значение: ненависти Раджабова к Марченко и стремления узбекского лоха отомстить за потерю золота.

Последовала пауза. Наташа нервно крутила в руках полупустой стакан с мандариновым соком.

— Так что, товарищ генерал, вы хотите от меня?

— Вы должны организовать убийство Марченко. Чтобы это осуществить, вам предстоит вновь завоевать его доверие и проникнуть во внутренний, тайный круг «Братства».

Снова Зорин напомнил о записи ее последнего, резкого разговора с Марченко.

— Все, что вы наговорили ему по телефону, отнюдь не делает вас в его глазах желанной гостьей. Но вы все еще, как мне кажется, кружите голову Полякову, — он чуть не сказал «предателю Полякову», но вовремя спохватился. — Каким образом вы ликвидируете Марченко — ваша забота. В конце концов, к такого рода делам вас готовили много лет в КГБ. Используйте свою инициативу, хитрость, смекалку. Но я полагаю, что Поляков и его близость к Марченко могли бы сыграть решающую роль.

Внутри у Наташи все бушевало. Она провела годы на нелегальном положении в Германии, так и не дождавшись приказа к действию. Жизнь проходила зря. Теперь возникло настоящее профессиональное задание. Но ведь о чем толкует Зорин? Может ли она возвратиться в квартиру Полякова и передать ему распоряжение прикончить Марченко, человека, который дважды спас полковника — сперва в Афганистане, затем от издевательских разбирательств дисциплинарной комиссии зоринского КГБ в Москве…

— Вы отдаете себе отчет в том, насколько важно задание? — давил Зорин.

— Я поняла, чего вы от меня хотите, — ответила она. — И знаете, что у меня нет выбора, я должна согласиться, товарищ генерал, и таким образом… — Она не договорила и посмотрела ему прямо в лицо, оно оставалось бесстрастным, как всегда. — Да, я согласна, — произнесла Наташа, испытав облегчение: решение принято.

Невидимые руки раздвинули занавеску при входе, и официант торжественно спросил:

— Теперь я могу принять ваш заказ, уважаемые гости?

Зорин встал и отрывисто произнес, будто делал официальное заявление:

— Мы не будем есть.

Заместитель Председателя КГБ бросил на стол тысячу рублей за мандариновый сок, чай, минеральную воду и лепешки. Они остались на столе почти нетронутыми.

— Но у вас есть еще одна причина отомстить Марченко. — Наташа посмотрела с любопытством и настороженностью. Она не поняла, что имел в виду заместитель Председателя. — Марченко убил вашего отца. Александр Александрович предал «Братство». Раскрыл его секретные операции по контрабанде золота и валюты за границу. — Зорин подождал, уставившись на Наташу.

— Нет, это невозможно, — Наташа медленно покачала головой и задумалась. Марченко спал с ней, поощрял, оскорблял ее, доверял ей — и затем убил ее отца?! — Нет, нет. Вы утверждаете, что Марченко находился на балконе в ту ночь на улице Чехова? Что он столкнул Александра Александровича?

Зорин пожал плечами, будто знал больше, но не хотел говорить.

— Доверьтесь мне, и вы будете знать все, Наташа. — Он видел, как она жаждала правды. Он понимал ее нетерпение. Но сделка есть сделка. Он улыбнулся.

— Я буду ожидать вашего звонка по обычным каналам в Центре, товарищ майор, — сказал генерал, не обращая внимания на ее шоковое состояние. — Просто скажите, где и когда мы можем встретиться, и мы обсудим остающиеся детали наедине, как сегодня.

Наташа чувствовала себя слишком растерянной, чтобы сказать нечто осмысленное. Марченко убил ее отца? Марченко… Отца… Прежде чем она опомнилась, Зорин исчез за занавесями. Узбекский ансамбль электрических гитар лупил во всю мочь. Наташа подобралась, вышла в зал и направилась в вестибюль. За ней наблюдали со стороны мускулистые откормленные охранники с черными усами и в тюбетейках.

В кабинете над ресторанным залом Азимов снял наушники и выключил усилитель, подсоединенный к подслушивающим устройствам, установленным сотрудниками КГБ неделей раньше. Он набрал номер Раджабова в Ташкенте, затем пододвинул кресло и положил ноги на мешанину из газет и документов, покрывавших стол.

— Алле, — прокричал он в трубку, услышал ответ, заговорил по-узбекски: — Это Азимов. Хозяин там?

Управляющий рестораном ковырял в зубах и сморкался, пока ждал Раджабова.

— Зорин только что ушел, — доложил ресторанщик. — Я слышал все. Он вербует женщину — одну из майоров Центра, которая работала агентом в Германии. Она ненавидит Марченко так же, как и вы.

— Ты имеешь в виду женщину Полякова? Повтори ее имя.

— Наташа Трофименко.

— Я помню ее. И какие инструкции дал ей Зорин? — важно спросил Раджабов.

— Убить Марченко.

Он слышал хихиканье Раджабова — смешок маньяка, знакомый на протяжении тех двадцати лет, что Азимов работал на узбекского лоха.

У Раджабова не оставалось сомнений в лояльности Зорина.

Глава 35

Было четыре часа утра. Перегруженный «КамАЗ» и бронетранспортер грохотали по пустым пригородным улицам восточной части Москвы. Машины миновали обычные очереди бабушек и пенсионеров около продовольственных магазинов на гнетущем предрассветном холоде; сгорбленные фигуры рабочих, мерзнущих и матерящихся в ожидании троллейбусов, автобусов, трамваев — надвигалась утренняя смена. Остальная Москва еще спала в мрачном освещении тусклых уличных фонарей. Никто не проявил интереса к короткой, наполовину военной колонне. Даже дорожная милиция мирно похрапывала в своих будках и не заметила бронетранспортера на улицах российской столицы так близко от Кремля.

Внутри похищенного им БТР Барсук еще пребывал в возбуждении от того, что снова командует такой машиной. Водитель «КамАЗа» рядышком боролся со сном и ехал строго по прямой, не объезжая наледи и рытвины. Тем временем Поляков, оставив надежду одолеть дремоту, устроился, обмякнув, на пассажирском сиденье, похрапывая и зажав «Калашников» между ног. Трое боевиков норовили покемарить, неудобно сгрудившись среди ящиков с оружием и боеприпасами в кузове.

— Куда теперь? — Грубый голос Миши прорвался сквозь глухой усыпляющий рокот мотора. Он вернул Полякова к реальности. Полковник протер глаза, зевнул и быстро пришел в себя, пытаясь определить, где они находились. «КамАЗ» остановился за три километра от Кремля у светофора на Ульяновской улице под пролетом эстакады, где дорога из Владимира пересекала внутреннее кольцевое шоссе. Поляков только сейчас осознал, что не узнал у Марченко, куда доставить оружие. Когда зажегся зеленый свет, Олег Иванович подтянул повыше воротник из искусственного меха, выпрыгнул из кабины, пробежал по льду и взобрался на колесо бронетранспортера, чтобы посоветоваться с Барсуком.

Тот сдвинул назад танковый шлем, но все равно Полякову пришлось кричать, чтобы пересилить шум мотора.

— Куда повезем груз, ты, мерзавец?

Барсук пожал плечами.

— Я думал, Марченко сказал вам. Теперь выпутывайтесь.

Только сейчас оба про себя оценили легкомысленность, даже глупость в планировании операции. Но вслух не признались в ошибке.

— Время двадцать минут пятого, чертовски холодно. Нельзя тревожить генерала в это время, — сказал Барсук.

— Но он главный начальник, и это его операция. Теперь оружие принадлежит ему. И ответственность вся на нем, — возражал Поляков, притопывая ногами и прихлопывая руками, пытаясь разогреться.

Оба они были воспитаны коммунистической системой, которая подавляла личность и требовала послушания. Те, кто находился на низшем уровне, должен был слушаться поднявшихся хотя бы ступенькой выше. Он должен был ожидать приказов и не выступать с инициативой.

Поляков шлепнул перчатками и перестал колебаться.

— Следуй за мной, — прокричал он. Он соскочил с БТР, поскользнулся на льду, но сохранил равновесие и залез в кабину. Шофер включил скорость. Барсук следовал за ним, бронетранспортер выпускал густые клубы выхлопного газа. Но не слишком привычное на московских улицах зрелище в такое раннее утро никого не занимало.

В полуразрушенных конюшнях и подсобных помещениях, прятавшихся среди деревьев на тыльной стороне московского ипподрома, кипела необычная для этого сурового зимнего времени активность. Из проржавевших труб поднимался дымок, мужские голоса пробивались сквозь растрескавшиеся стены и осыпавшуюся штукатурку. Но не было видно и следа лошадей или беговых колясок. Померкнувшее великолепие галерей и трибун, блиставших в царские времена, ушло в былое, сгорело в пожаре, но и отстроенные здания стояли опустевшие и мрачные. Девственный снежок покрывал поверхность овального бегового круга.

Для пятидесяти ребят в военной камуфляжной и повседневной форме ипподром стал временным домом. После прибытия два дня назад они выходили только на заре и в вечерние сумерки для упражнений и разминок и оставались невидимыми днем. Жители домов, окружающих «Бега», замечали идущий из труб дымок и видели подъезжающие иногда грузовики или джипы. Но никто не любопытствовал и не задавал вопросов.

Было пять. Первые проблески утреннего света стали появляться на плотных снежных облаках. «КамАЗ» и БТР свернули с двустороннего шоссе на Беговую улицу и затем в сторону от нарастающего уличного движения к молчаливым и тихим просторам заведения. Они проехали мимо главного здания. Центральная башня, обширная колоннада и декоративные статуи коней были обращены в сторону пустой автомобильной стоянки. Покружив мимо ржавеющих турникетов и беговой дорожки, затем по внешней стороне трека, проехав половину овала, они подкатили к отдельно стоящим помещениям конюшен.

Поляков выпрыгнул из машины и жестом велел Барсуку следовать за ним. Полковник знал дорогу вокруг трека. Лет тридцать назад он проводил здесь свободное время, помогая работникам и наездникам. Его брат был также фанатиком бегов и иногда приводил младшего сюда по вечерам, делал на него ставки, совсем мизерные: не свыше двух рублей. Не азартная надежда выиграть большую сумму приводила сюда парнишек. Влекла возможность уйти из тесной коммунальной квартиры, потолкаться среди веселых мужчин, полюбоваться скачущими во всю мочь лошадьми, вдохнуть их восхитительный запах…

Раскачивая высокую двустворчатую дверь, Поляков и Барсук сорвали цепь висячего замка. Затем проломили вторую, меньшую дверь, ведущую в просторную, в испанском стиле, конюшню, где обычно хранили сено и солому во время сезона. Сейчас здесь прогуливался ветер.

— Я хочу поставить БТР в гараж, — сказал Поляков и обратился к четверым боевикам: — И еще я хочу, чтобы оружие и припасы хранились в конюшне, пока любопытные глаза вон в тех квартирах не проявили нездорового интереса.

Всех вымотало за время долгой, трудной и опасной поездки во Владимир. Но они, сопротивляясь усталости и голоду, наскребли достаточно сил для выполнения еще одной задачи. К половине седьмого грузовик был пуст и БТР стоял в гараже, накрытый старым армейским брезентом. Отблески красноватой зари вспыхнули над сортировочной станцией Белорусского вокзала. Поляков прохаживался довольный собой и ребятами, похлопывая каждого по спине в виде поощрения.

— Так-то вот, товарищи. То, что ждет нас впереди — ерунда по сравнению с сегодняшним. Я еще проверю ваше уменье, изобретательность и способность владеть оружием. Но сегодня вы все поработали как надо. Вы свободны, можете вернуться в морг, поесть и поспать.

— А мне что делать? — спросил Барсук.

— Твоя обязанность — привести в надлежащий вид ребят на другой стороне беговой дорожки.

— А вы, если не секрет, чем займетесь, товарищ полковник?

— У меня, товарищ, назначена встреча с генералом.

С чувством удовлетворения Поляков присоединился к боевикам, чтобы растянуться и похрапеть в кузове грузовика на пути к моргу. Машина теперь шла легко.

Они нашли помещения морга пустыми, там не было никого, только охрана Марченко. Около генеральского кабинета Поляков составил три стула и приладился на них перехватить минут хотя бы сто до того, как обычная дневная рутина начнет свою круговерть.

Два часа спустя он очнулся от происходящей внизу суматохи.

— Ну что на этот раз? — спросонок прохрипел Поляков служащему морга, проходившему мимо в забрызганном кровью сером халате.

— Перестрелка между грузинами и армянами возле нового казино. Двое западных бизнесменов угодили под огонь. Затем взорвалась бомба. Шесть трупов, трех нельзя узнать. Десять машин выведено из строя. Кажется, некоторые граждане в толк не возьмут, что вполне можно иметь демократию и свободный рынок без того, чтобы отправлять сюда, к нам, своих конкурентов, — произнес он с усмешкой.

Полякова это не интересовало. Он зевнул и снова улегся.

Он почувствовал присутствие Марченко прежде, чем увидел его. Сначала послышалось быстрое шарканье ног, приближающееся откуда-то сзади. Затем дружеский хлопок по затылку Полякова в знак приветствия.

— Привет, товарищ. С благополучным возвращением!

Плотная фигура Марченко энергично втиснулась в кабинет, хозяин был в хорошем настроении.

— Сколько вам удалось достать, Олег Иванович?

— Много ящиков «Калашниковых», минометы, базуки, гранаты, мины. Даже пару ракетных установок для запуска с плеча.

— А еще?

Поляков улыбнулся во весь рот.

— Вы просили достать бронетранспортер. Так что мы раздобыли один. Барсук постарался.

— Платили наличными?

— Ни единого рублика. Ваш ящик с деньгами так и остался нераскрытым.

Марченко обнял Полякова.

— Это даже лучше, чем я ожидал. Мне нравятся такие дела — обходятся ни во что. Прямой путь к истинному богатству.

Поляков провел рукой по сальным волосам, затем по небритому лицу. Генерал рылся в бумагах, видимо, поглощенный другими, более важными заботами.

— Каковы потери? — спросил он после краткого размышления.

— У нас нет. У них четверо, включая и командира военной базы.

— А их непременно надо было убить? — Этот вопрос не очень интересовал Марченко, но он считал себя обязанным знать.

— Нет, подвернулись на дороге. Мы не могли отпустить…

— А где оружие? — спросил Марченко.

Поколебавшись, Поляков ответил:

— Вы не дали никаких инструкций, Виктор Петрович. Мы вернулись в Москву в пять утра, и я подумал, что нет причины беспокоить вас.

Марченко кивнул удовлетворенно.

— Мы выгрузили ящики и поставили бронетранспортер на Бегах, там, где Барсук создал лагерь новобранцев.

Марченко не возражал.

— Ты успел поспать? — спросил он Полякова.

— Полежал два часа с закрытыми глазами около кабинета на стульях.

— Хорошо. Бери день для отдыха. Затем у меня снова будет для тебя работа, Олег Иванович.

Поляков пригладил волосы и ждал деталей. Марченко вытянул сигару из нагрудного кармашка, откусил кончик и зажег.

— В течение нескольких дней Раджабов действовал успешно. Он выставил тебя из Зарафшана. Затем убил десять моих лучших людей и начал шантажировать мое семейство. Теперь он собирается прикончить «Братство». Но я полагаю, что «Братство» перехватывает инициативу. Зорин в полной растерянности. Раджабов в панике. И теперь мои товарищи из хивинской банды вошли в контакт…

Полякова охватило смешанное чувство удивления и тревоги.

— Товарищи из хивинской банды? — спросил он осторожно и с оттенком подозрительности. — Могу я спросить, Виктор Петрович, что вы имеете в виду? Кто эти ваши «товарищи из хивинской банды»?

Марченко выпустил большой клуб дыма, выплюнул кусочек табачного листа. Он несколько смутился, но пытался не показать этого.

— Ты хочешь сказать, что ничего не понимал и ни о чем не догадывался, Олег Иванович?

— А о чем догадываться? — спросил Поляков. Показалось, что Марченко слегка растерян, что ему совершенно не свойственно.

— Хивинская банда работает на меня. Я нанял их, чтобы получить назад золото, — сказал генерал.

Полковник вытаращил глаза.

— Для вас? Эти разбойники из Хивы работали на вас? — Поляков, сам русский, не стеснялся демонстрировать свои антиузбекские настроения в полной мере.

— Это так, — подтвердил Марченко без обиняков.

— Тогда зачем вы вытащили меня из отпуска в Крыму и проинструктировали, как завладеть раджабовским золотом в одиночку? Почему ничего не сказали об этих «товарищах из Хивы»?

— Потому что к тебе это не имело никакого отношения, Олег Иванович. — Марченко говорил с высокомерием важного начальника, всегда уверенного в своей правоте. — Они находились в Хиве, а тебя я направил в Ташкент. Предполагалось, что твои пути и их интересы никогда не пересекутся. В ЦРУ в таких случаях говорят: «знают, кому положено» и только.

Поляков озлобился. Ему не следовало даже разговаривать с человеком, который предал верных друзей и злоупотребил их доверием таким вот образом. Просто так. Даже без нужды. Как в старом анекдоте про скорпиона: ужалил черепаху, которую уговорил перевезти его через реку, и приплясывает — «Вот какое я говно!». Марченко относился как раз к таким.

— Но хивинская банда устроила засаду в горах Тянь-Шаня неподалеку от Ташкента, поскольку считала, что перехватит золото. Я был там в одной из машин. Шальная пуля могла бы прикончить меня тогда.

— Это тот риск, который принимают на себя люди, подготовленные в КГБ и получающие от него жалованье, Олег Иванович. И, как видишь, они тебя не убили. — Марченко благосклонно улыбнулся.

— Вы что-то крутите, Виктор Петрович. Почему ни я, ни банда в Хиве ничего не знали друг о друге, о заданиях каждого?

— Хивинцы знали о тебе, Олег Иванович. Точнее, им было известно, что я выслал кого-то для встречи с Раджабовым. Но что это именно ты, где находишься и что делаешь, они понятия не имели.

И тогда Поляков стал вспоминать… Ночной переезд в грузовике из Хивы в Зарафшан. Лидер группы обратился к нему: «товарищ полковник». Первый визит Марченко к нему в кунцевскую больницу; генерал задавал вопросы по поводу хивинского нападения; вскоре стало понятно, что ответы Марченко знал заранее… И теперь Поляков сообразил почему: хивинская банда информировала хозяина обо всех деталях по телефону до возвращения «Ильюшина» в Москву… Полякову смерть как хотелось разбить морду своему товарищу по оружию. Но он заставил себя ограничиться словами.

— Однако полное знание всех предполагаемых и возможных опасностей является основным требованием оперативной работы, Виктор Петрович. Почему вы не проинструктировали ни меня, ни их о нашем взаимном передвижении? — крикнул он.

Безразличие, отразившееся на лице Марченко, свидетельствовало о том, что он и не подумает взять на себя труд объясниться. В то же время он знал, что от настырности Полякова не так просто избавиться.

— Я должен был использовать каждое находящееся в моих руках средство для возвращения золота. Когда я вызвал тебя из Крыма, ты был полковником — одним из лучших в КГБ. Мне нужен был респектабельный вид, чтобы все знали, шкурой ощущали: я работаю под зонтом КГБ. Я, глава Второго управления, и ты, заслуженный полковник КГБ, наиболее опытный наземный оперативник и боевик, могли на что-то претендовать. С нашей помощью можно было заставить КГБ прижать Раджабова. Мы были авангардом кампании Центра по борьбе с организованной преступностью. Ты и я, мы придавали борьбе против Раджабова вполне достойный вид в глазах всех этих новых демократических мерзавцев, утверждающих, будто они работают на благо народа. Говоря откровенно, я не мог рисковать утечкой информации. Ведь кто-нибудь мог обнаружить, что наш комитет и какая-то банда в узбекском подполье вошли в сговор. И тогда рухнули бы все мои планы. Потому-то я ничего и не сказал тебе.

Полякова трясло от бешенства. Марченко использовал его, а затем глубоко оскорбил. Подонок. Дерьмо.

— Выходит, кагэбэ — просто ширма для «Братства»? Дымовая завеса? — Голос Полякова вдруг поднялся до злобного визга. Олег Иванович свирепо размахивал руками перед лицом Марченко, вот-вот двинет.

— Да, это ширма, — ответил медленно и с гордостью Марченко. Мысленно он соглашался: он предал Полякова, так же как и Наташу. Ну, что ж, такова жизнь. Предательство, в конце концов, было главным методом любой работы Марченко.

Путаница событий во время ташкентской миссии начала приобретать в голове Полякова какую-то логику, форму и порядок. Он снова подумал о Сукрате, молодом слуге с характерным шрамом на лице. В тот первый вечер в Узбекистане парнишка был занят шашлыком на раджабовской террасе. Следующим вечером он же оказался во дворе дома в Хиве, когда Поляков лежал распластанным у колодца с приставленным к его голове «Калашниковым». Сукрат почти наверняка шпион хивинской банды при Раджабове…

— Таким образом, вы наняли хивинскую банду, чтобы проникнуть в операции Раджабова и завладеть золотом любыми средствами, включая вооруженный налет на ташкентский летний дворец?

Марченко смотрел через окно на машины «скорой помощи», маневрировавшие во дворе морга.

— Вы обещали банде большие деньги? Или же определенный процент от стоимости золота, мерзавец? — Поляков продолжал настойчиво свой допрос, но Марченко уселся так, что оба не могли посмотреть друг другу в глаза. — «Братство» располагает средствами, чтобы заплатить людям из Хивы. Валютные счета повсюду в Европе. Миллиарды рублей. Но я был всего лишь боевиком КГБ, представителем фальшивой респектабельности! — Полякову казалось отвратительным то, что он сейчас понял. — Это правда, Виктор Петрович?

Марченко наконец отвернулся от окна.

— Нет, Олег. Будь честен сам с собой. Ты был не просто наемник. Ты был почетным кагэбэшником, выполнявшим приказы Центра.

— При чем тут Центр? Вы говорите о своих личных распоряжениях. Вы, Виктор Петрович, давали противозаконные задания, вы — генерал КГБ, чей долг ловить крупную рыбу, таких, как Раджабов! И — как вы!

Поляков чувствовал себя так, будто висел на длинной веревке над пропастью. Марченко частенько предварял свои замечания словами «говоря откровенно», хотя на деле вовсе не одобрял откровенности. Сейчас он обошелся даже без этой формальной фразы.

— Официально ведь именно Центр дал вам задание по Раджабову, и это все, что меня интересовало, Олег Иванович.

Полякова понесло, и он не мог остановиться.

— Я помню, как вы говорили, когда стояли в своем кабинете на Лубянке перед совершенно секретной картой Каракумов и золотых приисков в районе Зарафшана. «Свяжите руки Раджабову, Олег Иванович, изведите мерзавца. Скрутите его. Сделайте так, чтобы он знал, какую цену ему придется заплатить, если он не прекратит безобразия». — Поляков колебался. Он не мог рассчитывать на доброе согласие Марченко, если захочет выбраться из-под зависимости от него. Но предательство генерала, ставшее явным, вынуждало продолжать. — Когда вы инструктировали меня, вы делали две ставки. Вы использовали как Центр, так и вашу банду против одного человека — Раджабова. И вы играли против него с двух сторон — с вашей позиции внутри КГБ и с позиции подпольного руководителя «Братства». И вы позволили мне — вашему старому и верному товарищу — завязнуть посередке, как какому-то деревенскому дураку.

Марченко раздавил свою сигару, наступив башмаком.

— Мы что, будем продолжать? — спросил он с нетерпением и очевидным раздражением. — Товарищ, есть много дел поважнее, нежели заниматься тем, что сейчас уже стало историей.

Но Поляков хотел говорить.

— Таким образом, золото, вывезенное хивинской бандой из раджабовских подвалов, с которым я ехал в машине к зарафшанскому аэропорту… — Он запутался в событиях, пытаясь все вспомнить. — Я видел, как взлетал «Ильюшин»… Золото должно было отправиться обратно в хранилища Центрального Государственного банка в Сибири. И оно в действительности попало туда? — Поляков уставился в глаза генералу. — То золото, которое вывезли из Хивы, вернулось в российские хранилища?

Он пытался угадать, что же было тогда, но лицо Марченко ничего не выражало.

— Золото ушло куда-то еще, Виктор Петрович?

Марченко отрицательно мотнул головой.

— Но тогда где оно? У вас? У «Братства»? В ваших секретных хранилищах? А где сами они, эти хранилища?

Признание Марченко могло иметь силу динамита. Доход от рэкета и вымогательства «Братства» были ничтожным довеском к десяткам миллионов долларов в золоте и валюте, которые генерал где-то припрятывал.

В голове Полякова начала складываться картина коррупции, созданной Марченко. А что можно сказать о валютных операциях? Контрабандные маршруты в Германию, Швейцарию, и везде десятки банковских счетов. В этих операциях принимала участие Наташа в Мюнхене. А чем занимался генерал-полковник Трофименко, Наташин отец, человек КГБ в Бонне? Неужели он тоже был креатурой Марченко?

— Александр Александрович в германском посольстве работал на вас? — Поляков вглядывался в глаза Марченко, но они оставались холодно-неподвижны. — Он проболтался, верно говорю?

Марченко не реагировал.

— Вот поэтому вы его и убили. Столкнули с балкона в его собственной квартире, поскольку он уже дал всю самую свежую информацию о ваших операциях на Западе и о том, где спрятаны ценности «Братства».

Марченко не подтверждал и не опровергал того, о чем так горячо говорил Олег Иванович. Генерал сидел в кресле, покусывал ногти, выплевывал их, слушал и размышлял. Ведь к такому же выводу могут прийти и другие. Вот это теперь больше всего заботило Марченко. И прежде всех — Зорин. Как заместитель Председателя, он имел возможность получить доступ к данным о состоянии золотых запасов. А эти сведения могли привести его к Марченко. Затем тот же Раджабов. У него возникнут свои подозрения. Сеть затягивалась.

Поляков как бы вторил его мыслям.

— Узбек должен предполагать, что это вы и «Братство» похитили его золото, а не КГБ. И поэтому-то Раджабов нацелился на вас. Но это не единственная причина. Вы дважды обманули его. Вы не просто выследили, но и утащили из его подвалов клад, который, как он считает, по праву принадлежит ему.

— Да, Олег Иванович, это как раз то, о чем я думаю. — Марченко наконец прервал молчание. — Именно поэтому Раджабов ненавидит меня настолько, что степень его озлобленности невозможно определить. Поэтому он использует любые средства, находящиеся в его распоряжении, чтобы сокрушить меня и «Братство». Налет в Голицыне, засада в ресторане «Галакси». Все это иллюстрировалось проклятыми тюбетейками, оставляемыми как визитные карточки. И вот все это, к слову, объясняет, почему и какое у меня на сегодня задание для тебя. — Марченко вынул розоватый картонный билетик. — Это на поезд в Узбекистан, товарищ. Как всегда, билетов нет на недели вперед. Но мои люди на вокзале делают все, что мне нужно, — Марченко не мог не похвастать.

Поляков взял картонку и удивился.

— Почему до Ургенча? Да еще в общем вагоне?

Он представил себе долгую дорогу в вонючем купе с пятью другими пассажирами в то время, как поезд медленно громыхает на юго-восток. Рязань, Тамбов, Саратов. Затем вниз вдоль Волги к небольшой пустынной станции Верхний Баскунчак. Пройдет день пути вокруг северных берегов Каспия, мимо Гурьева и дальше сквозь нефтяные поля Тенгиза, в пустыни Казахстана, к узбекской границе, затем Ургенч и, по-видимому, зеленый оазис Хивы.

— Какого черта я должен тратить дни в грязном, еле ползущем поезде, когда спокойно могу долететь туда за пять часов?

— Могу понять, что такая перспектива тебе не по душе, — произнес Марченко с кривой улыбкой. — Но из Москвы в Ургенч рейсов не существует. Если бы даже и были, зимняя погода и проблемы с авиационным горючим… Тем более когда с пересадками — где-нибудь непременно застрянешь неведомо на сколько. А мне нужна уверенность. Это и объясняет, почему поезд на Хиву через Ургенч в данной ситуации — самое лучшее, что можно придумать.

Доводы убедительные. Возразить Полякову было нечего.

— Так зачем же мне отправляться в Хиву? — спросил он устало. — Только говорите правду, не повторяйте ханжескую болтовню, которой вы пичкали меня в последний раз!

— Мои ребята — из хивинской банды — нащупали возможность ликвидировать Раджабова. Они знают детали. Им известно место. Разведаны предполагаемые перемещения Раджабова на неделю вперед с сегодняшнего дня.

— Ну и пусть осуществляют собственные гениальные планы сами, — предложил Поляков. — Пускай поработают, прольют кровушку, а вы оплатите счет.

Марченко покачал головой.

— Им нужен стрелок высшего класса. Чтобы убивал быстро, тихо и наверняка.

Ясно, все понял, подумал Поляков. Это вроде поощрения за два десятка лет отличной службы в КГБ в качестве оперативника по «мокрым делам» и «ворошиловского стрелка».

— А у узбеков такого человека разве нет?

Марченко снова покачал головой.

— Хивинская банда не очень надежна. Ты мог бы им довериться, когда был с ними? — Поляков знал, о чем идет речь. — Так что я предупредил их. Если «Братство» берет на себя осуществление этого дела, оно пришлет им надежного боевика.

То, что Марченко манипулятор высшего разряда, который использует любое затруднение в свою пользу, затем пускает в ход лесть и похвалу — это Полякову было не в новость. Но полковника уже однажды ввели в заблуждение, в результате он едва не расстался с жизнью. Мог ли, вернее, должен ли был Олег Иванович довериться генералу опять и согласиться с его мотивировкой еще одной операции?

Его распирали сомнения, но в душе он понимал, что выбора нет. Он был профессионалом и доверенным лицом, но оказался в ловушке. Если бы он оставался полковником КГБ, он, возможно, и возмутился бы поведением одного из наиболее крупных генералов Центра. Но сейчас, нравится ему это или нет, обстоятельства изменились. Поляков стал просто агентом темного мира преступности и наживы. Если он откажется выполнять приказы, Марченко вычеркнет его из состава надежных людей, и отступник вполне может схлопотать пулю в затылок, как майор Козлов, который все еще лежал внизу на каменной скамье.

Марченко терял терпение. Ему явно надоело. Из металлического шкафа он бережно достал хорошо отполированный кожаный футляр, отстегнул замок, достал оружие.

По форме приклада и телескопическому прицелу Поляков сразу определил, что это «драгунов». Полуавтоматическая, калибра 7,62 снайперская винтовка была одной из лучших и в КГБ, и в отрядах специального назначения. Поляков знал ее характеристики наизусть. С уникальной газовой перезарядкой, надежным механизмом и с инфракрасным прицелом, она давала возможность вести прицельную стрельбу на расстояние более восьмисот метров…

Марченко оттянул затвор, проверил состояние газового баллона и казенной части. Затем протянул винтовку Полякову.

— Возьми, сколько нужно, денег и патронов, Олег Иванович. Затем отправляйся в «Сковороду» и выспись как следует. Поезд сегодня вечером точно в семнадцать пятнадцать.

Поляков знал, что слишком глубоко увяз в тайных махинациях Марченко, выбираться поздно. Он почтительно отдал честь, как делал это всегда, стоя перед генералом в московском Центре. Даже прищелкнул каблуками.

— И выбрось пока эту суку из своей жизни, — крикнул вдогонку генерал.

Поляков будто ничего не слышал.

Глава 36

Настроение было мерзкое. Маячила отвратная перспектива валяться в грязном, вонючем, орущем вагоне. Торчало занозой постоянное напоминание о том, что на исходе четырнадцатидневный срок, когда он должен освободить служебную квартиру. Перед поездкой следовало позаботиться о своих пожитках, ерундовых, но какие уж были, других не заведешь…

Миша высадил Полякова у крылечка. Когда Олег Иванович повернул ключ, он услышал радио и почувствовал запах борща. Ясно: в доме женщина, она с нетерпением ждет его возвращения после той сцены в ресторане. Ну, что ж…

Наташа читала за маленьким столиком у окна, выходившего на замерзшее водохранилище, на портовые краны и горы песка в Речном порту.

— Ты все еще здесь, дорогая? — сказал он с деланным удивлением. — Я думал, ты отправилась к себе после всего этого. А я вернулся только потому, что Хозяйственное управление обязало меня вытряхнуться побыстрей. Две недели назад вручили предупреждение; и я подумал, что тянуть незачем и к завтрашнему дню нужно освободить квартиру от себя и своих вещей. Вот только ума не приложу — куда и то и другое девать.

Наташа повернула голову, и ее темные волосы соблазнительно упали на плечи, а глаза с радостью устремились на усталое бледное лицо, которое она не видела несколько дней.

— И не думал, что ты все еще беспокоишься обо мне. — Поляков пожал плечами. — В конце концов, я всего лишь опозоренный, никому не нужный ветеран КГБ без пенсии. — Он говорил и вел себя не как профессиональный боевик, готовый отправиться с очередным заданием по уничтожению живого объекта, а просто как человек, смирившийся с превратностями своего уже не молодого возраста.

Наташа продолжала сидеть, не решаясь броситься ему на шею.

— Это были одинокие часы и дни, когда телефон не звонил и никто не заходил. Но я оставалась здесь — думаю, ты знаешь почему.

Она встала и подошла к Полякову.

— Как ты себя чувствуешь? Выглядишь ужасно!

Ее поведение определялось теперь новыми обязанностями перед Зориным и ненавистью к Марченко, а не любовью к Олегу Полякову — эта любовь ушла. Но она поклялась отомстить за убийство отца и предательство генерала. И потому с Поляковым следовало продолжать все как было.

Состояние измотанности, в каком он пребывал после операции во Владимире, начало исчезать. Он шагнул к Наташе, обнял ее, потерся небритой щетиной о ее щеку.

— Это какая-то дикая новая Россия. Везде жадность, жадность и стремление к наживе. А также смерть, — сказал он ей. — Это Россия без Ленина и величия коммунизма. Это Россия, которую я не понимаю и не принимаю.

Ничего не ответив, Наташа запустила руки под куртку и рубаху Полякова, обхватила спину в пропотевшей тельняшке. Затем прижалась еще теснее и, просунув колено между его ногами, стала ласкаться.

— А что случилось после того, как тебя схватили в ресторане? — спросила она. — По телефону Марченко заверил, что ее мужчина свободен и его не избивали, добавил, что он выполняет «определенные задания».

Поляков любил эту женщину, что приходила к нему в Химки утешать его, женщину, смягчившую его униженность после увольнения, когда бывшего полковника просто не замечали вчерашние сослуживцы. Но он знал, что его любовница настроена очень резко против Марченко. И понимал, что нужно держать язык за зубами.

— Зачем тебе знать, что случилось со мной? Это не то, о чем ты должна беспокоиться, моя дорогая.

— Олег Иванович, я обязана знать, — настаивала Наташа. — За последний месяц я видела, как тебя избили узбекские гангстеры, как тебя мотала дисциплинарная комиссия в Центре, затем тебя выволокли под дулом пистолета, когда мы обедали в ресторане «Баку» с этими нуворишами. — Она пыталась расшевелить его, изображая любящую женщину. — Я в самом деле бесконечно беспокоюсь.

Она все теснее прижималась к нему. А он весь напрягся, торопливо нашаривал застежки лифчика. Поляков давал слабинку. Зорин должен ею гордиться.

Вдруг Поляков о чем-то подумал, обмяк, ушел от объятий, закурил.

— Ты помнишь человека, который прихватил меня? — спросил он. — Барсук, он так себя называет. В ту ночь, после ресторана он доставил меня к одному человеку, тот предложил работу.

Наташе все это было известно, и она настойчивее и соблазнительнее прижималась к нему. Она вела себя так, будто забыла, что именно Марченко заставил ее затянуть Полякова в «Баку», будто ей неведомо, что Марченко же и захватил его — в ресторане с помощью Барсука.

Теперь его руки и губы отстранила она.

— Барсук не просто захватил тебя, Олег Иванович. Он набросился на тебя как стервятник. И оставил меня наедине с холодным шашлыком и сворой гангстеров за столами в качестве компаньонов. Сработано грубо, Олег Иванович. Очень грубо для такого случая.

Поляков что-то еще говорил, притом так, будто она была абсолютно не в курсе дела.

— У меня хорошая работа сейчас. Получаю больше, чем в Центре. Более сложная и более благодарная. Вроде свободного предпринимательства на свободном рынке.

— Ладно, расхвастался. Сколько можно о делах…

Она толкнула его на подушки, разбросанные на узкой тахте. Поляков испытывал восхитительное чувство, ни мужское желание, ни возможности его пока не покинули, как он опасался, несмотря на возраст. Они сидели с переплетенными руками лицом к лицу, с закрытыми глазами, касаясь друг друга лбами. Наташа расстегнула его пояс, начала стягивать маскировочную куртку. Она не стеснялась, и ему это нравилось, он просто упивался ее ласками. Это было чудесно. Это было влечение, желание в своем наилучшем виде. И все же, задыхаясь от страсти, они то и дело возвращались к разговорам.

— Это, должно быть, работа, которую ты любишь больше всего, дорогой? — продолжила она простодушно. — Там наверняка оружие, что-то вообще военное. Система безопасности. Охрана чего-то. Я права? — Он кивнул. Он все-таки хотел не разговоров. — Тогда они нашли идеального человека. В конце концов, Олег Иванович, ты ведь заслуженный боевик с огромным опытом и подготовкой.

Она льстила ему. Она делала вид, будто ей все известно, хотя на самом деле это было совсем не так. Но Поляков ни о чем не догадывался. Он не помнил, как Наташа однажды очаровала и соблазнила Марченко только для того, чтобы добиться своего. Он чувствовал, как она расстегивает ему «молнию», затем опустила пояс его брюк, забралась рукой куда хотелось обоим. И оба почувствовали, что им хорошо, ну, разве еще немного чего-нибудь… А разговор, как ни странно, продолжался.

— Но ради чего все это, дорогой? — настаивала она. — Что это за таинственные темные фигуры, на которых ты работаешь? Зачем они предприняли столько усилий, чтобы похитить тебя? Почему не подошли к тебе нормальным путем и не предложили работу?

Он-то знал почему: потому что отклонил деловые домогательства Марченко, когда беседовали в бане, сделав это откровенно оскорбительно. Но ей он не скажет.

Наташа принялась всерьез доводить Олега до экстаза, в полном соответствии с инструкцией КГБ, словно та лежала раскрытой на нужной странице рядом с ними.

— Когда они первый раз обратились ко мне, я сказал нет, — нехотя, думая исключительно «об этом», продолжал он. — Я легко произношу слово «нет» — за исключением таких случаев, как сейчас, когда лежу с тобой полуголый в своей квартире холодным зимним утром. — Он улыбался в то время, как одной рукой расстегивал верхние пуговицы на ее плотной зимней рубашке, а другой гладил ее мягкие волосы — не там, где гладят у детей, у друзей и родственников. Наташа вздрагивала. — Я убедился, что со старой системой не следует больше считаться. Только с «крестными отцами» бандитских формирований — новой российской мафией. С деньгами и властью. Именно поэтому я согласился быть завербованным. И я полагаю, именно поэтому твоего отца убили. Слушай, может, хватит чесать языки? Для этого необязательно снимать штаны.

Он чувствовал прилив мужской силы, и приятная теплота заполнила тело. Наташа стянула рубашку с плеч и склонилась ближе к нему. Он швырнул в сторону ее лифчик, и они соприкоснулись грудями.

— Это Марченко? Ты работаешь на генерала?

— Да, Марченко, да, генерал, да, работаю, — заорал Поляков. — Ты что, легла допрос снимать, черт бы тебя подрал? Я мужик, в конце концов, или импотент? Другого времени и места не нашла, чтобы выспрашивать, твою в душу мать…

— Ох, миленький, да ты и ругаться умеешь. А я вот не позволю…

Она впилась в его губы, потом раздвинула их язычком и шустро, ласково, умело заиграла им. Поляков захлебывался. «Еще слово скажет — убью», подумал он.

А она думала лишь о задании, поставленном Зориным, и о своей патологической ненависти к Марченко. Но что поделаешь, выполнить задание без этого — не получится.

Она стянула остатки его маскировочной одежды. Он встал на колени, обнаженный, полный желанья, а она откинулась на пол, на пышный афганский ковер из овечьих шкур. Их губы снова слились, он медленно проникал в желанное тело и чувствовал, как ее мускулы там, внутри тесно обжимают его ствол. Это было блаженство. Блаженство, таившее смерть. Заслуженный профессионал снова был пойман с помощью своего собственного мужского орудия. Он сказал, что любит ее. Снова и снова повторял. О, да, да, тоже говорила она. Но это были слова. Пустые слова, ценность которых начала проясняться, когда их тела стали расслабленными и безвольными.

Когда после они лежали, покрытые гусиной кожей в холодном воздухе и запутавшиеся друг в друге как оборванные концы веревки, страшное ощущение реальности стало возвращаться. Отношения без участия сердца не имеют будущего. Это были отношения двух людей, соединившихся из-за их незащищенности, а еще более того — из-за сложных игр начальства в московском Центре.

Поляков подремывал. Глаза Наташи блуждали по комнате. По стенам, по мебели, по книжным полкам. Затем обратились на пол. На розовый кусочек картона, который выпал из его кармана, когда Поляков поспешно раздевался, объятый страстью.

Наташа гладила его левой рукой и осторожно тянулась правой к билету. Она медленно подняла его за спиной Полякова и разобрала мелкий типографский шрифт. Москва — Ургенч. Сегодняшняя дата. Поезд номер 12, отправление в 17.15 с Казанского вокзала. Она осторожно выпустила картонку так, чтобы она легла на прежнее место.

— Ты собираешься в дальнюю поездку на поезде, насколько можно судить, дорогой. — Она почувствовала, как Поляков напрягся, проснувшись и осознав, что она ему сказала.

— Откуда ты знаешь?

— На полу валяется билет на поезд дальнего следования.

Наташа спрашивала намеренно безразличным тоном, будто не придавала этому никакого значения.

— Когда отбываешь, Олег Иванович? — Она играла пальчиками на его обнаженной спине. Она не даст ему уехать. Пока еще нет.

— Сегодня.

— Так скоро? Куда посылает тебя Марченко? — узнав, что нужно, из билета, она подстраховывалась, добивалась устного подтверждения.

— В Центральную Азию.

— Снова в Узбекистан? В Ташкент? В Хиву?

— Просто в Центральную Азию. Это все, что тебе нужно знать.

Наташа стала щекотать ему поясницу.

— Это ради таких операций завербовал тебя Марченко?

— Просто очередное задание, — пробормотал Поляков на этот раз с раздражением. Он скатился с Наташи, лег на спину и строго посмотрел ей в глаза. Его мысли блуждали где-то далеко-далеко.

— Ты изумительна, товарищ майор. Изумительна.

— Желаю счастья, милый. Я буду здесь, когда ты вернешься. — В то же время она подняла свои часы за его спиной на уровень глаз. Было основательно за полдень. — Тебе нужно собрать одежду и что-нибудь поесть на долгую дорогу, — добавила она.

Об этом Поляков не подумал заранее. Он жил одиноко и обычно отвергал любое женское вмешательство. Но он понимал, что Наташа права, и неохотно согласился.

— От тебя пахнет, — сообщила она. — Пока будешь мыться, я пойду на рынок за продовольствием.

Наташа нежно положила руку ему на грудь и провела ею через заросли спутанных седеющих волос.

— Мне нужны деньги. Они есть у тебя, дорогой товарищ? — спросила она игриво.

— Не много, но кто сейчас имеет много? — Поляков забыл, что взял и засунул в сапоги несколько пачек крупных купюр из наличного фонда Марченко в морге.

— Может быть, у меня наберется пара тысяч, — схитрил он. — Когда-то этих денег хватило бы, чтобы набрать еды на целый месяц, но не теперь. Теперь на них можно купить лишь капусту с морковкой. Или кило так называемой колбасы.

— Этого достаточно, если действовать с умом, — заверила Наташа. Она стала одеваться. Увидела, как гусиная кожа покрывает его тело. Прикрыла курткой от его армейского обмундирования. С Марченко она всегда чувствовала себя униженной. Здесь было иное. К Полякову она испытывала искреннее чувство привязанности. Но это не должно было мешать ей…

— Вернусь часа через два, — сказала она. — Я слышала от твоих соседей, что очереди сейчас стали значительно длиннее, чем еще недавно, а с продуктами хуже, особенно в вашем районе.

Лежа на полу, Поляков смотрел, как Наташа застегивала пояс и натягивала на голову шерстяную шапочку, затем исчезла.

Оказавшись на улице, она поспешила пробраться через снежные завалы, пока не исчез из виду дом, где жил Поляков, и она спокойно могла остановиться у телефонной будки. С облегчением отметила, что ржавая коробка работает. Контролер на коммутаторе ответил сразу же:

— Да.

— Мне нужен заместитель Председателя товарищ Зорин, — проговорила она, притопывая ногами и подтягивая повыше воротник. Через две минуты послышались шаги и отзвук эхо. Четко прозвучал голос Зорина:

— Да? Простите, кто говорит?

— Ваш гость, с которым вы сидели за столом прошлым вечером.

— Рад слышать вас, товарищ. — У Зорина не было сомнений, кто это.

— У меня срочная информация, которая требует вашего немедленного внимания.

— Где вы находитесь?

— Химки, возле канала.

Зорин сообразил почти мгновенно: где-то в районе квартиры Полякова.

— У вас такая срочная информация? — переспросил он.

— Очень, товарищ, очень срочная и важнейшая, — настаивала она.

Зорин минуту помолчал.

— Встретимся через двадцать пять минут у входа в пешеходный туннель между метро «Речной вокзал» и пассажирским речным вокзалом. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, — ответила она.

Наташа знала, что имел в виду Зорин, потому что это было от нее в ста метрах. У нее оставалось двадцать минут, и она хотела их с толком использовать, присоединившись к длинной очереди за хлебом. Она успела проделать лишь четверть пути до прилавка, когда через стекло витрины увидела зоринский лимузин, остановившийся у обочины рядом с туннелем. Чертыхаясь, она спрятала «авоську» и поспешила по снегу, срезая угол, к машине.

Зорин размещался, как ему полагалось, на заднем сиденье. Увидев Наташу, он вышел на тротуар, заваленный толстым слоем почерневшего снега. Обошлись без всяких церемоний. Генерал по-деловому встретил своего майора, и Наташа доложила — коротко, точно, внятно — о поездке Полякова в Ургенч.

— Вам это необходимо знать, ведь Марченко задумал что-то очень серьезное. Я видела это по лицу Олега Ивановича, когда нашла билет и спросила о цели поездки. Марченко, я думаю, посылает Полякова туда, потому что он отличный снайпер.

Зорин покивал в знак одобрения за информацию и сообразительность, а затем стал раздумывать о намерениях Марченко. Может быть, его коллега командирует Полякова, чтобы прикончить Раджабова? Но почему тогда железнодорожный билет только до Ургенча? Почему не прямо в Ташкент? Но под конец Зорин решил, что это совершенно неважно, это уж их заботы. А ему, Зорину, следует немедленно сделать так, чтобы Поляков в Узбекистан не попал. Пока они стояли на замерзшей луже, в зоринском мозгу зрел план. Небольшое отмщение за то, как Марченко обработал его с полетом по маршруту шесть-шесть-один сутки назад.

— У вас есть сведения о поезде, товарищ майор?

— Поезд номер двенадцатый. Отправление с Казанского, в семнадцать пятнадцать, вагон четыре, место два в шестом купе.

— Спасибо, товарищ майор.

— Надлежит ли мне еще что-либо сделать?

Зорин задумался.

— Просто обеспечьте, чтобы Поляков непременно попал на поезд в положенное время.

— Следует ли мне оставаться в его квартире?

— Я отменю распоряжение о выселении. Вы должны оставаться как можно ближе ко всем операциям Марченко.

Заместитель Председателя залез обратно в лимузин. Наташа сделала шаг вперед и схватилась за ручку двери, прежде чем Зорин успел ее захлопнуть. Он обещал дать ответ на вопросы по поводу смерти ее отца. Вопросов было четыре. Был ли Марченко в квартире ее отца в тот день, когда тот разбился насмерть? Если так, не Марченко ли столкнул его с балкона? И если он, то зачем? Не потому ли, что Александр Александрович слишком много знал о «Братстве»?

Но Зорин не предоставил ей возможности для беседы. Он потянул за ручку, и дверь захлопнулась. «ЗИЛ» уехал по засыпанному ледяным месивом шоссе, где в три ряда шли автобусы и грузовики. По дороге назад к хлебной очереди Наташа задумалась об ужасной судьбе, на которую она только что обрекла Полякова.

Глава 37

Плохо освещенные платформы Казанского вокзала кишели людьми, находившимися в постоянном движении. Обезумевшие пассажиры, мятущиеся как под бомбежкой в поисках своих поездов и вагонов. Багажные коляски, нагруженные сверх меры и постоянно сталкивающиеся друг с другом. Мужчины и женщины из других городов, сгибающиеся под тяжестью закупленных в Москве дефицитных товаров, которых они никогда не видят в отдаленных провинциях. Мелкие перекупщики с добычей, что будет продана втридорога.

Поляков не успел подготовиться к эвакуации своей квартиры, но не испытывал никакого беспокойства, пристроившись у подножия гигантской скульптуры Ленина, которую руководство новой межреспубликанской системы железных дорог не удосужилось убрать по причине отсутствия денег и времени. Двое бродяг умоляли полковника купить уворованные из вагонов угольные брикеты, но он не обращал на них внимания, пытаясь сквозь туман от людского дыхания на морозе рассмотреть на табло, где находится поезд номер 12.

Наташа первая увидела номер поезда.

— Платформа пять, — сказала она, протиснувшись вперед. Поляков, используя свой набитый спортивный саквояж, пробивал дорогу сквозь толпу пьяниц, попрошайничающих мальчишек и вечных бабушек, а Наташа следовала за ним с сумкой, наполненной провизией и питьем.

Около каждой вагонной двери, как всегда, весело болтали проводницы в заляпанных голубых униформах и толстых чулках. Внутри вагонов, притиснувшись к коридорным окнам, стояли те счастливчики, что ориентировались и двигались быстро и успели занять мешками сиденья и багажные полки и теперь ждали, когда поезд тронется в долгий путь в Ашхабад, столицу Туркменистана.

Вагон Полякова был восемнадцатым от хвоста и четвертым от головы. Марченко пошутил насчет общего вагона, он сделал все, чтобы Поляков путешествовал с наибольшим комфортом и без помех; место находилась в отдельном купе с мягкими диванами, так называемом международном, на двух пассажиров. Поляков сунул пять тысяч рублей молодой крашеной проводнице с тем, чтобы свободный диван никто не занимал; марченковских денег он не жалел, да и своих не пожалел бы тоже, лишь бы не надоедали обычные разношерстные, набивающиеся с ходу в друзья пассажиры с их отвратными привычками к беспробудному пьянству и кутежам.

Поляков уложил спортивный саквояж с одеждой и с ружьем на одну полку. Затем снял пальто и бросил на вторую. Слава Богу, он остался один. Наташа в вагон не вошла — провожающих не пускали, чтобы не уехали без билета. На российских железных дорогах считались только с правилами и никогда с пассажирами. Это втолковывали каждый раз высокомерные проводники. Так что вместо того, чтобы обнять любимого, Наташа, притопывая ногами, мерзла на платформе, под окном поляковского купе.

Она изображала губами что-то похожее на слова в тщетной попытке задать ему вопрос, о чем она совсем забыла в суматохе при отъезде на вокзал.

— Ты узнал что-нибудь о моем отце и как он умер? — произносила она по складам, беззвучно, только шевеля губами. — Кто убил его, — добавляла она.

Поляков непонимающе пожимал плечами.

Наташа сознавала, что он решительно ничего не может слышать, но все же пыталась объяснить.

На этот раз Поляков невпопад улыбнулся. Теперь его уже не интересовало, что хотела втолковать ему Наташа.

Внезапно произошло какое-то шевеленье. Солдаты обняли своих любимых в последний раз и взобрались в вагон. Электровоз выдал визжащий свисток.

Флюоресцирующие стрелки на вокзальных часах показывали 17.15. Поезд номер 12 тронулся. Звякнули буфера, заскрипели колеса. Наташа махала рукой. Затем прижала обе ладошки в перчатках ко рту и послала прощальный поцелуй.

Но Поляков стоял бесстрастно и спокойно. Все его эмоции были теперь сосредоточены совсем на другом. Суровое настроение всегда охватывало его перед серьезной операцией. Вспомнив о своей любовнице, он только улыбнулся, затем безразлично махнул рукой в ее сторону и понадеялся, что никто не видел этот странный жест.

Через несколько секунд Наташино лицо уплыло назад, и заледеневшую платформу за окном сменила чернильная темнота. Поляков сдвинул занавески, отделил себя от всего мира и приготовился к путешествию в три тысячи километров. Поезд должен пронести его через три временных зоны из заледеневшей Москвы к жарким пустыням Центральной Азии, возвращая его в новое государство, куда, как он полагал еще недели две назад, он не ступит больше никогда.

Пятнадцать минут спустя, когда поезд набирал скорость среди жилых кварталов пригорода Люберцы с его преступными шайками, блондинистая проводница появилась в дверях перед Поляковым, улыбаясь широкой улыбкой. Она держала на пальце пакетик с чаем и в руке кувшин с горячей водой, наполненный из самовара, стоявшего радом с огромным кипятильником в конце вагона. Щедрая подачка Полякова начала действовать. Она предложила переменить и без того прилично выглаженное постельное белье на еще не использованное, вообще демонстрировала Полякову особую вежливость в надежде на более чем щедрые чаевые в ходе их долгой поездки.

Но Полякова белье — и в самом деле свежее — вполне устраивало, отклонив предложение, он закрыл дверь, отгородившись от коридора, где гуляли сквозняки. Его обширный опыт и в старой Советской Армии и в КГБ, когда он часто не знал, куда девать время, приучил его к тому, чтобы спокойно настраиваться на долгую дорогу. Он включил вагонное радио и услышал с облегчением легкую музыку, переложив вещи на полке, переоделся в спортивный дорожный костюм и тапочки. В течение тридцати минут он делал физические упражнения. Затем прилег на диван, пил душистый чай и жевал бутерброды (ресторанные, спасибо, Наташа!) и фрукты, всласть — никому не мешаешь и не надо выходить! — курил.

Чувствовал он себя усталым, а постоянный монотонный стук колес утомлял еще больше. Представить только… Всего лишь сутки назад он ехал по дороге во Владимир. Восемнадцатью часами раньше стоял в хранилище оружия под парусиновой палаткой в танковой части, а перед ним лежали двое солдат с пулями во лбу. Затем, двенадцать часов спустя, он только что закончил перегрузку оружия и боеприпасов из грузовика в конюшни на ипподроме и отправился в морг. И, наконец, пять часов назад он лежал, обнимал голую Наташу, и та никак не хотела приступить к тому, чего жаждал он, вела какие-то разговоры, похожие на следовательский допрос, пока сама не возбудилась, и стонала от наслаждения, кажется, непритворно…

Он засыпал, и его руки и тело становились безвольными. Хлеб упал на пол, многоцелевой нож нырнул под столик и закатился куда-то вглубь. Поляков, в трусах и тельняшке, лежал на приятном свежем белье, безразличный ко всему миру за пределами своего купе.

Он этого как раз и хотел.

Этого также хотели и другие.

Глава 38

— Виктор Петрович, ты сейчас обрадуешься, наш сынок подстрелил сегодня лису, — сообщила Таня. — С ним были трое его дружков на охоте, наткнулись на логово около озера. А там лисица и трое щенят…

Таня подала мужу вечернее блюдо с закусками и обычную порцию армянского коньяка.

— День прошел хорошо? — спросила она. Это был рутинный вопрос, и она даже не ожидала ответа.

— Нормально, моя дорогая, — солгал он. — Много бумажной работы. Обычные совещания в Центре. Несколько черновых докладов. Все как всегда.

Дома Марченко никогда не упоминал о чем-либо даже отдаленно связанном с «Братством». Таня об этой шайке слыхом не слыхивала, духом не ведала, Марченко делал все возможное, чтобы так и оставалось. Даже случай с зарезанной овцой и узбекской тюбетейкой не вызвал никаких размышлений и подозрений в ее простых деревенских мозгах: мало ли как теперь безобразничают.

Марченко потягивал коньячок и думал о борьбе с Раджабовым, которая на данном, как говорится, этапе привела к развитию событий с Зориным на полпути полета в Ташкент, массированному захвату оружия во Владимире и отправке Полякова для ликвидации узбекского лоха.

— Просто нормальный день, — машинально заверил он Таню снова. Марченко считал, что ни Таня, ни кто другой не в состоянии обнаружить противоположное.

Кроме, конечно, Зорина.

И Полякова.

И Раджабова.

В затхлых рушащихся помещениях московского ипподрома Барсук восседал у костра и пил самогонку, дабы завоевать признание со стороны полусотни новых рекрутов «Братства». Он наблюдал с удовлетворением, как сияли и улыбались эти юные грубые лица в свете керосиновых ламп и алкоголь проникал в сердца и души, подогревая их верноподданнические чувства к легендарному генералу Марченко.

— Товарищи, — прокричал Барсук. — Вы слышали анекдот о Брежневе и тайном съезде коммунистической партии?

— Нет, — проревели в ответ молодцы, показывая свое хриплое единство.

Барсук встал, вытянул руку со стаканом самогона и продолжал:

— Видите ли, товарищи, Брежнев находится на съезде со всеми старыми дружками и говорит им, что собирается на следующий день ввести новый закон — всех пьяниц и алкоголиков выслать в Сибирь. Ну, и что, вы думаете, из этого вышло?

— Не знаем, — проревели рекруты, стуча ногами и гремя пустыми фляжками.

— Ну вот, на следующий день Брежнев просыпается в Кремле и видит, что остался один. Нет ни друзей, ни помощников. Никого не осталось.

Подогретые выпивкой и новым духом сообщности, ребята раскатисто хохотали и выражали свое дружеское восхищение. Они уже психологически были подготовлены к тому, чтобы выполнить все, что от них потребует Марченко. Барсук приготовился, чтобы отрапортовать генералу. Гвардия «Братства» находилась в отличной форме и была готова действенно противостоять гангстерам из Узбекистана.

В горах неподалеку от Ташкента Раджабов сидел на дачной террасе, запихивая в рот плов и обсуждая вопросы безопасности с Мусиным, бывшим офицером КГБ, назначенным им начальником своего штаба. Сообщение Азимова о том, что Марченко снова — и решительно — грозит дотла разрушить все созданное Раджабовым и для того направил в Хиву весьма опасного и умного Полякова, требовало ответных действий.

— Я хочу быть уверен, товарищ, что ты, как мой начальник штаба, располагаешь необходимым количеством людей для обеспечения моей безопасности.

Мусин вытер рукавом остатки жира от шашлыка.

— Все будет в порядке, — сказал он бандитскому лоху.

— Но если ты ошибаешься, — заявил Раджабов, — можешь считать себя мертвецом.

Мусин кивнул. Он знал, что значит, согласно традиции и закону, высшая мера наказания для неудачника. В конце концов, он был узбеком.

Зорин отослал жену спать и обещал присоединиться к ней, как всегда, поскорее. Она знала, что этого не произойдет.

Ее догадка была справедлива. Заместитель Председателя одиноко сидел в богато обставленной служебной квартире. Он раздумывал, позвонить ли в Ташкент Раджабову, имелись важные сведения, и прежде всего Наташина информация о том, что Марченко послал Полякова куда-то в Узбекистан, предположительно в Хиву, с приказом убить Раджабова.

Зорин уже предупредил Азимова, но не знал, что тот сделал с полученными данными. Передал Раджабову? Или же он решил не тревожить лоха известиями, которые, возможно, и не представляли реальной опасности.

Генералу было не по себе. Если он не раскроет карты перед Раджабовым, то будет в ответе за действия Полякова. С другой стороны, если он преувеличит опасность и не последует попытки убийства, это дискредитирует Зорина и Раджабов может его уничтожить.

Заместитель Председателя отрешенно жевал холодные остатки утиной ножки, затем свалил ее на блюдо, запил горячим кофе с изрядной рюмкой коньяку.

Он ждал. Того, в чем не был уверен.

Зорин не стал звонить в Ташкент, хотя понимал, что следовало бы.

Глава 39

Скрипя и покачиваясь, поезд шел сквозь густые лесные заросли, через богатые черноземные степи к юго-востоку от Москвы. Вдруг он остановился. Российские «скорые» и «пассажирские» имеют обыкновение останавливаться, иногда на длительный и неопределенный срок, притом посреди пустынной местности. Но пассажиры не обращают на это внимания, поскольку каким-то непостижимым образом поезда прибывают на место вовремя.

Морозный ветер хлестал по вагонам в то время, как они стояли в безлюдье, облитые лунным светом, на двух узких стальных полосках, лежащих меж глубоких сугробов. Тринадцать сотен спящих пассажиров могли находиться где-то возле Коломны, Рязани или даже дальше к югу, возле Мичуринска. Но никто из пассажиров этого не знал, потому что проводники ничего не сообщали.

Поезд рванул, медленно набирая скорость, пока вагоны не начали вновь раскачиваться и поскрипывать в установившемся ритме. Стали слышны крики пьяных и громкие глухие удары тел о стенки, когда пассажиры пробирались по вагону. Но Поляков ничего не ощущал.

— Коньяк, коньяк! Кому нужен коньяк, господа? Хорошая икра?

Тяжелые кулаки молотили в дверь к Полякову, а хриплый голос предлагал контрабандный алкоголь и соленую осетровую икру. Разносчики захватили этот рынок в поездах, их дело процветало.

— Пять тысяч рублей бутылка. Хорошая цена за хороший коньяк. Десять долларов за икру — лучшее, что могут предложить контрабандисты из дельты Волги. И все по цене, которая вам доступна.

Поляков резко шевельнулся. Его глаза пробежали по темному купе, и потребовалось несколько мгновений, чтобы он осознал, где находится.

— Коньяк, я знаю, что вам наверняка нужен коньяк, господин.

Голос звучал как на стадионе. Там, в коридоре, вероятно, считали, что в этом мягком купе должен находиться легковерный иностранец с твердой валютой. Дверь дрожала, а голос продолжал настаивать.

Взятка проводнику предполагала, что таких нежелательных вторжений не должно происходить. Но все еще не совсем проснувшийся Поляков сердито спустил с дивана ноги и шагнул к двери. Он открыл запор и резко потянул ручку на себя.

— Иди-ка ты к чертовой матери, — прорычал он.

Первое, что он увидел, были белки вытаращенных глаз. Затем темнокожие небритые лица, металлические зубы, толстые солдатские шапки, испачканные армейские куртки. Четверо здоровенных мужиков стояли плечом к плечу, с «Калашниковыми» через плечо, с гранатами и патронными магазинами, висевшими на их внушительных животах. На уровне пояса он заметил мальчишку лет десяти или около того. На голове была тюбетейка.

Поляков соображал быстрее, чем боевики, и успел захлопнуть дверь. Сердце колотилось, голова закружилась. Были ли это просто бандюги или здесь назревало что-то более серьезное? Они выглядели как те, что в Ташкенте или Хиве. Если они узнали о пассажире с местом В 2 в вагоне 4, то как? Резкий запах пряностей и потных тел наполнил воздух. Несомненно, совершилось предательство. Это были узбеки.

Поляков знал, что нет смысла дергать за стоп-кран. Боевики, вероятно, схватили блондинку-проводницу и заставили ее перекрыть проход в другие вагоны. Он слышал рассказы о безжалостных грабителях в поездах, идущих в Центральную Азию. Если уж они оказались внутри, то хватали все, что попадалось на глаза: деньги, часы, радиоприемники, любую электронику, башмаки, одежду, провизию. Все, что имеет цену и что можно продать фарцовщикам — обитателям черных рынков в крупных городах.

Эти люди снаружи старались плечами вышибить дверь. Внутри же Поляков судорожно собирал ружье Драгунова. Он не стал прикреплять телескопический прицел и снайперские приспособления — в таком тесном помещении они были не нужны. Следовало скорее зарядить ружье патронами.

Когда он завершал сборку, облицовка двери стала разлетаться на куски. Затем полоска у замка дала первую трещину.

Опыт и подготовка Полякова ему не изменили. Не больше тридцати секунд понадобилось ему, и он стоял уже с «драгуновым» в руках, газовая канистра на месте и десять патронов в магазине. Курок взведен. Палец на крючке.

Он слышал тяжелое дыхание боевиков и видел, что дверь содрогается под ударами. Но замок и задвижка все еще держались. И тут последовало зловещее затишье.

У него затуманило глаза и наступила внезапная тошнота, которая сразу же выбила Полякова из колеи. Затем возникли слабость, затрудненное дыхание и ломота в глазах. Он пытался твердо держать «драгунова», но руки и ноги не повиновались. Он заметил наконечник шланга, просунутый через вентиляционное отверстие над дверью, ощутил знакомый сладкий и тяжелый запах, наполнивший купе.

Поляков не мог ни с чем спутать отчетливую острую вонь и действие хлороформа. Он последний раз ощущал его в Кунцеве, перед операцией. Это происходило после возвращения из Зарафшана.

Он бросился к окну, но потерял сознание — и свалился на ковровую грязную дорожку. «Драгунов» упал рядом.

Боевики подождали несколько минут, затем поочередно приложили уши к двери. Ничего не услышав, один выволок проводницу из ее помещения, зажал рот и грубо подтолкнул, чтобы она открыла дверь купе Полякова. Но та оказалась блокированной чем-то тяжелым. Возможно, телом упавшего пассажира.

Четверо говорили по-узбекски.

— Сколько времени? — спросил старший.

— Половина девятого, — сказал один.

— Где сейчас поезд?

— Пятьдесят минут назад проехали Коломну. Теперь мы недалеко от Рязани.

Старший высказал удовлетворение.

— Никаких ограблений. Полная дисциплина, — предупредил он своих. — Таков приказ. Азимов заплатил нам, чтобы мы вернули Полякова в Москву. И больше ничего.

Увидев огорчение на лицах, главарь погрозил пальцем и прикоснулся к стволу «Макарова» в знак предупреждения.

Поезд начал замедлять ход. Номер два глянул на часы.

— Здесь назначена встреча, товарищи, — заявил он.

— Свет, — напомнил старший, — выключите свет в вагоне.

Мальчишка пробежал по коридору, взобрался на лесенку рядом с бойлером и вырубил рубильник.

В мерцающем свете аварийных ламп боевики покрепче зажали «Калашниковы» и сделали окончательный рывок к двери поляковского купе. Она немного поддалась и тотчас совершенно неожиданно разлетелась в куски 340 вслед за какофонией выстрелов изнутри. Двое узбеков вскрикнули. Они упали на пол, пятна крови залили коридорный проход.

Главарь банды отскочил, отодвинув окровавленные и изрешеченные тела товарищей. Порыв морозного воздуха приподнял коридорные занавески и шевельнул края одежды мертвых. Старший ругнулся. Потихоньку он обратился к Аллаху за помощью. Где же Поляков?

Лидер вытащил вперед мальчишку в тюбетейке и зашептал ему на ухо. Мальчонка встал на колени, затем лег на пол. В полутьме мальчишка продвигался на животе, пока не прильнул глазами к нижней части дверной рамы так, что мог заглянуть. Послышалось клацанье металла — очевидно, в ружье вставлялась вторая обойма.

Поляков углядел глаза пацана и не выстрелил. Главарь потянул своего разведчика за штаны назад.

— Там только один человек, — прошептал мальчишка. — Он снаружи вагона, как там держится, не знаю… — Старший погладил его по голове. — Он смотрел в окно… и его ружье нацелено сюда.

Главарь слушал, а поезд тем временем пробирался по стрелкам с пешеходной скоростью. Ашхабадский экспресс подошел к остановке точно в свое время. Соучастники, находившиеся впереди, наверняка подстроили так, чтобы сигнал был красным, и старший в поезде узбек знал, что светофор загорится зеленым только по его указанию. Время было дорого. Железнодорожный диспетчер в Рязани не будет ждать и запросит причину задержки, едва только она наметится.

А Поляков снаружи висел, цепляясь руками за ледяную оконную раму, и его трясло. Опустив окно и протискиваясь сквозь него с «драгуновым», он здорово рисковал: могли запросто изрешетить пулями, досталось бы и от осколков стекла. Слава Богу, обошлось. И вот он держался за алюминиевую панель, и на нем были только спортивные штаны, тапочки. Постоянную угрозу представлял любой встречный, и московский экспресс вполне мог сбить и швырнуть как связку старого тряпья на снег.

Каким-то чудом он домашней туфлей нащупал маленький выступ на верхнем краю прикрепленной к вагону доски с названием поезда. Удерживаясь левой рукой за оконную раму, правой он поместил «драгунова» на край окна и держал его нацеленным на разбитую дверь купе. Он выжидал. Он видел тела двух узбеков, валяющихся в коридоре, и считал, что у него есть приличный шанс разделаться с оставшимися. Но был не очень надежный шанс уцелеть самому. Эта схватка оказалась проверкой воли и уменья. Проверкой высшей подготовки в стрельбе и находчивости, обретенных в ходе службы в КГБ. Но он чувствовал, как с каждой секундой тепло уходит из тела. А с ним и то малое преимущество, которое он, может быть, еще имел.

Он услышал грохот за несколько мгновений до того, как увидел первые огни приближающегося треугольника локомотивных фар. В мозгу как бы щелкнуло: есть всего десять секунд, не больше. Либо он должен прыгнуть на замасленный ледяной балласт железнодорожного пути, либо забраться в купе, и тогда узбеки «Калашниковыми» разнесут его в клочья.

Рельсы на соседнем пути начали дрожать. Замерзшие мозги пытались что-то придумать и как-то прореагировать за эти доли минуты, но мускулы были парализованы. Поляков закрыл глаза и положился на волю случая и собственную интуицию. Он отцепился от оконной рамы, сделал все возможное, чтобы удержать «драгунова», оттолкнулся от вагона и упал, как учили, на спину.

Маленькие льдинки хрустнули под его телом, в то время как рядом проревели турбины электролокомотива. До пояса обнаженный, Поляков заорал, в кожу впились острые камни балласта и ледяных осколков.

Экспресс громыхал мимо, сорвав зарядный магазин с «драгунова» и выбив оружие из рук. Вагон над Поляковым качнуло, он услышал узбекские «АК-47», поливающие свинцом то, что осталось от его купе. Он взглянул наверх, на сверкающую ленту оконных огней встречного поезда, несущегося со скоростью сто двадцать километров в час. На фоне чернильного неба он видел, как летят трассирующие пули между двумя составами. Испуганные вопли рвались в воздухе. Вместе с пулями пассажиров московского экспресса безжалостно косили разбитые оконные стекла.

Поляков слышал скрежет колес: машинист пытался тормозить. Один за другим громыхнули три взрыва, пули узбеков могли пробить газовые резервуары поезда или же кипятильников, работавших на каменном угле. Визг тормозов и крики перепуганных пассажиров все еще слышались в черной зимней ночи, пока не прекратились сами собой. Оставалось недолго до полной остановки, и ужасающие вопли тонули в шуме налетевшего ветра.

Поляков отчетливо сознавал, что если немедленно предпримет меры по собственной защите, то может спастись, даже полуголый на морозе и ветру. Он лег на землю и по-пластунски пополз к ступенькам в конце вагона. Он двигался в клубах теплого пара, окутавшего колеса, затем остановился. Вверху над ним рыдала в тамбуре женщина, похоже, «его» проводница. Послышался звук открываемой двери, последовал единственный выстрел из пистолета, тяжелый шлепок упавшего тела, и наступила тишина.

Невидимая рука выронила что-то, оказавшееся автоматом «АК-47», видимо, он принадлежал мертвому узбеку, тому, что свалился на полотно. Две пары узбекских башмаков ступили на землю у вагона, за ними башмаки меньшего размера. Откуда-то сверху над Поляковым послышался особый окрик и отчетливый охотничий свист, который используют горные пастухи в Центральной Азии. В нескольких сотнях метров впереди раздалась ответная слабая трель. Сквозь оси четырех передних вагонов Поляков увидел яркий свет красного сигнала. Как бы в ответ на условный узбекский звуковой сигнал он сменился зеленым. Рядом с ухом Полякова разжались на колесах тормозные колодки, громко звякнула сцепка, и поезд двинулся. Олег Иванович застыл, распластанный на смеси пропитанного нефтью снега и разбросанных на пути мусора и экскрементов, и ждал, когда пройдут над ним со скоростью улитки вагоны.

Свет заднего сигнального фонаря растаял в ночном мраке, когда поезд набрал скорость. Поляков поднялся на колени. Каждая секунда приближала его к гипотермии и неизбежной смерти. Он должен был двигаться. Не обращая внимания на боль в ногах, в груди, спине, он направился туда же, куда ушли узбеки. Он спотыкался, падал, но ухитрился не закричать, когда наткнулся на что-то металлическое, что-то полированное или окрашенное. Легко было определить, что это автомат «АК-47»; его магазин был заполнен патронами.

Эта находка придала ему силы. Он, сколько мог, ускорил шаг. Вскоре ветер донес до него отчетливый гортанный говор людей, споривших и кричавших. Судя по всему, они не могли понять причины сорвавшегося нападения.

Внезапно двое мужчин и мальчик попали в свет фар явно поджидавшего их автомобиля. Поляков отчетливо видел эту группу метрах в двадцати от себя. Полковник припал на одно колено, привел в готовность автомат и крикнул:

— Не двигаться! Пусть мальчишка отойдет.

Узбеки замерли.

— Мальчишку — в сторону!

Высокий отпустил руку мальчика, отодвинул его на несколько сантиметров.

— Оттолкни его еще дальше, — кричал Поляков, и узбек послушался.

— Повернитесь лицом ко мне.

Они не двинулись.

Полякова трясло. Холод сковывал каждую частичку обнаженного тела. Он попытался еще раз:

— Повернитесь!

И снова узбеки не повиновались.

Терпение Полякова истощилось. Он нажал пальцем спуск. Не больше двух секунд продолжалась очередь. Он видел, как двое боевиков и мальчик распластались, и на мгновение вспомнил расстрел в сибирском ГУЛАГе…

Поляков повернул назад. Он нарушил свой основной принцип — никогда не стрелять людям в спину. Он испытывал презрение к себе, но у него уже не осталось сил и желания заботиться о сохранении моральных принципов в такой момент, — даже удержаться от бессмысленного, в сущности, убийства мальчишки.

Без предупреждения раздалась длинная автоматная очередь. Поляков отскочил, но не мог сперва сообразить, откуда стреляют. Он снова лег голым животом на снег и пополз прочь со всей возможной скоростью вдоль железнодорожных рельсов. Когда-то этой тактике его учили в школе КГБ по арктической тренировке, но ему редко доводилось применять ее на деле. Снова полоснула очередь — метрах в тридцати, теперь видно было, что стреляли из машины. Олег Иванович видел «ГАЗ» и мужскую фигуру за рулевым колесом, освещенную изнутри отсветом от приборной доски, автомат торчал из бокового окошка.

Шофер был прекрасной мишенью. Поляков перевел «АК-47» на одиночные выстрелы, поднял ствол и выстрелил. Водитель уткнулся в руль и почти сразу вывалился из дверцы джипа.

Напрягши последние силы, Поляков дотащился до машины. Он начал стягивать армейскую камуфлированную куртку с узбека, снял с него ватные штаны, сапоги… Он обрел одежду, убежище, немного тепла и две пары колес. Но все, что он взял с собой для выполнения миссий в Узбекистане — «драгунов», оборудование и снаряжение, пачки крупных купюр, запрятанных в сапоги, и другое имущество, — ничего этого у него не осталось.

Поляков повернул ключ зажигания, машина покатила по проселочной дороге. Он считал, что исполнил то, что планировалось сделать в Ташкенте. Он с лихвой отомстил. Он столкнулся лицом к лицу с людьми Раджабова. Его боевики расстреляны. Теперь есть возможность спасти Сукрата, храброго юношу, который шпионил для хивинской банды и передал так много важной информации. Но без «драгунова» не было смысла соваться туда. Засада в поезде показала, что узбекский лох был весьма точно осведомлен о планах Полякова.

Так что на перекрестке с шоссе М-5, вместо того чтобы повернуть на юг, в сторону Азии, Поляков вырулил направо, в направлении Коломны, а затем и Москвы, находящейся километрах в ста тридцати отсюда.

Глава 40

Марченко пребывал в ярости. Истерзанное и истощенное тело Полякова все еще лежало на подстилке в коридоре морга, куда его доставили тремя часами раньше два марченковских солдата. Возвращаясь из увольнения, они заметили брошенный джип, из него доносились стоны и какая-то бессвязная речь. Парнишки не струсили, заглянули внутрь машины, посветили фонариком, узнали своего полковника.

— Горячий кофе, коньяк! — приказал Марченко. — Растирать тело мерзавца спиртом! Срочно доставить врача. Необходимо, чтобы этот человек пришел в себя.

Генерал не проявил ни жалости, ни озабоченности, ни уважения к бывшему товарищу по КГБ, которого он назначил главой военизированных операций в своей банде. Его заботил вовсе не Поляков.

Небритый, бледный, усталый после того, как его подняли из постели в Архангельском в час ночи и доставили на большой скорости по ледяному шоссе в Москву, Марченко шагал по слабо освещенному коридору, топая ногами и колотя кулаками по грязным кафельным стенам в попытке унять гнев. Обычно выдержанный суровый начальник выглядел сейчас настоящим безумцем. В одной руке он зажал тюбетейку, найденную в джипе. И именно эта чаплашка привела его в неимоверное бешенство. То, что Раджабов снова нашел способ проникнуть в его систему безопасности, заставляло думать, что помещения в морге прослушиваются. Или же у него кто-то из приближенных оказался предателем. Если так, то кто?

Мимо проходил работник морга, и Марченко принял его за доктора.

— Нельзя ли сделать что-нибудь с этой грудой мяса и костей? — прохрипел он, указывая на Полякова.

— Он обморозился, — сказал человек. — И вдобавок одурманен наркотиками. Возможно, результат анестезии? У него переохлаждение организма и истощение. Если принять все меры, через несколько часов он начнет нормально функционировать.

— Присмотрите за этим человеком, — заорал Марченко, — и ко мне его, как только придет в сознание.

«Они достали даже Полякова, — пробормотал он, зажав тюбетейку так крепко, что даже пальцы побелели. — Эти вонючие узбеки… Кто же предал меня?»

Он чувствовал собственную беспомощность и с трудом сдерживал бешенство. Кто знал о поездке Полякова в Узбекистан? Прежде всего он сам. Затем шофер, посланный на вокзал за билетом к его человеку, контролировавшему черный рынок железнодорожных перевозок. Знал, конечно, и сам Поляков. И больше никто. Он был в этом уверен.

Марченко прошиб пот. Заметив, что жует сигару не с того конца, он с досадой плюнул. Никогда еще ему не приходилось испытывать такого гнусного поражения.

— Вы поступили правильно, Раджабов доволен.

Прошло какое-то время, прежде чем Зорин сосредоточил внимание на незнакомом голосе на другом конце провода.

— Кто это? — пробормотал генерал.

— Вы знаете меня, — вкрадчиво ответил голос.

Зорин почувствовал, что это так, но вспомнить не мог.

Часы со светящимся циферблатом на его тумбе показывали пять часов утра. В его возрасте сразу после сна не сразу сообразишь что к чему.

— Подождите минутку, товарищ.

Зорин провел руками по спутанным волосам, протер глаза и, подвинув аппарат поближе к себе, прикрыл рукой микрофон, чтобы не разбудить жену.

— Я вынужден снова спросить, кто звонит.

— Ваш добрый друг с Неглинной улицы, товарищ генерал. Мы встречались вчера во второй половине дня в моем кабинете…

Это мог быть только Азимов. Директор «Узбекистана». Зорин вспомнил Наташину информацию, прокуренное помещение, в которое накануне ворвался.

— Мне хотелось бы, чтобы вы знали, как мы довольны. — Азимов говорил мягким, нехарактерным для него голосом. — Ваша информация оказалась очень ценной. Поляков дальше Рязани не уехал. Угроза товарищу Раджабову ликвидирована. Я только что говорил с ним. Он доволен. Хотя мы и потеряли в ходе операции пять человек и мальчишку.

А что сделали люди Азимова с Поляковым? Зорин отчаянно хотел это знать, но не рискнул спросить по открытой линии. Азимов вел себя неразумно, и Зорин не желал подвергаться опасности. Сейчас судьба Полякова оставалась делом Раджабова. Заместитель Председателя КГБ знал, что ему следует использовать все находящиеся в его распоряжении средства, чтобы защитить интересы раджабовской банды в обмен на обычную благосклонность и твердую валюту.

— Благодарю вас, товарищ Зорин, — повторил Азимов. — И позаботьтесь о том, чтобы в будущем так же хорошо информировать нас. Это обеспечит вам доброе здоровье и благополучие.

Зорин положил трубку, и им овладело радостное чувство. Он надеялся, что, нейтрализовав Полякова с его миссией, он укрепил собственные хрупкие позиции в глазах Раджабова. Хотя это было только начало. Он опасался, что стремление Раджабова к отмщению и усилению своей власти будет расти до тех пор, пока для него не исчезнет угроза со стороны Марченко.

В эти предрассветные часы Зориным владели тревожные мысли, и он раздумывал, кто станет следующей жертвой.

Полякова била дрожь, он тихо стонал.

— Олег Иванович, ты слышишь меня?

Прикрытые веками глаза Полякова пытались отыскать, откуда идет голос. Он чувствовал сладкий запах хлороформа и засохшей блевотины.

— Олег Иванович, ты теперь с нами, товарищ.

Голос приблизился, казалось, говоривший склонился над Поляковым. Знакомое раскатистое «р» подтвердило: Марченко. Поляков сжал потрескавшиеся губы и облизал их.

— Это вы, Виктор Петрович?

— Мне нужно знать, что случилось…

Смесь запаха бренди и сигарного дыма, исходящая от Марченко, вызвала у Полякова тошноту.

— Это ваша проблема, Виктор Петрович. Вы должны знать, что произошло.

Марченко побагровел от гнева.

— Давай говори! Иначе я прикажу бросить тебя в снегоуборочную машину, тебя искромсают на куски и вышвырнут в Москву-реку, так же, как других непокорных клиентов.

Клиент? Поляков думал о себе на худой конец как о добром товарище, а возможно, и чем-то большем. Но у него был изрядный опыт общения с Марченко, и он знал, что генерал не бросает слов на ветер.

Поляков попытался подняться, и, несмотря на всю свою ярость, Марченко наклонился, чтобы помочь ему. В течение получаса Поляков рассказывал, как узбекская банда устроила засаду в поезде и, что более важно, как он перебил их всех и выжил.

— Итак, кто еще знал? — Это был единственный вопрос, который занимал Марченко.

— О чем? — наивно поинтересовался Поляков.

— Кто проведал, что ты выезжаешь поездом номер двенадцать? Кто еще знал, для чего ты отправляешься в Ургенч? Кому известны твой вагон и купе? Должен же кто-то быть полностью в курсе дела, чтобы организовать и тщательно спланировать засаду и послать джип?

Поляков снова почувствовал головокружение. Он откинулся на большую изъеденную молью подушку и закрыл глаза.

— Знали вы и я, — пробормотал он. — И тот, кто получал билет и кому вы сообщили в «Братстве». — Поляков говорил, словно в полузабытьи.

Марченко придвинулся вплотную и в упор посмотрел на Полякова.

— Кроме моего шофера, я никому не говорил, Олег Иванович. Так что это был ты. Кому ты сказал? С кем встречался? Кого навещал?

Поляков перепугался. Наташа была его любовницей. Его верной любовницей. И в сфере КГБ, и за ее пределами. Преданная Лубянке. Преданная Центру. Сомневаться в ней не было никаких оснований. Она была с ним даже в трудные дни, когда его выгнали с работы. Он закрыл глаза, притворившись усталым и стараясь выиграть время.

Но Марченко чувствовал что-то неладное.

— Итак, кому ты сказал, Олег Иванович? Кто помимо тебя знал?

Может быть, Наташа проболталась Марченко? Но это невозможно. Она презирала генерала.

Затем Поляков вспомнил о билете. Наташа сказала, что тот выпал из его кармана. Он пытался вспомнить ее слова, когда они сидели голыми на афганском ковре. «Там на полу лежит билет, у тебя за спиной»: Это были Наташины слова. «Ты собираешься в дальнюю поездку, дорогой».

У Полякова в голове все перевернулось. Что потом делала Наташа? Ушла купить еду и сказала, что это займет два часа из-за очередей. Но этого не могло хватить, чтобы сговориться с незнакомыми узбекскими бандитами и спланировать засаду в поезде.

— Итак, кому ты сказал? — настаивал Марченко.

— Я никому не говорил, — заверил его полковник.

Марченко снова склонился над ним, и Поляков опять почувствовал эту смесь запахов коньяка с табаком.

— Если ты лжешь мне, Олег Иванович, прошу не забывать о снегоуборочной машине. — Исходившая от него угроза была еще более отвратна, чем его дыхание.

— Вы хотите, чтобы я снова отправился в Ургенч? — спросил Поляков, открыв глаза.

— Я не могу больше рисковать, — ответил генерал. — И ты не можешь. Внутри «Братства» орудует шпион. Кто-то знает слишком много, Олег Иванович. Ты и я, мы должны уничтожить его, прежде чем нас самих ухлопают.

Глава 41

На Наташином лице отразился испуг. А также удивление. Это, кажется, подтвердило смутные опасения Полякова, возникшие, пока он ехал из марченковского морга к себе в Химки.

Молча пройдя из прихожей на кухню, он застал Наташу за мытьем овощей и задержался в дверях. Женщина почувствовала, что он здесь, и обернулась с выражением страха и растерянности в глазах.

Она замерла и посмотрела на часы, пытаясь найти слова.

— Час назад ты уже должен был проехать Саратов.

Поляков сверился с часами на стене. Она была права.

Но почему Наташа так точно знала маршрут двенадцатого поезда?

— Ты правильно заметила, дорогая, я должен был уже проехать Саратов. Но, как видишь, я здесь… И разве это не приятный сюрприз? — ехидно спросил он.

Наташа окаменела и не могла произнести ни слова. Поляков подал ей полотенце вытереть руки.

— Выглядишь напуганной, — сказал он.

Наташа неистово замотала головой и вспомнила о предыдущем дне. Она не имела представления, что сделал Зорин с той информацией о внезапном отъезде Полякова, которую она передала. Но холодный тон их разговора в узбекском ресторане не вызывал у нее со мнений в том, что Зорин рассматривал Олега Ивановича в качестве важного инструмента в своих планах по уничтожению Марченко — как раз этого она и хотела. Она собралась внутренне, страстно обняла Полякова.

— Понимаешь ли, Олег, я ожидала, что ты будешь в отъезде несколько дней, возможно, недель… Я растерялась, увидев тебя здесь. Ты явился как привидение…

Слова майора КГБ звучали неубедительно, и она почла за лучшее крепко прижаться к Полякову.

Но Поляков всегда доверял своей интуиции, и она подсказала ему, что любовница лжет, и не ответил на ласку. Когда он появился на пороге кухни, Наташа выглядела не просто напуганной, но и глубоко расстроенной.

Зазвонил телефон, резко ворвавшись в напряженную тишину.

— Это тебя или меня? — спросила она. В конце концов, это его квартира.

— Меня здесь нет, запомнила? Так что это, должно быть, тебя.

Поляков обычно обращался к Наташе: «дорогая». Теперь он обошелся без этого.

Телефон продолжал звонить. Поляков попытался высвободиться из объятий Наташи, чтобы ответить, но та сама подошла к телефону.

— Да?

Поляков наблюдал и слушал из темной кухни.

— Вы ошиблись номером, товарищ…

Звонивший не прерывал разговора. Поляков слышал мужской голос, но слов не мог разобрать.

— Я сказала вам, товарищ… — она с трудом выдавливала из себя слова. Ее лицо было бледным, и Поляков заметил, что она внимательно слушает.

Когда она швырнула трубку, Поляков вошел в комнату.

— Это тебе звонили? — Внезапно он вновь подумал о Марченко.

Наташа мотнула головой.

— Просто ошиблись номером… — Ее голос дрожал. Она была достаточно умна, чтобы понять: Поляков ей не поверил. Несмотря на длительные годы тренировки в КГБ по части обмана и отговорок, она не находила силы смотреть ему в глаза.

Это ведь Зорин благодарил ее за достоверную, точную информацию. Сказал, что в результате были предприняты успешные действия. Она оправдала ожидания. Спасибо, майор…

Теперь она хотела, чтобы Зорин сделал ответный шаг. Кто убил отца, вот что она жаждала услышать. Когда уходили из ресторана, генерал обещал сказать — в награду, если ее услуга окажется важной. Но не было возможности спросить его сейчас, при Полякове. Слезы покатились по ее щекам, и она отправилась на кухню, чтобы прийти в себя.

Поляков стоял у окна, глядя на застывшее водохранилище, на силуэты недвижимых судов и кранов в речном порту. За спиной он слышал нервное позвякивание чайной ложки в стакане. Наташа не могла сдержать дрожь. Затем стакан упал и разбился вдребезги.

— С тобой все в порядке?

Обстановка была напряженной, и слова его звучали неестественно. Но Полякову надо было хоть что-нибудь сказать. Молчать было еще хуже.

Прошло довольно много времени, прежде чем Наташа отреагировала. Она говорила так, будто ее ум и душа находятся на другой планете.

— Со мной… со мной все в порядке, — пыталась она уверить Полякова.

Затем появился чайник, он дрожал в ее руках, из носика лилась вода.

Поляков понимал, что его предали. Наташа. Он в этом уверен почти на сто процентов. А вдруг все-таки нет? Что было у них? Была ли Наташа просто восхищавшейся им любовницей? Или их отношения носили более сложный характер, с какими-то иными мотивами? Поляков вспомнил день похорон ее отца. Вспомнил ту необъяснимую поспешность, с какой Наташа все внимание сосредоточила на нем после погребения. Было похоже, что она пригласила его на кладбище по совершенно другой причине, а не ради того, чтобы он отдал последний долг ее отцу. Будто кто-то уговорил ее вступить с ним в контакт по тайным причинам, в которых также следовало бы разобраться.

— Ты понял, что я вчера спрашивала тебя губами, когда поезд отходил от платформы?

Он отрицательно покачал головой.

— Я пыталась спросить, не узнал ли ты что-нибудь о моем отце. Как он умер? Кто его убил? — Она смотрела в лицо Полякова, в то время как он продолжал разглядывать водохранилище. — Ты помнишь, что обещал мне выяснить это?

Конечно, он помнил. Но это было тогда, когда он верил, что любит Наташу, когда он верил ей и делал все, чтобы успокоить ее в те дни траура. Но теперь, после того как он обнаружил причастность Марченко к смерти Александра Александровича, у него не осталось желания говорить об этом Наташе. Он не испытывал больше желания ублажать и успокаивать ее. Она оказалась, по-видимому, такой же расчетливой и неверной, как и все остальные в его жизни.

Поляков испытывал желание разом вывести ее на чистую воду. Он отчаянно хотел добиться признания о причинах странного поведения после Кунцевского кладбища, о необъяснимом смятении теперь, когда час назад он вернулся в свою квартиру. Но он решил не делать этого. Все прояснится потом, спешить не надо. Пусть она поварится в собственном соку, пусть попотеет от страха.

У Полякова было желание повалить Наташу на тахту, как следует трахнуть, а потом прикончить.

Эту сучку из КГБ.

Глава 42

— Товарищи, трупов больше, чем мы можем разместить.

Администратор морга ругался потому, что два больших рефрижератора для хранения тел вышли из строя из-за неисправности моторов и постоянной нехватки запасных частей.

— Ставьте носилки вдоль стены коридора, а затем накройте их, — кричал он.

Машины «скорой помощи» прибывали постоянно после очередной гранатной и автоматной атаки на одну из частных бирж, где брокеры все еще отказывались платить дань, требуемую «Братством» и другими московскими бандами.

— Вчера поступило двадцать трупов. Сегодня пока восемнадцать, но сутки не кончились, — жаловался администратор, выдавая солдатам регистрационные ярлычки, чтобы те цепляли их на большие пальцы мертвецов. — У нас нет столько работников и места, чтобы справиться с таким наплывом убитых.

Он стоял забрызганный кровью и в полном отчаянии, картина напоминала санитарный батальон военных времен. Он видел и худшее, когда служил в Кабуле в самый разгар афганской войны. Единственное, чего не хватало в морге, так это стонов раненых и криков, доносившихся из операционной, ибо здесь лежали на полу одни мертвецы.

— И мы знаем, с кого за это надо спросить… — Он в отчаянии воздел кверху руки, готовый обвинить во всеуслышание лидеров московских мафиозных банд.

— Мы не потерпим здесь подобного рода угроз, товарищи, — угрожающе выпалил кто-то позади него.

Администратор обернулся и увидел Барсука, который стоял посреди коридора с «Калашниковым» в руках.

— Генерал требует порядка и уважения. И я ожидаю от вас того же. Иначе… — Он махнул в сторону трупов, лежавших на носилках.

Администратор не стал спорить. Он знал цену, какую платят несогласные.

— Товарищ Зорин? — Азимов звонил из своего кабинета в узбекском ресторане. — Мне нужно вас увидеть, — требовал он, не придавая значения зоринскому служебному положению там, на Лубянской площади. — Я жду вас на Неглинной ровно через тридцать минут.

Зорин никогда не отвечал «нет». С теми грязными и достоверными уликами, какие Раджабов собрал на заместителя Председателя в связи с его незаконной деятельностью в КГБ, ташкентский лох мог легко расправиться с ним, и генерал это понимал.

Взять служебную машину он не рискнул. Он прошел пешком от своего здания до ресторана «Узбекистан». Это заняло двенадцать минут. Он пробирался сквозь скопление палаток, лоточников, торговцев с рук — этих представителей новой московской «рыночной экономики».

Азимов никогда не встречал Зорина с дружеской приветливостью. Так было и сегодня. Он остался сидеть за столом, заваленным бумагами и старыми газетами, попивая, как обычно, зеленый чай из пиалы.

— Вы не садитесь, пожалуйста, товарищ, — заявил он, нагло демонстрируя и власть, и пренебрежение. — У меня к вам короткий разговор — Азимов улыбнулся, обнажая зубы из какого-то редкого металла. — Всего один вопрос, Анатолий Николаевич. Будет ли реорганизованный после путча КГБ продолжать сборища и кутежи, как это было раньше?

Зорин, вероятно, изменился в лице. Его удивило, как много знает Азимов о наиболее секретных мероприятиях КГБ. Его также поставил в тупик сам тон вопроса. Прямое издевательство. Но генерал не посмел возразить.

— Да, конечно, товарищ, — ответил зампред снисходительно, не показывая раздражения. — То, что вы называете «кутеж», это часть наших традиций. Три дня со спиртным, затем свободные женщины и развлечения — нормальный отдых наших товарищей. Я полагаю, это будет завтра.

— А генерал Марченко придет?

Откуда, к черту, мог знать Зорин о намерениях мерзавца?

— У меня нет точных сведений о том, будет ли присутствовать Марченко, — деловитым тоном отрапортовал он. — Откуда мне знать?

Азимов недоверчиво улыбнулся наивности Зорина.

— Но вы же заместитель Председателя, начальник Марченко… Ладно, сами узнаем. — Узбек пренебрежительно махнул рукой. — Можете идти, товарищ.

Зорин был оскорблен.

— Это все, ради чего вы вызывали меня сюда? Чтобы я ответил на один-единственный вопрос? Но это я мог бы сказать по телефону за несколько секунд.

— Телефонные переговоры? Это вы, проклятые чекисты, можете так устраивать свои дела. Нет, мы делаем все, как положено в Азии. Путем личных контактов, с глазу на глаз с теми людьми, которым доверяем… А вам мы можем доверять, товарищ, ведь правда, можем? — Азимов вытер капли чая с подбородка. — Теперь, Зорин, до свиданья. Ждите новых инструкций. Мои люди найдут вас… как всегда. Здесь, в Москве, нас более чем достаточно, чтобы выполнить задачи, которые ставит перед нами товарищ Раджабов.

— Значит, это Наташа! — злобно закричал Марченко. — Эта блядешка предала меня, не так ли? — Из окна Марченко высмотрел Полякова, приближавшегося к моргу, и встретил его на лестничной площадке. — Эта телка раскрыла мой план послать тебя обратно в Узбекистан, чтобы прикончить Раджабова, так, что ли? — Марченко стоял на лестнице, как на трибуне, и Поляков удивился, слушая его откровенные обвинения и откровенное хамство. Поляков видел, что половина сотрудников морга остановилась и наблюдала, как Марченко бушевал над их головами. Но Поляков продолжал идти, пробираясь между носилок с трупами, все еще стоявшими в проходе. Марченко находился на десять ступенек выше, откуда он и вещал.

— Я не могу вам ответить, — спокойно произнес Поляков. Он оставался абсолютно невозмутимым, надеясь тем самым унять Марченко.

Это помогло. Генерал засопел, повернулся и пошел наверх, шагая через две ступеньки.

— Если ты не выдашь эту суку мне, я сам ее достану, — прокричал Марченко.

Поляков не мог простить Наташе предательство. Но и не выдал бы ее. Он не хотел бросать ее на растерзание марченковской своре, по крайней мере, сейчас. У него были собственные планы в отношении любовницы. Он расплатится с ней по-своему и в надлежащее время.

Находившиеся в каморках на Бегах наемники становились опасно возбужденными. Под надзором Барсука они без конца надраивали автоматы, проходили ежедневную тренировку на снегу, повторяли без конца упражнения и затем снова оттачивали приемы. И еще они собрали такое количество угля и дров, что его могло хватить до поздней весны.

Это были здоровые загорелые ребята с незатейливыми мозгами, огромным самомнением, с жаждой деятельности. Назревали трудные времена. Всех охватило нетерпение, когда даже мелкие ссоры превращались в шумные разбирательства, которые разрушили дисциплину в прежней кадровой Советской Армии. В бандитской же гвардии Марченко не было даже официальной офицерской структуры, чтобы хоть как-то соблюдать порядок. Лишь обещанное хорошее жалованье и умелый подход к людям Барсука позволяли сохранять остатки дисциплины и минимально поддерживать так называемый моральный дух.

Барсук громыхнул алюминиевой миской по столу, чтобы призвать к вниманию.

— Товарищи! Вы помните те времена, когда повсюду в аптеках продавались презервативы?

— Нет, — прокричали молодые наемники в один голос, оторвавшись от автоматов, в которые вставляли новые обоймы.

Барсук выбрал одного из тех, кто не кричал «нет», ткнул в него пальцем и усмехнулся.

— А вот этот человек помнит!

Ребята покатились от хохота, и Барсук постарался воспользоваться их настроением.

— Хорошо, товарищи, у меня есть для вас новость. Презервативы не положены таким людям, как вы или я. Мы люди низшего сорта и в счет не идем. Да, товарищи! Гондоны сейчас можно купить только в специальных магазинах. Их продают лишь бывшим членам коммунистической партии по предъявлению членского билета. Вы еще помните о коммунистической партии, товарищи?

— Долой! — закричали в один голос ребята.

— А почему презервативы можно купить теперь только в специальных магазинах? — продолжал свою болтовню Барсук.

— Не знаем, скажи нам, — единодушно откликнулись парни.

— Их продают в специальных магазинах для того лишь, чтобы коммунисты не производили подобных себе. Чтобы таким образом перестройка одержала верх.

Боевики разразились смехом вперемешку с матерной руганью. Они получили хоть какое-то развлечение.

Но, несмотря на свой бодрый вид и пошлые глупые шуточки, Барсук нервничал. Как долго сможет он удерживать этих наемников в загоне, как диких жеребцов? Много ли пройдет времени, прежде чем они возьмут власть, инициативу и оружие в свои не поддающиеся контролю руки?

Барсук скрипел зубами и, видимо, на что-то надеялся. Это было единственное, что он мог сделать, не имея инструкций Марченко или Полякова.

— Поляков!

Окрик Марченко прогромыхал по коридору морга, где полковник пристроился подремать возле комнаты охраны.

— Зайди ко мне.

Ни тон, ни голос Марченко не свидетельствовали о примирении. Поляков наблюдал за реакцией охранников, расположившихся вокруг на ящиках и скамьях. Даже они неодобрительно стали относиться ко все усиливающейся грубости своего командира.

Поляков нехотя сбросил рваное одеяло и устало потащился к генералу.

— У меня есть новая информация о хивинском отряде, — резко произнес Марченко, едва Олег Иванович вошел. — Раджабов разработал план, как покончить со мной и «Братством».

— А почему вы должны верить этой информации? И почему я должен верить вам? — ответил Поляков с необычной для него дерзостью.

— Потому что это надежная информация, Олег Иванович. Мои товарищи в хивинском отряде были правы относительно золота, выкраденного из подвалов раджабовской дачи. Они знали точно, поскольку пользовались сведениями источника, близкого к Раджабову. Именно эти хивинские осведомители прислали мне новые сообщения. — К Марченко, казалось, вернулось самообладание. Он пристально смотрел на Полякова, а тот вспоминал Сукрата.

— Ну, в таком случае информации следует верить, Виктор Петрович, — подтвердил Поляков. — Что же еще они сообщили вам?

Марченко заглянул в свои записки.

— Завтра в девять ноль-ноль… вооруженное нападение на место, где «Братство» хранит золото и твердую валюту… Это все, что мне стало известно. Мало, что ли?

Будучи свидетелем той свирепости, с какой происходило вооруженное нападение банды на раджабовскую шайку, Поляков осознавал, насколько серьезными могли быть масштабы такого налета. А месть Раджабова за разорение его дачи в Хиве и за то, что Марченко захватил их золото, не могла не быть особо жестокой.

— Так где же находится тайник «Братства» с золотом и долларами, о котором вы упоминали, Виктор Петрович?

У Марченко задрожала челюсть. Поляков уже получил подтверждение своих подозрений. Генерал не вернул узбекские ценности в государственные хранилища.

— Он в Архангельском. Под землей в саду на моей даче. Ты и Барсук должны подготовить наших новых боевиков и снабдить их оружием с танковой базы во Владимире. У нас нет времени эвакуировать большие количества золота из бункера, поскольку люди Раджабова уже начали сосредоточиваться в архангельском лесу.

Поляков почувствовал, как напряглись мускулы. Это была война. Самая настоящая война. Вооруженные этнические столкновения в Грузии, Армении или Нагорном Карабахе — это одно. Но мысль о жестокой огневой схватке так близко от Москвы казалась нереальной даже после неудавшегося августовского переворота.

— Вы действительно хотите пойти столь далеко, Виктор Петрович? — осторожно спросил Поляков.

Тот утвердительно кивнул, и Поляков понял, что спорить бесполезно.

— Возьмем пятьдесят человек и бронетранспортер. Противотанковые ракеты, минометы, гранаты, взрывчатку, радиоаппаратуру. Надеюсь, хватит? — Полякову нужно было согласие Марченко.

— Хватит! — ответил Марченко.

Обсуждать было больше нечего. Поляков поднялся со стула, щелкнул каблуками. Он вновь уверовал в своего начальника.

Но Поляков доверился напрасно. Вопрос о мести входил в планы Марченко, а не Раджабова. Снова генерал солгал.

Глава 43

Солнце висело как горящий шар прямо над силуэтом покрытых снегом Ленинских гор.

Поляков не испытывал особого оптимизма. Он понимал, что совершенно нереально расположить боевиков вокруг дачи до наступления темноты. А это означало, что золото может захватить Раджабов как раз в это промежуточное время. Полковник взял свободную «скорую» и приказал Мише как можно быстрее доставить его на место.

На Беговой улице неуклюжее и осыпающееся здание разрушающегося ипподрома возвышалось в морозном воздухе как окоченевший монумент. Скользящая по льду «скорая» делала все возможное, чтобы удержаться на обледенелой колее, окружавшей внешний круг скаковой полосы. Но поездка к баракам боевиков на ипподроме заняла значительно больше времени, чем рассчитывал Поляков. Внутри, в сыром спертом воздухе кирпичных лачуг, он застал наемников, коротающих время за игрой в карты, прослушивающих надоевшие магнитофонные записи и жующих горбушки черствого хлеба. Всеобщее недовольство прямо-таки давило.

— У меня к вам дело, товарищ. Срочно… — Полковник выпалил это, вызвав Барсука наружу. — Предстоит работа! — Он увидел, как просияло лицо у Барсука, словно у ребенка, ожидающего подарок. — Работа серьезная. Сегодня ночью. Многие из этих ребят не вернутся. Это будет, похоже, наихудший вариант партизанской войны — грязной, кровавой, жестокой.

В девять часов наемники ехали на северо-запад от московской кольцевой дороги в чернильно-темные леса Архангельского. Бронетранспортер Барсука — впереди. За ним вплотную следовал тщательно охраняемый «КамАЗ». Замыкали колонну два захваченных у кого-то автобуса, набитых до предела боевиками и их имуществом. Милиция вдоль Ленинградского и Волоколамского шоссе посиживала в своих будках и лениво наблюдала за движущейся колонной. Стражей порядка ничто не обеспокоило, потому что вообще никто ни о чем не беспокоился с некоторых пор.

Марченко снова набрал номер. Это была уже восьмая попытка связаться с Таней на даче. И снова линия не отвечала.

Неполадки с телефоном происходили нередко, особенно в зимнее время, когда из-за морозов рвались провода и лопались дверцы наружных телефонных ящиков. И эти неполадки участились с тех пор, как стала разваливаться отлаженная система материального обеспечения Архангельского вместе с коммунистической партией после августовского путча. Но на этот раз все было иначе, даже хуже обычного теперь бардака. Впервые вышли из строя обе линии — его личная, марченковская, и служебная связь КГБ.

Помня рассказы Полякова о зверских жестокостях, когда хивинская банда практически разрушила раджабовскую резиденцию, Марченко хотел, чтобы Таня покинула дачу до того, как узбекские боевики успеют окружить участок. Впервые он о ком-то проявлял большую заботу, чем о себе самом. Жена служила ему верой и правдой четыре десятка лет. Она была олицетворением дорогой бабушки, которая и понятия не имела о том преступном грубом мире, в котором обретался ее муж. Она заслуживала лучшей участи, чем погибнуть под перекрестным огнем на персональной даче.

Нервы сдали. Время торопило. Он набрал номер старой Кати в сторожке у входа. Тоже молчание. Попытался связаться с сыном Юрием: молодое семейство жило в двадцати километрах от Архангельского, в доме для известных авиастроителей на площади Восстания, недалеко от городского центра. Здесь гудки были, но никто не брал трубку.

Оставить командный пост в морге не было возможности, ведь «Братство» подвергалось опасности, усиливающейся с каждым часом. Марченко схватил новую сигару, принялся ее жевать. Он хотел предупредить Татьяну, но все, что он мог, это вверить ее судьбу Полякову и людям Барсука.

Но ведь опять Поляков не знал всего. Сам же Марченко умолчал о многом. Теперь, возможно, придется расплачиваться жизнью Тани.

— Мерзавец, — пробормотал Марченко. — Мерзавец! — Впервые он проклинал себя за собственную жадность и эгоизм.

Напольные часы пробили десять. Таня на кухне готовила ужин.

Сначала ее встревожил рев мотора. Что происходило снаружи? Из сторожки не звонили.

Таня включила свет и отодвинула занавеску. Какие-то люди, вооруженные, бегали взад-вперед, перекрещивались лучи автомобильных фар, слышались слова команды. Кто-то сбрасывал с грузовиков тяжелые ящики.

На некоторое время женщина овладела собой, затем вдруг вспомнилась овца с пустыми остановившимися глазами, висящая на крюке в гостиной. Кровь капала из перерезанного горла, из вспоротого брюха на ковер.

Таня закричала.

Послышался настойчивый стук и требование открыть дверь. О Боже, где же старая Катя? Почему не позвонила? Где охрана? Где Евгений и Саша?

Тяжелые запоры не выдержали, и входная дверь распахнулась, раскачиваясь на петлях. Несколько человек в маскировочной форме заполнили прихожую. Двое выступили вперед — в шерстяных шапках-«баклавах», вооруженные как партизаны. Пулеметные ленты перекрещивались на груди. Гранаты и минометы свисали с широких поясов. Заряды взрывчатки торчали из всех карманов, как плитки шоколада. Поправив автоматы за плечами, оба отдали воинскую честь.

— Вы жена генерала КГБ Виктора Петровича Марченко?

Таня кивнула, застыв на месте.

Поляков вынул изо рта погасший окурок, приподнял шапку и открыл небритое лицо.

— Вам не звонил Виктор Петрович? — Таня была все еще не в состоянии отвечать. — Он не предупреждал, что мы прибудем сюда, чтобы обеспечить вашу безопасность?

Она покачала головой.

Поляков недоверчиво посмотрел на нее. Для Марченко надуть своих соратников и не предупредить их, что там находится его супруга, — это одно. Но намеренно обмануть жену — это куда как скверно, хуже некуда. Поляков схватил телефонную трубку. Молчание. Затем набрал по прямому аппарату Центр. Снова молчание. Тогда он понял, почему Таня ничего не знает. Марченко здесь, может, вовсе не виноват.

Мягким жестом полковник обнял Таню за плечи и попытался успокоить.

— Таня, мы здесь для того, чтобы защитить вас от опасной группы людей, угрожающих вам и Виктору Петровичу. Мы не узбекские бандиты. И не террористы. Мы верны делу справедливости и России. Мы находимся здесь для того, чтобы поддержать законность и порядок, во имя тех, кто боролся за социализм в течение семидесяти лет.

Таня слабо, но с явным облегчением улыбнулась. Этот пожилой человек говорил на понятном для нее языке. Но речь эта ничего реально не значила, просто словесный мусор.

И Поляков знал это.

Марченко сидел за столом в морге, и его била дрожь.

Он снова и снова пытался связаться с Поляковым по радиочастотной связи их организации. Либо передатчик вышел из строя, либо возникла проблема с приемником, который Поляков взял с собой.

Генерал уже панически боялся за Таню. Ему нужно было отвлечься. Он вытащил с пыльной полки толстую пачку документов и стал перелистывать. У него были досье на каждого участника развертывающейся борьбы мафий. Наверху лежало досье на него самого. А в самом низу — на Раджабова. Представители КГБ занимали положение слева от центра. Когда-то он поместил Зорина, Полякова и Наташу где-то посередине и сейчас хотел познакомиться с их данными более обстоятельно.

В Полякове у него не было сомнений. Лоялен по отношению к «Братству», не имеет контактов ни с КГБ, ни с Раджабовым. Это значило, что от Полякова к Марченко пролегала прочная надежная линия. Была другая — от Полякова к Наташе. Генерал не мог сказать точно, каковы их отношения сейчас. Он очень сильно подозревал, что именно Наташа сообщила сведения о поездке Полякова раджабовской стороне. Но все еще нужно проверить, узнать, каким образом она это сделала.

Затем Зорин. К нему вели две серьезных линии. Одна в КГБ, другая к Раджабову. Там, казалось, должна быть и третья прямая, хотя и более сомнительная. Это от Зорина к Наташе, что могло объяснить пути утечки информации о командировке Полякова: от Наташи к Зорину, а потом от Зорина к Раджабову.

От Наташи шла еще одна связующая — к самому Марченко. Одно время их отношения были прочными и надежными. Наташа тогда спала с ним и являлась полезным соратником во время их тайной миссии в Германии. Но после смерти ее отца между ними все оборвалось, она перечеркнула то, что сближало их. Любовь, которую Наташа когда-то могла испытывать, перешла в ненависть, в жажду отмщения.

На схеме Марченко определил и своих врагов: Раджабова, Зорина и Наташу. Он очертил каждое имя кружком и решил, что все трое вошли сейчас в сговор, чтобы расправиться с ним, каждый по своим собственным, четко определенным причинам. И на каждой прямой, соединяющей его с врагами, обозначалось имя Полякова — линия его защиты. Обязанность Полякова заключалась в том, чтобы охранять генерала от врагов.

Но Азимова на схеме не значилось. Он был вне «Петли». Управляющий узбекским рестораном, наместник Раджабова в Москве, был противником тайным, о нем Марченко никогда не слышал.

К полуночи Полякову удалось успокоить Таню с помощью хорошей дозы марченковского коньяка. Теперь она сидела в своем кресле, раскачиваясь взад-вперед, и бездумно смотрела на догорающие в камине угли.

Вонь от потных тел и застоявшийся запах никотина вытесняли вкусный аромат крестьянской кухни. Мускулистые парни с автоматами, гранатами и прочим превратили Танин дом в партизанскую крепость. Поляков и Барсук создали и укрепили многорядные полосы обороны вокруг дачи. Внешний обвод состоял из разведчиков и наблюдателей. Их было десятеро, каждый в отдельной стрелковой ячейке. Южный подступ оборонять было легче. Крутой высокий обрыв над рекой уходил к замерзшему полукружию озера. Смотровые позиции наверху обрыва давали возможность четкого обзора с углом в сто двадцать градусов на расстояние километра. Было маловероятно, что Раджабов бросит своих людей и все вооружение в этом направлении, где их моментально заметят на фоне девственного снега, но Поляков не хотел рисковать.

Второе кольцо составлялось из серии огневых точек, замаскированных березовыми ветками и соединенных траншеей, там, в каждом укрытии, хватало места для хранения дюжины ящиков снарядов и гранат, а также двух или трех человек. В полосе между двумя рядами убежищ саперы заложили десятки мин.

Последний пояс проходил непосредственно возле дачи. Бойцы окопались под окнами, у террасы, некоторые с наплечными пусковыми ракетными установками, другие с минометами и базуками.

Наконец, в нижней части лужайки находился противоатомный бункер с тайным хранилищем золотого запаса «Братства». Поляков вспомнил, как легко хивинская банда открыла склады сокровищ Раджабова. Он был уверен, что Марченко обеспечил более надежную защиту своих богатств. Но если так, зачем эта внезапная вспышка? Зачем потребовалась незапланированная операция в таком спешном порядке? Что-то в логике генерала не совсем сходилось.

Саперам Поляков приказал произвести два почти неслышных, аккуратных взрыва в подземном входе в бункер со стороны сада, чтобы обрушить земляные стены. К ночи внешний вход в подземелье выглядел как кратер осевшего снега и обрушившейся земли. Теперь единственный доступ к нему лежал через систему подземных переходов под дачей, которую вырыли заключенные еще тридцать лет назад, когда строился поселок.

Ранним утром Поляков проинспектировал оборону. Барсук следовал за ним, возбужденный предстоящим сражением. Остановились около бронетранспортера в тридцати метрах от дачи, со стволом, направленным на подъездную дорогу к воротам.

— Пятьдесят бойцов. Шестнадцать тонн вооружения и оборудования. — проговорил, испытывая гордость, Поляков. — И мы заминировали оставшийся подземный проход из дачи к бункеру. Мы не можем потерпеть неудачу. Не так ли, товарищи? Управитесь?

Последний вопрос удивил Барсука:

— Вы уходите? Оставляете меня за командира?

Поляков кивнул в ответ, сделал глубокий выдох.

— Ты ведь этого хотел, не так ли?

Конечно, так. Ни один солдат с амбициями Барсука не отказался бы от такого. Правда, полковник все еще не был до конца уверен, может ли довериться этому психопату. Но в сложившихся обстоятельствах выбора не оставалось.

— Ты военный человек, лейтенант, — продолжал Поляков. — Ты офицер с подготовкой и опытом командования. Наша работа похожа на ту, что ты успешно делал на Балтике в составе «Черных беретов». Вот почему генерал принял тебя в «Братство». И теперь ты должен доказать, что он сделал правильный выбор, задница ты этакая.

Поляков вытащил из кармана куртки пачку сигарет, предложил Барсуку и сам закурил.

— Что касается меня, — произнес Поляков извиняющимся тоном, — то я человек КГБ. Одинокий волк. Стрелок, который может работать лишь сам с собой. Так мне нравится. — Он сделал широкий жест рукой. — Все это теперь твое. И сделай, чтобы можно было быть уверенным — ты расправишься с их бандой. Иначе не стоит возвращаться обратно и подбирать свои рубли.

Барсук понял. О будущем он не задумывался, и такого понятия не существовало в его примитивном сознании.

— Хочу попросить об одном, — ответил Барсук, бросив нетерпеливый взгляд в сторону Полякова. — Уведите с собой жену Марченко. Я могу защищать дачу, могу охранять золото, но не могу принять ответственность за бабушку, которая решила пересидеть гангстерскую войну в своем кресле-качалке. Товарищ, если она погибнет, генерал мне этого никогда не простит.

Поляков покачал головой.

— Я всячески пытался ее убедить. Но она твердит, что это государственное, в личном пользовании поселение, охраняемое Центром и коммунистической партией. Она живет в совершенно ином мире — удобном мире прошлого. И мы вынуждены ее там оставить. Господь с ней, как говорится.

На этом разговор о Тане закончился — не было времени. Поляков сделал последнюю затяжку сигаретой, швырнул окурок в сугроб, пожал Барсуку руку.

— У вас есть ключ и номер кода для прохода в бункер? — заинтересовался Барсук.

Поляков покачал головой.

— Нет, товарищ. В твою задачу внутренняя часть бункера не входит. Только наружная.

— Кто же владеет ключом и шифром? — заинтересовался Барсук.

— Только Марченко.

— Марченко? Так ведь его здесь нет, — отозвался боевик с раздражением. Полковник не отреагировал. Разошлись молча. Барсук прошел в дом, командовать разношерстной гвардией из пятидесяти наемников. Поляков помчался в сторону Москвы на мотоцикле «Русский богатырь», с коляской, который был им обнаружен в отличном состоянии в садовом сарае Марченко.

Грызя ногти, Марченко размышлял, не стоит ли ему поехать в Архангельское проверить готовность самому.

— Никаких следов банды Раджабова? Никаких передвижений по лесу? — кричал он в коридоре морга неведомо кому.

Уже в третий раз с тех пор, как в шесть утра Поляков влетел в расположение морга, его допрашивал Марченко.

— Нет никаких вестей, Виктор Петрович, ни плохих, ни хороших. Наша радиостанция работает с перебоями. Телефонные линии молчат. Я не говорил с Барсуком уже девять часов.

Проверив часы, Марченко посмотрел на тяжелое серое небо.

— Уже четырнадцать. Сумерки наступят быстро. Если правы мои источники, атака начнется в девятнадцать. Узбеки, похоже, оставляют себе немного времени, чтобы занять позиции. Ты согласен со мной, Олег Иванович?

Поляков кивнул в сторону телефонов.

— Как насчет ваших контактов с милицией? Связывались с ними? Если бы люди Раджабова начали передвижение, наверняка милицейские посты и патрули засекли бы необычную активность на дорогах вокруг Архангельского. — Поляков старался навести Марченко на мысль о жене, чувствуя, что генерал об этом не думает.

Марченко отмолчался.

— А что будет с вашей женой? Я пытался убедить ее. То же делал Барсук. Но она будто находится на другой планете. Вы должны заставить ее уехать оттуда, — настаивал Поляков. — Попытайтесь связаться по радио. Попробуйте еще раз.

— Слишком поздно.

Казалось, Марченко знать ничего не хочет.

— Я пытался уговорить ее поехать со мной в Москву. — Поляков хотел как-то оправдаться. Марченко чуть не рассмеялся, когда представил себе, как Таня трясется по замерзшей, в колдобинах дороге в мотоциклетной коляске рядом с Поляковым.

Нет, ее мир — Архангельское, и только. Она не имеет представления, как быстро меняется жизнь в эти дни.

На мгновение Марченко почувствовал страх за судьбу жены. Теперь он с горечью говорил о женщине, которая однажды чуть не погубила его карьеру в КГБ, когда отказалась поехать с ним по его назначению в Токио, двадцать лет назад.

— Если вы не уберете ее с дачи, она может погибнуть в перестрелке, — твердил Поляков.

Марченко выслушал, потом буркнул:

— Не тратьте на это усилия. Она вроде блаженненькой.

«Братство» означало нечто большее, чем Таня.

Глава 44

Неофициальное сообщение с Лубянки нашло все-таки Марченко. Написанная от руки записка из его секретариата добралась до него с помощью шоферов из КГБ и неофициальных курьеров. Впервые кто-то из внешнего мира проник в его святая святых, в секретную штаб-квартиру внутри морга номер 39.

Генерал знал, что винить нужно только себя. Он потерял бдительность и стал слишком полагаться на дружеские связи. Уделил чересчур много внимания угрозе Раджабова обширной бандитской империи «Братства». И в течение этого времени пренебрегал контактами с давними коллегами в Центре, которые придавали ему респектабельность, в которой он так нуждался. Подобное пренебрежение к сослуживцам было рискованным даже в обычной обстановке, в нормальное время. Но в узкой кастовой среде привилегированных чекистов высшего ранга такое поведение могло оказаться равнозначным самоубийству.

Марченко позвонил в свой кабинет и сразу узнал голос ответившего.

— Майор Игорь Игоревич? Это Марченко.

Генерал мог исчезнуть на несколько дней, якобы выполняя «секретные задания» или проводя «исследования», это было в порядке вещей. Но он всегда предупреждал майора и непременно звонил ему, как только позволяли обстоятельства. Теперь же, во время кризиса с узбеками, он не сделал даже этого. Таким образом в Центре возникло замешательство.

— Прошу прощения, Игорь Игоревич, что вам пришлось прибегнуть ко всяким необычным способам и средствам, чтобы найти меня. Я полагаю, у вас есть для меня послания.

Майор отвечал официальным заученным тоном, свойственным всем аппаратчикам.

— Заместитель Председателя Зорин разбушевался по поводу того, что не может связаться с вами, товарищ генерал. Целая серия телефонных звонков и посланий последовала с шестого этажа.

Вспомнился тот тяжелый день, когда Зорин взорвался от злобы после того, как Раджабов пожаловался на участие Полякова в нападении на хранилище в Хиве.

Марченко продолжал давить на майора:

— И как вы отреагировали на звонок заместителя Председателя, Игорь Игоревич?

— Сообщил его помощнику, что нахожусь в контакте с вами. Что вы свяжетесь, когда появится возможность.

Выражая признательность майору за проявленный такт, Марченко тщательно отбирал слова, не забывая, что зоринская служба по нелегальному прослушиванию его служебного телефона могла быть все еще задействована.

— Сообщите мне, пожалуйста, из-за чего поднялся шум?

Майор немного поколебался.

— Товарищ Зорин сделал очень краткое распоряжение. Вы и все остальные генералы должны прибыть на прием сегодня в девятнадцать ноль-ноль на теплоход «Максим Горький», стоящий у причала в Речном порту на Москве-реке.

— Продолжайте, Игорь Игоревич.

— Все. Остальное — мелочи, товарищ генерал.

Марченко был потрясен. Почему Зорин разбушевался? При чем тут его распоряжения по поводу заурядного то ли совещания, то ли банкета? Что надумал этот мерзавец на сей раз?

— Игорь Игоревич, сообщите в секретариат заместителя Председателя, что вы передали мне распоряжение.

— Что еще прикажете?

На мгновение Марченко вообразил себе дебоши и чудовищные пьянки, которые устраивали он и его коллеги на этих ежегодных кутежах. Такие «приемы» всегда сопровождались обменом сплетнями, дурацкими поступками и «укреплением великого чекистского братства КГБ».

— Секретариат будет спрашивать, намерен ли я присутствовать. Скажите, Игорь Игоревич, что я планирую прибыть, как всегда.

— А как будет с дальнейшими контактами между вами и секретариатом?

— Я сам буду выходить на них, Игорь Игоревич. Не волнуйтесь.

Расшифровка разговора легла на стол Зорина еще до того, как порученец Марченко успел известить секретариат заместителя Председателя на шестом этаже. Зорин тотчас позвонил Азимову.

— Слушаю! — Азимов пребывал не в лучшем настроении, о чем свидетельствовало наматывание четок на мизинец.

— Я не знаю, что вы хотели бы услышать, но ответ был «да».

— Товарищ Зорин, вы очень добры, — линия замолкла.

— Есть новости из Архангельского? — кричал Марченко истошным голосом Полякову, который возился с армейской радиостанцией в дальнем конце коридора морга.

— Полный негатив, Виктор Петрович, — отвечал Поляков. — Связи нет.

Генерал вернулся в кабинет, вытащил из кармана жевательный табак, сунул в рот. Он заставил себя забыть об Архангельском и принялся готовиться к вечернему загулу на «Максиме Горьком», позвонил майору и сказал, чтобы машина была готова к восемнадцати двадцати пяти во дворе Лубянки.

И тогда что-то вдруг прояснилось. «Кутеж» на «Максиме Горьком» был назначен в семь часов вечера. На это же время готовилась атака на дачу в Архангельском. Марченко раздумывал над таким совпадением. Он не понимал, что все это означает, но такая «случайность» ему не нравилась.

Барсук склонился над радиостанцией в гостиной на даче и поднес микрофон к губам. Он держал радиосвязь с шестью боевиками, окопавшимися вокруг марченковского дома, а вот связи с моргом все не было и не было.

— Барсук обращается ко всем постам. Ко всем постам. Товарищи, отзовитесь своими номерами. Отзовитесь номерами. Держите в курсе, пожалуйста, держите в курсе.

Шесть молодых деревенских голосов откликнулись на призыв. Каждый докладывал, что никаких передвижений в лесу не замечено.

— Очень темно и дьявольски холодно, — пожаловался сердитый голос в укрытии, находившемся на стороне замерзшего озера.

На кухне Таня закладывала дрова в печь и готовила Марченко «закуску». Для нее вся эта военная суматоха ничего не значила. Домашний хлеб только что испечен. Любимые свиные сосиски стояли на столе, также и маринованные помидоры — прошлым летом они собрали хороший урожай в огороде.

Барсук вцепился в «Калашников» и не обращал на хозяйку никакого внимания.

— Майор Трофименко? — Зорин всегда старался проявлять как можно больше вежливости в отношении женщин, с которыми предстояло сотрудничать или от которых он ждал каких-либо услуг. — Это Зорин. Заместитель Председателя Зорин. Хочу сообщить, что буду рад видеть вас на приеме, который устраивает Центр на теплоходе «Максим Горький» сегодня. Начало в семь вечера…

Наташа посмотрела на часы. Было без четверти шесть. Оставалось совсем мало времени.

— А почему так внезапно? — спросила она.

— Вы должны были давно получить приглашение, товарищ майор, — солгал он. — Возможно, просто не обратили на него внимания во время неразберихи последних недель.

Наташа была уверена, что ничего не получала. Но ей четко приказали присутствовать, и в оставшееся короткое время было бесполезно выяснять обстоятельства.

— Я организую машину из Центра, которая заедет за вами в восемнадцать тридцать. В ней найдете все необходимое — оружие и боеприпасы, которые вам потребуются во время выполнения вечернего задания.

Оружие? Припасы? Задание?

— На этот раз вы должны четко определить мои задачи, товарищ генерал, — резко заявила она, даже не пытаясь скрыть раздражения манерой его поведения по отношению к ней. Но тут же подступил страх. Не пытался ли генерал заманить ее в некое подобие изысканного бардачка? Стареющие аппаратчики считали это неотъемлемой привилегией людей их ранга. Но почему тогда сам Зорин предупреждает об оружии? Чтобы отбивалась от его соперников?

— На приеме будут ведущие работники КГБ, товарищ майор, — продолжал Зорин, видимо, поняв ее смятение. — Но среди ведущих чекистов будет предатель. Тот, о ком мы говорили за стаканчиком мандаринового сока несколько дней назад.

Наташа мысленно вернулась к их встрече в узбекском ресторане. Генерал сказал тогда, чтобы она вновь подобралась к Марченко и заручилась его доверием, а затем организовала убийство. И она охотно согласилась, ненавидя человека, который однажды был готов прикончить ее.

Теперь до нее дошло, что Зорин имел в виду.

— Да, я буду готова в шесть тридцать, — подтвердила она. — А что по поводу моего отца? Вы обещали сказать мне, как…

— Позднее, товарищ Трофименко, — твердо проговорил Зорин.

И опять Наташа поняла, что спорить бесполезно! Она смотрела из окна поляковской квартиры через Ленинградский проспект в сторону причалов Речного порта и замерзших просторов Москвы-реки, находившейся на расстоянии менее полукилометра. Она видела огни «Максима Горького» и залитый светом голубой туннель. Раз теплоход стоит недалеко, а прием начинается в семь, зачем же Зорин посылает машину, причем так рано, в половине седьмого?

Наташа не могла этого понять.

Зорин понимал.

Глава 45

Откладывать Марченко уже не мог. Он достал меховую шубу из металлического шкафа, стоящего в углу кабинета в морге.

— Олег Иванович! — прокричал он.

Не дождавшись ответа, Марченко велел дежурному позвать полковника. Поляков явился две минуты спустя с наушниками, висевшими на шее. Лицо у него было измученное. Взгляд — болезненный.

— Какие новости от Барсука?

— Никаких. Радиосвязь отсутствует. Телефонная тоже.

— Тебя это беспокоит, не правда ли, Олег Иванович?

— В некотором роде да. Но в общем, не очень. Барсук полоумный, но крепкий парень, и мне кажется, ему можно доверять.

Ответ удовлетворил Марченко.

— В этом случае, я думаю, что могу тебя оставить здесь за старшего. Свяжись немедленно со мной по автомобильному телефону, если что потребуется.

— Где вы будете, Виктор Петрович, могу я знать?

— На теплоходе «Максим Горький», в Речном порту.

Упоминание о «Максиме Горьком» вызвало в памяти Полякова дни беспробудных пьянок и ночи с женщинами. Марченко знал, что затронул чувствительную струну, но это не остановило его, и он съехидничал:

— Я приношу большую жертву. Отстраняюсь от этого своего гангстерского существования и становлюсь опять подлинным чекистом и аппаратчиком. И мне, конечно, это понравится.

Марченко улыбнулся самодовольно, а Поляков, как ни странно, испытал приступ зависти.

На даче звонил телефон.

Таня была занята готовкой на кухне и не думала ни о чем. Она вытерла руки и вышла в столовую. Барсук слышал приближающиеся шаги. Он схватил «АК-47». Придвинул несколько магазинов, скрепленных попарно липучкой, и запретил ей выходить.

Телефон не умолкал. Это была общая линия. Кто-то установил связь. Барсук в нервном напряжении снял трубку.

— Слушай, товарищ… — человек говорил по-русски, но с сильным акцентом. — Ты не знаешь меня, и я не знаю тебя. Но у меня в лесу люди и вооружение. Мы готовы уничтожить тебя и твоих людей. Ты понимаешь?

Он говорил языком противника, который был знаком Барсуку и очень ему нравился. Тянуло ответить матерщиной. Но хотелось и выслушать. Надо иметь информацию.

— Так что, ты не хочешь говорить, товарищ? — Человек, казалось, был удивлен молчанием Барсука. — В этом случае слушай внимательно, что я скажу тебе. Драка начнется в семь, ровно в семь. Мы пересилим вас. Если у меня верные сведения, вас там пятьдесят человек. Затем мы возьмем золото, которое по праву принадлежит нам. И чудесная дача, на которой ты сейчас находишься, превратится в большой костер. Мясо на шашлык у тебя там есть?

Барсук слушал это предупреждение, от которого стыла кровь в жилах, и отмел его как типичную дезинформацию, состряпанную крутоголовыми боевиками из Центральной Азии, не имеющими опыта боев в условиях холодной русской зимы.

— Но есть еще и другое решение, которое можно обсудить, конечно… — Узбек остановился и стал ждать.

Барсук никак не реагировал. Он был бойцом «Черных беретов» и не поддавался ни на какие провокации.

— Такое решение, товарищ. Ты убираешь своих людей за полчаса. Вы плюете на все приказы, которые дал этот бандит Марченко, переходите на нашу сторону и помогаете нам выгрузить золото. Вас, конечно, наградят за вашу поддержку узбекского народа.

Барсука перекосило от злости. Он вытащил из кармана на правом рукаве свисток и молча ждал.

— Ты еще слушаешь? — спросил голос.

Приставив свисток к губам, Барсук дунул полными легкими, от звука у говорящего могли лопнуть барабанные перепонки. Послышался крик. Снова линия замолкла.

Барсук неистово пытался восстановить связь, но безнадежно. Было ясно, что погода тут ни при чем. Где-то узбекская банда захватила контроль над телефонной станцией в поселке.

В мрачном настроении Поляков отошел от радио-установки, когда вдогонку услышал хриплый голос Барсука:

— Архангельское к номеру тридцать девятому, Архангельское к номеру тридцать девятому. — Голос едва слышен, напряжение слабое. Но почему вдруг заработал передатчик?

Полковник рванулся к радио, схватил микрофон и приставил наушник.

— Нападение начинается, нападение начинается… Подтвердите прием, подтвердите прием, — голос Барсука звучал слабо. Поляков нажимал кнопку передатчика и отвечал. Голос его срывался от нервного напряжения и усталости:

— Номер тридцать девятый к Архангельскому. Номер тридцать девятый к Архангельскому. Все понял. Все понял. Сообщите, что нужно, сообщите, что нужно…

И отпустил кнопку передатчика, только чтобы услышать, узнать голос Барсука:

— Атака приближается… Пожалуйста, подтвердите.

Барсуку удалось включить радио лишь на несколько минут. Очевидно, он работал только на передачу, а не на прием.

Было 18.17. Если разведданные хивинской банды были верными, узбеки начнут атаку через сорок три минуты. Полякову хотелось вмешаться, но он понимал, что мог только ждать. Он не верил в военные таланты Барсука, но надеялся на его отвагу и наглость. Склонившись над проржавевшим передатчиком, полковник нервничал и ничего не мог поделать. И он ждал.

Ждать — таков и был, в конечном счете, приказ Марченко.

Водители машин КГБ всегда прибывали точно в назначенное время, оставаясь в своих «Волгах» и «ЗИЛах» с включенными моторами. Но они никогда не сообщали о том, что явились.

На семнадцатом этаже в поляковской квартире Наташа пыталась разглядеть себя в обломке зеркала. Ошеломляющая. Несравненная. Такими словами, как она полагала, мужчины-чекисты могут встретить ее появление, когда она ступит на борт «Максима Горького». Волосы были свободно распущены и пробуждали чувственность — точно так же, как в тот вечер, когда ее вызвали для встречи с Марченко в его кабинет несколько месяцев назад. Чтобы снова соблазнить его, она выбрала то же платье в обтяжку изумрудно-зеленого цвета, с большим декольте. Натянула длинные, по последней моде, до самых колен сапоги поверх заграничных колготок, закуталась в манто, необыкновенно роскошное, ослепительно белое, из шкурок полярной лисицы, подаренное ей Марченко.

Было 18.33. Наверняка водитель уже три минуты ждет внизу.

Поляков почувствовал запах водки прежде, чем увидел чью-то небритую щетину у своего правого плеча.

— Товарищ Поляков?

Боевику было строго наказано проверить личность адресата, прежде чем вручить конверт. Поляков предъявил удостоверение, отодвинул стул от радио, затем осмотрел пакет. Меч и Щит — эмблема КГБ была гарантией того, что посторонний глаз содержимого не коснулся. На лицевой стороне находился обычный регистрационный номер, который тоже подтверждал, что бумага прислана из Комитета.

Поляков решил положить присланное в кабинет Марченко до возвращения хозяина. Но заметил, что на пакете дважды подчеркнуто: СРОЧНО, ВЕСЬМА ВАЖНО. ДЛЯ НЕМЕДЛЕННОГО ОЗНАКОМЛЕНИЯ. Поляков поколебался немного, затем вскрыл.

Стиль тайных сообщников Марченко в расформированном отделе по наблюдению и прослушиванию можно было узнать сразу. Заголовок был предельно точен: ЗАПИСЬ ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА ЗАМЕСТИТЕЛЯ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ЗОРИНА С МАЙОРОМ ТРОФИМЕНКО ПО 271-36-25 В 17.43 МОСКОВСКОГО.

Поляков заволновался. С одной стороны, он все еще питал некие чувства к Наташе. С другой — был уверен, что именно она выдала информацию о его поездке в Узбекистан. Но кому и с какой целью, оставалось тайной.

Он проверил, не наблюдает ли за ним какой-нибудь вражеский глаз, и стал читать.

Упоминание Зориным «Максима Горького» и его замечания по поводу оружия и боеприпасов потрясло Полякова. Что замыслил Зорин насчет «Максима»? Теперь Полякову казалось, что он начал понимать, почему верные Марченко товарищи в отделе прослушивания посчитали свою расшифровку столь важной и немедленно передали ее в морг.

Поляков просматривал окончание текста: «Среди ведущих чекистов будет находиться предатель, Наташа. Та самая, о которой мы говорили за стаканом мандаринового сока несколько дней назад».

Наконец он понял всю глубину Наташиного предательства. Она работала на Зорина. Ее, вероятно, внедрили в его, Полякова, квартиру, чтобы собирать сведения о гангстерских операциях Марченко, которыми бывший полковник мог располагать. Теперь эти связи стали проясняться в голове Олега Ивановича все более отчетливо. Наташа была союзником Зорина. Зорин ненавидел Марченко. Зорин ненавидел также Полякова, чем объясняется увольнение полковника после захвата узбекского золота. Все указывало на то, что Зорин человек Раджабова. Значит, и Наташа на него работала.

Было 18.40. Поляков делал спешные расчеты. Сейчас Марченко едет от Лубянской площади в сторону Речного вокзала на служебном «ЗИЛе». По аналогичному расчету Наташа должна вот-вот прибыть в портовый комплекс и войти на борт «Максима Горького». А Зорин? Поляков не имел данных о его передвижениях.

Он поспешил к телефону охранников, набрал контрольный номер в отделе связи Центра.

— Будьте добры, дайте мне генерала Марченко. Высшая срочность. Пожалуйста, товарищ. — Поляков тяжело дышал. Прошло пятнадцать секунд, прежде чем оператор оказался на линии.

— Связь отсутствует. Телефон в машине генерала отключен.

Поляков отказывался верить.

— Невозможно. Связь должна быть. Генерал просил меня созвониться с ним. Попробуйте еще раз. Попробуйте круговую связь и вторую линию, если возможно.

Поляков в возбуждении глотал слова.

На этот раз прошло тридцать секунд, прежде чем снова послышался голос оператора.

— Связи нет, товарищ. Приборы показывают технические неполадки в системе конкретной машины. Должен сказать вам, очень редкое явление.

Это означало, что Поляков не мог предупредить Марченко. Было сделано так, как того хотел Зорин.

Глава 46

«Максим Горький» был намертво пришвартован у третьего причала. Замызганный белый корпус заковало крепким льдом, его обвесили автомобильными покрышками, чтобы защитить от давления. Три палубы лайнера оставались пустыми и безлюдными, но огни верхней сверкали сквозь завесу снега.

Было ровно семь часов. Лимузин Марченко обогнул сталинское великолепие зданий вокзала и на обширных пространствах Речного дебаркадера, где уже скопились выстроившиеся в линию служебные «ЗИЛы» и «Волги», водитель нашел место для стоянки. Генерал усмехнулся про себя, подумав о том, что проведет вечер на судне, названном в честь выдающегося писателя, который, как всерьез полагал понаслышке Марченко, описывал исключительно преступников, воров и всякое отребье времен первой русской революции.

Услужливая рука офицера в гражданском платье открыла дверцу машины. Марченко сдвинулся к краю сиденья, помедлил и взглянул на часы. Одна минута восьмого. Раджабовское нападение на дачу началось. Его пронзила внезапная дрожь. Он подумал об ужасах военного столкновения в их замечательном лесу. Стало стыдно за то, что он не находится там лично и ничего не контролирует. Затем он взглянул на желтый светящийся глазок телефонного аппарата в машине и подумал, что Поляков свяжется с ним, если будет необходимость.

Марченко расправил ушанку, поплотнее закутался в шубу и вылез на опасную заледеневшую, продутую ветрами набережную. Не совсем обычным для таких мероприятий было отсутствие протокольного офицера из КГБ, чтобы приветствовать высоких гостей у трапа. Но это же были посткоммунистические времена с иными процедурными правилами, новыми оперативными задачами и даже заботами о сокращении расходов.

Когда Марченко поднимался по ступенькам, порыв холодного ветра, налетевший с замерзшей Москвы-реки, пробрался снизу в брюки и холодил ноги. Уже на палубе слышались звуки гитар и аккордеона, и еще — глухие удары, разносившиеся по всему корпусу.

— Добрый вечер, товарищ генерал, — приветствовал Марченко незнакомый сотрудник КГБ, выступив навстречу. Загорелый молодой чекист был безукоризненно причесан, в отличном костюме с ярким галстуком и прочими деталями туалета, считавшимися модными среди нового поколения на Лубянской площади.

— Ваше звание? — потребовал генерал.

— Майор, — ответил чекист, направляясь к трапу, который вел в салон на нижней палубе.

Марченко обдало свежим ветерком. На какой-то момент от чистого воздуха закружилась голова. Он испытал недомогание, но не мог понять причины. Куда подевался этот обычный запах дешевого табака и потных тел, который всегда сопровождал такие сборища? И куда исчезли его ближайшие коллеги?

Впрочем, он потерял контакты с ними, не сейчас, раньше, когда ушел в свой преступный бизнес. А вскоре начались перемены в Центре, они происходили слишком быстро, и Марченко не смог за ними угнаться. Он чувствовал себя потерянным в своем собственном мире — мире чекистов, который он так любил.

Поляков перекинул ногу через раму мотоцикла образца 1960 года и ногой завел мотор. Рев неуклюжей тридцатидвухсильной машины заполнил двор морга. Олег Иванович ухватился за торчащие как рога ручки и сдвинул вперед рычаг акселератора. Из-под колес полетели льдинки, и после пробуксовки машина рванула и влетела на вытряхивающую душу дорогу в двадцатиминутную поездку к Ленинградскому проспекту.

Было 19.05. Запись зоринской беседы с Наташей лежала в кармане на груди. Поляков был уверен в себе. Он знал этот вокзал с причалом для туристских судов. Он знал Речной порт и канал на Москве-реке. В течение десятка лет он все это видел с семнадцатого этажа своей квартиры. Он любил смотреть, как прогулочные корабли, подобные «Максиму Горькому», отправляются в развлекательные рейсы через водохранилище и дальше по изумительно красивому каналу к озерам, к лесам к северу от Москвы. Поляков мчал по знакомым местам, уверенный в себе.

При виде двух «ночных бабочек» Марченко расслабился. Он ступил на ковер в проходе к кают-компании и подумал, что девиц специально поставили там приветствовать его. Яркая губная помада, щедрый мазок румян и пышные волосы крашеной блондинки действовали возбуждающе. Проститутки были одной из приманок, завлекших Марченко сюда в такой поздний час и такое ответственное время.

— О, дорогой! Как приятно тебя видеть!

Марченко словно преобразился. На месте грубого безжалостного автократа, который руководил отделом в КГБ и одновременно гангстерской империей, стоял климактеричный шестидесятилетний мужчина, имеющий деревенскую жену-старуху и скорее воспоминания о женских ласках, чем потребность в них.

Щеголеватый молодой майор упорхнул, спросив разрешения, на свое место у трапа. Музыка гремела, корабль качался, звуки мощного репродуктора и громкие голоса доносились с нижней палубы. Прежде всего Марченко жаждал водки и пива. Затем ему нужен был, как ныне выражались, секс. Он хотел верить, что действительно нужен.

— Встретимся позднее, дорогая. — Генерал выдал шутливый поцелуй, затем состроил недовольную гримасу.

Марченко взял рюмку у толстого официанта, стоявшего наверху лестницы. Затем принял вторую. Почувствовал приятное тепло в животе. И следом раздражение, когда попытался сойти вниз и пробраться сквозь плотную толпу.

Он искал знакомых. Генералов, полковников. Любого, с кем можно было повспоминать, поговорить о делах чекистских. Он терялся от того, что все еще никого не встретил. Неужели состав КГБ изменился так быстро и так серьезно? Лишь манящие взгляды проституток предлагали удовольствие, но вовсе не то, которого искал в данный момент Марченко.

Музыка гремела. Дым, разноцветные огни и шум отрицательно действовали на его настроение. Он опрокинул третью рюмку прямо в горло и в расстройстве раздавил рюмку в ладони, но не поранился и, сердито повернувшись, направился к лестнице.

Вдруг он наткнулся на женщину. Высокую, стройную, в плотно облегающем ярко-зеленом платье и высоких сапогах до колен.

— Наташа, — выдохнул он.

Гремел ужасный русский рок. Отчаянно билось сердце Марченко. Он сразу все понял. Он попал в западню.

Глава 47

— Ты убил моего отца, ты, мерзавец! — кричала Наташа. — Ты поверил, что он выдал ваши махинации, сообщил, куда надо, о контрабанде золота из Москвы на западные банковские счета! Что он разоблачил всех вас, подонки!

Кто-то схватил ее за руку, пытаясь утихомирить. Она вырвалась, даже не обернувшись.

— Тебе в Германии учинили настоящий допрос, верно ведь, товарищ Марченко? Кое-что пронюхали о твоих делишках. И они обнаружили, в чем смысл работы моего отца. Не в том, чтобы тайно обслуживать вас, а вести обычную работу резидента в Бонне. Вы подумали, что отец выдал секреты о всех вонючих богатствах, переправленных на Запад. Вы решили уличить его в предательстве своей шайки, поэтому ты заставил меня спать с тобой и платил мне, чтобы я предала своего отца, а я не понимала, как зверски вы собираетесь расправиться с ним. А когда стала догадываться, оказалось слишком поздно.

Она кричала, ей никто не мешал, и испытывала от этого небывалое облегчение, сбрасывая тяжкое бремя того, что знала: о гибели отца, о мерзостях своры, в которую ее втянули и обманом, и силой приказа. Она теперь не боялась никого и ничего.

— В Германии мой отец был больше не нужен, ведь так? Берлинская стена пала. Хоннекер со своим режимом и «Штази» полетели к чертям. И верный товарищ, честный генерал, коммунист, мой отец вернулся в Москву. Но вы не оставили его в покое, Марченко.

Ей не удалось заставить Зорина рассказать, что он знает о смерти Александра Александровича. Мог бы Поляков, но не выполнил обещания. Ей пришлось доходить своим умом, и теперь она была уверена, что не ошиблась в догадках.

— Вы встретились с Александром Александровичем на его квартире, но не захотели слушать его объяснения. Вы пришли убить его. Вытащили на балкон и сбросили вниз. Все, что ваш патологоанатом написал в заключении о смерти, — сплошная ложь. Это не было «несчастным случаем в результате неуравновешенного состояния»! Ты убил его, ты, дерьмо!

Присутствовавшие наконец забеспокоились. Одни поощряли Наташу говорить дальше, другие выкрикивали весьма нелестные слова в лицо Марченко. Незнакомая рука снова схватила локоть Наташи, на этот раз крепче, больнее. Она со злостью вырвалась и продолжала обличать своего начальника и любовника.

— И ты полагал, что никто об этом не узнает? — сказала она уже тише, со спокойным презрением. — Я тоже не узнала бы, если бы не генерал-полковник в отставке из Восьмого управления. Он находился на своем балконе той ночью, видел, как ты и еще кто-то столкнули отца вниз. Сосед узнал тебя. А кто другой? Кто был этот другой, а, Марченко?

Наташа понимала, что не дождется ответа. Выдержкой Марченко обладал отменной.

— Это был Барсук, правда ведь? Твой любимый охранник и палач… Ты и он, двое убийц, уничтожили честного человека. Но тебе надо было знать, выдал ли он вас, и тогда ты решил попытаться сделать это через меня. Сделать мерзко, как и все остальное. Вынудил меня стать твоей любовницей, мразь! Затем ты обращался ко мне за всякими другими услугами. Ты использовал в собственных подлых интересах своих друзей, коллег и любовниц — и ты ничего не давал взамен и не задумывался, что с ними становилось потом!

Марченко молчал.

— Я убью тебя, подонок! — прокричала она.

Две дюжины ушей внимательно слушали все, что она говорила, под грохот оркестрового рока.

— Не расстреливай предателя прямо сейчас, товарищ Трофименко. У нас впереди масса времени.

Зорин вышел вперед. Теперь Марченко осознал масштабы операции, имеющей цель поймать его в западню. Но был ли это заговор КГБ, в рамках борьбы с организованной преступностью? Или же здесь крылось нечто иное, более зловещее?

— Пожалуйста, сюда, генерал!

Марченко не двигался, выискивая глазами, нет ли у кого оружия.

— Я сказала, идите сюда, Марченко! — Наташа настойчиво требовала, в то время как Зорин освобождал дорогу от нахлынувших пьяных гостей.

Ноги отказывались служить Марченко. Как же это он позволил так себя одурачить? Просто невероятно. Затмение какое-то. Бред.

— На вас направлено четыре ствола, Виктор Петрович, — приврал Зорин. — Окажете сопротивление — считайте себя мертвецом.

Марченко не замечал и признаков оружия, но понимал ситуацию: он находится в ловушке, в закрытом помещении, внизу, далеко от главной палубы и выхода с теплохода. О побеге не могло быть и речи. Он находился также на территории КГБ, и Зорин, Наташа и дюжина офицеров лишили его всякой возможности выбраться отсюда.

— В банкетную комнату, товарищи! Проводите туда всех, — кричала Наташа официанту, который подошел и остановился у створчатой двери. Зорин возглавил нестройное шествие, осторожно постучал.

— Да? — ответил изнутри глухой гортанный голос.

— Мы здесь, — провозгласил Зорин.

Слабый пряный запах кардамона и тмина, затем вид тюбетейки на боковом столике сразу же насторожили Марченко, когда они вошли в пышную приемную с отделанными деревянными панелями стенами и низким, искусно украшенным резьбой потолком. Дальше его глаза различили стол с огромным блюдом плова, украшенным ломтями арбуза, гранатами, мандаринами и виноградом, — такое редко встретишь в Москве зимой.

— Товарищ Марченко, садитесь, пожалуйста.

Голос прозвучал как разрыв гранаты с дальнего конца стола. Говорил крупнейший и толстейший из представителей узбекской мафии, да, несомненно, он.

Марченко послушно сел в кресло, пододвинутое Зориным. Виктору Петровичу требовалось несколько секунд, чтобы оценить обстановку и сделать выводы.

— Вы Раджабов?

Представление Марченко об узбекском лохе сложилось на основании данных КГБ и черно-белой фотографии, сделанной лет пятнадцать назад.

— Я Пулат Раджабов, — с достоинством подтвердил плотный темнокожий человек. — И лох Ташкента. А может быть, и хозяин Узбекистана.

На Марченко накатил страх. Он почувствовал, как сильно забилось сердце, а спина стала липкой от пота. Затем он увидел, что Раджабов заговорил с Зориным и вел себя не как с заместителем Председателя КГБ, а как с домашней прислугой.

— Я хочу, чтобы корабль очистили в течение десяти минут. Заплатите всем этим людям — их услуги сегодня больше не понадобятся. — Отдавая распоряжения, Раджабов смотрел на лицо Марченко. Оно оставалось профессионально непроницаемым, как всегда, генерал владел собой. — Это событие, конечно, не имеет с КГБ ничего общего, — говорил с издевкой Раджабов. — Несколько приглашений, как, например, ваше, были, как обычно, с золотой каемкой. Но все остальное, что вы видели сегодня на корабле, просто спектакль, тщательно разработанный при активном участии товарища Зорина. Мне нужно было встретиться с вами, но без вашей охраны, всех этих ваших недоучек-боевиков. Они, конечно, сейчас держат героическую оборону в Архангельском и ждут ваших приказов — им предстоит долго ждать, успеют и постирать и высушить подштанники. Мне хотелось поговорить с вами в мирной веселой обстановке, вот здесь, товарищи.

Раджабовские манеры демонстрировали высшую степень самодовольства. Он отломил кусок лепешки, подобрал им баранину и рис с дымящегося блюда. Но глаза его, словно у ястреба, оставались неподвижными, прикованными к Марченко.

— А все эти товарищи, которых вы видели на борту? Они не чекисты. Обычные граждане. Мои люди распустили слух, что на борту «Максима Горького» сегодня состоится благотворительная встреча. Любой в приличном костюме и с аккуратной прической будет допущен. Первыми налетели проститутки. Они, конечно, будут разочарованы. Но мой человек Азимов успокоит их небольшой суммой. И вообще, мои помощники знают, что делать, их здесь достаточно, как видите.

Раджабов возвысил голос, чтобы привлечь внимание худых, непрерывно дымивших сигаретами узбеков, которые сидели в углу. Один, явно главный среди них, смиренно кивнул и улыбнулся, показав два ряда металлических зубов.

— А все эти «ЗИЛы» и «Волги», припаркованные на набережной, они здесь, потому что вот он, золотозубый Азимов, нанял на весь вечер транспорт у коммунистов пенсионеров, некогда важных персон, и в кремлевских гаражах. Шоферы сейчас за несколько долларов согласны на что угодно. Но самое смешное, товарищ Марченко, вы не поверите. Мой человек Азимов арендовал судно через совместное предприятие, которое контролируется «Братством». Так что можете считать — вы, Виктор Петрович, здесь не гость, а хозяин.

Марченко стиснул зубы и старался сохранять хладнокровие, не подавая виду, что оскорблен. Сотни оперативников в КГБ не предупредили его о тайной поездке Раджабова в Москву, впрочем, и собственная шпионская сеть «Братства» тоже. И наиболее надежные, находившиеся в хивинской банде, люди, чья информация всегда была точной и способствовала успешному проведению операций против Раджабова.

Марченко сидел одиноко в центре комнаты, как бы с глазу на глаз с Раджабовым, не считая, правда, узбекской шайки. Он чувствовал себя свидетелем собственной казни. Прочие все из салона исчезли, как испарились.

Поляков без помех поставил «Русский богатырь» у причала менее чем в пятидесяти метрах от трапа к «Максиму Горькому».

Неожиданно приглушенный ритм рок-музыки, смешанный с завыванием ветра, метущего снег по льду, сменился сердитыми голосами на одной стороне главной палубы, и десятки хорошо одетых людей, мужчин и женщин, спешно направились к трапу. Пожар на лайнере? Глаза Полякова высматривали признаки дыма или пламени, но не замечали ничего. А участники вечеринки продолжали вываливаться с корабля, толкаясь и крича, будто кто-то торопил их и подталкивал к выходу.

Маленький темнокожий человек появился на капитанском мостике и крикнул ближайшему шоферу, чтобы тот подъехал. Вскоре водитель вернулся на набережную и передал команду всем остальным, бездельничающим в машинах. Через минуту «ЗИЛы» и «Волги» так и отбыли пустыми, оставив продутый ветрами причал с усеявшими его растерянными участниками пирушки, трясущимися от холода и проклинающими тех, кто заманил их сюда, а затем внезапно оборвал «ночь больших забав».

Поляков пытался найти смысл во всей этой сцене. Незнакомые лица. Музыканты, скатывающиеся с корабля со своими инструментами и электронным оборудованием. Дружно укатившие машины… Вдруг он заметил второго темнокожего человека в мешковатом костюме, бежавшего по верхней палубе и что-то кричавшего на узбекском языке. Но что больше всего привлекло внимание Полякова, так это тюбетейка на его голове.

Здесь явно чувствовалась рука Раджабова.

Поляков сжал зубы и спокойно ругнулся. Слез с мотоцикла, вынул ключ зажигания и направился к трапу. Прогудела в отдалении электричка, из-за деревьев доносился шум Ленинградского проспекта. Но в остальном все было спокойно. Однако в этом спокойствии затаилась тревога.

А рядом сверкал гирляндами ламп и окнами кают «Максим Горький». Поляков подошел к краю причала и двинулся в сторону кормы вдоль ярких голубых огней нижней палубы. На каждом шагу он внимательно прислушивался и присматривался ко всякому движению на борту. Сначала миновал метровые буквы названия корабля. Потом полдюжины иллюминаторов в каютах команды. Наконец, открытую нижнюю палубу с большими квадратными окнами салона.

Шторы оставались незадернутыми, так что Полякову было видно все в каждом окне. В танцевальном салоне стояли недопитые бутылки и недоеденные закуски. Дальше лестница. Затем еще салон, маленький, уютный, с мягкой мебелью и вазами с искусственными цветами, с акварелями, изображавшими подмосковные пейзажи.

Промелькнуло чье-то лицо. Бронзовое, морщинистое лицо чабана, пасущего овец и ловившего птиц в горах Центральной Азии. Полковник заглянул в третье и четвертое окна, и его подозрения подтвердились. В салоне сидел Марченко, бледный и потный. В кресле у дальней стены — высокий стройный Зорин. И Поляков уж никак не мог ошибиться при виде круглого лица, редких черных волос и превосходного, хотя и заляпанного жиром костюма крупного мужчины за столом. Лишь месяц назад Олег Иванович обедал с ним вместе в Ташкенте.

Увидев Раджабова, Поляков сделал глубокий вдох. Было ясно: главные события впереди. Но какие?

Глава 48

— Я прибыл за золотом, — сказал Раджабов. — За моим узбекским золотом.

Марченко посмотрел на часы. Время близилось к девяти.

— К настоящему времени золото, возможно, уже находится в вашей собственности. Мой отряд уже больше часа сражается с вашим возле дачи в Архангельском. — Марченко заметил мелькнувшую на лице Раджабова веселую улыбку.

Затем, вытерев с подбородка арбузный сок, Раджабов закашлялся от смеха.

— Я не подвергаю опасности ценное вооружение и своих боевиков, когда в этом нет крайней необходимости. Золото, которое ваша банда похитила с моей виллы в Хиве, давно не находится под вашей дачей. Или никогда не находилось? Так ведь, товарищ Марченко?

Слова Раджабова потрясли генерала. Но он не стал ни подтверждать, ни отрицать сказанное узбекским гангстером. Он поднял голову и ждал, что Раджабов сам объявит, где, по его мнению, хранится богатство. Но лох был хитер.

— Вы полагаете, мои ребята предприняли нападение на вашу дачу полтора часа назад? Не так ли, генерал? Именно поэтому вы заранее послали туда своих наемников? Вы хотите прослыть мастером дезинформации. Я тоже этого хочу. И очень неплохо провожу подобные операции.

Марченко вспомнил, с каким достоинством вел себя Поляков, когда его увольняли из КГБ, и позавидовал его самообладанию.

Раджабов продолжал давить.

— У вас был лазутчик в моей системе, верно говорю, товарищ Марченко? Сукрат. Кухонный рабочий с разорванной губой. Я знал, что он принадлежит к вашей хивинской банде, и подстроил так, чтобы он подслушал то, что я хотел довести до вашего сведения. Сукрат выполнил задачу и получил сполна. Произошел несчастный случай с оружием. Вы же понимаете, как случаются такие вещи.

Марченко представил себе, что происходит на даче. Барсук в полном расстройстве и недоумении. Таня, раскачивающаяся в своем любимом кресле. И пятьдесят готовых к схватке головорезов, рвущихся в бой, но не имеющих перед собой врага.

Раджабов вытер рот платком, глотнул чаю из китайской прозрачной чашки и вытащил из кармана пиджака тюбетейку.

— А нападение на ваши грузовики и ваших рэкетиров. Тюбетейки и мертвая овца на вашей даче… После всего этого вы не могли рискнуть и не поверить мне, ведь не могли, товарищ?

Самодовольный Раджабов был абсолютно уверен, что здесь, на борту «Максима Горького», у «Братства» нет никакой возможности организовать ответную операцию. Марченко уставился на свои руки, побелевшие от напряжения и влажные от пота. Он чувствовал, что это конец.

Поляков ускорил шаги и пошарил в коляске мотоцикла. Обнаружил шесть гранат, «Калашников» и десяток магазинов. Засунул гранаты в карманы военной куртки, а четыре магазина в карманы брюк.

Он осторожно подобрался поближе к низко сидящему борту «Максима Горького». Время было дорого. В любой момент узбеки из нижнего салона могли перейти к действиям, а Раджабов — спровоцировать какое-нибудь столкновение. Полковник был один, без поддержки на корабле или вне его. И Поляков не имел ни возможности, ни времени позвонить в морг и попросить помощи. Никаких планов, никакой информации — вообще ничего, кроме собственной интуиции, за которую его так ценили на Лубянке. Но полковник знал, что должен действовать. И действовать быстро.

Он пытался сообразить, кто мог оставаться на борту «Максима Горького». Марченко, Раджабов, Зорин и еще три узбека в салоне. Всего пятеро, но могло быть и больше.

В критические моменты Поляков испытывал прилив сил, но необходимость принять решение приводила его в уныние, а сама мысль о поражении вызывала ужас.

«Дышите глубже, товарищ. Дышите глубже». Эти слова, слышанные Поляковым от инструктора по «мокрым» делам на курсах КГБ в Балашихе два десятка лет назад, врезались в память Полякова. Он сделал глубокий вдох, и свежий морозный воздух вошел в легкие.

Глава 49

Стараясь выиграть время, Марченко решил прельстить Раджабова богатством.

— Мы можем договориться, — сказал он, понимая, что играет с огнем, и никогда не выполнит своих обещаний.

Генерал стал врать про каких-то таинственных членов компартии, партаппаратчиков, претендующих на золото, которое, пользуясь в свое время их покровительством, припрятал Марченко. Находясь у власти, эти партийные боссы якобы поощряли генерала в его незаконной деятельности. Раджабова они вообще знать не желают и не собираются делать ему никаких подношений.

Узбек проигнорировал предложение Марченко и указал пальцем на женщину в зеленом платье, сидевшую поодаль.

— Товарищ Зорин… ваша женщина, как договорились, должна ликвидировать Марченко, и без промедления.

Марченко замер. Зорин переглянулся с Наташей. Та молча слушала, затем опустила руку в наплечную сумку и положила палец на спусковой крючок, ожидая сигнала Зорина. Момент, которого она так долго ждала. Отмщение за предательство Марченко, за убийство отца.

Теплоход внезапно тряхнуло. Сперва со стороны носа, потом снова — с кормы. Завизжали турбины. Погас свет, и салон погрузился в темноту.

Раджабов стал что-то громко выкрикивать по-узбекски, видимо, отдавал приказы. Русские не понимали. Третьим взрывом гранаты разнесло палубу и толстое стекло иллюминатора в салоне. Во все стороны полетели обломки мебели. Частота взрывов напугала Марченко. Его швырнуло на пол, из ран от осколков стекла сочилась кровь. Но он еще смог увидеть, как Раджабов свалился в месиво из плова и фруктов, похожее на огромную лужу блевотины. Он слышал, как завопил Зорин, когда волна взрыва четвертой гранаты швырнула заместителя Председателя на деревянную стенную панель. Наступила тишина, нарушаемая лишь стонами раненых; люди в изорванной одежде, с потемневшими лицами поползли в корабельный коридор, подальше от дыма, пыли и скрежета.

Поляков тем временем поспешил отойти от корпуса корабля и нащупал в кармане две оставшиеся гранаты на случай, если встретит внезапный отпор. Он укрылся за небольшим каменным сооружением с неглубокой нишей, приставил «Калашников» к плечу и приладил ствол к каменной стенке. Из этого надежного укрытия ему был хорошо виден правый борт корабля. Любой боевик, появившийся на палубе, окажется в секторе обстрела.

Даже дым от пожара не мешал. Где-то наверху сверкнуло пламя, и в темноте причала резко прозвучала автоматная очередь. Теперь Поляков ждал, когда появится голова в тюбетейке. Вторая очередь была выпущена в направлении корабельного носа, пониже капитанского мостика и разрушенного палубного ограждения. Пули свистели мимо каменного укрытия, и Поляков опасался, что два узбека обойдут его с флангов, в то время как третий приблизится по слепому пространству между его убежищем и судном со стороны причала. Но длительное молчание свидетельствовало о том, что такой угрозы нет, палили случайно, вероятнее всего, с перепугу.

Поляков выглянул из укрытия: есть ли на судне признаки жизни? На средней палубе появился человек. Когда он приблизился к перилам, Поляков различил у него ручной пулемет и направил свой автомат в его сторону.

— Не стреляйте, товарищи. Я заслуженный генерал Анатолий Николаевич Зорин, заместитель Председателя КГБ. Не стреляйте. Мы можем договориться. У нас есть деньги. — Зорин перешел на визг. Коррумпированный кагэбэшник, мразь, трус, изгнавший Полякова из КГБ, униженно молил сохранить ему жизнь. — Я с вами, товарищи, кто бы вы ни были…

Лицемерие и трусость взбесили Полякова. Он уложил генерала тремя пулями в грудь, и тот рухнул на палубу. Поляков задумался. Правильно ли он поступил, убив человека? Сомнения тотчас исчезли. Зорин мерзавец и заслужил подобную смерть.

— Ты достал его. Достал этого подонка Зорина!

Поляков узнал злобно торжествующий голос Марченко, он доносился с борта корабля. Но самого генерала Поляков не смог разглядеть среди дымившихся обломков на палубе.

— Скажите, кто вы, товарищи? Против кого боретесь? — кричал Марченко.

Несмотря на страх, в голосе генерала звучали приказные нотки. Поляков стал тщательно просматривать сквозь прицел ночного видения каждую палубу и обнаружил Марченко под капитанским мостиком. Лицо его было в крови.

— Я Поляков, товарищ генерал. Олег Иванович, — орал полковник, — я привел с собой людей, мы спасем вас, — врал он, чтобы приободрить Марченко.

Новая автоматная очередь прострекотала откуда-то с нижней палубы в пятнадцати — двадцати метрах от генерала. Пули расплющивались, ударяясь о стенки поляковского укрытия, и Олег Иванович втиснулся поглубже в каменную нишу.

— Я вижу их, Олег Иванович. Они прижали тебя.

Глухой повелительный голос Марченко раскатывался по пустой набережной. Поляков проклял генеральскую глупость.

— Там, на носу, один узбек, другой на палубе подо мной. Теперь они знают, где ты. Но я ничем не могу помочь тебе.

Марченко стал его наводчиком, и за это Поляков, несмотря ни на что, должен был испытывать к нему благодарность. Он понимал, что Марченко обнаружил себя и теперь обречен на смерть.

В наступившей тишине раздался звук шагов. Поляков лег на землю, выставил наружу автомат Калашникова и в который уже раз осмотрел корабль.

Марченко исчез, но, раненный, не мог далеко уйти. А на носу и посредине судна просматривались две фигуры, вероятно, узбеков, но Поляков не посчитал их достойной мишенью для стрельбы и не захотел тратить ограниченный запас патронов. Затем на корме появилась еще одна голова, с длинными волосами, очевидно, женщина, она пробиралась к тому месту, где только что стоял Марченко.

Внимание Полякова отвлекло какое-то движение на замерзшей поверхности реки. Олег Иванович различил два силуэта и сфокусировал прицел: оба сгорбленные, прихрамывающие. Один, одетый явно не по-зимнему в халат и тюбетейку, поддерживал второго, крупного и тучного, в тяжелой шубе. Раджабов. Наверняка он.

С верхней палубы донесся женский визг. Поляков перевел прицел на борт, увидел Марченко, а справа от него инфракрасный видоискатель засек женщину с длинными волосами. Она быстро приближалась к генералу с пистолетом в руке. Кто она? Почему здесь? В облике женщины было что-то знакомое. Она не шла, а бежала. Двадцать метров, пятнадцать. Она уже приготовилась стрелять. Марченко снова закричал. У Полякова оставалась всего лишь секунда. В прицеле он поймал неясное очертание, нажал на крючок и выпустил шесть пуль. Женщина упала метрах в десяти от Марченко.

— Спасибо, Олег Иванович, — услышал Поляков.

Миновала еще одна угроза, Марченко оставался жив, но двигаться мог с трудом. Где же узбекский стрелок? На борту судна не замечалось никакого движения. Поляков опять перевел прицел на две фигуры на льду. Раджабов и его верный телохранитель находились в пятидесяти метрах от причала. Если их не ухлопать немедленно, наверняка исчезнут за пеленой снега.

Поляков рискнул. Он решил, что узбекские боевики убрались с палубы, и выскочил из убежища. «Калашников» был заряжен, и любого боевика, если он остался на корабле, можно было застигнуть врасплох.

— Виктор Петрович, вы в безопасности, — крикнул Поляков. — Вползите в одну из кают, согрейтесь. Я догоню Раджабова. Он у причала и вот-вот уйдет.

Через каждые тридцать метров на набережной была лестница. Поляков спустился по ближайшей и бегом обогнул корпус корабля, пока не обнаружил двух стонущих от ран узбекских боевиков. Они взывали о помощи. Поляков почти в упор выпустил половину обоймы и кинулся преследовать Раджабова и его телохранителя. Они исчезли в снежной круговерти, но Поляков бежал под углом к причалу, уверенный, что в конце концов нападет на их след. И он не ошибся, заметив, правда, не отпечатки башмаков, а две узких полоски застывшей крови.

Он пробежал, выставив на изготовку автомат, еще двести метров, и кровавая полоска оборвалась. Валявшегося на снегу узбека можно было принять за кучу тряпья. Поляков перевернул его. Телохранитель Раджабова лежал бездыханный.

Полковник побежал дальше.

— Стой, товарищ! — Еле слышный голос шел откуда-то из темноты. — Я сказал, остановись, товарищ. — Сильный акцент, повелительные нотки. Человек явно сохранил способность и мыслить и действовать.

Поляков замедлил было бег, но тут же побежал дальше.

— Я спасу вас, — солгал он, стараясь перекричать шум ветра. Ни отклика. Ни следа. Ничего. Только непроглядная тьма и лед вокруг.

— Где вы? — снова крикнул полковник. — Говорите. Мычите. Хоть как-то подайте голос, товарищ. Иначе я не смогу вас спасти.

Молчание.

Олег Иванович кинулся бежать со всех ног, на ходу сообразив, что резко выделяется на снегу в своей маскировочной куртке. Вдруг он споткнулся и посмотрел под ноги. Что это? Большое, лохматое. Поляков услышал тихий стон, уловил едва заметное движение. И снова неподвижность.

— Раджабов?

Ответа не последовало.

Поляков осторожно откинул шелковистый мех. Раджабов лежал, уткнувшись лицом в снег, одетый в роскошную Наташину шубу из полярной лисицы, — успел ухватить, прежде чем трусливо сбежать с разоренного, наполовину сгоревшего «Максима Горького».

Поляков осмотрел лоха, но не обнаружил никаких признаков жизни. Лицо «крестного отца» было изуродовано осколками. Итак, Раджабов мертв и больше не представляет угрозы для Марченко. Он потерял не только золото, но и жизнь и унес с собой все свои тайны.

Полковник с наслаждением вдохнул свежий морозный воздух. Ветер и снег не ослабевали.

Что делать с телом Раджабова? Оставить на месте? Чтобы утром его нашли бродячие собаки или рыбаки?

Поляков решил иначе.

Глава 50

Целый час тащил Поляков узбека до причала, намереваясь предъявить Марченко в качестве вещественного доказательства.

Задача была не из легких, «крестный отец» имел вес весьма солидный, но Полякову помогла отполированная ветром ледяная поверхность водохранилища. Обмотав ремень «Калашникова» вокруг кистей рук покойника, полковник поволок его как санки.

Но чтобы переправить тушу дохлого Раджабова на причал, Полякову пришлось привести в действие один из погрузочных кранов.

Теперь возникла проблема с Марченко. Где его искать? Поляков обошел всю среднюю палубу «Максима Горького», заглядывал в окна, двери и вдруг наткнулся на генерала. Тот лежал на полу в одной из кают возле кресла, на которое у него, видимо, не хватило сил взобраться. Лицо его покрывала смертельная бледность. В тусклом свете, проникавшем снаружи, он выглядел глубоким стариком.

— Виктор Петрович, вы живы?

Марченко шевельнулся.

— Раджабов? — с трудом произнес он запекшимися губами.

— Мертв.

— Ты убил его? — собравшись с силами, спросил генерал.

— В общем-то да, — как-то неопределенно ответил Поляков.

— Я не спрашиваю, как ты это сделал, — сказал Марченко, — мне все равно. Главное, что сделал. Что помог захватить его золото. Я всегда в тебя верил. Не зря выложился до конца, чтобы завербовать тебя.

Полякову было не до разговоров. Он думал о том, как поскорее вывезти раненого генерала с корабля. Но Марченко не терпелось узнать то, что его интересовало больше всего.

— А что с Наташей?

Вопрос был неожиданным.

— Что вы имеете в виду?

Не отличавшийся особой деликатностью. Марченко сейчас искал нужные слова, чтобы объяснить Полякову ситуацию.

— Видишь ли, — начал он, — Наташа работала на Раджабова и была его любовницей. — Поляков остолбенел, а Марченко продолжал: — После того, как Барсук захватил тебя в ресторане «Баку», я отстранил Наташу от наших операций, и ее завербовал Зорин. Наташа, как и ты, была уверена, что ее отца прикончил я.

— Но она без конца спрашивала меня об этом, — возразил Поляков. — Хотела, чтобы я помог ей выяснить обстоятельства гибели Александра Александровича.

— Наташа все знала. Ей рассказал один из шифровальщиков Центра, живший напротив, на улице Чехова. Он видел меня на балконе у Трофименко.

— Откуда же такая настойчивость? Неужели она надеялась, что я расскажу ей что-нибудь новое, неизвестное?

— Просто она хотела еще раз убедиться в том, что шифровальщик сказал правду, а главное — сделать тебя моим врагом. Но ничего у нее не вышло. Ты остался верен мне и «Братству». И я горжусь тобой. Наташе ничего не оставалось, как примкнуть к Зорину. Она не представляла себе, что Зорин заставит ее работать на Раджабова и уложит в его постель.

Поляков молчал, стараясь привести в порядок свои мысли.

— Наташа пыталась вас убить? — спросил он наконец.

— Да. Первый раз в салоне, по приказу Зорина. Затем на нижней палубе, где был Раджабов. Спасли меня взрывы гранат. Когда она в третий раз пыталась всадить в меня пулю, ты уложил ее. Я знаю, ты любил Наташу, по-настоящему любил, но видишь, какой она оказалась подлюгой. А ты — настоящий чекист и герой. Ты спас «Братство». — Марченко, казалось, оправдывался.

Поляков старался никак не выдать своих чувств, хотя генерал все равно не смог бы увидеть в темноте выражение его лица.

Поляков вышел из салона и направился к средней палубе, где у забрызганной кровью судовой переборки лежала Наташа, точнее, то, что от нее осталось. Пули снесли половину лица. Поляков, как ни старался, не испытывал раскаяния.

— Надо выбираться отсюда, — сказал он, вернувшись к генералу.

Он взял Марченко под мышки и дотащил до трапа.

И тут генерал увидел тело Раджабова, рядом с мотоциклом «Русский богатырь». На «крестном отце» было надето великолепное манто из белой лисицы, все забрызганное кровью.

— Хорошая шуба, — заметил Поляков.

— Наташина, — откликнулся генерал.

— Интересно, как могла Наташа, молодой майор КГБ, позволить себе такую роскошь?

— Она и не могла, — со знанием дела ответил генерал.

— Значит, это подарок?

— Да, за некоторые услуги, которые она оказывала мне, находясь в Германии. Я ей многим обязан.

— Еще бы! — с горечью произнес Поляков, уверенный в том, что никогда не узнает всей правды. — Она была вашей разведчицей. — И любовницей, хотел он сказать, — но сдержался.

Полковник поставил тело Раджабова в полувертикальное положение, как огромную, в рост человека, куклу, его ноги и нижнюю часть туловища поместил в мотоциклетную коляску и крепко привязал ремнями.

— Ты становишься сентиментальным, Олег Иванович, — заметил Марченко. — Надо бы оставить этого дохлого мерзавца здесь, на растерзание стервятникам. Иного он не заслуживает.

Поляков перебросил ногу через сиденье, нашарил в кармане ключи от зажигания, переспросил с издевкой:

— Сентиментальным, говоришь? Сейчас только десять вечера, а я успел убить шестерых.

Он с силой рванул педаль стартера, нажал на рычаг. Подтянул руки Марченко себе под мышки, включил первую скорость и повернул в сторону Ленинградского шоссе, к центру столицы.

Мотоцикл въехал во двор морга. Марченко, чуть живой, едва держался на сиденье. Тело Раджабова качалось в коляске из стороны в сторону. На крик Полякова о помощи появились два наемника, от них несло винным перегаром. Они сняли Марченко с мотоцикла, уложили на каталку, вытащили из коляски тело Раджабова, швырнули на вторую каталку.

Генерал приподнялся и, демонстрируя свою власть, указал на мертвого узбека:

— Киньте этого мерзавца в холодильник под номером четыре, но везите его следом за мной. Я хочу ехать первым.

Поляков шел за каталками, которые толкали перед собой парни, по длинным темным коридорам к холодильным камерам, владениям патологоанатомов и похоронщиков.

У стальных дверей, выстроившихся в ряд вдоль стены хранилища, солдаты замешкались.

— Номера четыре и пять не действуют, товарищ генерал, вы же знаете. Они опечатаны. Там сломаны моторы, а запасных нет. Так сказал инженер.

Марченко опять приподнялся и обратился к Полякову:

— Олег Иванович! Принеси мне резаки для проволоки.

На поиски резаков потребовалось бы некоторое время, но Поляков случайно обнаружил в ящике саперные ножницы.

— Подвезите меня к дверям, — нетерпеливо приказал Марченко. И когда солдаты, неуклюже маневрируя, выполнили приказ, генерал перекусил ножницами проволоку и посмотрел на Полякова.

— Помнишь, я тебе как-то говорил, Олег Иванович? Даже таких, как ты, иногда дурачат… Эти холодильники в полном порядке. Откройте дверь, товарищи, — приказал он спокойно.

— Золото! — крикнул один из солдат.

Марченко жестом подозвал Полякова. Тот подошел и увидел, что рефрижератор до отказа набит золотыми слитками. Их было несколько сотен, аккуратно сложенных стопками.

— Это из Хивы? — спросил Поляков. — Из Зарафшана? То, которое везли на борту «Ильюшина»?

— Да, это мое золото. Московское. Русское золото, — отчеканивая каждое слово, самодовольно произнес Марченко.

— А хранилища в вашем саду в Архангельском? — допытывался Поляков.

— Там пусто. Я обманул Раджабова. Пустил по ложному следу, а он, дурак, клюнул на приманку.

Поляков бросился к телефону. Преданный чекист, он хотел немедленно сообщить руководству России, что обнаружил золото, по праву принадлежащее государству. Но позвонить ему не удалось. Марченко был начеку. Словно великий полководец, он упивался своей победой. Отослав солдат, он обратился к Полякову:

— Я знаю, как обязан тебе, Олег Иванович. Ты достал Раджабова в Ташкенте, помог захватить золото в Хиве. Ты убил негодяя и спас мне жизнь. Я до конца дней моих буду тебе благодарен, и не только душой…

Морщась от боли, генерал обернулся и посмотрел на свои сокровища. Одна-единственная пуля пробила голову Марченко, прошла насквозь и, звякнув, скользнула по стальной обшивке рефрижератора.

Генерал дернулся и повалился рядом с «крестным отцом» прямо на шубу из белой лисицы. Полякова обуревали противоречивые чувства. Он восхищался Марченко как личностью, но, оставаясь честным чекистом, не мог простить ему алчности и обмана. Поляков швырнул пистолет на бездыханное тело. Нет, он никогда не станет рабом новой гангстерской экономики. Он останется истинным гражданином России. Грешным, жестоким, мятущимся.

В Архангельском лейтенант Барсук и наемники мерзли в своих убежищах. И возмущались. Про них, видимо, забыли.

Таня раскачивалась в своем кресле на кухне. На столе стояла тарелка с закуской и бутылка армянского коньяка.

В это время Виктор Петрович обычно возвращался домой. И она ждала. Муж непременно придет.

Впервые Таня ошиблась.

Примечания

1

Саман — строительный материал в виде кирпичей из глины, смешанный с навозом, соломой, злаками.

2

Манты — национальное блюдо, наподобие больших пельменей.

3

Лагман — длинная лапша, свернутая в клубок, посыпанный мясным фаршем, подается в крепком бульоне.

4

Лёсс — осадочная горная порода, похожая на очень мелкий речной или морской песок.

5

Дувал — сплошная глинобитная стена вдоль старых улиц поселений в Средней и Центральной Азии, одновременно является и тыльной стороной домов с окнами на внутренний дворик.

6

«Как это было…» — Очевидно, Поляков имеет в виду присоединение Средней Азии к России в XIX в. и установление там советской власти в двадцатых годах XX в.

7

Муэдзин — служащий мечети, созывающий в определенные часы на молитву.

8

Оазис Хорезма — плодородная долина в нижнем течении реки Амударьи на территории Узбекистана.

9

Винтовочная мортирка — приспособление в виде короткого стволика, надеваемого на ствол карабина, автомата для стрельбы специальными гранатами за счет энергии патрона данного оружия.

10

Все упомянутые здесь объекты находятся на территории Афганистана, и речь идет о советском вторжении в эту страну (1979–1989 гг.).

11

Мавританский стиль (в архитектуре) развивался в XI–XV вв. в странах Северной Африки и Южной Испании. Ему присущи пышность, обилие декоративных деталей, орнаментов.

12

«Крыша» — на условном языке разведок официальная должность, место службы, где состоит шпион в стране, куда он послан для своей работы.

13

Ярузельский Войцех — с 1981 по 1991 г. — руководитель Польши (возглавлял партию, президент). Отстранен от власти народом.

14

Визитка — мужская одежда для торжественных случаев, длинный однобортный пиджак (сюртук).

15

Хинкал — кавказское блюдо наподобие больших пельменей.

16

Пити — суп из бараньих ребрышек с зеленью и пряностями.

17

Крипто — сокращение от слова «криптограмма», т. е. шифрованное, тайное сообщение. В засекреченных учреждениях обязательно существуют специальные сотрудники, занятые шифровкой переписки.

18

Масонский орден — тайная организация, созданная в начале XVIII в. в Англии с целью мирного объединения человечества в братском религиозном союзе.

19

«Коза Ностра» (в переводе с итальянского «Наше дело») — название крупнейшей мафиозной организации.

Content

Ник Гоуинг
ПЕТЛЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Примечания